Повесть о нелегкой борьбе с мафией за честное имя человека, за возможность говорить правду, за справедливость. Действие происходит в 1980 году в Узбекистане.
…Рост народонаселения и его концентрация привели к появлению поистине сонма бездомных собак. Часть их живет в городах, кормясь на свалках, у мусорных ящиков или выпрашивая пищу около магазинов, столовых, больниц. Другая же часть вернулась к жизни предков, переселилась в леса и полностью порвала дружбу с человеком. Эти собаки стали настоящими дикими животными. Борьба с ними крайне трудна, так как они прекрасно знают «повадки» человека, умеют его избегать и извлекать пользу из соседства с ним. Да человеку порой и невдомек, что встретил он в лесу не собаку, а дикое животное, оборотня. Одичавшие собаки исключительно молчаливы, скрытны и жестоки. На охоте, преследуя жертву, они никогда не подают голоса.
Некоторые собаки сделали еще больший шаг к своим предкам: в местах, где волки остались в ничтожном количестве, собаки стали образовывать с ними брачные пары, давшие волко-собачьи гибриды. По внешнему виду они ближе к волкам, но по повадкам напоминают собак, — они не боятся человека, хотя и очень осторожны. Кстати, в местах, где волков много, нет не только гибридов, но и одичавших собак: волки вылавливают их очень быстро.
— Анарбай! — Халматов постучал в ворота.
Было еще рано, но зной, горячий и плотный, как верблюжий войлок, уже наваливался на кишлак. Во дворе у колонки кто-то набирал воду. Тугая струя из крана, дребезжа, била в край ведра.
— О-о, Анарбай!
Тура выехал из Мубека затемно, чтобы застать Маджидова. И хоть в один конец дорогу проехать по утреннему холодку.
— Иду…
Створки заскрипели. Маджидов, моложаво-осанистый, — несмотря на жару, уже в костюме, в шляпе, видимо, собирался на работу. С «Лады», только что вымытой, переливающейся искристыми брызгами, стекала вода. Машина в створе ворот, наблещенная, сверкающая, казалась витринной принадлежностью автомагазина.
— Заходите! Как ваше здоровье? Как доехали? — Анарбай посторонился, пропуская Туру, потом обернулся к шоферу Халматова — Алику. — И вас тоже прошу, заходите, пожалуйста…
Во дворе уже сновала хозяйка. Пахло свежими лепешками. С крана со звоном снова сорвалась тугая струя.
— Сюда… — пригласил Анарбай.
Халматов скинул туфли, в носках шагнул через порог. Вдоль длинной стены тускло отсвечивала стеклами полированная секция — все полки ее были заставлены расписными фарфоровыми чайниками и пиалами, среди которых залихватски мерцал голубизной и золотом гжельский самовар. Другие стены были завешаны коврами.
Жилище Анарбая было похоже на рекламный интерьер-выгородку «Дом сельского механизатора-передовика», которую Тура видел на республиканской торговой ярмарке. Может быть, Анарбай и обставлял сам эту выгородку — сообразно традиции и своему вкусу?
— Спасибо, что вы нашли время нас навестить… — поклонился Анарбай.
— Как вы поживаете?… Как здоровье?
Халматов Анарбая видел лишь раз и то очень недолго. Но заочно Тура был знаком с ним довольно хорошо.
Маджидов был признан потерпевшим. Юридически. А вообще-то, он работал в райпотребсоюзе заместителем председателя, который был стар и давно болен. Поэтому Анарбай считался официально его будущим преемником. Это был большой успех, если учесть, что Анарбаю натикало всего тридцать с небольшим. Дом Маджидова был велик и богат — у каждого из шести сыновей по комнате. Когда женятся, каждому будет куда привести жену… Тура подумал, что с ростом благосостояния руководства райпотребсоюза все в полном порядке.
— Слушайте, Анарбай, у вас такой красивый дом. Я подумал, что ваша работа и ваш быт есть система с обратной связью, — сказал, еле заметно улыбаясь, Тура.
Маджидов готовно закивал, но лицо его затвердело — он вдумывался в туманные слова Туры.
— Вы это как-то связываете с кражей? — осторожно спросил Анарбай,
— Конечно, связываю, — сказал Тура. — Дом богатый, привлекательный. Поэтому воры и пошли к вам…
Сидели на ковре, подложив ноги. Анарбай раскрыл высокую, под потолок, аккуратно сложенную стопу цветных одеял — «курпчи», подал каждому.
— Спасибо. Как сыновья? — Тура вернулся к требованиям этикета.
— Нормально. Я парней своих не щажу. — Маджидов улыбнулся, продемонстрировав верхний ряд золотых зубов, темноватых — «червонного» золота. — Все на хлопке. Я и сам, как свободное время, с ними. Несмотря что зампред. На договоре работаем. Можно хорошо заработать. Только не ленись.
— Дома никого не оставляете после того случая?
— Да нет.
— Тихо?
— Уммат-то сидит! Признался.
— Я знаю.
— И ущерб возместили. Четыре тысячи.
Жена Маджидова неслышно внесла чайник с пиалами, лепешки. Поклонившись, так же бесшумно вышла.
— «Волгу» будете брать? — с запыхом спросил шофер Алик, заветной мечтой которого была собственная «Волга».
— «Жигуль» — вот машина! — Анарбай подождал, пока чай настоится.
— Уммат что-нибудь говорил вам, когда отдавал деньги? — Халматов снова вернулся к разговору.
— Нет.
— Как все это происходило?
— Меня вызвал начальник мубекского райотдела Гапуров Равшан, — Анарбай не спеша налил в пиалу, снова перелил в чайник, потом опять разлил по пиалам и подал каждому. — Уммат уже сидел у него в кабинете…
— Вы раньше не видели Уммата?
— Нет. Только потом понял, что это он и есть… Следователь принес деньги. В конверте. Вместе с протоколом.
— Как вам объяснили?
— Ну, деньги доставил брат Уммата. Он что-то искал в доме, на балхоне[1] их и нашел, принес в милицию. Гапуров при мне спросил: «Будете возмещать ущерб, нанесенный Маджидову?» Уммат тихо так сказал: «Да…» — «Не слышу!» — крикнул Гапуров. — «Да! Теперь слышно?» — «Теперь слышу. Пиши расписку, Маджидов…» — это он мне сказал. Я написал.
— Все?
— Да, — Анарбай взглянул удивленно.
— А про шприц? Про бинт?
Шприц, поломанный медицинский шприц, обнаруженный на месте кражи в доме Анарбая. На стенках шприца экспертиза нашла следы опиума. Анарбай и Уммат одинаково единодушно на допросах заявили, что не имеют к нему отношения. Кусок грязного бинта с корочкой запекшейся крови… Ни у того, ни у другого на теле не оказалось ни повреждений, ни ссадин. Даже самых пустячных. Главное — и группа крови не совпала…
— Про шприц, про бинт разговора не было, — Анарбай поставил пиалу.
— Не с неба же они свалились… — сказал тихо Халматов. — Кто-то же принес их во двор?!
Настоявшийся зеленый чай был чуточку терпок, жена Маджидова не пожалела заварки. Анарбай провел рукой по груди:
— Клянусь — это не мой шприц. У нас в доме дряни этой никогда не бывало…
Снова появилась хозяйка — с овощами, с кислым молоком, движения ее были уверенны, хоть и неслышны.
— Может, останетесь на вечер? — предложил Анарбай. — Жена плов сделает, сегодня пятница…
— Спасибо, — поблагодарил Тура. — Вряд ли смогу…
Сюда, в Урчашму, можно было попасть с трех сторон.
Из областного центра, от Мубека, дорогой, которой приехал он, Халматов.
С запада — из тупика Дарваза, малонаселенного, горного, в основном, района с постоянным контингентом жителей.
С юга, через хребет, как вор-домушник Уммат по кличке Рыба, Балык.
Одна из этих дорог была тайной тропой опиума. Неведомо, где начиналась, известно, где кончалась. В руках Туры был обрывок этой тропы, отрезок дороги — от Урчашмы до Ашхабада.
— Езжай к чайхане, — Тура сел в машину. — Знаешь где?
— Нет. Я первый раз в Урчашме.
— В центре, недалеко от пруда. Увидишь.
Дорога шла вдоль ручья — сая, врезавшегося глубоко в грунт, по другую сторону тянулись дувалы.
Человек, которого Халматов хотел встретить, в пятницу мог наверняка оказаться в чайхане с другими стариками, собиравшимися в мечеть. Он был пенсионер, жил с дочерью и внучками. Дни коротал по-стариковски.
— Сюда? — Перед поворотом шофер замешкался, — дорога шла вверх, каменистая, узкая. Сбоку у широкого провала арыка играли дети.
— Да. Потом направо.
Давно ушли последние облака. Солнце взошло почти в зенит и заполонило все небо. Далеко на горизонте виднелись синие мазки гор, там была Дарваза.
…Ночью Туре позвонил из Ташкента начальник уголовного розыска Силантьев:
— Не разбудил?
— Нет.
— Знаю. Так спросил. Я в управление звонил, дежурный сказал — только сейчас был здесь…
— Слушаю, Виталий Иванович.
— Я получил шифровку из Ашхабада. Они сняли группу — тридцать восемь килограмм…
— Ого! — Тура присвистнул.
— Арестованные концов не имеют, но утверждают: «Яблоки»… понимаешь… «Яблоки» идут через Мубек, от вас. В Мубеке перевалочная база. С машин на железную дорогу… Когда-то, Тура, гнойник этот лопнет! И нам тогда до конца жизни не отмыться… У тебя подвешена та кража со шприцем…
— Кража вещей у Маджидова, в Урчашме.
— Что там?
— Я как раз собирался туда. Хотел кое-кого повидать.
— Не откладывай, — попросил Силантьев.
— Пожалуй, я прямо сейчас туда поеду…
О чем писали газеты в июле:
Молдавское село Пушены. Здесь утром эстафета олимпийского огня вступила на советскую землю.
С румынского берега Прута раздается звук фанфар. В воздух поднимаются разноцветные шары. Это сигнал: олимпийский огонь приближается к границе. У пограничного пункта — эмблема XXII Олимпийских игр. Эстафету приветствуют полюбившийся всем медвежонок Миша и герой молдавских сказок Гугуцэ. Над ними — транспарант — «Добро пожаловать!», «Бине аць венит!».
«О спорт! Ты радость!
Ты устраиваешь праздники для тех, кто жаждет борьбы, и для тех, кто жаждет этой борьбой насладиться.
Ты — ликование.
Ты горячишь кровь. Заставляешь учащенно биться сердце. Как радостно, как отрадно откликнуться на твой зов.
Ты врачуешь душевные раны. Печаль или скорбь одного отступают в то мгновение, когда нужно побороть всех перед многооким взглядом многих.
Доставляй же радость, удовольствие, веселье, ликование людям, спорт!»
Горячие строки из «Оды спорту» Кубертэна воскрешают из глубины веков отблески ночных факельных шествий древнегреческих празднеств!
…Впереди показался двухэтажный универмаг под кронами огромных платанов. Стволы платанов, серобугристые, похожие на конечности гигантских гороподобных слонов. Под чинарами на жестких квадратных «кроватях» — «чипаях», поджав ноги, сидели старики в синих чалмах. В ожидании дневного намаза пили чай. Дальше, за чайханой, белело здание почтового отделения.
— Здесь? — спросил шофер.
— Да. Не гони, пылью людей засыплешь…
Шофер осторожно подвел машину ближе, затормозил.
— Сначала я должен зайти на почту, — сказал Тура.
— Мне с вами, устоз[2]?
— Необязательно.
— Я тогда зайду в универмаг. Может, батарейки к приемнику куплю…
У почтового отделения на заборе висел громадный ручной работы ковер. Хозяин взглянул на Туру, подумал, что тот хочет спросить о цене. Но Тура прошел внутрь, к телефону-автомату.
Телефонная будка была похожа на жарочный шкаф. Чтобы не задохнуться в духоте, тяжелом запахе пота и бараньего сала, Тура не закрывал за собой дверь. Но тогда в кабине не включался свет, и Халматову приходилось набирать номер на ощупь. Сбился два раза, прикрыл дверь, вспыхнул свет — задохнулся, быстро прокрутил диск, распахнул дверь — вздохнул глубоко, будто вынырнул, погрузился во мрак и услышал среди потрескивания и шорохов в телефонной линии знакомый голос:
— Дежурный по областному управлению внутренних дел…
— Это Халматов. Паку уж я не стал звонить. Что у вас там?
— У нас все спокойно, — объявил дежурный. — Генерал уехал в обком. Хотите, соединю вас с полковником Назраткуловым?
Назраткулов был заместителем начальника управления по кадрам. С того дня, как он патетически крикнул Туре: «Не уважаешь меня, уважай мое кресло!» — Халматов старательно избегал всяких контактов с ним.
— Не надо. Передай Паку, что я звонил.
— Хоп.
Когда Тура вывалился в белое раскаленное пекло улицы, хозяин ковра смотрел на него выжидательно — принял проход Халматова в почтовое отделение за маневр. Но его снова ждало разочарование: почтительно кивая старшим, Тура прошел под платаны.
— О, Тура Халматович! — За столиком сидела компания — несколько шоферов мубекской межрайонной базы, доставлявшие грузы в Урчашму. — К нам, к нам! Сейчас плов будет!..
— Спасибо, друзья, мне надо старшим поклониться, — он уже увидел Тулкуна Азимова, правда, без синей чалмы. Бывший милиционер неспешно разговаривал с другими стариками. Тура направился к ним. — Ассалом-алейкум…
— Ваалейкум-ассалом!
Ему налили чай. Сделав привычный с детства жест руками к лицу, как бы умывая его всем окружающим миром — «омин», — Тура принял пиалу. Старики следили за ним.
— Как здоровье? Как семья? Настроение?
— Здоровы ли домашние?
Тулкун заметно постарел с тех пор, как они виделись в последний раз. Азимов ушел на пенсию поздно — лет сорок выслуги накопил. Никто не представлял себе управление без старшины Азимова у входа. Дежурил он через три дня на четвертый — мог поэтому работать в Мубеке, а жить у себя в доме в Урчашме. Точнее, чуть дальше — в ближнем кишлаке по дороге на Дарвазу.
— Как здоровье дочери? Как внуки?
— Все хорошо, слава Богу. Как Надежда Андреевна? — Тулкун называл русскую жену Туры подчеркнуто почтительно, чтобы не показалось, будто он его брак не одобряет.
— Как сын?
— Спасибо, все хорошо.
Разговоры разговариваем, чай пьем, внимательно смотрят старики, прислушиваются, сами спрашивают. Ну как тут к Тулкуну с вопросами нужными подлезешь?
Теперь, когда Уммат признался в краже у Маджидова, можно считать, что наркотик попал в квартиру Анарбая с юга, через хребет, вместе с Умматом. Скорее всего тянется тайная тропа опия оттуда. Надо только убедиться, что этот случай со шприцем — единственный на этой заокраинной спокойной земле. Старики в чайхане обсуждают все новости, они знают все. И, следовательно, Тулкун тоже. Вперед остальных. Он хоть и старый, но он сорок лет милиционером был. Это не проходит бесследно.
Азимов понимающе следил за Турой, больше молчал.
Солнце плавило мир, но под гигантские платаны прямые лучи не могли пробиться. Тень, иллюзия прохлады звали к разговорам несуетным, долгим. Надо отвлечь их внимание.
— В газете сегодня сообщают, что пенсию колхозникам повысят с будущего года, — сообщил Тура. — А бывшим фронтовикам вообще много льгот будет…
Интерес к Туре резко вырос. Он достал из кармана газету, встал и подошел к бывшему счетоводу Фирутдину — признанному грамотею.
— Почитай вслух, Фирутдин-ака, всех касается, — протянул газету Тура и, пока старик приспосабливал на нос связанные аптекарской резинкой очки, вернулся на место, случайно присев рядом с Тулкуном.
Стариковский интерес переключился с Туры на Фирутдина, и пока он стал читать громко и с выражением постановление, Халматов быстро шепнул Тулкуну:
— Как дела, Тулкун-ака?
— Тишина, — кивнул Азимов. — Молодежь, бывает, поспорит между собой, но старики у нас еще в почете. Прикрикнут…
— Заваривают? — Тура имел в виду чай с толчеными корочками мака — кукнар.
— Редко. Если у кого-то сохранился… Большая редкость.
Тура внимательно смотрел на громко читающего Фирутдина, лицо его ничего не выражало, кроме радости за колхозников-пенсионеров.
— Через хребет много машин идет? — беззвучно спрашивал он.
— С юга? Сейчас чаще начинают ездить…
Тура кивнул — выходит, не одного Уммата потянуло сюда…
— Есть у меня одна зацепка, — лениво заметил Азимов. — Ходил я тут в степь. Смотрю, следы: легковая машина проходила. И несколько раз…
— На юг?
— На Дарвазу! Думается, «Волга»…
— Действительно, новость…
Фирутдин уже дочитывал постановление, сейчас к Халматову вновь возникнет интерес, старики не дадут им долго беседовать.
Тура успел спросить Азимова:
— Наших мубекских видите кого-нибудь?
— Нет, пожалуй, — Тулкун подал пиалу, чтобы ее наполнили.
— Давно проходила легковая?
— Недавно. В этом месяце…
Старики не смогли завладеть Турой — приветствуемый людьми, к нему уже пробирался высокий голубоглазый узбек — начальник урчашминского райотдела.
— Мне говорят, Тура-ака приехал! А я не верю! Первым делом, говорю, он бы ко мне зашел, к другу… Тура Халматович, почему обижаете?..
Тура поднялся навстречу. Не хотелось, чтобы сослуживцы видели его рядом с Азимовым. И не надо старика беспокоить. Тем более, что главное уже известно — кто-то гоняет машину на Дарвазу в обход постов ГАИ. Интересно, выставляют ли урчашминцы круглосуточный пост у «Золотого моста»… По дислокации должен быть…
Церемонно поздоровались, обменялись вопросами о здоровье, личном, семьях, близких, общем благополучии.
— Уммат еще у вас в изоляторе? — спросил Тура, когда стало удобным заговорить о деле. Следователь, привозивший обвиняемого на место, где Уммат должен был воспроизвести обстоятельства совершенной им кражи, оставил его в Урчашме в ожидании конвоя.
— Здесь он. Нужен тебе?
— Хотел ему сказать несколько слов.
Из июльских газет:
В столичном аэропорту «Шереметьево-2» совершил посадку воздушный лайнер, на борту которого группа туристов из Испании, одна из первых, прибывших на Олимпиаду.
Уже немало зарубежных гостей, которые посетят Игры, находятся в Советском Союзе, сообщили корреспонденту ТАСС в «Интуристе». В их числе — туристы Кубы, Польши, США, ФРГ и других стран…
Казалось, что солнце выжгло из асфальта весь битум, испарилась в адской жарище вся его густая чернота, и шоссе от этого стало белым, как соляная пустыня. Колеса жирно шипели по дороге, и Большой Кореец опасливо прислушивался — не шлепает ли левый задний баллон. Все-таки — наварной протектор, на таком жутком пекле в два счета может оторваться наварок от колеса.
Диктор сообщил по радио:
— Предстоящую Олимпиаду по праву можно назвать фабрикой мировых олимпийских и национальных рекордов…
Пак вздохнул облегченно, издали показались тополя кафе «Чиройли» — зеленое пятно в ржавом мареве. «Рано или поздно даже самой утомительной дороге приходит конец», — сказал себе назидательно Большой Кореец.
Он затормозил, приткнулся к обочине под дерево. Здесь уже стояло несколько машин. Тени едва хватало на то, чтоб чуточку рассеять зной. Кореец вышел из машины, по привычке осмотрел ее со всех сторон. Задний левый наварок был хоть куда! «Москвич» стоял, никому не мешая. Рядом под деревом притулился на сизом пятачке тени «Жигуль», шестерка. Большой Кореец уже видел его — «Жигуль» со свистом обошел у Седьмого магистрального канала. Судя по номерам, «Жигуль» прикатил чуть ли не из Навои — хозяин спешил не зря, еще далекий путь предстоял.
Кореец запер «Москвич», спустился с дороги. Сразу за шоссе начинался мутный глинистый пруд, подходивший к самому кафе. Вода коричневая, густая, даже на вид казалась горячей. Удивительно, что бойцы общепита не подают ее в виде какао. Кореец не пошел в кафе, а огляделся не спеша в этом сонном безлюдье и двинулся вдоль заборчика, огораживающего кухню и хозяйственные пристройки. Обошел заведение по кругу, ничего подозрительного не заметил. Нет, это не похоже на западню — Большой Кореец в этом знал толк. Глупости, просто нервишки шалят немного. Потрогал пистолет под пиджаком — он был горячим и влажным от пота, промочившего рубаху. Усмехнулся и открыл калитку.
По мосткам Кореец прошел под навес к столикам. Жаркая парная духота. Несколько посетителей за столиками сидели тихо, вяло ковыряли в тарелках, лениво переговаривались, равнодушно посмотрели на вновь прибывшего. Кореец направился в дальний угол, выбрал столик у самой воды.
— Обедать будете? — Официантке в грязноватом халате он явно не понравился, но почему-то она решила, что, пожалуй, не стоит его заставлять ждать.
— Обязательно, — кивнул Большой Кореец. — Чем кормите?
— Лагманы, мостова.
— Мостову. Хлеб. Минеральной воды три бутылки. Откроете сразу.
— Может, сто грамм?
Он щелкнул языком, помотал головой.
— Нет — так нет, — она вернулась к стойке, передала заказ повару, предупредила: — Поаккуратнее! Взгляни, видишь — в углу огромный кореец? Мне кажется, я его видела в Мубеке в милиции…
Вернулась она с лепешкой, с бутылками минеральной воды.
Кореец налил в стакан минералки, бросил туда же щепотку соли, медленными глотками выпил, прищурив и без того узкие щелочки глаз, и со стороны нельзя было понять — жмурится он от удовольствия или не спеша разглядывает посетителей кафе.
Потом достал блестящую металлическую авторучку — в ее корпус были вмонтированы электронные часы. На табло нервно пульсировали, нетерпеливо бились волосяные прочерки цифр — 14.09. Начало третьего, приехал вовремя. Нажал кнопочку, цифры мигнули и исчезли, нырнув в омут своего жидкого кристалла. И сразу же вспыхнули другие — 07.01. Попросту говоря — 1 июля. Нельзя сказать, чтобы эти часы были удобнее наручных, но Корейцу они нравились. Ему казалось, что в трепетном неутихающем биении цифр есть тайный смысл, намек, предупреждение.
Откуда-то из глубины кафе пахнуло дымком, во внутреннем дворе шашлычник колдовал над мангалом. Дым тянулся к воде. Мутная поверхность пруда пузырилась — в водоеме водились сазаны, всеядные водяные хрюшки; они стаями кидались на лепешки, которые бросали им посетители.
Кореец уже обжился на своем месте, удобнее откинулся на стуле, обвел взглядом столики. Два старика в наманганских тюбетейках, в противоположном углу муж и жена — пенсионеры, видимо, автотуристы. Несколько школьников с пионервожатой. Через два столика сидел выходец из Ирана, их много жило в этих краях.
На шоссе заурчал приближающийся автомобиль, шум мотора приближался, по звуку Кореец определил «Волгу». Машина свернула с дороги, проехала вход в кафе и остановилась у задних дверей кухни. Выключенный мотор, перегретый на жарком пути, еще долго детонировал, вздрагивал, всхрипывал, как загнанный конь.
Кореец наклонился ближе к столу, сунув правую руку под пиджак. У него было сейчас невыразительное лицо Будды, терпеливо ждущего свой обед. Из-за кухни донесся хриплый клич приехавшего:
— Э-э, Ходжа! Ходжа!
Голос по-прежнему невидимого повара лениво ответил:
— Чего орешь, как ишак? Слышу, слышу… Иду…
В проем между чинарами, навесом и дверью кухни Кореец видел запыленный багажник серой «Волги». Потом в этот просматриваемый квадрат неторопливо вплыл повар, за ним появился здоровенный усатый мужик. Хлопнулись ладонями, побили друг друга по плечам.
— Привез?
— Привез.
Кореец сомкнул щелки глаз, уверенно полагая, что сейчас ему слух нужнее зрения.
— Сколько?
— Шесть.
— Что так мало? — разочарованно протянул повар.
— Больше не было. Они живые…
— Слушай, ты совсем без головы? Зачем мне живые? Я крови боюсь… — усмехнулся повар.
Щелкнул замок багажника, взрывом выплеснулось из-под крышки дружное напуганное кудахтанье, усач выволок за шею белоснежную курицу. Она ошалело била крыльями, обреченно сипела.
Кореец еле заметно улыбнулся, расслабился. А усач достал большой складной нож на пружине и коротким взмахом отсек курице голову. Курица не упала на землю — она словно весь свой короткий век недоптицы ждала этого мгновения, чтобы взлететь в последний миг своей иссякшей уже жизни. Без головы, с бьющей из обрубка шеи струйкой крови — мертвая курица летела. Махала белыми кургузыми крыльями в крутом спиральном пролете над замусоренным кухонным двориком. Она еще не успела опуститься, как усач выхватил из багажника следующую и отсек ей голову, швырнул в сторону, и та помчалась навстречу первой, столкнулась и рухнула на землю, а их уже догоняла третья, сшиблась грудью, летели по воздуху белые перья и комки крови…
Они летели, бежали, сталкивались, падали, вскакивали в последний раз, затихали, не зная, что они уже все умерли.
Официантка крикнула усачу:
— Ты бы детей постеснялся! Зачем им видеть?..
Кореец тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение — зрелище было отвратительное и гипнотизирующее одновременно. Надо посмотреть номер машины, подумал Кореец, он не сомневался, что куры ворованные.
— Пусть привыкают! — засмеялся усач. — А то растут они сейчас очень нежные.
— Простите, у вас не занято? — услышал Кореец, повернулся и увидел рядом со столиком парня в голубой куртке.
Куртка была модная — со спущенными плечами. И бананистые брюки. Сумка на длинном ремне через плечо. Н-да, пропустил он его, не заметил, как тот вошел в зал. И пока Кореец внимательно рассматривал парня, тот наклонился ближе и спросил:
— Ваша фамилия — Пак?
— Да, я и есть Андрей Пак, — кивнул Большой Кореец. — Садись…
Кореец механически взглянул на табло часов — 14.21. Парень не торопясь уселся на стул, аккуратно снял с плеча и положил осторожно на пол свою сумку. Движения у него были плавные, но точные. Текучая гибкая пластика лентяя.
Женщина, сидевшая с иранцем, пухлая, чернявая, с бойкими, блудливыми глазами, с интересом смотрела на парня.
— Ну и жара! — сказал парень и покосился на женщину.
— Градусов сорок, не меньше, — Пак подвинул одну из раскупоренных бутылок с минеральной. — Берите.
— Не откажусь. Всю дорогу пью.
— Зря, между прочим. Так ты что от меня хотел?..
— О чем разговор пойдет, начальник? — Развязно-весело спросил Уммат, входя в кабинет.
— О шприце, — равнодушно-спокойно сообщил Тура. — И о бинте.
— Следователь знает, что ты меня вызвал?
— Нет. Мне не надо разрешения следователя. Я говорю с тобой как начальник областного уголовного розыска.
— А я числюсь за следователем. — Уммат был дважды судим и знал правила твердо. — Буду давать показания только ему. И в протокол, — добавил он, подумав.
Глядя на его быстрые, остро поблескивающие глазки, Тура подумал, что они знают цену всему, их нельзя удивить или заставить поверить. Ему, Халматову, во всяком случае, это не удавалось. А он разговаривать с людьми умел. И потому было удивительно, что начальник райотдела Равшан Гапуров сумел не только убедить Уммата признаться в краже, но и уговорить возместить причиненный Маджидову ущерб.
— Я хочу спросить тебя, где ты купил шприц? — спросил Тура.
— Не помню. У вас закурить есть?
Тура вынул пачку «Голубых куполов».
— Могу взять себе?
— Бери. Я не курю.
— За «Купола» спасибо. Для душевных разговоров держите? — Уммат жадно закуривал, ломая спички.
— Ну да, — серьезно кивнул Тура. — К таким умникам, как ты, в доверие втираться. Так где ты его, все-таки, взял?
Глухо гудели и бились в стекло мухи, огромные и неторопливо-наглые, как воронье. По землистому лицу Уммата текли мутные капельки едкого пота.
— Начальник, вам, по-моему, этот вонючий шприц важнее, чем раскрытая и возмещенная кража. Так, что ли, понимать?
— Да. Интересует он меня.
— Я же вам еще раньше говорил: не мой это шприц, — закричал Уммат, судорожно затягиваясь сигаретой. — Я его тысячу лет не видел и видеть не собираюсь. Говорил вам?
— Да. Но тогда ты и про кражу у Маджидова говорил то же.
— Кража — другое дело. Я — вор. Мое дело — брать. У вас есть хобби?
— Да, — кивнул Тура.
— Какое?
— Ловлю людей с медицинскими шприцами.
— Не мой. Точно говорю. Вот интересные люди! Говоришь им правду — не верят. Врешь — верят! Не мой шприц!
— А ты не волнуйся, — усмехнулся Тура. — Ты гляди, уже до пальцев докурил, сейчас ногтями будешь затягиваться…
Уммат покачал головой и с рвущейся из глотки, как свист, яростью прошептал:
— Как я вас всех, мусоров проклятых, ненавижу! Всю вашу подлючую породу! Ненавижу, — повторил он. — Противен ты мне!
Тура вздохнул:
— А ты мне очень нравишься. Ты мне очень приятен, Уммат. Так чей шприц — Маджидова?
— Не знаю! И знать не хочу! Не мой! И напрасно стараешься — не сговоримся мы с тобой…
— Как не сговоримся? — удивился Тура. — Обязательно сговоримся! Если не сговоримся, останешься ты в нулях…
В дежурке раздался какой-то шум. Кто-то с топотом пробежал по коридору, послышались громкие, будто испуганные голоса.
— Что это? — подняв голову, прислушался Уммат.
— Халматов здесь? Где Халматов? Быстрее… — крикнули за стенкой.
Рывком дверь распахнулась, на пороге стоял начальник райотдела:
— Вас к телефону. Срочно. Отсюда говорить нельзя, поднимитесь ко мне. Я побуду с ним… Такое дело…
Халматов уже бежал наверх к телефону.
Из газет:
Открылся Центр электронной прессы. На открытии выступили: первый заместитель председателя оргкомитета «Олимпиада-80» В. И. Попов, первый заместитель председателя Гостелерадио СССР Э. Н. Мамедов и заместитель председателя Гостелерадио СССР Г. 3. Юшкявичус.
Основное звено любой передачи — телевизионная камера. Олимпийское телевидение начнется с 280 таких аппаратов. Это примерно вдвое больше, чем в Монреале. Изображение с основных телевизионных камер попадет на пульт режиссера, находящегося в передвижной телевизионной станции (ПТС), — их будет 73.
Олимпийские телесюжеты из Москвы увидят почти 2 миллиарда человек…
— Я приехал издалека, — сказал парень.
— Догадываюсь, — кивнул Большой Кореец.
— У вас нет времени… — почти неслышно проговорил парень.
— Да? А у тебя — есть? — Парень бессильно пожал плечами:
— Наверное, и у меня его нет. Поэтому я позвонил и поехал сюда…
— А почему сюда?
— Здесь меня никто не знает. И надеюсь, что вас тоже. Вы свое слово сдержите? — спросил парень, и Кореец увидел, что у него на глазах выступили слезы.
— Не знаю — я ничего не могу обещать авансом. Все зависит от того, что ты мне расскажешь, — лицо Пака было неподвижно, как пустыня.
Из внутреннего дворика вышел под навес еще посетитель. Он нес в одной руке несколько шампуров с шашлыками, в другой — тарелку с лепешками, накрытыми салфеткой. Пучок шампуров был похож на букет коричнево-золотистых мясных гладиолусов.
Лучше надо было попросить шашлык, подумал Кореец. Кто мог знать, что шашлычник так быстро раскочегарит свой мангал? Ладно, надо парню хотя бы заказать…
В дальнем углу старички супруги крутили транзистор. Сквозь шум разрядов прорвался голос московского диктора:
— …создано и реконструировано девяносто девять олимпийских объектов…
Потом диктор перешел к другим новостям:
— …Подслушивание телефонных разговоров в Англии приобрело столь широкие масштабы, что любая беседа по телефону фактически превращается в «интервью спецслужбам»…
Человек с шампурами обошел столик, за которым сонно млел иранец со свой пухлой быстроглазой подружкой, поставил на столешницу тарелку, свалил грудой шашлыки и обернулся в поисках стула.
И оказался лицом к лицу с Корейцем — метра три их разделяло.
Авторучка с пляшущим счетом времени, текущая по подбородку парня минералка. Дремлющий иранец, тяжелая золотая подкова в низком вырезе платья его подруги. Где-то далеко позади — повар, подбирающий с земли зарезанных кур. Лицо человека с шампурами напротив, полузабытое, и все равно очень знакомое, лицо острое и смуглое, как перекаленный топор, — все это мелькало перед глазами Пака, сливаясь в протяжный и пронзительный визг надвигающейся опасности, крик вплотную подступившей беды.
Он сунул руку под пиджак, рифленая рукоять пистолета мгновенно, привычно легла в ладонь. Но Большой Кореец сидел. А тот — стоял. И уже скинул с тарелки салфетку, под которой лежал на сливочно-розовой поджаристой лепешке «Макаров».
И счет на секунды — более быстрые, чем те, что насекала электронная ручка, — был против Пака. Потому что стрелять сидя он не мог: прямо по линии огня перед ним был парень в куртке — он-то скорее всего и привел за собой убийцу, еще дальше — беспечный иранец и оцепеневшая от ужаса девка.
Какие отчужденные лица у убийц, успел подумать Кореец и стремительно опрокинулся назад, поднимая коленями на себя столик. Хрупкий пластмассовый щит, ничтожная преграда, отчаянная попытка Корейца выиграть хоть две секунды. Расчет на чудо. Надежда на судьбу. Мечта о спасении. Мольба о жизни. Об уходящем чуде жизни. Господи, как давешние куры. Безнадежный полет без головы… Чудес не бывает…
Пуля вошла Корейцу в грудь еще до того, как он завершил свой отчаянный кульбит, подкинула в воздухе и тяжело швырнула на доски настила.
Он уже не слышал грохота выстрела, как и своего отчаянного горлового крика:
— А-а-и-и! А-аи-и!..
И еще крик его не стих, как тупую душную немоту в кафе разрубили еще два выстрела — убийца стрелял в спину парня, зажавшего от ужаса голову руками. Парень ватно ткнулся лицом в ноги лежащего Пака, коротко захрипел и умер. На голубовато-серой, застиранной джинсе мгновенно проступили два черно-красных пятна.
Очень тихо было под навесом. Чуть слышно булькала вода в пруду, куда стекал темный ручеек из-под перевернутого стола, и там уже толкались, суетились, разевали щелястые рты сазаны. Повар с помертвевшим лицом вытянулся на раздаче рядом с официанткой, бессмысленно-судорожно запахивающей на себе грязный халат, будто она враз ужасно озябла. Никто из посетителей и не пробовал шевельнуться.
Убийца взял с тарелки лепешку, надкусил ее, проглотил кусок, бросил лепешку в воду и пошел к выходу.
Когда он проходил по мосткам, в пруду что-то громко плюхнуло, булькнуло — не то рыба плеснула, не то упало что-то. Никто из сидевших под навесом даже не обернулся.
Через минуту на шоссе послышался шум отъехавшей от «Чиройли» машины.
Из газет:
Из Москвы на отдых отбыл Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев…
Ехали быстро. Через ветровик в машину врывалась струя воздуха, толстая, горячая и плотная, как батон вареной колбасы. Мчались с сумасшедшей скоростью по привычке — нужды в этом никакой не было, ничего изменить уже было невозможно. А специалистов в кафе «Чиройли» и без них уже предостаточно.
Вся надежда на то, что Большой Кореец придет в себя и шепнет — зачем, почему, к кому погнал он в такую даль, среди бела дня, ничего заранее не сказал Туре, никого не предупредив…
Поля хлопчатника по обе стороны шоссе белели ровными рядами понарошечных волн, будто вечернее море, разрыхленное береговым ветерком.
— Давай-давай… — приказал Тура, скрипнув зубами.
Фигурки с кетменями всплывали и тонули в междурядьях волн, будто усталые пловцы в полосе прибоя. Оставалась лишь горячая, плоская до самого горизонта лепешка земли да бесконечные линии электропередачи, расчертившие небо геометрическими штрихами во всех направлениях под немыслимыми острыми углами друг к другу.
«Шорк, шорк, шу-шу-шу» — пели с шипением и гулом на дороге колеса. «У-у-у-гу» — утробно-низко, на одной ноте выл двигатель — в его завывающем реве была огромная сила и тупое упорство.
— А все-таки хорошо, что мы не вернули двигатель, товарищ подполковник, — заметил неожиданно Алик тоном, в котором слышалось плохо скрытое торжество. — Разве на старом мы бы держали такую скорость?
— Как не вернули? — повернулся к нему Тура.
— Завгар сказал: «Пока поезди…»
Тура помолчал, судорожно вздохнул, как всхлипнул — с ним такое случалось, когда он сдерживал в себе взрывной всплеск гнева, очень медленно спросил:
— Ты начальнику Мубекирмонтажа намекнул, конечно, что это я прошу движок?
— Да упаси Бог! — заерзал Алик. — Мне Фархад, водитель Назраткулова, сказал, что у них там на складе есть неработающий электрогенератор с новым движком…
— Это я знаю! — отрезал Тура.
— Ну да, я и сказал начальнику Мубекирмонтажа, что пока, мол, валяется исправное оборудование без дела, хорошо бы для государственного интереса снять движок, пока его не украли. Нам, пока фонды не спустили, без хорошего движка на оперативной машине — хоть стой, хоть падай…
— Да слышал я всю эту галиматью! — крикнул Тура, передразнил: — «Пока валяется… пока не украли… пока поезди…» Я же тебе приказал вернуть?
— Не успел, товарищ подполковник, — шофер Алик явно не понимал, какие серьезные последствия могли проистечь из его ловкости. — И то сказать, если б я себе взял. А то на государственную машину! Со старым двигателем мы бы сейчас знаете где были? Да и о вас я заботился, Тура Халматович! Начальник розыска области — а ездите на какой-то лохматке!..
— Завтра чтоб двигатель был в тресте!
— Слушаюсь!
Алик что-то проворчал, включил радио. Пел Шерали Джураев, которого Тура выделял среди других популярных артистов. Но сейчас казалось, что его голос будто жарко колышет облепившую со всех сторон горячую сухую массу воздуха.
Мубек объехали стороной, сэкономили километров двадцать.
Дорога впереди дымилась от жары, на асфальт было горячо смотреть. Несколько часов назад в этом туманном мареве пролетел Кореец.
«Почему Пак не сидел у меня в кабинете, в управлении, как договаривались, а помчался в кафе „Чиройли“ — „Красота“? За шестьдесят с лишним километров от Мубека, почти на границе с соседней республикой?! Дежурный не мог ничего об этом сказать. По службе или по личным делам? Кореец не мог просто сорваться и уехать! Он обязательно предупредил бы. Из-за чего же могла возникнуть перестрелка?»
Иногда мысли Туры без видимой связи перескакивали на разговор с Тулкуном Азимовым.
Конечно, могли ехать и «дальнобойщики»…
Так называли здесь шоферов, ворочающих не только рулем, но и большими деньгами на дальних рейсах с ранними фруктами. Вместе с жуликами-руководителями автохозяйств и продажными бланками путевок и толстым рублем в кармане вертели они крутые дела. Короли кривой дороги…
Только незачем им ехать на Дарвазу. Путь «дальнобойщиков» из Дарвазы! Мимо «Золотого моста»…
Про «Золотой мост» через сбросовый оросительный канал в двадцати километрах от Дарвазы, где находился пост ГАИ, ходили легенды. Поговаривали, будто «дальнобойщики» редко переезжали его по одному, а собирались пять-шесть машин к ночи поближе, вручали кому-то из гаишников пятьсот — шестьсот рублей, и тот «проводил» караван по мосту. Неизвестно только — кто давал и кто брал.
Так ли было или иначе — самому Туре не было случая в этом убедиться. Да и никогда не относилось взяточничество к линии уголовного розыска. Не наше это дело, как говорится…
«Дальнобойщики» не ходят на легковых. Невыгодно. Нет, не левые фрукты возили по беспутью мимо Урчашмы.
Похоже, что человек, поперший на «Волге» через степь вместо дороги Урчашма — Дарваза, имел все-таки отношение к тому, чем занимается Халматов…
— Вода, — сказал Алик еще обиженным голосом, но не обратить внимания Халматова на мираж было выше его сил: — Вода — обман…
На самом солнцепеке впереди появились чистые, чуть зеленоватые лужи. Дальше переливалась обширная лагуна. Вода текла по асфальту. Идущие впереди машины плыли, отражаясь длинными продолговатыми тенями в воде. Вместо брызг из-под колес вырывались ослепительные блики.
Ехали быстро. Вот-вот должен был появиться Седьмой магистральный канал, а там до «Чиройли» было уже рукой подать. А конца-края зеленому заливу несуществующего потопа было не видать. По мере приближения вода впереди отступала, они никак не могли ее настичь.
«…Что могло привести Пака в „Чиройли“? Я точно знаю, что это кафе никогда у нас не фигурировало…»
Халматов думал как розыскник. Он по-другому и думать-то не умел.
«…Явка, подскок на задержание, контрольная встреча, свиданка „накоротке“ — пошептаться или кого-то пугануть. Больше ему там нечего было делать. Но тогда бы я знал об этом». Пак был его заместителем, одним из его сотрудников, таким, как он сам, Тура, как другие, кто подписался жить странной этой жизнью и был специально подготовлен к ней и обучен.
И тут Тура вдруг впервые подумал о Большом Корейце — огромном молодом мужике, безнадежно смелом и бесконечно хитром, в которого, разорвав кровеносные сосуды, нервы и мышцы, всадили несколько часов назад заряд свинца.
— О-о-о!.. — вырвалось у него громко. — О-у-о!..
И стон этот был страшен, как хрип подраненного тигра.
— Вам плохо, устоз? — обернулся к нем Алик, на сердце у которого было легко: всеми правдами и неправдами он решил сохранить новый двигатель, ни в коем случае не отдавать Мубекирмонтажу.
— Давай-давай, — очнувшись от воспоминаний о Паке, как от обморока, сказал Тура. — Гони во всю мочь…
Сообщение о стрельбе в «Чиройли» поступило одновременно двум райотделам, граничащим вдоль автомобильной дороги. Третье, чуть запоздав, попало в райотдел соседней области, граница с которой проходила неподалеку. Поэтому на месте происшествия оказались сразу несколько оперативных групп и столько же машин «скорой помощи».
Тура еще издали увидел сиренево-синюю мигающую круговерть тревожных огней — обочины шоссе были заняты машинами с номерными знаками Мубека. Колонна, в которой двигалась «Волга» Халматова, шла между ними в узком коридоре, заполненном запахами горячего железа, краски, бензина. Водители снижали скорость, чтобы все лучше увидеть и запомнить, не обращая внимания на нетерпеливые окрики и энергичные отмашки инспекторов госавтоинспекции.
— Проезжайте! Проезжайте, не задерживайте!.. — крикнул один из инспекторов Туре, заметив, что его шофер собирается припарковаться. — А-а… — узнав Туру, он махнул рукой.
— Сюда, — показал Халматов, не обращая внимания на инспектора.
Машину удалось поставить только в самом конце стоянки, над прудом. Напротив, под деревом, Халматов увидел машину Пака. «Москвич» стоял у самой обочины. Все места кругом были заняты транспортом, сбоку, рядом, стояла патрульная машина ГАИ.
«…Пак не поставил бы машину бочком, если бы место это рядом было свободным, — сразу заметил Халматов. — Патрульная машина стоит на месте другой, рядом с которой припарковался Пак. Та машина ушла…»
Стараясь подавить невольное чувство вины за то, что он, начальник розыска области, приехал на место преступления последним, Тура двинулся к залитым зноем мосткам. Мутный пруд пузырился, казалось, вот-вот закипит.
В кафе было тихо. Осмотр места происшествия уже закончился. Тура сразу это понял. Зря, выходит, так напрягал Алик свой мотор от электрогенератора. За центральным столиком против раздачи начальник следственного отделения дописывал протокол.
— Тура Халматович…
К нему подошел начальник райотдела Равшан Гапуров — Чингизид, как его иногда называли за глаза, — тяжелый, без шеи, медлительный, слегка косивший черным красивым глазом. От этого у Гапурова был всегда сонный вид — прекрасный камуфляж для деятельного, властно-резкого, очень умного милиционера. Тура всегда помнил об этом — когда-то они котировались оба на должность начальника областного уголовного розыска. Тогда Эргашев предпочел Туру. Оба об этом никогда не забывали, хотя и не соперничали открыто.
Халматов перебил его:
— Пак жив?
— Жив. Генерал добился вертолета, их сразу отправили, — обстоятельно, как всегда, принялся объяснять Гапуров. — Но парень этот, с Корейцем который был, — тот сразу умер. Личность пока не установлена. А Пак сейчас в Мубеке, в областной больнице. Там старший оперуполномоченный из министерства. Если Пак придет в себя, он с ним пошепчется…
— Как его состояние?
— Очень тяжелое, — вздохнул Равшан.
— А ранений?
— Одно. Но опасное для жизни — в грудь. У того, кто убит, два ранения.
— Гильзы нашли? Из чего он стрелял? — допытывался Тура.
Гапуров тяжело отдувался. Как оказавшемуся старшим по должности и званию среди прибывших, ему пришлось возглавлять розыск по горячим следам, взять под контроль первоначальные мероприятия. Не дожидаясь приезда Туры, он ввел в действие систему поиска, переход на усиленный вариант несения службы личного состава региона, закрытие дорог, досмотр общественного и личного транспорта. Информация за его подписью легла и на стол министра, к вящему неудовольствию прибывшего всего на несколько минут позже заместителя начальника Мубекского областного управления Назраткулова.
Теперь, с появлением Халматова, в соответствии с неписаными правилами службы, Равшан подчеркнуто-скромно, но с достоинством освобождал центральное место, отходил слегка в сторону, на второй план.
— Преступник стрелял из «Макарова». Нашли две гильзы. Я направил их с нарочным в Ташкент — пусть проверят по гильзотеке. Может, когда-нибудь проходили по какому-то делу.
— Третьей нет?
— Пока нет. Может, в пруду.
— Если не обнаружит металлоискатель, нужно подумать, как спустить воду.
— Вы правы.
Они подошли к поваленному столу в углу, где все произошло. Всюду здесь виднелись следы крови, кровавые ватные тампоны.
На соседнем столе лежала лепешка, несколько шампуров с шашлыком — увядшие, заветренные куски неаппетитного мяса на шпажке.
— Это преступника, — сказал Гапуров. — На тарелке не осталось отпечатков. Пак сидел здесь… — Он показал на валяющийся в углу стул.
— А второй?
— Тот, что скончался? Напротив… — Равшан, может быть, ввел бы Туру в курс событий обстоятельнее, но он и сам знал мало.
— Как этот парень оказался с Паком? Вместе приехали? — допытывался Тура.
— Нет. Свидетели слышали, как он спросил Корейца: «У вас не занято?» Пак сидел один.
— Что он здесь делал? Неизвестно? — пристреливал вопросами ситуацию Тура.
— Пока нет…
— Пак сказал дежурному, что едет в «Чаройли»?
— Нет. Предупредил только, что будет примерно часа через три.
— Сайда еще ничего не знает?
— Нет. Мы решили, лучше ей пока не говорить.
У входа показалось несколько офицеров. Халматов увидел заместителя начальника управления полковника Назраткулова, желчно-худого, со скучным невыразительным лицом. Тура заметил брошенный на него недовольный взгляд. Отвернулся снова к Равшану.
— А что свидетели?
— Опознать не могут, — Гапуров помолчал. — Правда, мы говорили с ними только накоротке…
— А повар? Официантка?
— Придорожное кафе! Мне кажется, боятся говорить.
По-видимому, он был прав.
— Преступник был на машине?
— Скорее всего. Но точно никто не знает.
— А погибший?
— Без машины. Видимо, с попутной, кто-то подвез. Не знаем даже, откуда он ехал, куда. В Мубек? Из Мубека?
«Что делал Пак в кафе? — снова подумал Халматов. — Он оставался за начальника розыска. Что его привело сюда? Почему никому не сказал, даже дежурному?»
Тура отошел. Напротив входа молоденький оперуполномоченный[3] его отдела, почти мальчик, родственник Гапурова — Алишер писал рапорт: он побеседовал с шашлычником — теперь выписывал из блокнота сообщенные ему приметы преступника. Рядом, на газете, лежали вещи. Халматов подошел к столу. Бумажник и удостоверение Пака, авторучка. Тура открыл бумажник — из-под слюдяной обложки на него взглянула фотография Сайды.
На вмонтированном в авторучку табло скакали цифры, отмерявшие секунды, однообразно-беззвучно мигали они. Что-то безжизненное, пугающее было в этом безмолвном непрекращающемся течении времени. Тура привык, что часы тикали.
— Чье это? — Халматов показал на спортивную сумку.
— Убитого?
— Да, устоз. Ничего особенного нет, — Алишер, вчерашний стажер, называл его не по-уставному, как и другие его ученики. Он достал из сумки импортные солнцезащитные очки, большую металлическую расческу, положил перед Турой.
— Еще бутылка грузинского коньяка «KB»… — Алишер поставил на стол непочатую бутылку. — Готовился что-то отметить, а не пришлось. Да! Деньги, триста рублей. Рублями!..
Тура почувствовал, как постепенно к нему возвращается сознание своего старшинства. И ответственности.
— Позвони дежурному. Пусть передаст, чтобы труп в морге дактилоскопировали. Может, погибший был судим.
— Понял.
Тура поманил показавшегося в дверях оперуполномоченного Какаджана Непесова.
— Слушаю, устоз.
— Там стоит машина Пака…
— Я знаю, — кивнул Какаджан.
— Рядом патрульная машина. Возьми криминалиста — составьте план стоянки в масштабе. Мы должны проверить, была ли там, как Пак подъехал, какая-то другая машина. Он как-то не очень удобно приткнулся.
— Вас понял.
— Тура Халматович, — подошел Равшан Гапуров. — Вас спрашивал полковник Назраткулов.
— Иду.
Заместитель начальника управления был растерян, испуган и зол оттого еще, что Тура не подошел, не извинился, не помог ему, Назраткулову, человеку самолюбивому и подозрительному, в ощущении растерянности и паники, охватившей его из-за необходимости тут командовать и распоряжаться, находиться в зависимости от Равшана и брать на себя всю ответственность за его действия, за дело, в котором он, бывший замзавотдела, юрист-заочник, не был компетентен, плохо ориентировался, да и вообще все это плохо понимал и сильно не любил. Был он, Назраткулов, специалистом другого профиля, который считал не менее важным и более универсальным, который коротко обозначался одним словом — «кадры».
— К шапочному разбору приехал? — мрачно спросил Назраткулов, когда Халматов наконец подошел. — И глаз не кажешь. А ведь это я тебя должен спросить — почему твой заместитель никого не поставил в известность и поехал на край света есть лагман?
Они не любили друг друга.
У Туры была довольно простая классификация живущего на земле народонаселения: милиционеры, преступники и потерпевшие.
Милиционеры были малой частью человечества, но самой стабильной во времени и в составе. По представлениям Туры, милиционер не мог быть будущим или стать прошлым. Пенсионер все равно был милиционером, а младенец, рожденный для этой участи, уже в детском саду покажет себя в этом странном людском качестве.
Преступников было гораздо больше, и они могли свободно перемещаться во времени и пространстве: уголовник мог завязать навсегда, а приличный парень из почтенной семьи мог очень зримо перетекать из толпы потерпевших в компанию преступников с очевидной этикеткой — «будущий».
Потерпевшими были все остальные: реальными, к счастью, в подавляющем меньшинстве, и возможными в будущем — в большинстве. И жизненное предназначение милиционеров, «ментов», состояло в том, чтобы защищать потерпевших от преступников, то есть обеспечивать такой порядок, при котором они могли бы безбедно и спокойно существовать — ходить в детстве в ясли, школу, став постарше — в профтехучилище или в институт; в зрелом возрасте — трудиться: растить хлопок, стоять у станка, ткать ковры, рисовать картины или писать книги, а после работы спокойно сидеть у телевизоров или ходить в гости.
Предупредить преступление, а если преступление все же совершено, суметь быстро его раскрыть — составляло смысл жизни милиционера. Выполняя свою жизненную функцию, милиционер мог погибнуть, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Но можно было и продлить милицейскую жизнь — если стать профессионалом: помнить тысячи мелочей, директив, инструкций, приказов, примет, ориентировок, предупреждений; не действовать опрометчиво, сгоряча, хорошо стрелять, прыгать, подтягиваться, бороться и бегать.
Куда отнести Назраткулова, Тура не знал. По внешним формальным признакам он был как бы милиционером. Но Тура-то знал, что из Назраткулова такой же мент, как из кизячной лепешки — замковый камень.
Ничего действительно преступного в действиях Назраткулова Тура никогда не замечал и твердо верил, что никогда его начальник не докатится до этого опасного класса населения, хотя бы в силу трусости и крайней неуверенности в себе.
Так что, Назраткулова можно было бы уверенно отнести к потерпевшим, кабы он не был таким большим командиром среди милиционеров и не принес в их среду обычаи, ухватки, миропонимание и пороки потерпевших.
И поэтому Тура точно знал, что Назраткулов при первой возможности постарается достать его, как только сможет. До сих пор случая не представлялось. А вот теперь история с Паком!
«Пришла беда — отворяй ворота», — вспомнил Халматов любимую присказку тестя, жившего в Подмосковье.
— Что считать шапочным разбором… — заметил Тура, глядя в сторону.
— Еще и дерзишь… Я тебе не мальчик! — закричал Назраткулов.
Он собрался еще многое сказать, объясняя очевидный факт, что он не мальчик, но в кафе уже входил начальник управления генерал Эргашев. Назраткулов сразу подтянулся и, не спуская глаз с начальника, пошел навстречу.
Эргашев полоснул Туру рысьим взглядом и, не приглашая его за собой, медленно прошел в кабинет заведующего кафе. Сердце у Туры на секунду замерло ледяной лягушкой.
Тут же Халматова окликнул подошедший Какаджан Непесов. Высокий, с прямой крепкой спиной, грубоватый, надежный туркмен из Мары был одним из тех, кого Халматов и Кореец прочили в будущем на должности начальников уголовных розысков в районных отделах.
— Смотрите, устоз! Все заштрихованное — машины людей, которые сидели в кафе. Белым я показал свободное пространство между ними и «Москвичом» Пака. Здесь замеры. Инспектора говорят, что скорее всего тут стоял «Жигуль» либо «Москвич».
— Какаджан, дружок! Опроси всех, кто видел эту машину, — сказал Тура. — Когда она уехала? Отъезжал ли кто-нибудь после того, как Пак поставил машину? Поручи Алишеру — пусть узнает, сколько шашлычник приготовил шашлыков перед тем, как все случилось. Сколько шашлыков заказали посетители? Проверь на кухне. Если количество совпадает, значит, никто другой не уезжал. Значит, под деревом стояла машина человека, который уехал после убийства…
— Понял, устоз.
Тура поднял стул, с которым упал на пол Кореец. Семь пудов мощной атлетической плоти. А стул не треснул, не рассыпался. Ничего ему не стало. На донышке сиденья осталась этикетка: «Ташкентская мебельная фабрика. Стул плоскоклееный. Цена — 7 руб. 20 коп.». Тура подумал, что Пак любил раскачиваться на задних ножках стульев — в отделе всю мебель расшатал. Может быть, они были не плоскоклееные? Глупости какие-то в голову лезут… Этот стул переставят к другому столу, и он замешается среди других плоскоклееных, как очевидец, о котором все забыли…
Уборщица, высокая, с длинной морщинистой шеей, начала мести помост. Сор падал в водоем, рыбы в пруду задвигались.
Тура уселся за пустой стол, достал блокнот, авторучку и задумался. Вопросов было много, версий — кот наплакал. Да и жизненность их зависела от причин появления Пака в «Чаройли».
Надо дойти до каждого, опросить личный состав. Может, он кому-то сказал? Просил передать, что уезжает?
Потом Тура написал в блокноте:
«Установить:
1. Является ли кафе конечной точкой пути Корейца?
2. Был ли знаком Пак с убитым парнем?
3. Был ли знаком Пак с убийцей?
4. Кто был для убийцы основной целью: а) Пак; б) парень с сумкой; в) оба?»
Отодвинул блокнот, потер ручкой переносицу и вспомнил, что лучший из всех известных ему розыскников — Валентин Силов — часто повторял: настоящие сыщики отличаются от других людей неожиданностью задаваемых ими вопросов.
Сейчас Тура знал, что в его вопросах нет никакой неожиданности, той самой необычности подхода, которая свидетельствует об особом, непостижимом для остальных видении ситуации.
Пока что Тура разглядывал происшедшее вместе со всеми глазами зеваки.
Халматов подозвал заглянувшего в зал юного Алишера Гапурова.
— Ты видел, как Пак уехал из управления? Он был один?
— Я не видел.
— Спроси у ребят. Что говорят свидетели? Успел он что-нибудь сказать перед тем, как было совершено нападение?
— Крикнул что-то. Никто не разобрал.
— Где очевидцы сейчас?
— Допрашивают.
— А официантка?
— В кабинете директора. Генерал сам с ней разговаривает. Он велел вам зайти к нему…
Из газет:
…Среди победителей предстоящих Олимпийских игр в Москве, возможно, не будет имени Роберта Николаса Овона, но велосипедист из Камеруна все равно доволен:
— На олимпийском стадионе в Москве мы будем соревноваться со спортсменами экстра-класса, а это — неоценимая школа для молодых атлетов нашей страны, — сказал он.
Генерал Эргашев восседал за худосочным однотумбовым столом — смуглый от непроходящего загара, в побуревшем от соли кителе, хорошо знакомом всей мубекской милиции.
И в этом вполне убогом заведении Эргашев все равно выглядел значительно. Лишенный привычного помпезного величия своего кабинета-зала, он наспех выстроил вдоль стен внушительную декорацию из дюжины полковников — своих заместителей и начальников всех служб областного управления.
В его присутствии они были только статистами, сопереживающим и сочувствующим хором на маленькой сцене, в центре которой сидел за хилым канцелярским столом Эргашев, а перед ним стояла официантка.
— Раньше-то вы, наверное, этого человека видели… — Эргашев мельком взглянул на вошедшего Халматова, но сделал вид, что не заметил. — Вы знаете его, и надо честно все рассказать… Он ведь бывал в вашем кафе? Нам все известно, и мы хотим проверить, насколько вы честны с нами. Можем ли вам доверять, так сказать…
— Первый раз он у нас! — Официантка успела переодеться, поверх халата на ней была маленькая стеганка без рукавов, в которую она поминутно куталась.
Глядя на стеганку, Халматов подумал, что теща надевает такую на свою собачонку, когда зимой выводит на улицу. Второй раз на протяжении получаса он вспомнил родителей жены, о которых не вспоминал месяцами. К чему бы?
— Мы — милиция, — Эргашев умел вложить какой-то очень грозный смысл в этот очевидный факт. — Не надо с нами ссориться…
— Слово даю, товарищ генерал, не видела никогда я его…
— …чтоб потом всю жизнь не кусать себе локти, — закончил свою мысль Эргашев и мягко добавил: — Мы ведь и о вас думаем.
Бывший работник розыска, генерал раскачивал разговор из стороны в сторону, как торчащий в стене гвоздь.
«Сейчас повернет на семью официантки, — подумал Тура, — заговорит по-хорошему, ласково…»
— С кем живете? — озабоченно спросил Эргашев. — Муж есть?
— Мы развелись.
— А дети?
— Четверо. Младший в третий класс пойдет, — вот тут она наконец разревелась.
Система действовала безотказно.
— Вот видите! Сыну нельзя без матери! Так? — раздумывал-советовался с ней Эргашев. — Поэтому все надо рассказать!
— Да если бы я знала его!
— Гапуров! — Начальник управления всегда доигрывал спектакль до конца.
— Слушаю, товарищ генерал, — не сказал, а обозначил себя начальник райотдела.
В том, что Эргашев в его присутствии — начальника уголовного розыска — обратился непосредственно к Равшану, Тура почувствовал нехороший признак.
— Возьми двух оперативников, срочно поезжай к ней домой. Поговори с соседями. Они должны знать, кто у нее бывает, как часто… Да! Открой холодильник, проверь, что в морозилке. — Генерал заговорил едко-спокойно. — Заелись! Я видел кебаб, который они здесь готовят… Дехканин весь день в поле, кетменем намашется, а приходит сюда, чтобы поесть, — они ему котлету на шампуре. А мясо домой тащат!
— Будет сделано, товарищ генерал, — Равшан уже помогал официантке подняться, вел к дверям.
— В наших сотрудников стреляют, а им и дела нет! Разыщите директора!
— По-моему, она действительно его не знает, — сказал Эргашев спокойно, как только закрылась дверь. — Передали, чтобы погибшего дактилоскопировали и проверили по учетам?
— Все сделали, — Назраткулов оторвался от блокнота, в который что-то не переставая записывал.
Все молчали, но тишина в кабинетике была полна звуков — мрачное сопение Эргашева, шуршание бумаги в руках Назраткулова, скрип половиц под ногами переминающейся в напряжении свиты, через окно врывался звенящий лязг точила на кухне и дикторский голос из забытого всеми транзистора:
— …Финская фирма «Ренола» поставит и смонтирует в Москве к началу Олимпийских игр 96 открытых кафе летнего типа…
Туре пришло в голову, что все они сейчас похожи на детей, затеявших игру в «замри!». Все замерли — если не хочешь проиграть, не надо шевелиться, болтать, привлекать к себе внимание.
— Такого у нас в области еще не было с самого основания… — нарушил испуганное молчание генерал. — У меня на памяти ничего похожего.
— Запросто могут шапки полететь, — озабоченно вставил Назраткулов.
«Шапки полететь», «к шапочному разбору»… Все о головных уборах! — подумал Тура. Ему показалось вдруг, он понял глубинную причину навязчивых образов Назраткулова. — Полковник! Боится за свою папаху!»
— …Да и момент какой! Сами судите, Олимпийские игры… Состав отмобилизован…
Назраткулов покосился на стену, где висел портрет в раме под дуб, и добавил искренне огорченно:
— Министр вынужден будет докладывать в Москву. Может до Леонида Ильича дойти. Обстановка-то какая…
Тура понимал, что Назраткулов не просто заполняет эту паузу этими бессмысленными репликами, он выворачивает курс разговора в нужном направлении.
— Нам надо все упредить… Пока сверху мер не приняли. И доложить. Так и так. Сами разобрались. Но для этого необходимо точно установить, почему Пак оказался не на рабочем месте, а в кафе… — Назраткулов явно выводил разговор на Халматова.
Генерал достал сигареты, закурил. Он по-прежнему молча игнорировал присутствие Туры, и это придавало Назраткулову смелости:
— А заодно и об укрытых преступлениях… — Преступление в «Чиройли» давало возможность одним махом списать все долги, полностью очиститься.
Говоря, Назраткулов ни на миг не отрывал преданный взгляд от генерала: в любую минуту Эргашев мог сразу и резко поставить его на место. Но сейчас, похоже, генерал поддерживал игру.
«Необходимо срочно найти виновного, — определил Халматов для себя смысл происходящего. — Не преступника, а виноватого. Опередить министерство, доложить: „Виновный наказан“. Похоже, на этот раз им буду я. И, видимо, накажут меня круто… Тогда руководству можно будет просто поставить на вид… Или — указать…»
— В области не регистрируется каждый третий угон скота, каждая четвертая кража, — снова начал Назраткулов.
— Кража краже рознь… — осадил Эргашев. — В колхозе Кирова волки десять овец задрали. А считалось — похищено!
— Я не об этих случаях, Абдулхай Эргашевич, — тихо заметил Назраткулов.
Все отлично знали, о чем идет речь. Все области искусственно регулировали раскрываемость преступлений. Мубекская держала постоянно 100 процентов. Ниже Эргашев уже не имел права ее опустить. Поэтому в учет ставили только раскрытые преступления, по которым преступник с самого начала был известен. В конце каждого месяца начальник информационного центра вместе с генералом решал, какие преступления перенести на следующий месяц, в расчете на то, что за это время они будут раскрыты, какие под любым предлогом прекратить, соединить с другими делами.
Казалось, Назраткулов исчерпал лимит внутриведомственной самокритики, генерал уже отметил предел, но Назраткулов понимал, что случай, представившийся ему, в своем роде единственный: «накатывая бочку» на Туру, он спасает генерала, управление, себя, и продолжал испуганно, но упрямо напирать:
— В колхозе Орджоникидзе, товарищ генерал, в феврале обворовали квартиру бригадира. Об этом упомянули и на активе…
— Разве? — не моргнув глазом, хмуро удивился начальник управления. — Мне об этом ничего не известно.
За дверью послышались шаги.
— Я нужен? — спросил Халматов у генерала. — Мне надо идти делом заниматься…
Эргашев не ответил. И ни разу не взглянул на него. Тура положил на стол составленный наспех список неотложных мероприятий, пошел к дверям.
На выходе он едва не столкнулся с кулинарным шествием.
В развевающейся белоснежной одежде, повар, похожий на индийского раджу, приближался к кабинету, держа высоко над головой поднос с натуральными шашлыками на ребрышках, свежими ароматными лепешками и только что нарезанным луком. Повар плыл в облаке острого пряного аромата. Его сопровождал маленький невзрачный человек с подносом, уставленным чайным сервизом. Третьим, в костюме, при галстуке, просительно улыбаясь, шел директор «Чиройли».
Из газет:
Коллектив Мубекской торгово-закупочной базы облпотребсоюза — директор М. X. Мирсаидов — досрочно выполнил пятилетний план оптового товарооборота. С начала десятой пятилетки реализовано товаров на 297279 тысяч рублей, что составляет 100, 5 процента к плану…
Милицейские машины по-прежнему стояли двумя шпалерами по обе стороны шоссе. Пока начальник управления оставался на месте происшествия, никто не имел права уехать без разрешения. В любую минуту генерал мог появиться под навесом — неулыбчивый, закрытый, в насвозь просоленном кителе, глянуть из-под набрякших тяжелых век пронзительным взглядом степняка, мгновенно обнаружить отсутствующего и поманить того, кто потребовался.
Офицеры боялись его, но не обижались. Уважали. И привыкли.
Любой из них руководил бы так же, стань он завтра во главе управления Так же чувствовал себя Отцом, Аксакалом. Так же — пальцем или коротким кивком — подзывал к себе младших. И генерал Эргашев, когда был он младшим, подбегал так же резво, как любой другой, — костлявый, копчено-смуглый, в запыленных сапогах на коротких, чуточку кривых ногах наездника…
— Ну-ка скажи, Алишер, что первым-наперво должен был сделать убийца? — спросил Тура молодого опера.
Алишер пожал плечами:
— Покинуть трассу. Здесь его легче ловить…
— И я так полагаю. Но еще раньше ему необходимо срочно избавиться от пистолета. — кивнул. — Если он поехал к северу, впереди у него два оросительных магистральных канала. Далеко отходить от шоссе убийца не станет. Бросит в канал пистолет прямо с дороги. Если не выбросил здесь, в пруду. Возьми на себя. И пруд, и оба канала. Вместе с экспертом-криминалистом. Доставьте электромагнит и займитесь. Пошарьте в воде.
— Да, устоз.
— Что у Какаджана? В курсе?
— Свидетель-кокандец видел «Жигуль»-шестерку синего цвета. Рядом с «Москвичом» Пака, под деревом.
— Что еще запомним?
— Номер не мубекский. Кокандец обратил внимание. Когда он уезжал, «Жигуль» оставался у «Чиройли».
— Где этот свидетель?
— В Фархаде. Когда перекрыли дороги, там всех опрашивали, кто проезжал Мубек. Следователям сообщили…
— Тура Халматович! — Тура обернулся. Какаджан бежал к нему по мосткам. — Сейчас передали из Мубека — личность убитого установлена. Артыков Сабирджон, двадцать три года. Судим за сопротивление представителю власти, кражу и грабеж, освободился в прошлом месяце…
— А что про Андрея?
— Молчат. На восемнадцать тридцать состояние было критическое.
«Сабирджон Артыков… Я что-то слышал о нем, — подумал Тура. — Но в связи с чем? От кого?»
— Установили по пальцам?
— Да. Информационный центр дал установочные данные. Прописан в Мубеке, Пушкина, 5.
— Начальник управления знает?
— Сейчас ему как раз докладывают… Вон он!
Генерал Эргашев уже стоял у входа, пристально вглядываясь в подчиненных. Каждый по-разному вел себя в его отсутствие, но, как только он появлялся, незримый затейник кричал «замри!» — и все дружно тянули руки по швам. Эргашев нашел глазами Туру, прищурился:
— Халматов! Поедешь со мной!
Из газет:
Вчера в культурном центре Олимпийской деревни состоялся большой концерт мастеров искусств Москвы «На старт вызываются искусство и спорт». В огромном зале на 1200 мест собрались новоселы — члены первых национальных спортивных делегаций, прибывших на Олимпиаду.
Перед собравшимися выступили солистка ГАБТа СССР, народная артистка РСФСР Т. Синявская, широко известный за рубежом вокально-инструментальный ансамбль «Песняры» и другие коллективы.
Этим концертом открылась театрально-концертная программа для жителей Олимпийской деревни…
Возвращавшийся в Мубек караван милицейских машин шел быстро. Впереди, судорожно колыхая проблесковыми фонарями, завывая сиреной, мчался «Жигуль» — «чистильщик». Ни один лихач, так же спешащий в Мубек, не рискнул обогнать патрульный мотоцикл ГАИ, замыкавший колонну, и обреченно пристраивался сзади. Так и двигались — гигантской, растянувшейся на сотни метров разноцветной ревущей лентой.
Генерал молчал, утомленно-привольно раскинувшись на заднем сиденье, иногда ненадолго задремывал. Халматов сидел впереди, рядом с шофером.
Приемник доверительно-задушевно шептал:
— Французские журналисты не могут сегодня молчать о том, что сделано в нашей стране для проведения всемирного праздника спорта. Они сообщают, что в центре Москвы покрашены дома, что в столице высажено 100 тысяч деревьев, создано 50 садов, что зеленью покрыта теперь треть площади города. Москвичи, замечает парижская пресса, гордятся обновленным городом, Олимпийской деревней, новыми стадионами, сверхсовременным аэропортом, ресторанами, кафе и 25-этажной гостиницей «Космос», построенной при содействии французов…
Тура был весь собран.
Зная хорошо Эргашева, он не сомневался в том, что генерал не просто так посадил его с собой в машину. Интересно, начнет серьезный разговор прямо здесь или перенесет в кабинет, на ночь?..
Эргашев работал ночью. То есть днем он тоже работал. Но настоящее его время двигалось в поздние ночные часы. Естественно, из-за этого не уезжал домой ни один из начальников отделов — ни в управлении, ни в районах — по всей области.
При всем этом служить с генералом было просто — следовало только соблюдать безукоризненно его кодекс поведения для подчиненных. Подчиненные назывались красиво — «мой сотрудник».
«Мой сотрудник помнит и выполняет беспрекословно все, даже отданные мимоходом, распоряжения.
Мой сотрудник всегда доводит до конца начатое. Он ведет себя скромно. Не возражает, не спорит, не выступает.
Мой сотрудник предан делу и мне беспредельно.
Мой сотрудник не берет взяток.
Мой сотрудник не задает ненужных вопросов.
Мой сотрудник не может быть трусом.
Мой сотрудник никогда мне не солжет…»
— Пак поехал в «Чиройли» по твоему указанию? — вдруг резко спросил Эргашев, и вздрогнувший от неожиданности Тура поймал на себе пронзительный взгляд. — Ты послал его?
— Нет, — покачал головой Тура. — Я не знаю, что он там делал.
Эргашев недобро хмыкнул:
— Сейчас все можно отрицать. Но Пак не мог уехать самовольно. А что тебе нужно было в Урчашме?
— Пак не сказал вам?
— Это ты хорошо придумал! Кореец, если б мог, сослался на тебя!
— Я еще ночью выехал в Урчашму. Пак знал, я просил его поставить вас в известность.
— Что ты забыл там?
Халматов рассказал о звонке начальника управления уголовного розыска и повторил фразу Силантьева:
— …Наркотики идут через Мубек. Рано или поздно нарыв лопнет, и нам до конца жизни не отмыться…
Эргашев молча слушал.
— Я заезжал к Анарбаю Маджидову по поводу шприца, потом разговаривал в изоляторе с Умматом. Не все понятно. Я думаю, надо вести поиск в направлении Дарвазы… — Он не сослался на сообщение Азимова. — Мне кажется, там самовольные посадки мака. И кто-то уже ездит…
— Понятно… — кивнул генерал и долго молчал, уже не засыпая, внимательно разглядывая проносящийся за стеклом суровый ландшафт.
Потом сказал досадливо-зло:
— Случилась большая беда… Мы, боюсь, попали в серьезный скандал… Всю ночь снился мне неоседланный конь. Так я и не смог его поймать…
Тура, не оборачиваясь к генералу, тихо сказал:
— Мне на скандал плевать. Пролили кровь моего товарища… Я найду, кто это сделал…
Эргашев вздохнул и, не скрывая презрения, заметил:
— Найди, найди… Все-таки как был ты простым опером, сыскарем на улице — так и остался. Не смог я воспитать из тебя руководителя… У тебя кругозор постового…
Тура пожал плечами:
— Может быть… Наверное… А что входит в кругозор настоящего руководителя?
— Понимание проблемы в целом, — сказал грустно Эргашев. — А ты, к сожалению, не понимаешь, что кровь смывается легко. Легче, чем грязь…
В Мубек прибыли затемно. На скорости, срезая с визгом крутые повороты, в тревожном перемигивании пульс-фар, прошли пыльный кишлак с выгоном, на котором, несмотря на поздний час, еще паслись козы, пересекли темные провалы поперечных улиц и сразу влетели на въездной мост Великой Транспортной развязки.
Здесь начинался новый город Мубек. Город-сон, город — претворенная мечта, поднявшиеся на краю когда-то Голодной степи многоэтажные современные здания, дворцы. По Центральной магистрали могли свободно катить в каждом направлении не менее десятка рядов машин, окажись они в этот момент в Мубеке. Жаль, что их не было. Громадные пустые проспекты среди темных спящих домов. Обезлюдевший черный город в душной летней ночи.
— Ты не представляешь себе, Тура, масштабы того, что произошло сегодня… — неожиданно мягко сказал Эргашев.
Халматов вздрогнул — сейчас генерал скажет то, из-за чего приказал сесть в его машину.
— Случилось несчастье. Не беда, не скандал. Позор! Понимаешь? Замнач областного угро майор Пак — позволил, чтобы в него влепили пулю! В блюстителя общественного порядка, который должен обеспечивать безопасность других. И где? В кафе! Днем! При стечении народа. При странных обстоятельствах! В странной компании! Зато в рабочее время.
Генерал помолчал. Тура не шевельнулся.
— Я все ждал, что ты сможешь мне что-то объяснить: Но ты или не можешь, или что-то скрываешь. И я не допущу, чтобы Мубекская область была связана со скандальной историей. Нам этого просто не позволят. Любая область, но не Мубек! Понимаешь, почему?
Халматов вздохнул: тут и понимать-то нечего. Любой ребенок знает — Мубек область особая. Судьбе было угодно избрать эту заброшенную, малоплодородную землю, отрезанную от соседних районов, колыбелью, родиной, священным местом отчизны, давшим ей Великого Сына, Отца-Основателя, мудреца, писателя, вдохновителя всех радостных дел. И в Кишлачном поселке посреди Голодной степи возникли в красной пыли такыров дворцы, бетонные дороги, умирающие от жажды парки и радующие глаз изогнутые плоскости Великих Транспортных развязок.
Город-сказка, город-символ. Каждый республиканский руководитель — любого ранга — тщательно следил за тем, чтобы Мубек не испытывал трудностей, чтобы именно здесь было создано волей и руками народа зеркало наших возможностей, наших побед и свершений.
Все знали о неизменной привязанности Отца республики, Сына области, Вдохновителя счастья к этим суровым местам, где прошли его отрочество и юность. Он любил приезжать сюда — может быть, отсюда ему была виднее трудная и славная дорога свершений или вел его сюда высокий сыновний долг по отношению к старым родителям — очень тихим, скромным старикам, будто напуганным величием своего сына. Неведомо.
Но Мубек он любил. И любая критика в адрес Мубека всегда рассматривалась как злое недоброжелательство и затаенный упрек в адрес Отца-Сына-Вдохновителя. Кого любим — тех не критикуем. Любим за достоинства и недостатки.
И когда в город въезжал торжественный кортеж чуть запыленных мубекской красноватой пылью черных «Чаек» и «Волг», эскортируемый впереди оперативной радиомашиной Эргашева, народ стоял на всех тротуарах и радостно приветствовал еле просматриваемый за голубоватым стеклом тяжелого лимузина еще моложавый, хоть и седой лик своего Отца, своего Сына, своего Вдохновителя, которого Эргашев на оперативных совещаниях называл коротко — «Охраняемое лицо». И жизнь за которого мог и готов был отдать в любой миг.
И хотя о покушениях или террористах в Мубеке не слышали пока, каждый приезд Охраняемого лица был ответственнейшим и напряженнейшим мероприятием во всей работе, и это выражение напряжения и сосредоточенности не сходило с лица Эргашева до тех пор, пока кортеж приближался к гостинице «Мубек», модерновому девятиэтажному зданию, архитектурно замыкающему центр.
В ту сторону, куда направлялись сейчас генерал Эргашев вместе с Халматовым, среди посадок карликовой декоративной шелковицы, на оси симметрии, в кругу цветов на мраморном постаменте высился бюст Отца-Сына-Вдохновителя области…
Эргашев пошевелился сзади и, как всегда, спросил и одновременно и ответил:
— Ты, кажется, готовился в отпуск?!
Тура подумал, что на конце вопросов Эргашева всегда стоит восклицательный знак. Реже — многоточие.
Машина свернула с главной улицы, въехала в уютный двор управления, засаженный розами и виноградом. Просторное, с лифтом, с прохладным высоким холлом здание Управления внутренних дел в центре города строилось под неусыпным генеральским контролем, оно было его гордостью и детищем.
Еще не истаял в душном ночном воздухе скрип тормозов у парадного подъезда, а комендант уже распахнул дверь лимузина, вытянулся смирно и начал докладывать:
— Товарищ генерал…
— Отставить, — махнул на него рукой Эргашев, вылез из машины и, не сомневаясь, что Тура следует за ним с дистанцией в два шага, слева, направился в здание.
В вестибюле ощущение свежести давал огромный аквариум, смонтированный по чертежу Эргашева, — стеклянный бассейн с разноцветной подсветкой. Рядом с гранитной мемориальной доской с именами погибших в Великой Отечественной войне.
Эргашев любил этот аквариум — видимо, он будил в нем зачатки каких-то неоформленных генетических воспоминаний. Как бы он ни торопился, проходя через вестибюль, генерал всегда останавливался у аквариума, стучал ногтем в стекло, всматривался в зеленую муть, раскрашенную яркими мазками тропических рыб.
Какое у него было в этот миг лицо — никто не видел. Он ведь смотрел через стекло в другой, странный мир, и разглядеть выражение его лица могли только рыбы. Туре иногда казалось — генерал досадует, что люди, с которыми он имеет дело, гораздо болтливее его любимиц.
За аквариумом, рыбьим кормом, работой воздуходувки постоянно следил комендантский старшина.
Струйки кислородных пузырей бисерными гирляндами рассекали толщу воды, колыхалась на дне среди ракушек подводного альпинария темно-зеленая трава. Аквариум непрерывно булькал, пыхтел, сопел, издавал слабое шипение.
Туре был противен аквариум. Он был уверен, что это не воздух сипит, а золотые рыбки трудно, по-стариковски, дышат…
И сейчас генерал задержался около аквариума и сказал Туре через плечо, не оборачиваясь:
— Готовился в отпуск… Вот и уезжай. Я задним числом подпишу твой рапорт. К утру тебя не должно быть в Мубеке. Тогда я, может, смогу отстоять тебя перед министерством. Хотя, сам понимаешь, найдутся многие, кто потребует твоей крови… Пиши рапорт на мое имя и сматывайся…
Тура понял — дела плохи. Даже хуже, чем он думал сначала. Генерал предлагал ему вариант, на который — Эргашев и сам понимал — Халматов не мог согласиться.
— Не подходит, — покачал головой Тура.
Генерал оторвался от рыб, повернулся к нему. Сказал — как мог — мягко:
— Случившемуся уже придана широкая огласка. Завтра экстренная коллегия министерства. Уголовное дело поведет прокуратура республики. К нам направили комиссию, она уже в дороге. Отправляли людей как на фронт — прямо из кабинетов, не дали зайти домой собраться.
Тура тихо, но твердо сказал:
— Я не могу уехать сейчас. Я не должен этого делать.
— Это ты должен решать сам, — развел руками Эргашев и пошел к лестнице. Тура по-прежнему держался чуть позади — генерал не отпускал его. — Я тебе предложил максимум того, что могу сделать. Короче: против тебя возбудят уголовное дело. А ты знаешь, что я тебя люблю и плохого совета не дам…
— Нет. Меня не поймут. И я сам себя перестал бы уважать. Вы извините, устоз.
Кабинет начальника управления был угловым в конце второго этажа.
Они шли по широкому коридору, обитому деревянными панелями, в слепом колыхании люминесцентных ламп, и все встречные в этот поздний час сразу же включались в прерванную в «Чиройли» детскую игру «замри!». Спиной к стене. Смирно. Руки по швам. Пятки вместе. Носки врозь. Кто в головных уборах — ладонь правой руки к виску.
Эргашев, кивая, проходил мимо, и только пять шагов спустя следовала немая команда — «отомри!». И сотрудник мчался дальше. Потому, что сегодня никто не ходил здесь шагом — только бегом, торопливой рысью, суетливой побежкой.
Генерал резко остановился, и Тура от неожиданности чуть не ткнулся ему в плечо:
— Ты понимаешь, что твои дни в управлении сочтены?
Тура неопределенно пожал плечами:
— Может быть, — и спросил как можно ровнее: — Кем? Кто он, этот таинственный счетовод, что счел мои дни здесь? Назраткулов?
Эргашев сердито махнул рукой:
— Да ладно! Назраткулов! Ха! Он просто пресмыкающийся змей! Я десять Назраткуловых на тебя не поменял бы!..
Они подошли к дверям приемной. Эргашев вдруг положил Туре на плечо руку, и Халматов вздрогнул — никогда генерал себе такого не позволял.
— Твое последнее слово?
— Остаюсь, — сказал, отводя взгляд, Тура.
— В этом случае я ничем не смогу тебе помочь, — вздохнул Эргашев.
— Я сам позабочусь о себе. Наконец, Кореец хоть и в тяжелом состоянии, но жив. Когда-то он придет в себя и что-то объяснит.
— Должен тебя огорчить. Пак, не приходя в сознание, скончался. Он уже в морге…
Тура, как от удара, отшатнулся, а Эргашев, скрипнув зубами, тихо сказал:
— О мертвых горевать нет смысла. Их нет. О живых надо думать…
Тура не ответил, и генерал сухо, теперь уже официально предупредил:
— Без моего разрешения домой сегодня не уходи, я вызову!
Около двадцати двух доставили мать убитого — Артыкову Мухаббат. Худенькой сморщенной женщине на вид можно было дать и сорок, и пятьдесят.
Ее трудно представить юной и совсем невозможно — счастливой, подумал Тура, внимательно разглядывая мать убитого. При таком имени[4] на ней вечное клеймо страдания. А теперь сын погиб…
На вопросы Артыкова отвечала односложно: «да», «нет», неостановимо и беззвучно плакала. Когда раздался телефонный звонок или кто-то входил в кабинет, она затихала, поднимала глаза на Туру — ей казалось, что сейчас скажут: ошибка случилась, все неправда, что вам тут наговорили про сына. Но опровержение все не поступало…
— Куда он поехал? Зачем? Знаете? — настойчиво расспрашивал Тура.
— Нет.
— Сабирджон говорил вам, что собирается уехать из Мубека?
— Нет.
— После освобождения все время проживал с вами?
— Нет.
— Уезжал?
— Да.
Их постоянно прерывали. На телетайп поступала информация о подозрительных машинах и водителях, выявленных на трассах, результаты проверок лиц, состоящих на учетах.
Тура говорил с сотрудниками, снова расспрашивал Артыкову, а в голове гудела и билась одна-единственная мысль: выход один — как можно скорее найти убийцу, иначе за него отвечу я…
Он положил на стол чистый лист и, не прерывая допроса, поминутно вписывал в него новые, приходившие на ум зацепки и версии.
«Предъявить Артыковой одежду и вещи сына…»
«По случаю чего Артыков купил коньяк? Выпивал ли он? Если да — что пил? Почему деньги — рублями?»
«Посмотреть рабочий план Пака на день», — хотел сделать это сразу, но не успел. Надо заняться этим по окончании разговора с матерью Сабирджона.
— Куда ездил ваш сын? Вам известно?
— В Гулистан, в Ургут.
— Зачем?
— К товарищам.
— С которыми отбывал наказание?
— Да.
— Подолгу отсутствовал?
— Дня два-три.
— Деньги были у него?
— Я давала. Сто рублей.
— Какими купюрами?
— По десять, по пять. Одна купюра — пятидесятирублевая…
— Вы где работаете?
— Воспитателем. В детском саду.
— А образование?
— Пединститут. Факультет дошкольного воспитания…
Он снова внимательно всмотрелся в сморщенное личико. Нет, она не такая уж старая. Просто невезение придавило…
— Сын не говорил вам о том, что ему грозят? Хотят мстить?
— Нет. К нему все хорошо относились. Когда его арестовали, соседи даже верить не хотели. Думали — произошла ошибка… — она снова заплакала.
Около двадцати трех с громким металлическим лязгом разошлись внизу створки автоматических ворот, открывая въезд во двор. Тура подошел к окну, постоянно закрытому из-за работающего кондиционера, откинул штору.
Машины въехали уже во двор, затормозили у подъезда, захлопали, как передернутые затворы, дверцы автомобилей, из которых вылезали, потягиваясь и разминаясь после долгой дороги, люди в штатском и форменных мундирах.
Начальник управления с Назраткуловым встречали гостей у лестницы, облицованной мрамором. Ответственный дежурный отдал рапорт, и все направились в здание.
Комиссия из Ташкента приехала…
Халматов вернулся к столу, женщина продолжала плакать. Правильнее, конечно, было с самого начала отказаться от разговора с ней, перенести допрос на утро, но У Туры не было надежды на то, что утром ему позволят это сделать. Время истекало.
Он позвонил в кабинет, где сидели оперативники:
— Как у нас с чаем?
— Как раз подумали о вас, устоз, и вы звоните! — Алишер Гапуров внес заварной чайник с пиалами. «Индийский», — по запаху определил Тура. Алишер готовился к свадьбе, а пока чай с будущего свадебного стола тихо перекочевал в отдел.
— Пейте, — Алишер улыбнулся застенчиво. Ставя чайник, по традиции приложил руку к груди.
— К свадьбе-то чай останется? — усмехнулся Халматов.
— Хватит! Ровно через неделю вас ждем. Не забудете? Вы наш гость!
— Не забуду!
«Мы ведь с Корейцем собирались к нему. — Паку нравился Алишер. — Обидно, что и этого парня из кишлака перемелет наша мельница, — подумал Тура. — Или выгонят, или станет лукавым лицемером. Как его родственник. Чингизидом…»
Алишер ушел, а Тура уговорил Артыкову выпить чаю, Мухаббат сделала несколько коротких глотков, она давилась чаем.
— Сабирджон говорил когда-нибудь, что знает Андрея Пака из милиции? Его могли еще называть Корейцем. Большим Корейцем… Вы это имя слышали?
— Нет, — она снова заплакала.
— Могли они знать друг друга? — в разных формах он варьировал один и тот же вопрос. — Сабирджон и Пак? Может, Кореец был вашим соседом, или знакомым ваших соседей, или соседом ваших знакомых… Пак не вызывал вашего сына по уголовному делу? А потом, когда Сабирджон освободился? Нет?..
Внезапно Мухаббат стало клонить в сон. Она закрыла глаза, тонкие перепонки век задергивали зрачки, голова падала на грудь. Туре приходилось следить, чтобы она не упала со стула. Около полуночи он дал команду отправить Артыкову домой, ничего существенного так и не узнав от нее.
Освободившись, Тура прошел по этажу.
В соседнем кабинете Какаджан Непесов допрашивал находившегося на месте преступления в «Чиройли» толстяка — выходца из Ирана. Дальше, через дверь, давала объяснения его подруга. В следующей комнате — старики-супруги.
Халматов несколько раз заходил, слушал показания свидетелей. Иранец ничего и никого в «Чиройли» не видел, кроме своей знакомой.
— Перед тем две ночи совсем не спал… — объяснял он настойчиво.
Его подруга, наоборот, все слышала и видела:
— «А-а-и!..» — он крикнул. «А-а-а-и» — рассказывала она страстно, взволнованно дышала и таращила глаза. — Бандит этот — стройный такой мужчина, в сером костюме-»тройке». Наверняка, импортный. Сорочка белая, галстук. Вы бы меня завтра спросили, а лучше — через день! Все бы отстоялось… Да, вспомнила! У него туфли на высоком каблуке, кажется, местные…
— По-вашему, парень, подсевший за стол, и Пак были знакомы между собой? Вы не слышали разговор?
— Я слышала, парень спросил у Корейца: «У вас не занято?» — Она снова повторила. — Нельзя все на завтра перенести?
Тура вернулся к себе, в кабинете нечем было дышать. Он подошел к окну и увидел, что члены комиссии рассаживаются в машины. Наверное, в сопровождении Эргашева и Назраткулова поедут в обком, оттуда — в гостиницу.
В управлении почти во всех кабинетах горел свет, по коридорам и лестницам непрерывно сновали люди, сотрудники готовились к проверке — прибирались, подшивали бумаги, наводили порядок в сейфах.
Заявился начальник ХОЗУ, он ездил среди ночи на базу облторга и вернулся с ворохами черной и белой материи. Видимо, Эргашев назначил панихиду на завтра. А чего тянуть?
Тура запер свой кабинет, спустился в вестибюль. Жирно хлюпали рыбы в аквариуме. Тура подошел, заглянул в туманно-зеленый омут, расчерченный золотисто-красными вспышками проплывающих рыб. Что высматривал тут Эргашев? О чем думал?
Подплыла к стеклу, уткнулась в преграду пузатенькая рыба, похожая на цветок или на птицу. Вяло помахивала плавниками-крыльями, смотрела в упор кроваво-набрякшими круглыми глазами. Птица со взглядом упыря. Неспешно собирались другие — голубые, желто-багровые. Хрипло сопели, обреченно-тяжело дышали. Молчали…
Тура повернулся, пошел к выходу. Лениво козырнул постовой. После освещенного вестибюля на миг ослеп в черноте ночи, на стоянке вспыхнули подфарники и заревел мотор — к ступенькам подкатил Алик, распахнул дверь:
— Домой, Тура Халматович?
— В больницу…
В приемном покое долго искали дежурного доктора. Потом он прибежал, запыхавшись, моложавый, красивый, с элегантной бородкой, с трубочкой стетоскопа на шее — знаком сословно-цехового отличия. Отвел в сторону удостоверение Туры:
— Я вас и так хорошо знаю… Вообще-то, в патолого-анатомическое отделение мы посторонних не допускаем… И ночью… впрочем, я пойду с вами…
Шли по безлюдной, плохо освещенной территории клиники, огибая корпуса с дымным сиреневым светом в окнах, срезая углы — через газоны — по жухлой жесткой траве. Доктор впустил его в двухэтажный домик с забеленными наглухо стеклами, щелкнул выключателем.
Вспыхнула лампа. Комната белая, пустая, как камера холодильника.
— Подождите, — сказал доктор. — Сейчас придет санитар…
Он вышел в боковую дверь, с кем-то говорил негромко, были слышны тяжелые шаги, пронзительный визг несмазанных колесиков. Через несколько минут вместе с квадратным тяжелым человеком в сером халате ввезли каталку. Из-под простыни торчали ступни Пака. Он все еще был Большим Корейцем.
Тура подошел, скинул край белой ткани, положил ладонь на лоб Корейца. Какой холодный! Лицо усталое, спокойное, спящее. Как после долгой, тяжелой работы.
Долго так стоял Тура, ни о чем не думал. Не знал, о чем думать. И не хотел думать. Он только чувствовал, как медленно перетекает в него холод. Потом встрепенулся, оглянулся — врач деликатно вышел и увел санитара.
Тура наклонился, поцеловал в ледяной лоб Корейца и сказал вполголоса — не то ему, не то себе:
— Генерал сказал, что тебя нет… Ладно, Кореец, я ведь пока есть…
Накрыл простыней Пака и вышел. В машине сказал Алику:
— Ну-ка, пулей — в управление… Отвезешь меня и можешь быть свободен…
В зеркальце заднего вида поблескивали огоньки фар едущей следом машины. Тура обернулся, пытаясь рассмотреть — кто там тянется сзади? Но перед Второй Транспортной развязкой огни за кормой исчезли.
— Тура Халматович, я вас подожду, — предложил Алик. — Спокойненько подремлю в машине…
Они огибали по кругу памятник Великому Сыну. В створе гостиницы снова показались узкие пучки света.
— Делай, что говорю, — сказал Тура. — Давай быстрее, мне надо быть у себя…
Из газет:
Сегодня в Центральном Доме художника (Крымская набережная, 14/10) открылась экспозиция «Народные художественные промыслы СССР». Она проходит под девизом «Художники — Олимпиаде-80». Фольклорные темы изделий переплетаются с мотивами современности, и мы видим кружевное панно, рушники, керамику, где нашла отражение предстоящая Олимпиада. На выставке более семи тысяч произведений…
В два тридцать позвонил полковник Назраткулов.
— Генерал ждет у себя. Слышишь меня?
— Да. Сейчас буду.
Кабинет начальника управления был огромен — теннисный корт на щитовом наборном паркете с панелями из анатолийского ореха. Громадная люстра отсвечивала в полировке приставного стола, как электрическая клумба.
Эргашев был не один, у края стола лицом к двери стоял Назраткулов.
Генерал собирался уходить, он перекладывал из ящика стола в «дипломат» какие-то папки. Назраткулов стоял у него за спиной, справа, и похож был сейчас на ловчего сокола-сапсана, присевшего на локоть охотника, — настороженно-боевой, беспокойно крутивший головой под кожаным колпачком, готовый в любой миг, как только хозяин сорвет колпачок, мчаться за добычей, когтить ее, рвать в клочья, бить наповал стальным клювом.
Наконец Эргашев захлопнул «дипломат», щелкнул замком, откинулся в кресле и глазами показал Туре на место против себя.
— Ты не обижайся, Тура Халматович, — заговорил Назраткулов доверительно — незаметным жестом, видно, подкинул генерал своего сапсана. — Погиб твой заместитель. Молодой человек, молодой способный работник. Погиб при непонятных обстоятельствах — во время работы он оказался не на службе, а в другом конце области. В кафе с подачей спиртного. Если бы контроль за деятельностью аппарата был у нас в управлении на более высоком уровне, этого бы, возможно, не случилось. Но генерал и я — мы доверяем, надеемся на вас, на руководящее звено…
Назраткулов глубоко вздохнул — он набирал воздуха на большую обвинительную речь.
— …Мы не знаем пока ни причин, по которым Пак там оказался, ни отношений между ним и стрелявшим. Однако просто так, без причин в сотрудников милиции у нас не стреляют! Согласен? Кроме того, погиб посторонний человек, оказавшийся с ним за одним столом. Сам факт — убийство сотрудника органов внутренних дел — дискредитирует нас. Дает понять, что на сотрудника милиции можно поднять руку! Убить безнаказанно!
— Говорить о безнаказанности убийцы пока рано, — заметил Тура.
— Подожди, не оправдывайся! — остановил его Назраткулов и воздел палец: — Мы понимаем, что тебе горько и обидно, но есть правота историческая и правота абсолютная…
Тура откровенно зло усмехнулся — генерал, любивший всегда изъясняться коротко и ясно, выбрал себе в заместители настоящего оратора.
— Ты напрасно улыбаешься! — взвился Назраткулов. — Какой ты сам подал пример недисциплинированности! Начальника уголовного розыска самого не было полдня! Приехал на место преступления последним! Не помог и новый двигатель, который твой шофер заставил снять с производственного агрегата и поставить тебе на машину…
«Ай да зам по кадрам! Молодец! Уже настучали! Дорого мне этот мотор обойдется», — подумал Тура и спросил:
— Неужели я еще должен следить за порядком в гараже? И если шофера надо наказать…
— Не шофера, а тебя! — крикнул ему в лицо Назраткулов. — Шофер вымогал двигатель от твоего имени, на твою машину! Шантажировал управляющего трестом! Здесь фактически состав преступления!
Генерал решительно прервал перепалку, стукнув негромко ладонью по полированной столешнице:
— Главное — это Мубек. Мы не должны допустить, чтобы каждый склонял его, как хотел. Это, если хотите, политика, в конце концов… — Он обернулся к Назраткулову. — Какая выслуга у Халматова?
— Я посмотрел, — Назраткулов заглянул в лежавший перед ним квадратный листок. — На сегодня — 26 лет 3 месяца 17 дней…
— Вызывай своего кадровика. К утру пусть все оформит, — генерал посмотрел на Туру. — Ситуация изменилась. Если ты будешь на пенсии, мне будет легче замолвить за тебя слово. Это совсем не то, что защищать привлеченного к уголовной ответственности начальника розыска. Не сердись. Дела сдашь пока Равшану Гапурову.
Генерал снял трубку прямой связи с дежурным по управлению:
— Пусть Равшан срочно мне позвонит.
«Все, я в ауте, — подумал Тура. — Я бессилен перед их хищным быстромыслием скотов».
Гапуров позвонил через минуту. Как и другие начальники, он сидел на месте, пока генерал оставался в управлении.
— Товарищ генерал, Гапуров у аппарата…
— Завтра с утра примешь дела у Халматова. На прием тебе — тридцать минут. Все остальное время, все силы — раскрытию убийства. Все!
Бросил трубку и повернулся к Туре:
— Введешь его в курс всего, что считаешь нужным. Понял? — Эргашев прищурился. — Что ты считаешь нужным…
Тура догадался: генерал оставляет ему Сувона-чайханщика — капкан, который Халматов и Кореец установили на случай появления сбыточного опия. По какой-то причине генерал заинтересован, чтобы он довел это дело до конца сам!
— Я понял.
Тура словно смотрел сон о себе, все происходившее казалось нереальным. Позвонили по междугородному, из министерства. Тура слышал, как Эргашев объяснил кому-то: «Мы уже знаем… Его сажали за сопротивление работнику милиции… Да, да. Если б наоборот! Вот если бы Зията Адылова, инспектора, ухлопали бы сегодня в „Чиройли“, Сабирджон был бы сейчас подозреваемым номер один… Да. Да… А так не пляшет! Его самого убили! Хоп!»
Кто-то заходил из сотрудников, принесли несколько бутылок воды. Потом они снова остались втроем.
Генерал отпер сейф. В нижнем отделении, закрывающемся на особый ключ, находился бар. Щелкнул замок, Эргашев протянул руку, нашел пузатую, непривычной формы черную бутылку, другой рукой подцепил три хрустальные рюмки, поставил на стол, плеснул в каждую.
— Давай. За успехи на новом этапе. — Тура задержал руку над рюмкой.
— Мне надо еще зайти в отдел.
— Ничего. Пей. Глупостей не натворишь. Водителя отпустил?
— Да.
— Напрасно. Надо было его, мерзавца, до утра подержать. Я скажу дежурному, он даст машину.
— Отличный коньяк, — Назраткулов сразу повеселел. Алкоголь действовал на него даже в гомеопатической дозе. — Уйдешь на отдых, все честь по чести. Честно говоря, кадровик уже здесь. Сидит, заполняет твою трудовую книжку. И коллектив уже собирает деньги на подарок. Я распорядился — из фонда конфискованного имущества, с базы, возьмем тебе часы «Ориент». Видел? Самая модная модель. Машина — что надо. Хронометр с цветным циферблатом. Календарь на нем на сорок лет вперед, до 2020 года…
— Я не собираюсь так долго жить, — процедил сквозь зубы Тура, с интересом рассматривая Назраткулова.
Теперь, когда все решилось, полковник будто облегченно вздохнул и потеплел к Туре, и в голосе его было искреннее доброжелательство:
— Надо мне памятный адрес тебе сегодня подготовить. Чтоб по-людски проводить. Ха! Все там будем! Всем слово доброе приятно. Взял я несколько номеров «Литературки» с приветствиями юбилярам — хочу смонтировать по частям. Это уж я тебе так говорю, по-товарищески, неофициально.
Тура поставил стопку.
— И я тебе неофициально. По-товарищески. Засунь себе свой адрес в задницу, — повернулся к Эргашеву: — Разрешите идти, товарищ генерал?
Эргашев молча кивнул. Тура привычно повернулся кругом и, подавляя злость, с отвращением прислушиваясь к цоканью каблуков на сияющем паркете, вышел.
Он поднялся к себе на четвертый этаж. В здании было уже пусто. Тура прошел в конец коридора, к кабинету Пака. Надо посмотреть самому бумажки Корейца, не могло там не остаться хоть какой-нибудь пометки. Но сделать это ему не удалось. Свежая сургучная печать выходным нулевым отверстием вспучилась на дверной коробке. Кончики двух суровых ниток тянулись от ручки двери. Кабинет Большого Корейца был опечатан.
— Вас прямо домой, товарищ подполковник? — спросил водитель разгонной машины. — А то мне дежурный велел через полчаса быть на месте…
— Поехали домой. Проедем по центру, — Тура сел удобнее. Водитель крутанул баранку.
Туре хотелось взглянуть на чайхану Сувона. Теперь он, Тура, один знал о существовании капкана. И сам отвечал за жизнь человека, согласившегося им помогать.
Сигнал о прибытии опия был прост — Сувон должен был перевесить стенной ковер. Справа от кухонной двери висел ковер. Если что — повесит налево.
— Может, за театром свернем? — шофер спешил. Тура пожалел, что выбрал дорогу через центр; в старой чайхане было темно, да если бы свет и горел, на ходу он все равно бы ничего не увидел.
Невесело раздумывал Тура о том, что если смерть Пака связана как-то с этим опием, то за жизнь Сувона нельзя копейки поставить. «А как я теперь его прикрою? Я уже никто. Рано или поздно это должно было произойти. Все шло к тому. Случай с Паком, история с новым двигателем… Это только повод. От меня решили избавиться».
Как только они съехали с верхней эстакады Великой развязки, в хвост им пристроилась машина. Яркий сноп света ударил в затылок, потом фары пригасли, и у Главпочтамта машина ненадолго отстала, но перед ЦУМом появилась снова.
Тура наклонился к шоферу:
— Сейчас будет поворот направо. Поедем переулками. Перехватим «хвост»…
Водитель тоже заинтересовался. Резко тормознул на повороте, дернул руль направо и сильно газанул — «Волга» развернулась под прямым углом, влетела в переулок, шофер выключил свет и остановился за будкой утильсырья. Мимо них с ревом промчалась машина, через миг красные габаритки исчезли за поворотом.
Шофер выругался сначала, потом засмеялся:
— Свои! Патрульная машина 13–47…
Из газет:
«Я начинал много рассказов о велогонках, но так и не написал ни одного, который мог бы сравниться с самими гонками на закрытых и открытых треках или на шоссе… — писал замечательный американский писатель Эрнест Хемингуэй. — Но я все-таки покажу Зимний велодром в дымке уходящего дня и крутой деревянный трек: и шуршание шин по дереву, и напряжение гонщиков, и их приемы, когда они взлетают вверх и устремляются вниз, слившись со своими машинами…»
Замечательный подарок строителей дает гостям Олимпийских игр в Москве возможность своими глазами увидеть, почувствовать накал величайшего спортивного единоборства на треке…
Тура пришел в управление рано. В его кабинете на диване спал Какаджан Непесов — видимо, работал всю ночь. Когда Халматов вошел в кабинет, Какаджан даже не пошевелился.
На столе лежали недописанные рапорты:
«Проверка с помощью электромагнита места вероятного нахождения пистолета в пруду вблизи кафе „Чиройли“ положительных результатов не дала. Дополнительные мероприятия прекращены ввиду наступления темноты…»
«По предварительным данным, грузинский коньяк „KB“, аналогичный имевшемуся при потерпевшем Сабирджоне Артыкове, в торговую сеть Мубекской области не поступал…»
— Тура Халматович! — Какаджан приподнял голову, хотел встать.
— Спи пока. Ты мне только помешаешь.
— Мне показалось, что вы разговариваете с Корейцем…
— Приснилось. Я сейчас допишу план оперативных мероприятий. Ты потом отдашь его на машинку от своего имени и утвердишь у Гапурова.
— Равшана?!
— Да, спи…
В начале десятого Тура закончил писать. Потом не спеша стал разбирать содержимое стола. Господи! Сколько же накопилось всякого барахла! Личные вещи… Халматов собрал только блокноты с записями, с трудом затолкал их в пылившийся на шкафу портфель. Взял пустую картонную коробку, вытащил из стола по очереди ящики и высыпал в короб их содержимое. Мусор. Теперь это стало мусором.
Странная технология — от простого пересыпания из ящика в короб личные вещи превращались в мусор. Это удивительное превращение сопровождалось сильным шумом — стуком, шуршанием, шелестом, беззвучным колыханием клубов старой пыли.
Лежавшее в сейфе Халматов не стал трогать, встал, огляделся, как перед дальней дорогой — уходил-то навсегда, и отправился в отдел кадров. Всю ночь он думал о мучительной процедуре выдворения, что его ждала сегодня. О вопросах, на которые трудно ответить. О пересудах, домыслах и сплетнях, которые вызывает его неожиданный уход.
Все оказалось, однако, проще, чем он ожидал. Генерал дал команду освободить Туру от унизительных формальностей и расспросов. Оформить все как можно быстрее.
Начальник канцелярии — безвозрастная Тоня Степанкова, дама, искушенная в перипетиях службы, встретила Халматова такой улыбкой, словно он каждый день по утрам подписывал у нее обходной лист, именуемый в просторечии «бегунком». Обменялись впечатлениями насчет погоды, пока она переписала на Гапурова исходящие и входящие бумаги, значившиеся за Халматовым. Ни слова не говоря, отметила она и те графы «бегунка» которым приличествовало больше значиться где-нибудь в обиходных листках министерства, а не скромного областного управления: «гостиница», «библиотека художественной литературы», «спецбиблиотека»…
— Вот и все, — кивнула приветливо Степанкова, подавая «бегунок». — Счастливо, Тура Халматович. Заходите.
— Обязательно, — сказал он серьезно.
— Я бы на вашем месте сейчас покатила в Сочи, — ласково улыбалась Тоня. — Или вовсе в Москву…
— Совет? Намек? Указание? Я подумаю…
В хозяйственном отделе выяснилось, что за ним также ничего не значится. Его фамилию только вычеркнули из ведомости на получение денежной компенсации за обмундирование к майским праздникам.
Пистолет отдавать было неприятно. Тура стоял перед барьером у стола дежурного, за спиной которого раззявились дверцы оружейного сейфа. Вынул из кобуры из-под мышки «Макарова» — толстую, черно-вороную стальную машинку с рифлеными щечками-накладками на рукояти, привычно-теплую, всегда согретую теплом его тела, надежно-тяжелую — столько раз прикрывавшую его от страха и смерти! Этому ладно собранному и ловко свинченному куску металла он столько раз доверял свою жизнь — и ни разу стальной друг не подвел.
Дежурный обернулся к сейфу и достал из гнезда белую картонку-»заместитель», которую выдают хозяину оружия на время хранения пистолета в сейфе. Больше Туре «заместитель» никогда не понадобится — он отдавал «Макарова» навсегда. Дежурный взял ножницы и разрезал картонку крест-накрест. Все. И Тура наконец положил пистолет на стол. Ничего — ни горечи, ни досады, ни боли он не испытывал — только необъяснимый жгучий стыд. Будто прилюдно велели снять штаны.
Махнул рукой и отправился в поликлинику. Дежурный хотел крикнуть, чтобы он сдал кобуру, но слишком давно знал Халматова — и застеснялся, понимая его состояние.
— А, ладно! — вздохнул он. — Или потом занесет, или спишем как-нибудь…
Вообще-то, при увольнении требуется проходить медкомиссию — полное врачебное освидетельствование. Но генеральское указание уволить Туру быстро, видимо, согласованное в самых высоких сферах, действовало неукоснительно.
Сам главный врач поликлиники УВД уже ждал его, с рук на руки передал главной сестре вместе с тоненькой, не толще обычной школьной тетрадки — Тура ни разу серьезно не болел, не брал больничных листов — историей болезни.
Главная сестра усадила Туру на кушетку, предложила чаю:
— Вы сидите, а я все сделаю…
Тура от чая отказался, оглядывался по сторонам, принюхивался к едкому, чистому запаху лекарств. На стене висел рисованный плакат Санпросвета о необходимости своевременно лечить зубы. На первой картинке был изображен толстомордый мужик, веселящийся от всей души. Эта фаза его жизни пояснялась стихами:
На следующей картинке Ефим сидел с несчастным перевязанным лицом.
На третьей картинке Ефима неожиданно понесли на носилках санитары:
Когда главная сестра появилась с конвертом, который Тура должен был сдать в кадры, он сказал ей:
— Видимо, зуб разрушался, а я не знал…
— У вас зуб болит? — огорченно спросила она.
— Нет-нет, это я просто так…
В финотделе для него уже был приготовлен расчет — зарплата с 20 июня по 2 июля, компенсация за неиспользованный отпуск в прошлом году, за отпуск в нынешнем, выходное пособие — всего 832 рубля 46 копеек. Тура расписался в ведомости, кассирша придвинула к нему деньги, обандероленные пачки мелких купюр — рубли, трешки, пятерки. Тура задумчиво смотрел на эти пачечки, прикидывая, куда их рассовать. Кассирша не поняла его:
— Нет-нет, не сомневайтесь, Тура Халматович, — здесь все правильно — это деньги московской упаковки…
Перед тем как сдать удостоверение и превратиться в «постороннего», которому вход в управление разрешен только по разовому пропуску с паспортом, Тура зашел к себе.
Кабинет был открыт. За столом сидел его новый хозяин — тяжелый, сонно-каменного вида Гапуров. Сбоку, у окна, с рапортами стоял Какаджан Непесов.
— Заходите, Тура Халматович, садитесь, — гостеприимно пригласил Равшан. Оттого, что он косил, нельзя было понять, на кого он смотрит — на Туру или Какаджана, по-прежнему стоящего в произвольной стойке — средней между «вольно» и «смирно». — Как поживаете? Как настроение?
— Все в порядке. Новости есть?
— Не без этого. В Дилькушо ферма загорелась — трех овец то ли украли, то ли они сгорели. В Урчашме подросток ранил себя самодельной гранатой…
Равшан откинулся удобнее, примостился ловчее — он словно всю жизнь сидел в кресле Халматова. Какаджан стоял — он был знаком смены власти, указанием на отношение нового начальника отдела к его, Туры, ученикам. Намеком на будущие кадровые изменения — Тура уже знал, что Равшан ни одного из них не оставит.
— Работы много. Да и зама нет… — с тяжелым вздохом сказал Равшан. — Ну, ничего! Нам бы сейчас выкрутиться из этой истории, со временем все наладится…
Безликое «зам», под которым подразумевался убитый Кореец, резануло Туру по сердцу. Впрочем, он и не ждал от Чингизида душевной мягкости.
— Ну ладно, я пошел. С сейфом потом разберемся, — ему не захотелось больше здесь находиться. — Желаю удачи…
— Спасибо. Всегда заходите, Тура Халматович…
Проститься с каждым сотрудником розыска, как предполагал Халматов вначале, и чему он придавал, наверное, преувеличенную важность и значение, не удалось. Как всегда, большая часть оперативных работников была в разгоне, а оставшиеся отвечали на срочные звонки, звонили сами, что-то запрашивали, требовали. У них уже с утра был загнанный вид. Тура почувствовал себя неловко, как человек, выпавший из общего дела и мешающий всем своей очевидной ненужностью и естественной праздностью.
— Хоп, — он попрощался со всеми сразу. — Увидимся!
А все-таки не удержался, сказал Алишеру:
— Надо во что бы то ни стало найти оружие. Пистолет он наверняка выбросил. А если вы узнаете, где Сабирджон купил коньяк, вы можете узнать, откуда он приехал в «Чиройли». С кем мог видеться по дороге. Ладно, — в конце поставил любимое: — Худо холоса.[5]
Тура больше не обернулся. И так знал хорошо — кто они ему и кто он им.
«Будто все во сне, — подумал он. — не верится».
Подходя к отделу кадров, он мысленно пожелал, чтобы полковника Назраткулова не оказалось на месте.
А бумаги уже все были подписаны. Инспектор-кадровик был человеком в Мубеке новым, Тура против него ничего не имел.
— Удостоверение с вами? — спросил кадровик.
Халматов достал из верхнего кармана пиджака красную книжечку, ту самую, которую так берег столько лет, из-за которой иногда вскакивал ночью — на месте? Цела? Протянул кадровику:
— Пожалуйста…
Кадровик спрятал удостоверение в конверт, подшитый к личному делу Туры.
— А это вам, — он передал Халматову военный билет вместе с трудовой книжкой и пенсионным удостоверением, потом встал и сказал церемониальным голосом: — И еще… Надо бы, я понимаю, провести это в зале, в торжественной обстановке. Но вы знаете, там готовятся к панихиде. Личный состав занят, не до торжеств. Поэтому я прошу вас зайти на минуту в канцелярию. Женщины заварили чай. Нам еще надо кое-что вам вручить…
«Ухожу в неприличной спешке», — подумал Тура.
— Хотели что-нибудь сказать? — спросил кадровик.
— Нет, ничего, — быстро, почти испуганно ответил Тура. И подумал: «Меня принимали в милицию полгода, а выгнали за два часа!»
Кадровик улыбнулся, сочувствующе-вежливо уступил дорогу, довольный собой, повел Халматова к дверям.
К полудню Тура был уже ветераном, ушедшим на заслуженный отдых, обладателем японского хронометра «Ориент», купленного на средства коллег — по указанию Назраткулова — из фонда конфискованных вещей, подлежащих реализации через торговую сеть.
Памятный адрес Назраткулова ему решили не вручать.
Тура спустился в вестибюль. Остановился около светящегося аквариума, заглянул в его зеленую мелкую мутную бездну. Немо уставились ему в глаза ненормально яркие рыбы. Потом лениво разбрелись по закоулкам своего вяло бурлящего царства. Наверно, они поняли, что это не Эргашев. А с уволенным Турой не о чем было молча разговаривать.
Неслышно подошел к нему хромой Халяф, постоял рядом тихо и стал ссыпать через стеклянный борт корм. Отряхнул ладони и протянул руку лодочкой Туре:
— Будьте счастливы!
Впервые! За все годы! Будто дожидался, когда Тура перестанет быть начальником. А может, ждал, пока Халматов станет обычным человеком? Кто его знает — он ведь очень странный тип, этот хромой Халяф. Урод, фигура в управлении неприкосновенная.
Говорили, множество лет назад Отец республики, Великий Сын Мубека во время очередного приезда на родину высадил после тяжелого обеда из-за руля шофера-охранника и сам погнал по улице бронированный лимузин. Еще не были построены развязки, и на повороте в кишлак, недалеко от старой школы — одной из первых еще туземных школ, построенных в этих краях, поддел он хромированным бампером плотника Халяфа — тот летел метров тридцать, все кости переломал. Выжил. Но стал хромым и странным.
И Эргашев, наверное, посоветовавшись с рыбами, решил вопрос ко всеобщему удовольствию — взял хромого Халяфа в управление, дал звание старшины милиции и приставил к аквариуму — пасти и холить тропических рыб.
Не забывал и Отец-Сын-Вдохновитель хромого Халяфа. В каждый приезд спрашивал:
— Как там этот чудак, что бросился мне под колеса?
Эргашев отвечал:
— Такой бравый служака стал — не узнать!
Халяф гордился формой, ценил должность, безмерно любил Эргашева и ни с кем ни о чем никогда не разговаривал…
— …Будьте счастливы!.. — за долгие годы впервые услышал Тура надтреснутый сиплый голос Халяфа.
В тазу лежало несколько пиалушек, здесь мыли посуду. Старые заварные чайники чернели жестяными протезами, заменявшими отбитые «носики». В неудобном закутке с ковром во всю боковую стену стоял унылый парень — помощник Сувона.
Чайхана, побеленная изнутри мелом, была похожа на фельдшерский пункт.
Сувона видно не было, спрашивать его Тура не хотел, но ковер висел на месте. Большего Халматову не требовалось.
— Лепешки есть?
Юнец цокнул языком.
— А хлеб?
— Хлеб есть. Вчерашний.
Помещение было полно мух, с металлическим звоном бились они в пыльные стекла. Сама по себе популярность чайханы Сувона для многих оставалась загадкой. Обычно сюда ходили шоферы-»дальнобойщики», «короли дороги». Вечерами здесь было не протолкнуться, пили не только чай. Толковали о резине, о перевалах, о ценах на ранние фрукты, овощи и горючее. Иногда голоса спорящих достигали критической черты, накал спора приобретал багрово-фиолетовый цвет, назревала драка, от нетерпения дрожали ножи. Тогда из кухни появлялся Сувон, поднимал отсутствующие глаза — страсти увядали, крики прекращались. Все шло своим чередом. Никто не слышал, чтобы Сувон произнес несколько связных предложений. В этом и не было необходимости. Поглядев на чайханщика, каждый сразу понимал, что он должен делать, и всегда понимал правильно. Никто не видел, чтобы Сувон кого-то ударил. Но, видно, этого и не требовалось.
Тура знал, что Сувон болен редкой болезнью — акромегалией. Таких, как Сувон, никто в здешних местах не видел, и внешность его производила устрашающее впечатление — сорок восьмой размер ноги, ладони величиной с совковую лопату, жутко разросшаяся челюсть, нос, уши, тяжело нависшие надбровные дуги — настоящий каменный идол Аку-аку. Завсегдатаи чайханы слыхом не слыхали про патологию гипофиза — они только представляли, как должен быть ужасен в гневе этот идол. Никому не приходило в голову, что он может умереть в любой миг.
Халматов вышел из чайханы, подумывая, куда теперь направиться. Он был абсолютно свободен. Хозяйство Сувона находилось в самом центре — с одной его стороны был центральный проспект, с другой — детский парк. Один из прежних руководителей области — о нем вспоминали и после его вынужденной отставки — мечтал наполнить парк аттракционами для мубекской детворы. Сейчас здесь осталось только колесо обозрения. Сбоку к парку примыкал ресторан «Москва», занимавший двухэтажную пристройку — продолжение ювелирного магазина «Нарус», чуть дальше был мост через Сарсен — горный сай, широко разливавшийся весной и полностью прекращавший свое существование летом. Здесь же, у моста, высилась другая новостройка — центральный универмаг — ЦУМ с прилепившимся к нему киоском «Дары природы».
Подумав, Тура зашел в ЦУМ. Внутри было тихо и сумрачно. Несколько человек, по-видимому, приезжие, неторопливо пересекали пустой зал-этаж.
Объявление у входа призывало посетить выставку-продажу шляп. Тура шагал вдоль витрины и читал названия моделей: 191 — «Вече», 219 — «Фигаро», 205 — «Верховина», «Старт», «Новинка»…
Тура подумал, что он может купить шляпу с любым звучным названием, и люди, знающие в этом толк, будут смотреть на него как на дикаря.
Последние 26 лет 3 месяца и 17 дней он мог надеть что угодно, кроме шляпы. Здесь, в Мубеке, сыщик в шляпе — это зрелище странное, как поп в галифе.
Не исключено, конечно, что, став пенсионером, он привыкнет ходить в шляпе, как привык к форменному пальто, введенному однажды взамен шинели, широкому — с клапаном несуществующего правого кармана, который и нужен был только затем, чтобы рука могла скользнуть в кобуру, висевшую тогда на поясе.
Тура вернулся на проспект, абсолютно пустой на всем протяжении.
Только на автобусной остановке изнывала от зноя молчаливая толпа. Такая же толпа медленно кремировалась на другой стороне улицы. У «Даров природы» шофер патрульной машины 13–47 разговаривал с мясником. В выгоревшей траве на разделительной полосе посреди проспекта шуршали суслики.
«Пак никогда не упоминал „Чиройли“… — подумал Тура снова. Он все время об этом думал. — И официантка, и повар заявили, что никогда не видели его раньше…»
От высотной гостиницы показался автобус.
«Удостоверения нет, — вспомнил Тура. — Сколько меня раз оштрафуют, пока я привыкну покупать билеты и компостировать?»
— Угрохали деньги, — сказал, ни к кому не обращаясь, желчный невысокий мужичок, которого Тура перед тем видел в чайхане. — Миллионы положили на небоскребы да на транспортные развязки, а чай попить негде…
Жена гладила в большой комнате. По стенам вились зеленые нити глициний. От груды выстиранного белья шел запах свежести. И ощущение прохлады. Тура любил, когда дома гладят белье.
В прихожей он снял и повесил на плечики пиджак, и только тут наткнулся на пустую петлю кобуры, и это прикосновение к легкому пустому кожаному футляру для оружия больно ударило в сердце — на мгновение он испугался, что пистолет потерян, еще не ушла многолетняя привычка. В следующий миг вспомнил, чертыхнулся и подумал, что теперь сам стал похож на эту кобуру — пустой, поношенный, никому не нужный. Он снял брючный ремень, стащил с него плечевые лямки кобуры и закинул ее на шкаф.
Услышав мужа в прихожей, Надежда выключила утюг, пошла навстречу. Ткнулась тяжелой грудью в подставленные ладони.
— Переживаешь? — спросила тихо.
Утром накоротке Тура успел рассказать ей о случившемся.
— Но Андрея все равно не оживить. Правда? Ты видел его?
— Да. Я с ним уже попрощался. Как Сайда?
— О чем ты говоришь? Я только от нее. Там сейчас Назраткулова с невесткой. Ты куда-нибудь сейчас заезжал?
— Выбирал себе шляпу. Сколько я знаю пенсионеров, все в костюмах и шляпах.
— У тебя и костюма нет. К Алишеру на свадьбу одеть нечего.
— Теперь уже неважно.
— Ну что ты ешь себя? Ты такой молодой и уже можешь не работать. А мне еще трубить и трубить. Ну хочешь — уедем к моим родителям! — Это было ее давней мечтой. — Лес, зелень. Осенью полно грибов. Дожди. Никакой жары. А захочешь работать — в Можайске рабочие руки всегда нужны. Можно в Поречье устроиться. Поближе.
— А жить?
— У наших! Дом ведь большой, свой. Места хватит… — Она не отпускала его, прижимаясь все сильней. Тура невольно взглянул на часы, она перехватила его взгляд: сын был в городском пионерском лагере, скоро должен был возвратиться. — Сколько раз они нас приглашали!
— Ты забыла, — Тура осторожно отстранился. — У нас, узбеков, не принято двум мужикам жить в одном доме. Хозяин должен быть один. Меня засмеют друзья.
— Один из них уже звонил.
— Кто?
— Силач.
— Валька Силов! — удивился Тура.
— Ну да, Силов, — спокойно сказала Надежда, будто ничего особенного не было в этом звонке — подумаешь: звонил пять лет назад, теперь позвонил сегодня. Кто считается? Тем более что жил он здесь же, в милицейском доме, в соседнем подъезде.
— Валька уже знает про меня?
— Весь дом знает.
— Что-нибудь просил передать?
— Нет. Спрашивал — как ты?
— А что — как я? Я — в порядке. Завтра у меня занятия в университете правовых знаний, — сказал с усмешкой Тура.
— Ты же больше не работаешь!
— Какая разница! Я в уголовном розыске не работаю…
Надежда отодвинула его от себя на длину вытянутых рук и, полыхая своими разными глазами — один зеленый, другой синий:
— Я живу с тобой пятнадцать лет. Но все равно не понимаю…
— Спроси — объясню, — с готовностью согласился Тура.
— Убили твоего друга, тебя самого вышибли с работы. А ты собираешься к своим недоумкам в университет — объяснять про косвенные доказательства. Как это можно понять?
Тура прижал ее к себе и тихо, ласково, почти шепотом сказал:
— Я давно чувствовал, что им нужен только повод освободиться от меня. Это рано или поздно должно было случиться…
— И что?
— А то, что в моей служебной аттестации написано — «лично скромен». Это неправда…
— Почему? Уж кто тогда скромен, если не ты?
— Слушай, что говорю. Кроме тебя, нет на свете человека, которому я мог бы это сказать. Это ошибка! Я только внешне скромен. Я бы сказал — скован. Это недостаток воспитания. Я воспитанный человек — он всегда одинаково раскован. Даже с незнакомыми людьми. Я вовсе не скромен — во мне, видимо, бушует огромная тайная гордыня…
— В чем? В чем она выражается?
— В самомнении. Помнишь, пишут на циферблатах часов — «на 17 камнях». Я думаю о себе, что я — анкерный камень, незаметный, нерушимый камешек, на котором закреплен механизм. Если эти камни расшатаются и выпадут, часы можно выбрасывать. Я хочу быть анкерным камнем, и я не дам себя просто так выковырнуть…
Надежда снова посмотрела на него, и глаза ее наполнились слезами боли, досады и любви:
— Эх, ты, Турень-дурень! Любимый мой дурак… Ты знаешь, что тебя за глаза называют «нищий начальник»?
— Знаю. Жалко, что нет такого значка. Я бы носил…
— К сожалению, его бы еще раньше перед тобой выхлопотал себе Равшан Гапуров… Или Назраткулов…
Тура часа два крепился, а потом не утерпел, позвонил в отдел. Старший оперуполномоченный Какаджан Непесов обрадовался:
— Рад слышать ваш голос, устоз… Как вы? Как ваша семья? — Они словно и не виделись утром в управлении. Традиционные вопросы приветствия звучали у Какаджана сердечно. — Как настроение?
— Все в порядке, спасибо. Как вы?
— Тоже все нормально.
— Что нового по «Чиройли»? — спросил Тура. — Сдвинулось?
— Нет. Пока все на том же месте. Нечем порадовать.
— У Пака в рабочем плане значится «Чиройли»? Смотрели?
Непесов помялся, потом, приглушив голос, быстро сказал:
— Нас предупредили, устоз, — не давать никакой информации никому. Приехал следователь по важнейшим делам с бригадой. По вам…
— По мне?
— Я слышал. Так говорят в управлении… А «Чиройли» в плане Пака не значится. После обеда к нему должен был заехать Атаходжаев из Учкувы, но Пак отменил встречу, передал, что будет занят…
— Мне хочется вам помочь.
— Я знаю, устоз. Пак скорее всего в этом кафе никогда не был. Пока никакой ниточки к «Чиройли».
— А к Сабирджону?
— Артыкову? Тоже. Нигде в бумагах он не упоминается.
— Как он характеризуется?
— Противоречиво. Соседи говорят, что был хорошим парнем. А он публично днем пытался украсть машину…
— Может, угнать?
— Квалифицировали как грабеж. Еще кража кассетника. Вы слушаете?
— Да! Да! Где он жил? Почему мы его не знали!
— В Сырдарье. Потом в Урчашме. Сейчас туда поехали Хурсан с одним из следователей. Его мать — Мухаббат — приехала сюда из Урчашмы, к родственникам. Он прикатил к ней.
— Знакомые у него есть? Какие-то связи?
— В Мубеке? Никого.
— Что он делал после того, как освободился?
— Нигде не работал. В основном находился дома. Или разъезжал по друзьям.
— А вчера? Собрали что-нибудь?
— Неизвестно. Соседей не было. Мухаббат с утра ушла к младшей сестре, та сломала ногу. Сидела с племянницей. Сабирджона не видела.
— Выпивал?
— Нет.
— Где он купил коньяк? Установили?
— Нет. Марочный коньяк в Мубеке не продавался. Алишер запросил Сырдарью и Ургут, куда ездил Артыков…
Какаджан резко замолчал и продолжил деловитым тоном:
— Ну, я, пожалуй, буду собираться. Мне надо опросить владельцев автотранспорта…
Видно, кто-то из начальства вошел в кабинет.
— Извини, Какаджан! — сказал Халматов. — Я, кажется, увлекся. Спасибо тебе.
— Не за что… Завтра я дежурю с утра. Может, зайдете?
Прибежал Улугбек, сбросил кроссовки в прихожей.
— Папа, ты дома? — Лицо сына было злое, а глаза — красные.
— Дома, сынок, дома, — Надежда ничего не заметила — доглаживала в столовой кружевную, с жабо, любимую кофточку. — Теперь папа будет бывать с нами чаще… А то у других отцы — все праздники и все вечера дома, — Надежда повесила кофточку на стул, вышла в прихожую, — а наш — все на службе…
— Значит, это правда?!
— Что правда?
— Нашего папу выгнали! И еще посадят! — крикнул Улугбек. — Потому что из-за него убили дядю Андрея!
— Что ты такое мелешь? — взорвалась Надежда. — Откуда ты взял?
— Бахтиер Яхъяев сказал! А ему — его отец! Вся площадка уже знает!
— Адып Яхъяев?! — Тура тоже вышел в переднюю. — Директор ресторана, что ли?
— Папа ему сказал, что ты — нищий начальник! Что у нас дома как после пожара — ни системы, ни машины. Что ты под всех копал, а теперь сам попался…
— Вот я пойду к его отцу! — Надежда разъярилась не на шутку. — За клевету можно и к ответственности привлечь!
Халматов положил мальчику руку на плечо:
— Сынок! Ты слышал когда-нибудь, чтобы твой отец врал? Струсил? Или поступил недостойно?
— Нет.
— Обидел кого-нибудь? Бросал слова на ветер? Чтобы тебе было стыдно за меня?
— Нет, нет, — Улугбек начал постепенно успокаиваться. — Но мне стало очень обидно…
— Пойми, просто закончился срок моей службы. Я прослужил в уголовном розыске 26 лет 3 месяца и 17 дней. Это ведь немало! А теперь я ушел на пенсию. На заслуженный отдых.
Своим объяснением Тура только все испортил. Улугбек взвился:
— Но ты же молодой! Пенсионеры такие не бывают! Они старенькие, слабые. Им места уступают в автобусах, они во дворе играют в шашки и в нарды. А ты отжимаешься по пятьдесят раз!
— Ну вот еще! — пресекла его мать. — Взял моду — требовать отчета от старших. Мой руки и садись за стол. Нет бы обрадоваться, что отец дома… Ладно, хватит болтать. У меня обед готов…
Тура прошел в свою комнату, подумав, достал из стола трудовую книжку, которую ему вручили утром в управлении.
Трудовая книжка была совершенно новая, все записи сделаны одним аккуратным каллиграфическим почерком:
«Предыдущая работа — „Отделение Среднеазиатской железной дороги — ученик монтера пути, монтер пути околотка третьей дистанции“».
Вся остальная жизнь Туры, его надежды, падения и взлеты, благодарности и взыскания, охота, которую он вел, и та, что вели на него, — все соединилось в две короткие невразумительные строчки — «стаж службы в органах внутренних дел составляет…». Сбоку стояли две даты с номерами приказов и подписью.
Он поднялся, прошелся по комнате. «Почему я не у дел? Именно сейчас, когда я больше всех нужен, чтобы раскрыть убийство Корейца?!»
Зазвонил телефон. Тура снял трубку, и после долгой паузы незнакомый голос спросил:
— Сидишь дома? Не скучно?
Халматов выжидающе помолчал.
— Ну, давай, давай! Привыкай… — В трубке натуженно хохотнули — Надо и отдохнуть! Правда? Как считаешь?
Потом послышались короткие гудки.
— Кто это? — спросила Надежда.
— Так, одна девушка, — усмехнулся Халматов. — Приглашает на свидание.
— Вот и сходи. Развейся. Все равно нас с Улугбеком вечером не будет.
— А вы куда?
— Халида приглашала… — подруга работала вместе с ней в областном отделе статистики. — На девичник…
Через несколько минут опять раздались телефонные звонки.
— Может, мне лучше подойти? — заволновалась Надежда.
— Алло, — Тура уже снял трубку.
Снова была пауза, Халматов хотел нажать на рычаг, но неожиданно знакомый, такой близкий голос вдруг сказал:
— Т-тура… — Силач слегка заикался, произнося «т» перед «у». — Я так и думал, что тебя застану.
— А где же нам, пенсионерам, быть еще? Дома, на завалинке. А ты уже все знаешь?
— Знаю. Ну что — жалеешь себя?
— Есть маленько…
— А ты в эти моменты думай о Корейце — его жальче. А все остальное не бери в голову…
— Стараюсь. Как ты?
— Все нормально.
— Как Автомотриса?
— Бегает…
Силач ездил на развалюхе, неопределенного происхождения и марки. Каждый раз на техосмотре в Госавтоинспекции возникали сложности: давать талон? Не давать? Знакомый Силачу инспектор, сидевший на картотеке, предложил зарегистрировать ее как «автомотрису» — самоходный железнодорожный вагон с двигателем внутреннего сгорания. Прозвище так и осталось.
— …Вечером пойдем на бокс? — спросил Силач.
— На бокс? — удивился Тура.
— Конечно — первенство зоны для юношей. Ну и покалякаем маленько. А что у тебя — другие планы?
— Никаких. Заезжай…
Из газет:
Под Пушкинской площадью Москвы будет построена еще одна станция — «Чеховская».
Серпуховско-Тимирязевская линия — многокилометровая метротрасса через центр столицы — свяжет крупные жилые массивы в Красном Строителе в южной части города и Лианозова в северной. С пуском в эксплуатацию этой подземной магистрали в зону действия метрополитена попадет последний из столичных железнодорожных вокзалов — Савеловский…
Тура сел в машину, захлопнув за собой дверцу, неуверенно протянул руку Силову:
— Привет…
Силач крепко сжал его ладонь и, не выпуская руки, сообщил:
— Плохо держишь удар — у тебя лицо чрезвычайного и полномочного посланника к едрене-фене…
— А какое у меня сейчас может быть лицо? Меня ведь действительно послали к едрене-фене, — слабо усмехнулся Тура.
Силов отпустил его руку, хлопнул по плечу — кость треснула, весело пообещал:
— Пройдет! Это у тебя с непривычки! У нас, выгнанных и пенсионеров, масса своих радостей. Так сказать, шальная жизнь на темной стороне луны. Привыкнешь…
Тура помотал головой:
— А я и не собираюсь привыкать…
— Ого! — удивился Силов и завел мотор. Его развалина затарахтела и медленно покатила в сторону Дворца спорта. — Сейчас в тебе оскорбленное самолюбие бушует болезненно и опасно, как ущемленная грыжа…
— Дело не в самолюбии, — грустно сказал Тура. — Теперь моя судьба покатится на доживание…
— Ну-ну-ну! Меньше патетики! Больше юмора…
Тура шевельнулся, но и рта не успел раскрыть, как Силов крикнул:
— И не вздумай только жалобно блеять о том, что мне хорошо рассуждать! Что я это все давно пережил, а твоя рана свежа и кровоточит соплями! И не забывай никогда: ты — почтенный пенсионер, заслуженный ветеран, а я сомнительный субъект, выгнанный из милиции с «волчьим билетом»! За недоверие! Так что с тобой наш фараон Эргашев поступил еще по-божески!
Они помолчали, и Тура, сглотнув тяжелый ком в горле, спросил:
— Ты меня для этого вызвал? Чтобы это сказать мне?
— И это тоже! — кивнул Силов. — Твое счастье, что в наше время честных людей — как эритроцитов, два-три в поле зрения. И они по ошибке посчитали тебя честным и тихо выперли…
— Знаешь что, останови свой тарантас, я выйду. Иначе я тебе дам в морду, — сказал негромко Тура.
— И то и другое невозможно, — засмеялся Силов. — Останавливаться на Великой Транспортной развязке запрещено. А если дашь мне в морду, мы свалимся с эстакады, и завтра Назраткулов со скорбным ликованием похоронит нас в обнимку — друзья до гроба, дураки оба. Перечислит наши действительные и мнимые достоинства и скажет: «Работу нашу, проведенную с Халматовым и Силовым, прошу признать удовлетворительной…» И примется за Энвера или Какаджана… Поэтому, если хочешь разрядиться — дай лучше в морду себе. Это будет убедительнее и справедливее. Ведь это ты меня предал, когда на меня навалилась вся общепитовская шайка, а не я тебя…
Тура сидел молча, прикрыв глаза, прислушиваясь к реву гоночного мотора. Да, Силач прав. Сейчас уже и не придумать даже, что должен был сделать Тура, когда свора накинулась на Силача, — вступить в бой с Эргашевым, или лететь в Москву, пробиваться к министру, посылать на самый верх телеграммы, или уйти вместе с Силовым. Но Силов ушел один. А он был друг и подчиненный Туры, и он его не прикрыл. Подергался, потрепыхался, поскулил и пришел к общему выводу — сила солому ломит. Против власти не попрешь. Никому ничего не докажешь. У генерала везде все схвачено. Он младший друг и дальний родственник Отца-Сына-Вдохновителя. Да и Силач тогда будто обезумел — никому в голову не могло прийти так разговаривать с Эргашевым. В присутствии всей коллегии он ему сказал:
— …Вы здесь, как египетский фараон — повелитель всего, что есть и чего нет…
Все зажмурились от ужаса. А Эргашев свистящим шепотом сказал:
— Чтобы ноги твоей здесь больше не было…
Силов козырнул и ответил:
— Слушаюсь, чтобы ноги здесь больше не было… — сделал стойку на руках и на руках прошел через весь кабинет к выходу.
А Эргашев, оцепенев от такой неслыханной дерзости, повелел немым свидетелям:
— Больше чтобы я никогда его имени не слышал…
И больше имя Силова никогда в управлении не называли.
Но в тот вечер Тура примчался к Силачу и начал:
— Мне совесть не позволяет…
Силач его решительно остановил:
— Не говори ничего! Совесть — это доброта, выношенная страданием. Твоя совесть проснется после большого страдания…
И захлопнул перед Турой дверь.
Силов — странный человек, он всегда читал книги. И никогда нельзя понять — говорит он из своих книг или из себя…
Тура открыл глаза и спросил устало:
— Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь?
Силач счастливо засмеялся:
— Сущих пустяков! Я хочу дождаться раздачи всем сестрам по серьгам. Или нашим бандитам — по ушам!
— Боюсь, долго ждать тебе придется, — покачал головой Тура.
— Ничего! — сразу согласился Силов, — Я надеюсь, что как бы ни было долго ожидание, оно окажется короче срока моей жизни. А больше мне ничего не надо…
Когда уже подъехали к Дворцу спорта и Силач парковался на маленькой неудобной стоянке, Тура спросил его:
— Ты из-за этого не уехал из Мубека?
— Ага! И из-за этого тоже… У меня тут многовато долгов осталось бы…
Тура любил обстановку боксерских состязаний — заполненные почти сплошь мужчинами ряды, пыльный саркофаг ринга в середине, белые костюмы арбитров, свет прожекторов и мощное многоголосье «ур» — «бей!» — с трибун.
Соревновались вчерашние чемпионы среди школьников, воспитанники школ олимпийского резерва. Многие знали друг друга, поддерживали своих. То и дело вспыхивали споры, особенно когда решение арбитров и симпатии зала не совпадали.
Зал, естественно, болел за мубекских боксеров, все давали советы с мест.
— Ур-р! Бей! Спокойно работай… — неслись с трибун указания — очень искренние, но весьма противоречивые. — Держись на ближней дистанции, не вяжись!.. Ближе, ближе подходи!.. Навязывай ближний бой!..
Страсти все больше накалялись. После победы одного из приезжих над мубекским боксером начался скандал. Очередной бой пришлось прервать. Тренер, недовольный приговором арбитров, вопреки правилам, подошел к жюри. Его жестикуляция была очень понятна, фактически он апеллировал к зрителям. Судьи, возмущенные нарушением этикета, демонстративно отворачивались. Тренер отходил и вновь возвращался к столу жюри. Зал свистел и топал ногами.
Силач свистел и топал ногами вместе с другими. В руках он сжимал списанные стальные наручники — память о службе в розыске, которые постоянно таскал с собой. Ключи от них были давно утеряны. Тура его предупреждал: «Защелкнешь — будешь ходить в браслетах, пока не найдешь ножовку!»
— Рефери на мыло!.. — зал лопался от возмущения. Еще позавчера это шумное столпотворение захватило бы и Халматова. И у него были в прошлом короткие эти секунды в раздевалке под грохот и свист зала, когда кажется — вот сейчас судьи исправят ошибку, назовут твое имя, объявят другое решение…
А сейчас эти пустяковые страсти его раздражали, отвлекали от сосредоточенной погруженности в свои заботы.
«Интересно: что там сейчас у Равшана? Может, нашли свидетелей? Что ответили Сырдарья и Ургут по поводу марочного коньяка? — Незаметно он вернулся к тому, о чем думал все это время. — Сейчас, может быть, я там нужнее всех. А я смотрю, смотрю бокс. Сумасшествие какое-то… Кроме этого коньяка, у них и зацепок нет…»
Он поднялся, тронул Силача за плечо.
— Выйду проветрюсь…
Стены огромного вестибюля Дворца спорта были увешаны портретами выдающихся спортсменов, диаграммами роста числа значкистов ГТО в период, предшествующий Московским Олимпийским играм. Под всей этой наглядной агитацией прогуливались курильщики. У двери ближайшего сектора Тура увидел Сувона. Чайханщик смотрел на него чужим безразличным взглядом.
«Знает, что я уволен, — подумал Халматов. — Значит, он свободен от своего обязательства…»
Тура сделал несколько шагов, остановился, поискал по карманам, взглянул на чайханщика, щелкнул пальцами. Сувон, не говоря ни слова, достал зажигалку, молча протянул Халматову.
— Спасибо, Сувон, — Тура прикурил, повертел зажигалку в руке. — «Сделано в Гонконге». Приятная вещица… — Возвращая, сказал: — Имей в виду: с моим увольнением ничего не изменилось.
Сувон не удивился, спросил только:
— Ты никуда не послал свою бумагу?..
Он был судим, но сведения об этом в Зональном информационном центре по какой-то причине отсутствовали, Тура раскопал их в МВД СССР и показал Сувону. Чайханщик предпочел бы, чтобы справка о судимости никогда не появилась на свет. Но это было не в его власти.
— …Где она? В общепите только и ждут, чтобы начать молоть языком: «Судимый — завпроизводством…»
— В надежных руках… — Халматов счел небесполезным повторить то, что он как-то уже сказал. — Она в Москве, у моего друга. Если со мной что-нибудь случится, ей дадут ход…
— Что может с тобой случиться! — Сувон явно опечалился. — Ты вон какой молодой, сильный. Теперь государство тебя взялось содержать…
— Хоп! Ладно, — Тура прервал его. — Ко мне тесть приезжает. Коньяк у тебя в чайхане есть? Только чтоб хороший, марочный.
— С коньяком сейчас плохо. Люди заранее разобрали, на свадьбы…
Они не договорили. Из всех дверей в коридоры, на лестницы хлынул народ. Арбитры сочли за лучшее объявить перерыв.
Халматов вернулся в свой сектор. Силач ждал его на месте.
— Генерал Эргашев приехал, — он показал на ложу по другую сторону ринга. Начальника управления, ярого болельщика боксерских состязаний, сопровождали несколько человек — проверяющих.
— Приятно, когда комиссия — они же твои гости, — заметил Силач.
Напротив в проходе появился постовой милиционер в форме, другой сотрудник прошел в судейскую.
— И уголовный розыск здесь, — Силач показал на кулису. Халматов увидел Алишера Гапурова — молодой оперуполномоченный внимательно, как его учил Тура, процеживал взглядом толпу. — Ты к нему приглашен?
— На свадьбу? Конечно… Слушай, как ты смотришь на то, чтобы уехать? — предложил неожиданно Тура.
Переговоры арбитров затягивались, над рингом с целью экономии погасили огни.
— Ну, если поединки восходящих мубекских звезд оставляют вас равнодушным… — Силач развел руки.
Когда они вернулись, Надежда с Улугбеком были уже дома. Мальчик готовился ко сну. Надежда сидела у телевизора. Увидев Туру с Силачом, она приглушила звук:
— В какое время, Тура, тебе завтра на занятия?
— С самого утра. К девяти.
— Я не знал, что ты учишься, Тура-ака, — почтительно заметил Силач.
— Я не учусь. Преподаю. На общественных началах.
— Где? Позволительно спросить?
— В университете правовых знаний.
— Тогда правильнее — «преподавал». Я думаю, ты уже освобожден по собственному желанию. Приятно, что когда нас выпирают с работы, то одновременно отовсюду сразу.
— Туру-то ушли на пенсию, — заступилась жена.
— А меня — в народное хозяйство. Какая разница? Важно, что поперли!
Надежда промолчала. Считалось, что Силач уволен из органов за проступок, граничивший с преступлением.
Было так. Группа продавцов, приторговывавших «левой» водкой, обратилась с жалобой на то, что старший оперуполномоченный Силов вымогает у них взятки, пытается обложить помесячным налогом. Силов и в самом деле преследовал их с непонятным ожесточением, таскал в дежурную часть, штрафовал — всячески мешал жить. В один прекрасный день, когда один из подписавших жалобу, Шамиль, с конвертом в рукаве вошел в кабинет Силача, сразу следом за ним появилась инспекция по личному составу — на милицейском сленге «черная кошка».
В конверте оказалась крупная сумма, Шамиль доказывал, что он принес ее по требованию Силача, Силач настаивал на том, что его пытались спровоцировать.
Оба взаимных обвинения рассматривались одновременно.
Установить истину не удалось. Да и не очень старались. «Инспекция по личному составу» и в том, и другом случае мудро истолковала каждое сомнение в пользу обвиняемого. Шамиля отпустили. К уголовной ответственности за взятку Силача не привлекали — но с учетом его дерзкого поведения при разбирательстве вышибли с треском в 24 часа как «утратившего доверие администрации». И ничего доказать за пять лет он не смог…
Лучший сыщик, которого знал когда-либо Тура, работал сейчас в какой-то недостоверной шарашке, в странной должности «инженера по организации социалистического соревнования».
— Я ведь, если ты помнишь, Тура, тоже был тогда в университете. Правда, слушателем.
— Слушатель — другое дело, — заметила Надежда.
— Пойдемте на кухню, — позвал их Тура.
Чай он заварил сам. Предварительно обдал посуду кипятком, налил первый раз в пиалу, опрокинул содержимое назад, в чайник.
— Чойни кайтаринг[6], — механически прокомментировал Силач. — Между прочим, я этого сукина сына — Шамиля первые месяцы почти каждый день встречал. Идет, улыбается: «Как дела, Валентин Устинович? На работу еще не устроились?..»
— Кстати, а легко устроиться на работу уволенному из органов? — с усмешкой спросил Тура.
Силач достал из кармана наручники. Снова сунул в карман:
— Я в трест Мубекирмонтаж пришел, а кадровик, которого я однажды в вытрезвитель доставлял, а потом ему на работу не сообщил, пожалел мерзавца, повертел в руках мою трудовую книжку, говорит: «Извините, но вы думаете, только вам надо в лапу, потому что с „левым“ товаром прихватываете? А другим как жить? Сходите и подумайте!» Я с непривычки просто онемел, а он мне сочувственно поясняет — «…и вообще, товарищ майор, я бы с вами в разведку не пошел, чтобы на пустом месте зубами щелкать!» — «А я бы с тобой пошел, — говорю. — Чтобы тебе пулю там влепить в лоб, прохиндею».
— Плюнь, — постарался успокоить его Тура. Силач уже не мог остановиться.
— Ну да, я вот посмотрю, как ты поплюешься! Слюней не хватит! Вот ты пойдешь устраиваться, и выяснится интересная картина. Одни не берут потому, что ты бывший мент, который их прижимал, штрафовал, не давал жить. Для других ты — потенциальный стукач, лучше не связываться. А для третьих — не вызываешь административного доверия. Между вами — стена. Милиция обо мне забыла — я уволенный! Следовательно, скомпрометировал себя! Но кому-то должно же быть до нас дело?..
— Может, хватит все-таки? — попросила Надежда.
— Хватит, — согласился Силач. — Все! Когда я начинаю думать об этом, моя язва двенадцатиперстной сразу обостряется. Мне и в госпитале главный хирург сказал: «Или забудьте об увольнении, или готовьтесь под нож…»
Тура налил по обычаю чай сначала себе; потом гостю и жене, меньшие пиалы каждому — в знак уважения.
На пороге появился Улугбек, который давно отправился спать.
— Папе звонили, чтобы он завтра пришел в управление к следователю…
— Что же ты молчишь?! — возмутилась мать.
— Я не молчу. Я забыл. А сейчас вспомнил. «Завтра в первой половине дня…»
Силач показал головой:
— Поздравляю! К нам приехал ревизор.
— Забавно, что именно с меня начинают, — пожал плечами Тура.
— Конечно, с тебя! — сказал Силач. — Ты не нужен! Непочтителен! И неприлично любопытен. Глубоко копаешь — неизвестно, что выкопаешь. Ну останется убийство Корейца нераскрытым — так зарегистрируют несколько раскрытых краж! Смотришь — по проценту раскрытия особо опасных преступлений и вылезли!..
Из газет:
В эти дни Бюро международного молодежного туризма «Спутник» живет Олимпиадой. Эта туристическая молодежная организация названа генеральным агентом по приему советских молодых туристов и субагентом по реализации туристической программы для зарубежной молодежи. В два потока (по 9 дней каждый) будет принято более 90 тысяч советских и зарубежных гостей Олимпийских игр…
Университет правовых знаний размещался рядом с театром, в одном из отстоящих далеко друг от друга выстроенных по индивидуальным проектам новых зданий, олицетворявших Большой Мубек.
Проспект был пуст. Рядом с университетом на мачтах был воздвигнут огромный транспарант:
Созрел хлопок — наша гордость и богатство. Он ждет ваши сильные руки и добрые сердца. Долг каждого человека — быть на поле.
Тура прошел вдоль фасада, к театру. В розарии били фонтанчики. Тура нагнулся, смочил ладони. Здесь же, между кустов, виднелись фонари, решетчатые, похожие на клетки для птиц. Афиши висели еще майские, старые — «Майсаранинг Шин», музыкальная комедия в двух действиях, и «Хает юлдузи». На лето театр уезжал на гастроли.
Откуда-то из-за девятиэтажных домов громко, на всю улицу замычала корова. Тура заглянул в киоск «Союзпечати» — хотел купить удобную книжку для записей.
Но записных книжек не было. И блокнотов не было. Пересохшие, искривившиеся от жары пластмассовые ручки и выгоревшие на солнце школьные тетради с загадочным призывом на обложке:
Потом пошел в аптеку.
В аптеке в огромном зале с потолком и стенами лепной работы тянулись полупустые витрины, заставленные спринцовками и грелками различных калибров вперемешку с пакетами толокнянки, тысячелистника и дубовой коры. Под узорчатыми лепными сводами Тура был единственным покупателем, гулкое эхо перекатывалось в пустом зале.
— Не страшно? — спросил Тура у пожилой женщины провизора.
— Привычка! — махнула она рукой. — Мы тут давно обходимся одним рабочим окошком.
Халматов купил жене цитрамон, мельком отметил, что многочисленные кассы ликвидированы за ненадобностью, а лепка на потолке разрушается, вышел на улицу и неспешно, пешком вернулся через розарий снова к театру.
Как Тура ни тянул время, он все равно появился в своем правовом университете ни свет ни заря. Раньше него оказалась на месте лишь ректор университета Роза Каримова — симпатичная молодая женщина, единственный в Мубеке кандидат исторических наук.
— Тура Халматович! — обрадовалась она и смутилась одновременно. — У вас все в порядке? Все здоровы? А мне вчера позвонили из управления, сказали, что вы больше не сможете у нас работать. Я уже вызвала Рахимова из коллегии адвокатов…
Следователь носил батник — недавно появившуюся модификацию сорочки с коротким рукавом и нагрудными карманами. Загорелые руки лежали на бумагах легко, уверенно. Следователь был немолод — потемневшее от солнца лицо покрыто сетью маленьких, едва заметных морщинок. Смуглая малоподвижная маска, сквозь прорези которой поблескивали едкие, живые, как ртуть, глазки.
— Нарижняк Анатолий Николаевич, следователь по важнейшим делам Прокуратуры республики… Включен в следственную группу Прокуратуры СССР, — представился он Халматову. Руки, однако, не подал. — Располагайтесь поудобнее. Разговор предстоит долгий.
Для работы ему предоставили кабинет первого зама начальника управления — с кондиционером, длинным приставным столом, портретами Брежнева и Щелокова в простенках. Синий китель Нарижняка с золотыми звездочками в петлицах висел на стуле.
— Если не против, придется временно отказаться от курения, — предупредил важняк.
— Я это сделал лет двадцать назад, — сказал сухо Тура.
— Замечательно! Итак, я прошу вас вначале свободно изложить все, что вы считаете возможным сообщить в связи со случившимся.
Тура молча смотрел на него, и Нарижняк сразу же уточнил вопрос:
— Вы были руководителем отдела уголовного розыска, то есть непосредственным начальником погибшего Пака?
— Да, — Халматов кивнул и, не торопясь, стал объяснять. — Пак отвечал за город, я за область в целом. На мне также раскрытие преступлений, направленных против личности. Убийства, изнасилования. Кроме того — борьба с наркоманией…
— Кто из вас отвечал за учет преступлений?
— За соблюдение инструкции о регистрации преступлений отвечал мой заместитель, — пояснил Тура и подумал: «Этот не будет заниматься узко — только раскрытием убийств в „Чиройли“! Он двинется широким бреднем. Речь пойдет о ревизии моей и Пака оперативной работы…»
— У вас неразбериха с учетом преступлений.
— Наверное. Не больше, чем везде.
— Разговор пока идет о Мубеке. Часть нераскрытых преступлений не регистрируется. Искусственно завышается процент раскрываемости… — истово врезал Нарижняк.
Халматов не выдержал:
— Вы, безусловно, слышите об этом впервые. Прокуратура ведь не отчитывается другими цифрами?
Ртутные глазки. Нарижняка превратились в мерцающие капли.
— Не советую вам говорить со мной в таком тоне, — медленно сказал он.
Тура пожал плечами:
— Нам — профессионалам — говорить всерьез о проценте раскрываемости стыдно. Каждый знает, что это липа, но предпочитает помалкивать. Не считаете же вы, что я или Пак лично заинтересованы в проценте?
— А почему нет? — Голос Нарижняка сломался. — Именно работникам уголовного розыска идут премии за раскрываемость!
Спор об этом можно было вести бесконечно. Нарижняк быстро понял, что Тура тут его переиграет:
— Мы проверим все досконально. Поднимем приказы, это я обещаю. А пока, поскольку вы так говорите…
Тура посмотрел на его руки. Загар с предплечья переходил вверх под короткие рукава.
«Приезжий, — подумал Халматов. — Из Москвы или Киева. Не наш, а только включен в следственную группу…» Местные не добивались загара, ничего не делали, чтобы почернеть.
— Можете вы конкретно назвать руководителя, который дал указание повысить процент раскрываемости преступлений за счет укрытия некоторых из них от учета?
— Нечестная игра, — развел руки Тура.
— В чем вы ее видите?
— Вы же знаете — никто прямо не скажет. Никто открыто не прикажет: «Приписывайте хлопок, молоко, масло!» Наоборот, я сто раз слышал на всех совещаниях: «Товарищи! Пусть встанет тот, кого наказали за то, что он не смог раскрыть преступление! Никого нет? А за укрытие преступлений от учета мы наказывали и будем наказывать впредь. Вплоть до направления материалов в прокуратуру! Так почему же вы не жалеете себя? Почему вы укрываете преступления?»
— Вот видите?
— Что «видите»? Спектакль! С того, кто не обеспечит высокий процент раскрываемости, шкуру сорвут! Найдут любые предлоги. И благостные слова никого не могут обмануть. Все правильно поймут, за что наказали. А вы это сами знаете!
— Мы отвлеклись… — Нарижняк уже пожалел, что затронул скользкую тему. — Я имел в виду вопросы в контексте совершенного преступления… Меня интересует, мог ли ваш заместитель отбыть во время работы, не поставив никого об этом в известность?
Халматов цокнул языком:
— Нет. Даже после службы каждый из нас обязан сообщать, где он предполагает находиться.
— Даже так?!
— На случай вызова. У нас здесь довольно сложная оперативная обстановка. И Пак должен был обязательно поставить кого-то в известность о том, что он отбывает.
— Я так и думал! — Голос следователя был ломкий, казалось, Нарижняку все время хотелось откашляться. — А потому, уезжая достаточно далеко — в «Чиройли», Пак должен был, наверное, не просто поставить кого-то в известность, но и получить согласие? Не так ли?
— Да.
— А согласие начальника — уже равносильно приказу! Следовательно, Пак должен был получить приказ ехать в «Чиройли». Правильно?
Тура подумал, кивнул.
— Итак, приказ! Чей?
— Меня не было в Мубеке. Еще ночью я уехал в Урчашму.
— И до обеда не поинтересовались, что происходит без вас в отделе? — Следователь улыбнулся вежливой пустой улыбкой человека, привыкшего не верить на слово. — Вряд ли…
— Около полудня я разговаривал с дежурным…
— Допустим. А с замом?
— С Паком поговорить не удалось.
Зазвонил телефон. Нарижняк снял трубку:
— Извините…
Следователь отвечал по телефону, не спеша и внимательно глядя на Туру, будто сличая свои впечатления с телефонным сообщением:
— Да, да… Халматов сейчас у меня… Да как сказать… Не знаю…
Положив трубку, он объявил…
— Хочу предупредить вас, что я выделил в отдельное производство материал о том, как вы заставили начальника Мубекирмонтажа снять с агрегата новый двигатель и поставили на вашу оперативную машину. Это звонил следователь, который занимается данным эпизодом. Милиционер-водитель сказал ему, что действовал в ваших интересах. То есть опять согласие, ставшее для подчиненного приказанием.
— Я не имею к этому никакого отношения, — сказал Тура.
— Трудно поверить. Но проверять будем. Вернемся к «Чиройли» — Пак убит в кафе, где никто его не знал. Если бы ваш заместитель хотел развлечься, то скорее всего выбрал место, где он обычно бывал…
— Что вы хотите сказать? — набычился Тура.
— То, что его послали в «Чиройли» с какой-то целью…
«Та же версия, что и у Эргашева, — будто я послал Пака в кафе…» — подумал Тура.
Нарижняк заканчивал допрос, когда из глубины здания послышались скорбные звуки оркестра. В актовом зале начиналась панихида по Корейцу.
— Читайте, подписывайте, — Нарижняк подвинул исписанные страницы. — У вас есть что-нибудь ко мне в связи с делом? Просьба, ходатайство?
— Да, — на мгновение Халматову удалось поймать ускользающий быстрый взгляд следователя, но тут же он его потерял. — Я хочу быть полезным в раскрытии убийства в «Чиройли». Лучше меня никто не знает преступников в Мубеке — их личности, повадки, «окраску», взаимоотношения враждующих групп. Я мог бы вам помочь.
Нарижняк беззвучно рассмеялся:
— Вот этого я как раз и прошу вас не делать. Не советую вмешиваться, — теперь тон его был официален. — Не надо влиять на ход следствия… И никуда не уезжайте. На этом я делаю перерыв до девяти часов завтрашнего дня.
Тура не пошел на панихиду — не хотел, не мог слушать, что там будут сейчас говорить. Тура не сомневался — деловитый Назраткулов не даст пропасть приветственному адресу, он с печальным лицом зачитает его как прощальное слово Большому Корейцу. Туре не нужно было церемониальное прощание с Паком — он с ним попрощался. А тризну еще, даст Бог, справит.
Все шли вниз, в актовый зал, а Тура поднялся на четвертый этаж.
В уголовном розыске Тура обнаружил только Какаджана Непесова. Тура так и не видел его после того, как заходил к Равшану Гапурову и застал там стоящего навытяжку Непесова.
— Ты мне и нужен!
— Слушаю, Тура Халматович…
— Сначала скажи, как вы все? Как Энвер?
Друг Какаджана, еще один воспитанник Туры, тоже был не из местных, на обоих меньше оказывали давление традиции, дружеские и родственные узы. Оба были выпускниками Омской школы милиции и, как большинство получивших высшее образование вдалеке от дома, о многом судили свободнее и шире.
— Все в порядке, устоз. Энвер на задании, все крутятся. Мне скоро на дежурство заступать. Жаль, у Алишера не побываю…
— Рапорта? — Халматов кивнул на бумаги.
— Приходится…
— Я думаю, тебя, Какаджан, с твоей памятью Гапуров использует как ЭВМ. Ты все помнишь, знаешь…
Непесов улыбнулся:
— Что-то я этого не заметил, устоз.
— Удалось установить, где Сабирджон Артыков провел последние часы перед смертью?
— Нет. Этот день — сплошное белое пятно.
— Свидетели по «Чиройли» вспомнили что-нибудь? Подруга иранца?
— С ней больше пока не разговаривали. Если следователь только… Нашли свидетеля, который подвозил Сабирджона к «Чиройли».
— Интересно…
— Артыков подсел за магистральным каналом. Видно, тот, кто его первый подвозил, свернул на Янгиер. Мы дали задания по всему региону, но пока — тишь.
— Как себя вел Артыков в машине? Что водитель?
— С Чардары. Завмаг. Ничего особого не заметил. Кроме коньяка. Попросил продать — Сабирджон отказался. Сказал, что не может. У «Чиройли» попросил остановиться. Все.
— Сабирджон сказал, куда едет?
— Нет. «Здесь, — говорит, — недалеко».
— Он ехал в «Чиройли», — Тура задумался, не сразу заметил, что Какаджан спешит. Понял только, когда Непесов спросил:
— Как вы поживаете, Тура Халматович?
— Ничего, спасибо. Меня смущает еще одно. Я говорил в КПЗ Урчашмы с Умматом…
— Кража у Анарбая Маджидова из райпотребсоюза…
— Да. Мне помнится, шприцы, «дурь» — не по его части…
— Абсолютно. Но на всякий случай лучше убедиться, — Какаджан подошел к шкафу с выдвижными ящиками — картотеке МУРа, как их называли, Мубекского уголовного розыска. — Минуту… Уммат… — Непесов быстро отыскал карточку. — Судимости… Связи… Ничего такого — с душком. Квартирный вор. Это все.
Халматов договорился встретиться с Силовым на проспекте, напротив чайханы Сувона. Окно закута, где унылый юнец, ученик чайханщика, мыл в тазу пиалушки и кормил мух, было незавешено. Через дорогу было видно, что ковер висел на стене, на своем месте.
— Эй, ты, подозреваемый, тебя зачем вызывал следователь? — услышал Тура, оглянулся и увидел, что Силач бесшумно — на выключенном двигателе — подъехал к нему.
— Я дал подписку о неразглашении, — усмехнулся Тура, усаживаясь в его тачку.
Они проехали по Великой Транспортной развязке, заканчивающейся у гостиницы «Мубек», свернули с шоссе.
Улица выглядела пустой, пыльной. К вечеру, когда жара спадала, городу возвращался обычный чуть белесый серый цвет выжженной земли, отступавшей Голодной степи.
— Дома бесполезно красить, — сказал Тура. — У них, как у людей, у каждого свой — данный ему от рождения цвет…
— Наверное, возможно, — рассеянно заметил Силач. — Когда свадьба у Алишера?
— В эту субботу.
— В ресторане?
— В кишлаке. Хочешь — поедем вместе, — предложил Тура.
— Хочу, — сразу согласился Силач. — Я большой любитель погулять на халяву. Интересно, закупили ли родственники Алишера марочный коньяк.
— А ты простой, не марочный, не пьешь теперь?
— Ни за что! Язва не позволяет. Бушует и спрашивает — откуда все-таки бутылка у Сабирджона Артыкова?
— Я думал, ты забыл о ней давно, — удивился Тура, упомянувший один раз вскользь в разговоре, что найти место, где Артыков купил коньяк, так и не удалось.
— Я о таких вещах не забываю, — засмеялся Силач. — Дело в том, что у нас с тобой не профессия — это диагноз. А чего все-таки хотел от тебя следователь?
— Мне кажется, он полагает… — развел руками Тура. — Нет, не утверждает! Он не уверен. И вообще, тысяча разных версий! Не исключает, что я могу быть причастным к убийству Корейца.
— Потрясающая версия!
— Заодно он считает, что уголовное дело по обвинению меня и милиционера-водителя в том, что мы принудили Мубекирмонтаж отдать нам новый двигатель, должно расследоваться отдельно.
— Тоже дельная мысль. Что полагаешь?
— Идиотизм, порожденный паникой, безрукостью и желанием быстрее отчитаться, что виновные наказаны…
— Ну нет!
Силач резко и точно затормозил. Крыша Автомотрисы оказалась в тени старого раскидистого тутовника.
— Нет и еще раз нет! Разве ты не видишь, что происходит?
— А что происходит, Силач? — Как можно спокойнее спросил Тура — ему было мало своего профессионального опыта, он знал, что ни один врач себя не лечит, просто было необходимо услышать от Силача подтверждение своей оценки ситуации. Или опровержения. Или совета.
— По-моему, ты недооцениваешь хищное быстромыслие этих злобных скотов, — покачал головой Силач.
— А в чем оно проявляется?
— Да вообще-то в пустяках. Сначала вас с Паком подставили. Затем в вас стреляли. Потом выгнали. Сейчас ты и оглянуться не успеешь, как тебя посадят!
— Побереги себя, Силач. Тебя предупредил главный хирург?! С этим не шутят!
— Я тебе не до конца передал его мысль. Он сказал, что есть два способа лечения двенадцатиперстной. Не вспоминать, как тебе плюнули в лицо, и успокоиться. Или попробовать голову им оторвать…
— А ты не боишься, что, как только ты шевельнешься, тебе самому оторвут голову? — серьезно спросил Тура.
— Боюсь, конечно. Ничего не боятся только психически ненормальные. Но я решил. Теперь решай ты. Я в твоем распоряжении. Не может быть, что два таких хромых батыра не уконтропупили Назраткулова вместе с Равшаном!
— А почему с Чингизидом?
— Кто был начальником горотдела, когда меня уничтожали? Равшан Гапуров. Кто сейчас стал начальником областного уголовного розыска? Чингизид! Тебя отправили на пенсию, потому что решили твое место отдать ему. Пак убит, ты на пенсии — чем-то вы сильно насолили… Это всех устраивает.
— Что ты предлагаешь?
— Дать им бой по всем правилам! Нам надеяться не на кого. Придется защищать себя самим. Как у тебя с Равшаном?
— Меня вышибли с такой скоростью, что я не успел с ним поговорить. А разговор есть. Как раз сегодня я говорил об этом с Какаджаном.
— А что там?
— Квартирная кража в Урчашме. На месте преступления вор оставил шприц со следами наркотика. Кровавый кусок бинта. В краже признался Уммат, несколько раз судимый. Он возместил ущерб. Четыре тысячи.
— При чем здесь Гапуров?
— Сдается мне, Уммат кражи не совершал. Все дело в этом шприце. Ни Уммат, ни потерпевший Маджидов — не из тех, кто сидит на игле, я снова проверил по картотеке.
— Зачем же ему возмещать ущерб?! А главное, откуда взял деньги?!
— В этом все дело. Деньги, возвращенные Умматом, вручал сам Равшан.
— Любопытно, — протянул Силач. — Когда тебя вызывает следователь?
— Завтра в девять.
— Может, попробуешь с ним поговорить?
— Да брось ты! Жалобное блеяние двух выгнанных раздолбаев! К тому же — с подозрительными на чистоту руками…
— Вот-вот! — Силач выжал сцепление. — Все правильно сказали, товарищ бывший начальник! Остается одно…
Он не договорил.
— Да, — кивнул Тура. — Надо самим найти убийцу Корейца.
Нарижняк допрашивал Халматова в том же кабинете. Окна были закупорены, работал кондиционер. В помещении казалось прохладно.
«Допрос возобновлен в 9 часов 12 минут…» — «Важняк» сделал отметку в протоколе, аккуратно положил на стол китайскую, с золотым пером ручку, удобно откинулся к спинке кресла.
Халматов снова обратил внимание на его загорелое лицо, худые, высоко открытые руки.
«Хорошо выглядит. Наверное, лет на двадцать моложе своих лет, — подумал Тура. — Он, видимо, лет на десять старше меня, а выглядит на добрый десяток моложе». Старая профессиональная привычка точно определять возраст собеседника жила уже за пределами служебной необходимости.
Хотя Нарижняк накануне и предупредил Туру, что дело о вымогательстве двигателя ведет другой следователь, а допрос все-таки начал именно с этого эпизода.
«Он на меня давит, — подумал Халматов. — Он меня не уважает».
— Ваш водитель признался, что в разговоре с начальником треста Мубекирмонтаж намекнул ему — либо он передаст новый двигатель на вашу служебную машину, либо весь автотранспорт хозрасчетного участка милиция осмотрит с пристрастием. И тогда…
— Пусть ваш коллега спросит водителя — знал ли я что-либо о двигателе вообще? Кроме того, я никогда не видел, не говорил и не знаком с начальником треста.
— Я знаю. Достаточно того, что водитель разговаривал от вашего имени. Это и повлекло известные последствия — изъятие нового двигателя с электроагрегата АБ-17… — Нарижняк что-то поискал в нагрудном кармашке. Тура понял, что он отнюдь не спешит. — Это уже злоупотребление служебным положением. Преступление.
«Вот и произнесено это слово, — подумал Тура. — Сколько раз и я им легко пользовался. Оно, оказывается, как клинок с односторонней заточкой — нехорошо тому, с чьей стороны острие».
— …Но сейчас поговорим о другом. Какого рода разговор состоялся у вас с Паком накануне его поездки в кафе «Чиройли»?
— Если можно, я предпочел бы закончить с Мубекирмонтажем. Как быстро вы собираетесь разобраться с этим делом?
— С перестановкой двигателя на служебную машину? Очень скоро. Я в этом сам заинтересован. Может быть, больше, чем вы. — Нарижняк как-то легко рассмеялся, и от этой легкости Халматову стало не по себе. Ему было ясно, что следователь имеет о нем уже сложившееся впечатление.
— Мне будет предъявлено обвинение?
Следователь ответил не сразу, снова что-то поискал в нагрудном кармашке.
— Скорее всего да. Не будем, однако, опережать события. Всякому овощу свое время…
Из газет
…На поле Большой арены Лужников, заботливо укрытом искусственным ковром, идет репетиция торжественного открытия Олимпиады. В огромной чаше стадиона гулко звучит музыка, и добрые, не без юмора комментарии главного режиссера И. Туманова повелевают великолепными перестроениями сотен участников предстоящего праздника…
Было уже темно, когда они добрались до кишлака, где Алишер праздновал свадьбу. Повсюду вдоль заборов виднелись припаркованные «Москвичи» и «Жигули». По обе стороны дороги скользили быстрые тени. Кишлак был полон людей — по обычаю съехались на свадьбу сотни гостей.
Время от времени старший брат Алишера — Джурабай, показывавший дорогу, останавливался, знакомил с соседями и просто уважаемыми людьми. Халматов почти никого не запомнил, а Силач и не пытался это сделать.
Шли довольно долго, пока у небольшой чайханы под старым тутовником не блеснули очертания новеньких черных лимузинов; рядом с патрульной машиной райотдела толпились дружинники.
— Сюда, — Джурабай оказался уже позади гостей. — Просим!
За темной чертой забора звучала мелодия. Тура часто слышал ее по радио. Тот же знакомый женский голос страстно вел ее сейчас в душной черноте южной ночи. Было совсем тихо, лишь время от времени в невидимые деревья за стеной словно бросало с размаха мощные порывы ветра, и сразу открывалось, какая огромная аудитория собралась во дворе!
У входа, загораживая путь, стояло несколько мужчин. Туру и Силача Джурабай познакомил с каждым, после чего передали они свой подарок — электрогриль. Родственники Алишера степенно поблагодарили, подарок понравился, но, по обычаю, вроде бы не придали ему большого значения:
— Стоило тратить деньги! Спасибо, что смогли приехать! Такая радость для нас всех!..
Тура и Силач попали за общий стол не сразу — сначала их приняли несколько ближайших родственников жениха, подчеркнув этим уважение.
На полу в большой комнате, убранной коврами, каждому предложили традиционный набор сластей, быстро раскупорили бутылку французского коньяка «Камю».
— Как поживаете? Как доехали? — наливая в пиалу Туре «Камю», обратился седой коренастый старик, сидевший напротив.
— Спасибо, — поблагодарил Халматов. — Все хорошо. Как вы?
«Лично я предпочел бы французскому коньяку марочный грузинский „KB“. — подумал Тура. — Надо будет при случае осмотреть место, где хранится спиртное… Перекинуться словечком-другим с раисом или виночерпием. В нашем деле никогда не знаешь, где найдешь…»
— Как настроение? — Старик напротив дотронулся до пиалы с коньяком.
— Спасибо, — Тура повторил жест.
— За ваше здоровье! Долгих лет!
— За молодых!
Как и положено по правилам гостеприимства, хозяева готовы были просидеть с уважаемыми гостями всю ночь, но прибыла другая группа таких же почтенных гостей, и в сопровождении Джурабая Халматов и Силач спустились с крыльца.
Огромный, под открытым небом, освещенный гирляндами огней сад вмещал несколько сот человек, сидевших рядами вокруг грубо сколоченных длинных столов. В центре, рядом с помостом для наиболее почетных гостей, помещалась эстрада с микрофоном, там выступала певица. Малика Истамбаева! Тура вспомнил ее имя. Как только стихли аплодисменты, певицу сменил красавец киноартист — с микрофоном в руке он шел вдоль столов, исполняя обязанности тамады. Отпускаемые артистом в микрофон анекдоты и соленые шутки вызывали взрывы оглушительного хохота.
Места Туры и Силача оказались поблизости от помоста, наискосок от жениха и его полностью закрытой фатой невесты.
— Видишь, и здесь социальный прогресс подвинул традиции, — шепнул Силач.
Жестким обычаям на этот раз было сделано послабление — невеста никогда не появлялась на свадьбе в доме жениха, как и женщины вообще.
Алишер увидел Туру, поклонился, показал рукой на столы, изобильно уставленные едой. Дежурные с нарукавными повязками разносили яства, наблюдали, чтобы тарелки перед гостями не пустовали. Вереницы дежурных непрерывно, муравьиной цепочкой, двигались от котлов к столам.
Тура осмотрелся. В центре почетных гостей на помосте красовался величественный всесильный Рахматулла Юлдашев, бессменный директор облобщепита, прямой родственник Отца-Сына-Вдохновителя, еще крепкий, зорко поглядывавший вокруг старик. Здесь же, в непосредственной близости от него, восседали генерал Эргашев, Назраткулов, двое проверяющих, прибывших с комиссией, преемник Туры — Равшан Гапуров, еще более важный, с неподвижной шеей, косивший черным красивым глазом. Здесь же сидело несколько человек в обычных партикулярных костюмах, но с депутатскими значками. Председатель облпотребсоюза, управляющий торгово-закупочной базой, директор ресторана «Москва» Яхъяев, сын которого первым принес маленькому Улугбеку новость об изгнании Туры со службы…
Начальник управления торговли, директор хлопкоперерабатывающего завода, зав. горкоммунхозом, руководство бытового обслуживания, управляющий «Водоканалом», несть им числа…
— Ну что ж, можно заодно провести сессию облисполкома, — сказал Тура Силачу. — Это что, друзья Равшана?
Силач засмеялся негромко. В любой компании мгновенно находивший собеседников, он уже пошептался с соседом.
— Алишер-то, знаешь, на ком женится? — спросил он Халматова вполголоса. — Кто там сидит под белым покрывалом, знаешь?
— Нет пока.
— Это внучатая племянница Рахматуллы Юлдашева. Вот тебе и твой Алишер, скромница!
— Н-да, — покачал головой Тура. — Действительно сюрприз!
Усиленный динамиком голос тамады произнес:
— Я передаю микрофон одному из наших самых почетных гостей — многоуважаемому полковнику Назраткулову…
— Пусть живут молодые тысячу лет, как чинары… — зычно начал Назраткулов. — Молодые люди — это крона. Она зелена и здорова, если крепки и здоровы корни, если тянутся корни, переплетаясь, далеко на всех уровнях, добывая влагу из плодородной, но засушливой земли. — Голос его больше и больше набирал силу. — Пусть будет вечно здоров, счастлив наш дорогой Учитель — наш Отец…
— …Мудрость, доброта и справедливость — вот закон, по которому он живет и велит всем остальным жить так же! Его закон не в мятых книжечках, а в его огромном любящем сердце и светозарном уме. Если все его добрые дела прорастут одной травинкой, то он умрет через сто лет в цветущем саду, название которому — рай на Земле!
— А-а-а! А-а-а! А-а-а! — Казалось, взрыв любви и ликования затопил двор, кишлак, область и теплой волной признательности докатился до ушей самого Отца-Сына-Вдохновителя…
Улучив момент, Тура вышел из-за стола.
Во всеобщем веселье наступил небольшой перерыв. Силач сбежал еще раньше, его хрипловатый смех некоторое время еще доносился откуда-то за несколько столов, потом и вовсе пропал. Невесты на месте не было. Алишер с ближайшими родственниками, артистами и почетными гостями тоже на время удалился.
Двор был освещен. Неказистые снаружи жилые постройки тянулись углом, занимая большую часть двора. Внутри, за закрытыми ставнями, шла и сейчас невидимая посторонним жизнь. Хозяева отдавали должное аксакалам, людям постарше и позаслуженнее, которые не обошли вниманием такое радостное событие в их доме.
Тура знал обычаи узбекской свадьбы. На этот случай заранее готовились памятные подарки — от тюбетеек и сорочек до ботинок «Саламандра», пальто и пыжиковых шапок; заранее узнавали вкус «высоких» гостей, их рост и размеры.
Двор был полон людьми, вместо певицы крутилась магнитофонная кассета. С высоты — из динамика, установленного на старом тутовнике в центре двора, доносился голос Артыка Атаджанова.
В дальнем конце двора у огромного казана с пловом хлопотали повара. На мангалах сладко шипела молодая баранина, ароматы лука и свежей зелени носились в воздухе тропическими облаками. Сотни свежих лепешек, выпеченных с утра, лежали покрытые сверху цветными шалями.
Именно лепешки снова напомнили Туре о Корейце. Преступник нес пистолет на лепешке. Под салфеткой. Убийца знал Пака и понимал, что иначе не успеет выхватить оружие — Кореец управится раньше.
Тура и теперь подумал о Паке, как о человеке вооруженном, избравшем войну своей профессией. В этом случае происшедшее с Паком воспринималось как событие, которое рано или поздно могло произойти и с ним самим.
Оно поддавалось анализу. Это был не несчастный случай, не смерть в результате продолжительной долгой болезни, в нем не было неотвратимости — Пак допустил какой-то прокол. Но где? В чем?..
Люди, разносившие выпивку, двигались размеренной чередой, каждый нес в руке по бутылке вина и водки. Начало цепи находилось в хозяйственной постройке под болхоной. Там управлялся со всем один-единственный человек — с гладким жизнерадостным румянцем, какой может быть только у истого трезвенника.
— Что вы хотели, ака? — сразу же вежливо обратился он к Халматову.
Тура пошутил:
— О, волшебник-кравчий! Устроитель радости и веселья! Из-за тебя в магазинах исчез мой любимый коньяк. Весь ушел на сегодняшнюю свадьбу.
— Какой коньяк? — серьезно осведомился виночерпий. Он взглянул куда-то позади себя. — «Дагестанский», «Белый аист»… «Армянский» три, четыре звездочки. «Двин…» — пока он разговаривал, движение носильщиков прекратилось, помощники терпеливо ждали.
— «KB». Грузинский, — сказал Тура.
— «KB» у нас нет, — развел руками руководитель выпивки… — Мы еще с прошлой осени начали запасаться, но «KB» не попадался.
— Ака! — Один из носильщиков, молодой мужчина, по виду такой же трезвенник, как и виночерпий, тронул Халматова за руку. — Вы посмотрите на столах. Один из гостей подарил ящик с «KB». Я только не уверен, тот ли это коньяк, что вы желаете…
— Высокие бутылки. «KB» — большими буквами.
— Он. Его в дом внесли. Целый ящик. Хотите, я узнаю для вас?
— Да нет, спасибо!
— Тура! Ты здесь? Вот уж не думал! — раздался позади голос Силача. Силов был слегка навеселе. При его комплекции это о многом свидетельствовало. — Пойдем, ребята хотят с нами посидеть.
— Какие ребята?
— Ну, наши, из розыска, кто смог приехать. Пол-отдела разъехались по командировкам: Сырдарья, Навои…
Они вернулись к дому. Тура держался ближе к окнам. Кое-где в просветах между створками ставен кое-что можно было увидеть.
— А кто из наших приехал?
— В основном новенькие… Непесов дежурит…
Тура тянул время, давая пройти людям. Перерыв — чтобы дать артистам отдохнуть — заканчивался. Все снова потянулись к столам.
— Секунду! Есть дело… — Когда никого вокруг не было, Халматов заглядывал по очереди в освещенные окна. В узкой длинной комнате на ковре сидели аксакалы, перед старшим стоял заварной чайник с одной-единственной пиалой.
— Что там? — спросил Силач.
— Так. Ничего.
Подаренного ящика с грузинским «KB» не было видно. Тура прошел мимо виноградных корней, поднимавшихся прямо у окон.
— Стоп! — Он рукой подозвал Силача — Смотри!
Против окна сидели трое. Халматов видел их впервые.
Все трое находились в сильном подпитии. На маленьком столике — тохтахоне — стояла недопитая бутылка, вторая такая же — непочатая — стояла ближе к окну на полу.
— «KB», грузинский, — удивился Силач.
Люди, сидевшие за столом, не выглядели ни пожилыми, ни солидными. Предоставленную им хозяевами возможность кейфовать отдельно, в доме, на курпачах, было трудно объяснить.
Тура шепнул:
— Я на секунду придержу дверь, а ты попробуй умыкнуть эту бутылку, у окна.
— Будет две, — ухмыльнулся Силач. — Алишер передал нам «Посольскую», в экспортном исполнении…
Тура взошел на крыльцо, распахнул дверь с пьяным развеселым криком: «Алишер, Алишер, ты тут, что ли?» Три пьяные физиономии обернулись к нему, и Тура увидел, как за их спинами, Силач, словно на скачках, легко, почти до земли, перегнул со двора через подоконник свою семипудовую тушу, выпрямился и исчез в темноте.
Тура прижал руку к груди:
— Извините, друзья… — и закрыл дверь.
В динамиках, развешанных на деревьях, ритмично застучал барабан. На крыльце появилась Малика Истамбаева; с порога, виляя стройными бедрами, ступила крохотными позолоченными туфельками на расстеленный посреди двора огромный ковер. С другой стороны — из под старой шелковицы — показались солисты знаменитого вокально-инструментального ансамбля. Вылетевший из сотен глоток беззвучный вздох шквалом зашевелил ветви деревьев.
— Кого я вижу?! Халматов! — навстречу шел по дорожке директор ресторана Яхъяев. — Ассалом-алейкум! Как дела? Как настроение?
Он радостно улыбался и протягивал ладонь для искреннего дружеского рукопожатия. Тура с интересом рассматривал эту протянутую ладонь, будто нес в ней Яхъяев птицу. А когда сошлись вплотную, Тура, не торопясь, очень спокойно убрал обе руки за спину.
С открытой террасы спускался достопочтенный покровитель невесты — славный Рахматулла Юлдашев с родственниками, они тоже приостановились — все, как на подбор, в новеньких английских «тройках», в строгих галстуках, в туфлях на высоких каблуках. Сзади держался сопровождавший их повсюду — официант-не официант, гулям-не гулям — красивый молодой парень с салфеткой на руке, с подносом, заставленным сосудами и закуской.
— Даже на свадьбе не отдыхаешь… — вздохнул Яхъяев, приблизив к Халматову рыхлое, будто непропеченное лицо. — Все ищешь! Шучу, конечно! Работа твоя привычку родила — узнавать да вынюхивать…
— А я вот смотрю на тебя, шутник гороховый, и думаю — чем же я так тебе помешал? Я ведь не обэхаэсник, я уголовным розыском командовал, воровать тебе не мешал. Где же я тебе дорогу перешел?
— А теперь это уже неважно, потому что ты — никто, — только сейчас Тура рассмотрел, что Яхъяев уже сильно пьян. — Видишь, как получилось, целую жизнь ты шнырял, вынюхивал, ловил, людей по тюрьмам сажал, а потом тебе: «Спасибо, больше не нужны. До свиданья». Но ты не огорчайся, я тебя сейчас рассмешу анекдотом. Один другого спрашивает: «Где должен милиционер носить нож?» А тот отвечает: «В спине…»
Слушатели зашлись от хохота. Подходили новые люди, спрашивали о причине такого бурного веселья, просили пересказать анекдот, слушали и тоже начинали хохотать.
Тура, ковыряя спичкой в зубах, дожидался неторопливо, когда немного утихнет буря веселья. Потом обратился к всемогущему Юлдашеву:
— Мне горько, почтенный Рахматулла-ака, что ваш гость совершил кощунство в доме празднества. Он сглазил свадьбу вашей племянницы. Ее жених — милиционер…
Пала ужасная тишина, мучительная и вязкая, как немота. Тура поклонился и пошел к накрытым столам.
Пиршество продолжалось, но бездумно наслаждаться красочным зрелищем Туре не пришлось. Его перехватил со своим микрофоном раис-ведущий, уже проинструктированный кем-то:
— А сейчас я попрошу сказать несколько слов нашего достопочтенного гостя, который приехал позже других, и мы не успели сразу дать ему слово. А приехал он поздно потому, что у него такая работа… — С лица актера не сходило глуповато-счастливое выражение, которое много лет подряд делало его одним из популярнейших комиков. Стоило ему открыть рот, как слушатели вокруг сразу начинали смеяться, какую бы чушь он ни нес. — А работа у подполковника милиции Туры Халматова, друзья, такая. Он говорит — уважаемые, у вас от забот болит голова. А ну-ка, выкладывайте все лишнее — дачи, машины, золотишко, наличные — все, от чего болит голова. А я вам обеспечу беззаботную жизнь — бесплатное помещение, нары, физический труд и двухразовое питание в сутки на тридцать четыре копейки…
Застолье грохнуло от смеха. Дурацкое кривляние обеспечивало полный успех любой глупости. Глумливо хихикающие морды.
— Но сейчас, ходят слухи, Туре Халматову самому сказали — отдохни, дорогой! Не надо волноваться. Зачем? Жизнь одна и так удивительно хороша, как заметил поэт…
Алишер с ближайшими родственниками проводил его до ворот:
— Вы огорчены, устоз. У вас плохое настроение… Все пройдет! Поверьте!
— Конечно, пройдет, сынок, — согласился Халматов. — И ты тоже устал.
— Вы грустны!
— А грустен я сейчас из-за тебя, — Тура безотчетно симпатизировал младшему Гапурову. — В жизни мы все равно рано или поздно обрастаем пороками. Может быть, в милиции — особенно. И все-таки работник уголовного розыска — это особая статья! Голубая кровь милиции. Кого тянет к богатству, тот у нас не удержится. Пойми! Слишком много соблазнов!..
На обратный путь Равшан Гапуров дал Туре и Силачу патрульную машину, возвращавшуюся в Мубек.
Кроме них и водителя-сержанта, на заднем сиденье в углу дремал второй патрульный — круглолицый, с несколькими волосками на подбородке, не знавшем бритвы.
Усаживаясь, Халматов молча сжал товарищу руку. Силов легонько оттолкнул его:
— Да ладно! Жену учи щи варить…
За всю дорогу никто не проронил ни слова.
Номерной знак патрульной машины был «43–17».
Тура не мог ошибиться — он уже дважды встречался с ней: ночью после разговора с генералом и утром другого дня, когда выходил из чайханы Сувона.
«Как он сказал, этот кретин-конферансье? — вспомнил Тура. — „Отдохни, дорогой. Не надо волноваться. Жизнь одна и так удивительно хороша…“»
Тура сидел на переднем сиденье, опершись спиной на дверцу — развернувшись полностью в сторону водителя.
Пронзительный неслышный звон тревоги переполнял его — беспричинное ощущение опасности властно скручивало его в мощную пружину, готовую в любой момент распрямиться в разящем наповал ударе.
О, это ужасное, мучительное состояние безоружности!
Никаких зримых причин беспокоиться пока не было, но Тура безошибочно и твердо верил своим предчувствиям. Это не была нервозная пугливость, а тренированная интуиция, обостренная реакция охотника на подкрадывающуюся опасность.
Через открытое окно врывался тугой жаркий ветер пустыни, он был сплетен из черноты ночи и теплоты дня.
Ветер ласкал разгоряченную спину, трепал ласково волосы. Вокруг на многие километры не было видно ни одного огонька, и только толстые снопы света от фар таранили перед мчащимся в ночи автомобилем стену темноты, и казалось все время, что, как только машина вламывается в этот пролом, тьма смыкается позади, и ждет лишь, чтобы машина остановилась хоть на миг, и тогда она ее заглотит окончательно.
И Тура думал о том, что, если водитель захочет остановиться в пути, он не даст ему этого сделать — в тесноте кабины Тура и без оружия не даст ему никогда вынуть пистолет. А если они остановятся… Кто его знает, может, действительно, мгла сомкнётся. Как она сомкнулась над Паком.
Но водитель, ни разу не тормознув, гнал через степь, через духоту и ночь «Москвич», и стрелка спидометра мерно покачивалась между «100» и «120».
Въехали в Мубек поздней ночью. Милиционер-водитель не спрашивал у Туры, где он живет, где — Силач. Кратчайшей дорогой, словно возил их всегда, подъехал к дому.
Может, когда-нибудь видел, когда привозил Равшана, или слышал, подумал Тура, выходя из машины. Силач одновременно с ним захлопнул дверцу. Тура наклонился к открытому окошку шофера, сказал:
— Спасибо… Вы, наверное, устали?
У сержанта было запоминающееся лицо — лоб и подбородок выдвинуты вперед, а середина лица, переносье, нос, рот вдавлены, будто однажды на сумасшедшей скорости налетел мордой на шлагбаум и вмял в череп центр физиономии.
Не поворачивая своего раздавленного лица к Туре, водитель сказал:
— Я за баранкой никогда не устаю…
— Тогда спокойной ночи…
Не договариваясь, Тура и Силач поднялись к Халматову. Тура отпер дверь, сбросил в прихожей туфли. Силач тоже остался в носках. Осторожно ступая по вздыхающим половицам, прошли в кухню.
— Ну! — нетерпеливо скомандовал Тура.
Силач вынул оттягивающую ему полу пиджака бутылку, гордо водрузил на стол.
— Я считаю, что, отказавшись от «Посольской», которую нам подарил Алишер, в пользу «KB», я обязал тебя в смысле закуски…
— Безусловно.
— Как я понимаю, нас интересует емкость, в которой находится коньяк… Читаю: «KB». Коньяк марочный, выдержанный. Из высших сортов винограда. Выдержка 10 лет».
— Не могу утверждать, но похоже, бутылка действительно из той же партии, что была у Сабирджона. И мы можем предложить свой вариант: через винный отдел, где ее приобрели на свадьбу, — к Сабирджону.
— Что будем делать? — поинтересовался Силач.
Он взял с окна пистолет Улугбека, подержал его; как человек воспитанный, курок взводить не стал, молча положил игрушку на место.
— Я ставлю чай, — сказал Тура. — Потом мне надо будет позвонить.
— Так поздно?
— Там не спят…
Наливая воду в чайник, Тура взглянул в окно:
— Иди посмотри: патрульная машина все стоит!
— Может, следователь установил за тобой наблюдение?! — иронически спросил Силач.
— Или Равшан!
— Все может быть. Иди звони. Я посмотрю за ними…
Халматов позвонил в управление, трубку взял Какаджан Непесов.
— Слушаю, Тура Халматович! Уже вернулись? Как свадьба?
— Свадьба как свадьба… «Кто не сватает девушку, тот не пьет кумыса…»
— А вы знаете новость? Алишер у нас в розыске больше не работает.
— Действительно новость! Он ничего мне не сказал.
— Алишер теперь в райотделе заместителем начальника отделения БХСС. Обслуживает Мубек.
— Почему?
— Равшан к нам перешел. Неудобно: близкие родственники вместе…
— Почему в ОБХСС?
Какаджан замялся:
— Так уж начальство решило… — Он тактично увел разговор. — Кстати, устоз! О том квартирном воре, которым вы интересовались…
— Об Уммате?
— Да. Признался еще в одной краже. Вы ее помните. Мы тогда еще вместе с вами побегали… У артиста ташкентской филармонии…
— «Панасоник», теннисная ракетка и деньги, — вспомнил сразу Тура.
— Вы еще говорили мне: «Сынок, ну чему тебя учили там, в Омской высшей школе…»
— Слушай, Какаджан, Уммат признался в краже, когда его допрашивали там, в Урчашме? Или в Мубеке?
— В Мубеке. Следователь райотдела отличился. Перехватили записку, которую Уммат послал в сигарете с сокамерником. Речь шла о «Панасонике». Так что…
— «Панасоник» нашли? А ракетку?
— Ничего не нашли.
— Понимаю, Уммат обязался возместить ущерб.
— Кажется, так. Я узнаю.
— Молодцы… — Все это было странным, словно придуманным нарочно — записка, упомянутый в ней, но в действительности отсутствующий японский стереомагнитофон, и снова — обязательство возместить причиненный ущерб.
И уже под конец разговора, как бы между делом, Халматов поинтересовался:
— Дружок, не можешь сказать, как там поступили с бутылкой, которая была в сумке Сабирджона? Ее, наверное, надо показать во всех винных точках в Мубеке…
Какаджан удивился:
— Разве вы не знаете, устоз? Бутылка разбилась при перевозке.
— Что-о? — протянул Тура. — Вещдок разбили?
— В мелкие осколки! Ничего не собрали.
— Ну ладно, будь здоров, — попрощался Халматов и, возвратившись в кухню, спросил: — Как патрульная машина?
— Немного постояла, потом отъехала. Может, вернется еще — он же не устает за баранкой. Что в управлении? Какие неприятности? Обычные? Особые?
— Для нас, пожалуй, обычные. Между прочим, Алишер переведен заместителем начальника ОБХСС в райотдел…
— Этого следовало ожидать, — Силач все еще находился под впечатлением свадебного стола и не прочь был пофилософствовать. — Меня удивляет другое. Я не считаю, что скромному юноше из кишлака не под силу разбить сердце племяннице Всесильного Рахматулла-аки Юлдашева. Но, согласись, это странно. Она, я слышал, учится в Москве, в консерватории. Говорят, правда, путь мужчины к женщине и путь птицы в небе следы не оставляют… Между прочим, я должен сказать, Тура, что ты ловко вбил клин между Яхъяевым и Рахматулла-акой. «Сглазил свадьбу вашей племянницы…» Рахматулла-ака не должен Адылу это простить.
Тура несколько секунд сидел, уставившись в стену перед собой. То, о чем поведал Какаджан, существенно меняло дело. Все выглядело не так просто, как казалось вначале. Потом Тура поднялся, достал штопор. Силач наблюдал. Когда Халматов открыл сервант с посудой, Силач, с интересом следивший за ним, не смог не одобрить:
— Это ты правильно решил. Хрусталь — как раз то, что нужно…
Сдвинув в сторону ряд хрустальных стопок, Халматов достал красивую, из-под индийского чая жестянку, в которой жена хранила лекарства.
— Следи за тем, что я сейчас буду делать.
Тура вынул из банки три небольших пузырька, откупорил их и вылил содержимое в раковину. Затем принялся полоскать пузырьки с мылом и горячей водой.
— Поясняю. Я дезинфицирую емкости, прежде чем влить в них драгоценное содержимое бутылки, которая так дешево тебе досталась, — у Туры поднялось настроение.
— Дешево?! А бутылка «Посольской», от которой я отказался?!
— Следи внимательно и не возражай! Я хочу поделиться с тобой одним секретом, Силач. Запоминай: стекло — это твердый прозрачный материал, который находится в распоряжении человека с незапамятных времен… Ты слышал об этом?
— Отчасти. Впервые стекло, по-моему, было получено в Египте.
— Возможно. Этот прекрасный материал имеет очень важный недостаток — он хрупок и имеет привычку разбиваться на мелкие осколки. Вдребезги… Понимаешь? Так ничего или абсолютно ничего не остается ни от сосуда, и от содержимого.
— Постой, постой!! — щелкнул пальцами. — значит, это ты называешь обычными неприятностями? Бутылка, которая была у Сабирджона, разбилась? Совершенно случайно, как я понимаю?
— Ну конечно же!
— Просто сама выскользнула из рук…
— Натурально.
Халматов подержал пузырьки над гудящей газовой конфоркой, осторожно раскупорил «KB» и наполнил каждый пузырек коньяком.
— Учитывая это, я решил, что нам следует послать коньяк на исследование… С этого мы начнем розыск.
— Все правильно. И, приняв во внимание хрупкость материала, послать…
— …В нескольких сосудах. Один разобьют, второй потеряют, третий останется…
— Целиком тебя поддерживаю…
— Значит так, Силач, — Тура закупорил пузырьки, аккуратно обтер каждый, затем так же аккуратно закупорил бутылку. — Завтра…
Силач перебил:
— Знаю! Каждый из нас возьмет по пузырьку и отправится к знакомым специалистам-химикам…
— С пузырьками пойду я один. К моему другу Мусе. Ты встретишься со знакомыми шоферами, попробуешь узнать, кто из гостей привез на свадьбу в подарок «KB». Мне кажется, это мы с Корейцем, сами того не подозревая, крепко сели на хвост торгашам… — Тура прошел по кухне, остановился — поправил пузырьки с коньяком. — Но каким образом? Мы ведь не занимались ни коньяком, ни торгово-закупочной базой, ни рестораном. Это — линия ОБХСС! А наш хлеб — наркотики!
Из газет:
18 июля для участия в церемонии открытия XXII Олимпийских игр в Москву возвратился Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев.
Капитан Муса Аминов — приятель Туры, «последний специалист-химик в Мубекском экспертно-криминалистическом отделении», как он себя рекомендовал, — заварил чай в стеклянной реторте, установленной на спиртовке. Аминов категорически не признавал ни чайников, ни пиал, никакой посуды, кроме лабораторной. Изготовленное им питье, нежного цвета чистого дегтя, Муса разлил в мензурки, предварительно выплеснув в умывальник то, что в них прежде находилось.
— Может, предпочитаешь с сахарозой? — Он бросил несколько крохотных таблеток на стеклянную подставку под графин, где в изобилии лежали другие таблетки, стержни для авторучек, скрепки, огрызки старых ластиков и карандашей. — Как чай?
— По-моему, ничего, — осторожно похвалил Тура.
— Ничего! Да это, можно сказать, ханский чай! Собственный рецепт: краснодарский, трехсотый и фирменный грузинский…
Ему позвонили — кто-то интересовался количеством содержания алкалоидов в млечном соке опиумного мака.
— Начнем с морфина… — Муса был готов прочитать по этому поводу пространную лекцию, ибо любой сотрудник мог рассчитывать на его внимание и время, ничуть не считая себя обязанным. — Только в одном морфине содержится по меньшей мере до двадцати видов различных алкалоидов…
Едва лекция закончилась, позвонил кто-то еще.
— Только не «лясэ», а «ляссе» — два «с»… — терпеливо объяснял Муса. — Ударение на втором слоге. Это ленточка, которая идет от корешка книги. Закладка. Приходилось видеть?
Муса давал консультации не только по телефону. Дверь в лабораторию практически не закрывалась, в кабинет шли по делу и без дела, мешая Мусе заняться экспресс-анализом коньяка.
Муса давал объяснения различным проблемам, включая международные, консультировал любителей спортивных прогнозов, непрерывно прикуривал, запивал сигарету остывшим чаем, поднимался к реактивам, стряхивал пепел на брюки и на пол. Он делал тридцать три дела сразу.
Халматов напряженно ждал результатов анализа. Думал о своем. Прямо против него на стене висела оперативная карта, отражавшая особенности наркологической обстановки в Мубекской области. Тура часто пользовался ею при проведении занятий со своими сотрудниками — каждый оперативник, считал он, должен назубок знать состояние дел на этом фронте.
В северной и северо-восточной части Иссык-Куля в свое время были расположены принадлежащие государству посевы опиумного мака. Огороженные и тщательно охраняемые участки обслуживали специальные сборщики. С июня по начало августа ежедневно рано утром сборщики проходили контрольно-пропускной пункт, переодевались в рабочую одежду, которая здесь хранилась, и через вторую линию ограждений попадали к месту работы, где на высоких стеблях качались головки прекрасных цветов, изысканных, красно-лиловых, нередко украшающих собою обложки иллюстрированных журналов и вместе с тем содержащих сильнейший смертоубийственный наркотик.
В зеленой головке цветка наливался удивительной силой белый густой сок, который обещал людям избавление от боли и мук и одновременно — полный распад и страшную смерть.
Лекарство. Отрава. Исцеление. Безумие. Счастье воскресения. Корчи на дыбе. Жизнь. Смерть.
Особыми ножами сборщики наносили три глубоких пореза головкам мака, чтобы через сутки другими — серповидными — ножами соскрести в висевшие у них на шеях стеклянные банки выступивший из надрезов высохший на воздухе млечный сок.
Это и есть сырье для фармакологических заводов.
Опытный сборщик собирал ежесуточно 150–170 граммов — вчетверо больше любого новичка. Закончив смену, сборщики переодевались в оставленную ими на вахте одежду и после тщательного осмотра охраной возвращались домой.
Первый шаг за оградой плантаций был началом опиумной тропы. Здесь сборщиков ждали первые скупщики наркотика, самые мелкие, шушера, готовые купить 10–12 граммов. Они первыми начинали прокапывать русло ядовитого ручейка, которому суждено со временем влиться в черную реку людского страдания и гибели.
Установить, сколько опиума расхищалось прямо с плантации, почти невозможно — выпадающая за ночь обильная роса нередко уничтожает сырец, проступивший на головке мака, полностью. А на самую тщательную продуманную систему охраны всегда находился новый, неизвестный способ хищения.
Смертельная эстафета движения наркотиков проста: каждый покупает какое-то количество опия, чтобы тут же перепродать с наживой следующему — более крупному и находящемуся в некотором отдалении. С каждым километром цена наркотиков все больше растет, хотя и вблизи места сбора она поднимается до двадцати пяти тысяч рублей за килограмм. Один грамм — двадцать пять рублей. В конце тайной тропы — в руках наркомана — опиум стоит около 150 рублей за один грамм.
Особенностью Мубека считалось его местонахождение в центре традиционных опиумных троп, которыми наркотик тайно переправлялся с северо-востока на юго-запад. Крупные сбытчики отправляли его мелкими партиями по пять-шесть килограммов с проверенными курьерами. Основное обязательное условие опиумной тропы — ее расчлененность — курьер в лучшем случае знает только человека, которому он передаст груз, а чаще просто отдает неизвестному, который назовет условный пароль. Арест курьера просто прерывает цепь, и дело заканчивается — он и при желании никого не может назвать.
Цепь сбытчиков наркотиков действовала обычно с ужасающей точностью, оставаясь в течение многих лет нерасшифрованной. Тайна перевозок обеспечивалась не только солидным вознаграждением, но и грозившей курьеру-отступнику смертью.
Когда опиумное поле на берегу Иссык-Куля срыли, структура «подпольного синдиката» изменилась, но многое свидетельствовало о том, что тайная тропа через Мубек по-прежнему существовала.
И все-таки преступники все больше «клали глаз» на затерянные в отдаленных горных районах клочки земли, куда годами не заглядывала никакая проверка. Богата такими местами была и Мубекская область.
Разница — более чем в сто тысяч рублей на каждом килограмме опия — присваивалась в пути от маковой головки до шприца. Это была доля перекупщиков и всех тех, кто обеспечивал его охрану, кто предоставлял помещение для хранения.
Тура понимал, что часть огромных этих сумм шла тем, кто однажды дал на службе присягу бороться с распространителями наркотиков, а потом, присягнув и Моммоне, взял на себя обязательство не ловить курьеров с опием, не досматривать их багаж, предупреждать об опасности и приходить на помощь, когда торговцам и курьерам грозит опасность…
— Тура, — негромко окликнул его Аминов и подал конверт. — Я думал, ты задремал. Вот, что тебя интересует. Не пропадай, звони.
— Обязательно, — под взглядом нескольких друзей Аминова, зашедших в кабинет, Тура, не читая, сунул результаты экспресс-анализа в карман. — Спасибо.
В коридоре он нос к носу столкнулся с Какаджаном Непесовым. Как было заведено при нем, при Халматове, Какаджан после дежурства не ушел отдыхать, остался на службе. Тура и сам сутками, пока тяжкое преступление оставалось нераскрытым, не вылезал из отдела.
— Устоз! — Какаджан был искренне рад встрече. — Как здоровье? Как ваши?
— Все хорошо, спасибо, — он снова с сожалением подумал, что если Какаджан и станет начальником уголовного розыска какого-нибудь из районов области, то ему, Туре, все равно никогда уже не обговаривать вместе с ним общие дела, не утверждать его планы оперативных мероприятий. Никогда больше им не работать вместе. — Расскажи, какие новости. Что ребята привезли из командировок?
Они отошли к лестнице, остановились у лифта, который, сколько помнил Тура, никогда так и не был пущен, как и многие другие усовершенствования в Мубеке.
Однажды, несколько лет назад, Отец-Сын-Вдохновитель лично посетил управление. Подготовкой занимались всерьез, и когда лучезарный гость вошел в лифт, по рации передали команду в машинное отделение на крыше, где шесть дюжих милиционеров вручную — лебедкой — подняли кабину лифта на второй этаж, где находился кабинет Эргашева.
— Почти ничего, устоз. Сабирджон Артыков после своего освобождения сильно изменился. Со старыми друзьями, сверстниками почти не общался. Видели его как-то в солидной компании, в ресторане. Все были хорошо одеты, наели и напили на крупную сумму.
— А еще?
— Одежда у него импортная, вы заметили. Куплена на чеки. Нарижняк, следователь, на совещании сказал, что Сабирджона опознали продавцы магазина «Березка», он приезжал туда вместе с неизвестным мужчиной. Мы считаем, что Артыков был у него телохранителем.
— Как его характеризуют?
— Неровным. Но в целом-то парень был неплохой. Пробовал сочинять песни, играл на гитаре, писал стихи…
— Как там наши ребята в розыске?
— Все нормально, устоз.
— Ты чем-то расстроен?
Какаджан приблизил загорелое, с малозаметными оспинками, привыкшее оставаться бесстрастным, лицо, тяжело вздохнул:
— Новость для вас не очень приятная, но, думаю, лучше предупредить. На вас зарегистрировано уголовное дело…
— По поводу нового двигателя?
— Да. Насколько мог, я объяснил про вас Нарижняку, но ведь вы знаете: прокуратура! Им кажется, что мы в милиции все — одно целое, все заодно. Что вы, что Гапуров…
— Будем надеяться на лучшее, — пожал плечами Тура.
— Все же я беспокоюсь за вас, устоз. Следователь возбудил по сто сорок девятой части первой. Как злоупотребление должностным положением. Я слышал, как Равшан Гапуров водителю обещал, что его не возьмут под стражу, если он будет показывать, будто вы были в курсе. Но, как мне кажется, Алик держится пока. Вы бы сходили к Нарижняку. Мало ли как обернется? Хотите, я с ним поговорю, устоз? Прямо сейчас!
Тура спустился в вестибюль по боковой лестнице, остановился около аквариума. В бирюзово-мутной прорве тихо пузырилась, радужно вспыхивала яростной расцветкой тропических рыб, сопела и булькала немая жизнь. Интересно знать, чем пленили крутое сердце Эргашева эти юркие, ослизлые, пестрые существа с пугающе красными глазами водяных упырей?
Мимо ходило великое множество людей — озабоченных и праздных, смеющихся и встревоженных, рядовых и начальственных, но почти никто из них уже не замечал Туру, будто он накинул на себя плащ невидимки. Он был здесь чужой. И вполне нежеланный. Ну что ж, здесь свет клином не сошелся. Надо поискать, где же все-таки сходится этот пресловутый клин? И вообще — как он, собственно, выглядит — свет, сошедшийся наконец клином?
Тура оперся спиной на прохладное толстое стекло аквариума, достал из кармана конверт Аминова и быстро вскрыл его.
На официальном бланке — «Управление внутренних дел мубекского облисполкома. Экспертно-криминалистический отдел. Справка эксперта. К уголовному делу не подшивать» — было написано от руки:
«Т-щу Халматову Т.
Согласно результатам произведенного экспресс-анализа представленная на исследование жидкость не содержит характерных компонентов коньяка заводского изготовления.
Эксперт-химик ЭКО мубекского УВД капитан милиции М. Аминов».
— Тура-ака! — тихо позвали. Он обернулся и увидел рядом хромого Халяфа. — Генерал знает, что вы в управлении, приказал срочно подняться к нему.
Тура спрятал конверт в карман, усмехнулся:
— Я думал, Халяф, что у вас в управлении никто не работает. А вот, гляди, пять минут простоял тут — уже кто-то успел доложить…
Халяф молча смотрел ему в лицо — понять, о чем он думает, было невозможно. Тура легонько похлопал его по плечу и неожиданно для себя спросил:
— Халяф, а ты этих рыб любишь?
Халяф сморгнул и сказал без всякого выражения:
— Мы кормим друг друга…
— О-о, сердит ты на меня, — Эргашев прошел вдоль длинного приставного стола, вернулся к Туре. — Знаю. На свадьбе не подошел. Уехал, не прощаясь. Считаешь меня во всем виновным. Я, между прочим, не одобрил Яхъяева на свадьбе. Ни его, ни раиса. Сказал им: «Вы виноваты оба! Найдите Халматова. Втроем выпейте по сто пятьдесят — и чтоб без обид!» Мужики мы или кто? — Генерал поднял на Туру желтые яростные глаза. — Побежали тебя искать — тебя и след простыл…
Халматов промолчал.
«Рахматулла Юлдашев, видимо, не очень обиделся на Яхъяева за то, что тот унизил жениха в его же доме… Да и генерала, похоже, это не особо потрясло».
— Как живешь? Надежда переживает, наверное? — спросил Эргашев.
— Ничего. У меня жена — белоруска…
Эргашев усмехнулся, понимающе помотал головой:
— Зовет в Москву, наверное…
— Все бывает.
— Поедешь? Или как?
— Нет, — быстро и твердо отрезал Тура.
Генерал долго, внимательно смотрел на него, потом равнодушно заметил:
— Смотри сам. Улугбек учится?
— Да, все в порядке.
— Ты не думай — я не забыл о тебе, — вдруг очень сердечно сказал Эргашев. — Ты знаешь, я всегда считал тебя своим лучшим сотрудником. Что-нибудь сообразим. Дай мне только немного времени. Период сейчас такой. Насели на меня. Комплексная проверка по всем линиям. В каждую дырку лезут. И все хотят понять — на коне Эргашев или уже нет?
Генерал сел за стол, вынул из стакана шариковую ручку, подвинул к себе какой-то документ, чтобы расписаться, но ручка не писала. Он черкнул раз-другой по бумаге — шарик отказал. Генерал скрипнул зубами, переломил в кулаке ручку и швырнул обломки на стол.
— Черт бы их побрал! Ты думаешь, мне легко? — заорал он Туре. — Ты представляешь, как под меня копают, как сверху давят! Как за горло хотят взять! Но все у них напрасно! Это Мубек. Могут и по рукам дать пакостникам! Или тебе это уже безразлично?! С глаз долой — из сердца вон?
— Вроде бы нет, — Тура пожал плечами.
— А если не безразлично, то должен понимать: тут политика! И запомни — в политике, как в шахматах: не сделал нужный ход в соответствующий момент, сразу ухудшил свою позицию. Тебе это ничего не говорит?
— Даже не шепчет, — спокойно ответил Тура.
— А зря! Проверяющий по борьбе с наркоманией, эта толстомордая задница, все время у меня интересуется — может быть, Пак или Халматов располагали какими-нибудь дополнительными данными? — Эргашев пристально взглянул на Туру. — у обоих, мол, много друзей, обширные связи, могла пройти какая-нибудь интересная информация… Понимаешь? Было бы неплохо, если б я смог что-нибудь пообещать.
— Нет, — Тура спокойно выдержал его взгляд.
— Хотя бы на ближайший месяц, квартал! Это не Равшану, это мне лично нужно! Подумай, Тура, ты еще не видел человека, которого о чем-то просил Эргашев…
— Да, не видел, — кивнул Тура. — Но я ничем не могу вам помочь…
Он знал, что сейчас, в этом кабинете, решается его судьба. Упомяни он о Сувоне-чайханщике — и неизвестно, как все будет. И хоть в политике разбирался он мало, но в шахматы у Эргашева, случалось, выигрывал.
Чайхана с ковром, с мокрыми пиалушками в тазу, по соседству с центральным универмагом — ЦУМом и рестораном «Москва» больше для него как бы не существовала.
Забыть, забыть…
— Ты что? — генерал увидел, что Халматов хочет о чем-то спросить.
— Все знают — мне совершенно наплевать было, какой двигатель стоит на машине. Никогда ни к кому я не обращался по этому поводу! Инспекция по личному составу вам наверняка сообщила, что городские жулики называют меня «нищим начальником». Но с непонятным упорством меня хотят отдать под суд…
Эргашев вздохнул:
— Ты знаешь, что этим занимается прокуратура… Их хлебом не корми — дай возможность попугать нашего брата милиционера…
— Какой прок от этой истории? Воспитание? Наглядный урок остальным? Смотрите, мол, — Халматова, кавалера трех орденов, подполковника милиции, и то посадили?!
— Вопрос о твоем аресте пока не стоит!
— «Пока»! Могу я быть уверен, что управление сделает все, чтобы меня защитить?
Генерал вышел из-за стола:
— Ты бы устроился на работу, Тура. Куда-нибудь! Чтобы можно было доложить: так и так, мол, человек осознал, трудится… Хочешь, позвоню в тот же Мубекирмонтаж. Там, кажется, требуется юрисконсульт… Это хорошее место…
Халматов все понял:
— Спасибо. Я подумаю.
Он все-таки решил поговорить с Нарижняком, как советовал Какаджан. Поднялся выше этажом, постучал в дверь — следователь был один, что-то писал.
— Прошу… — с удивлением взглянул на Халматова. — Садитесь. Чем обязан?
Тура подвинул стул.
— Я отвлекаю вас, но все, о чем я говорю, слишком важно для меня…
Нарижняк безучастно смотрел на него, загорелые руки его шевелились, словно он что-то растирал в мягких подушечках пальцев.
— Я проработал много лет и знаю: у вас может быть один резон в привлечении меня к уголовной ответственности… Если вы хотите изолировать меня на время поиска убийцы Пака. Главная-то ваша задача, как я понимаю, раскрытие убийства в кафе «Чиройли»…
— Продолжайте.
— Я могу только повторить. Я бы мог вам помочь. У меня опыт. Я знаю здешних людей. Три года я работал в министерстве, занимаясь в основном раскрытием убийств…
Следователь хмыкнул:
— Извините, я вас должен перебить. Раскрытие убийств относится к компетенции органов прокуратуры. Милиция — орган дознания — не расследует убийств.
Тура грустно усмехнулся:
— Вы понимаете, о чем я говорю.
— Я-то понимаю. Это вы не хотите меня понять. Орган дознания выполняет поручения следователя! По делам, отнесенным к компетенции органов прокуратуры, следователь выносит постановление и посылает начальнику органа дознания. Странно, что вы до сих пор этого не знали. Никаких убийств милиция не раскрывает…
— Это уж точно! — согласился Тура. — Я вот не знал до сих пор этого и раскрыл тридцать два убийства…
— Не должен работник органа дознания заниматься тем, что ему не положено! Есть закон! — Нарижняк как-то сразу, по-детски, начал сердиться, но тут же взял себя в руки. Накрыл золотое перо колпачком, положил ручку в карман. Разговор все равно был безнадежно испорчен. — Может быть, потому вы так и работаете, что не знаете своих полномочий… Я тут смотрел недавно фильм — в нем милиция все время расследует убийства.
Тура развел руками:
— Извините. Выходит, все двадцать шесть лет я занимался не своим делом.
Из газет:
Неизвестные лица в ряде западных стран запугивают по почте и терроризируют по телефону спортсменов, которые выступают за участие в Олимпиаде. Британский толкатель ядра Джеф Кейнс сообщил журналистам, что ему присылают письма с угрозами от имени членов некоего гимнастического общества «Соколы». Такие же письма получает и другой английский спортсмен — Себастьян Коэ. «Это типичное явление, — говорит тренер Стюарт Сторней. — Таким способом оказывается нажим на многих сторонников Олимпиады…
Тура прошел через малый двор. Вовсю цвели диковинной величины розы — подарок управлению от Отца-Сына-Вдохновителя в день возвращения его из Индии. Навес из виноградника сплошной зеленой крышей скрывал от солнечных лучей, во дворе всегда было чуточку сумрачно и прохладно. Журчал никогда не перекрывающийся водопроводный кран для полива.
У Халматова на секунду сжало сердце — показалось что он в последний раз идет по этому двору.
— До свидания, товарищ подполковник, — козырнул ему вахтер.
— Прощай, Садык…
Тура вышел за ворота, и на него сразу обрушился тяжелый мубекский зной, не сравнимый ни с каким другим, резко континентальный зной, объединяющий Голодную степь и пески Кызылкума в единое засушливое пекло.
Административный комплекс — одинаково серые, мало отличающиеся друг от друга унылые здания областной милиции, прокуратуры, суда и КГБ — казался безлюдным, полностью испепеленным солнцем, ни одной открытой форточки, ни одной отдернутой шторы.
Тура вспомнил, что обещал жене позвонить после похода в управление. Она сильно нервничала, стараясь изо всех сил не показывать этого.
— А чего звонить? — удивился Тура, пропадавший раньше из дома на недели.
— Хочу знать! Я хочу быть в курсе дела! — сердито ответила Надежда. — Мне надо знать хотя бы, где ты находишься…
— Надечка! — обнял ее Тура. — Что с тобой? Куда я денусь?
— Не знаю! — отрезала Надежда. — Мне кажется, что ты затеял с местными тонтон-макутами рискованные игры…
Вспомнил об утреннем разговоре, зашел в будку телефона-автомата, набрал номер. Трубка так раскалилась, что ее было больно прижимать к уху.
— Надечка! Это я, живой, здоровый и пока на воле…
— Смеешься еще?
— А что мне делать остается? Кто-нибудь звонил?
— Тебя Силач разыскивал. Просил, как только объявишься, срочно ехать к рынку. Он тебя будет ждать у палатки «Граверные работы»…
— Целую, родная, не грусти…
Тура обогнул Центр по начислению и выплате пенсий и пособий, а попросту говоря собес. Фасад его украшал огромный цветной транспарант:
Работники социального обеспечения! Улучшайте культуру обслуживания опекаемого контингента!
Впереди был почти безлюдный проспект с тремя отстоявшими друг от друга на километр автобусными остановками.
— Н-да… — сказал себе Тура. — У пешехода совсем другие представления о градостроении, чем у человека в машине.
Автобусов видно не было. Редкие прохожие на гигантских пустых плоскостях проспекта казались дрессированными мышами, запущенными в игрушечный лабиринт.
Рядом с остановкой был установлен стол, весы. Вокруг — ящики с персиками и небольшая, выросшая тут же, у Туры на глазах, очередь. Ненадолго она привлекла его внимание.
Худой выпивший продавец не торопился, он лениво разговаривал с дежурным сержантом из горотдела. Оба вели себя, словно никого вокруг не было. Очередь беспрекословно ждала.
На стене автобусной остановки висел плакат:
Уважаемые пассажиры! Не забудьте, что вывоз сельскохозяйственных продуктов за пределы республики категорически запрещен.
Продавец по-прежнему разговаривал с милиционером, очередь ждала.
«Вежливость в их понимании, — подумал Халматов, — распространяется лишь на тех, кто стоит выше…»
Тура был уверен, что хамство торгашей как бы компенсирует их за необходимость унижаться, обвешивать, торговать гнилью, слыть жульем.
Но милиционер! В бытность начальником уголовного розыска ему почти не приходилось это наблюдать. Или он этого не замечал? Не хотел замечать?
Постовой вел себя как человек, обладающий полной и всеобъемлющей властью над горожанами.
— Товарищ сержант! — неожиданно для себя громко, по-милицейски приказал вдруг Халматов. Милиционер вздрогнул. — Идите на пост! Сейчас же! А вы приступайте к работе.
Сержант не спросил: «Кто вы? Документы?» У него не возникло ни тени сомнения в праве Туры приказывать.
— Вас понял, — он козырнул злобно, повернулся и медленно пошел вдоль проспекта.
— Вам персиков? — продавец тотчас подошел к нему, хотя Тура и не стоял в очереди. Люди молчали.
Тура кратчайшим путем пошел к рынку — вначале к гостинице по аллее, упиравшейся в памятник Отца-Сына-Вдохновителя — геометрический центр окружности из мраморных плит, поднятых над площадью.
Памятник убедительно смотрелся на фоне девятиэтажной гостиницы «Мубек», распахнутой, как книжка, перед мемориалом Славы. Сразу за мемориалом светился куполами банно-оздоровительный профилакторий — с комнатами для массажа, финской и русской банями и вынесенными наружу огромными фигурными люстрами — подарком директора хлопкоочистительного комбината.
Тура прошел мимо чайханы, бросил взгляд на окно. В свободной от занавески части стекла виднелся таз с мокнувшими пиалушками, несколько чайников-инвалидов с жестяными носами. Ковер висел на своем месте — на стене, сбоку от окна.
— Сапам, — приветствовал Туру Силач, сидевший в Автомотрисе. — Тебе Надежда передала, что я здесь?
— Да. Что случилось?
— Сейчас, — Силач поднял стекла, вышел из машины, запер дверцу. — Мне тут пошептали, что коньяк на свадьбу привез Яхъяев. А взял он его не у себя, а здесь, в диско-баре, у базара. Люди верные сказали, — он погремел в кармане наручниками, однако стальные браслеты так и не появились на свет.
— Так что — выходит, что дал Яхъяеву коньяк Шамиль? — спросил Тура.
— Вот именно, — довольно закивал Силач. — Перст судьбы! Шамиль, из-за которого меня выгнали! Заведующий диско-баром, он же старший бармен!
— У него еще есть коньяк?
— Да. За дверью в ящике. Мне объяснили, где. Шамиль сейчас вышел, скоро придет.
Они еще постояли у граверной.
«
Одна сторона граверной рекламировала работы «за здравие» — на подарках, поздравлениях, адресах, с другой висели надписи «за упокой».
— Ну что ж, если нас не уводят, то добыл ты информацию классную! Смотри! — Тура достал справку эксперта-химика. — Коньяк, оказывается, непростой…
Силач быстро пробежал справку глазами:
— Самодельный! Запальный! По-видимому, из спирта и чая. Ай да Шамиль! Ай да молодец! То-то мне сказали, что Шамиль наливает его только пьяным клиентам. Когда все равно, что пить. И конечно, продает чужим, проезжим. Здесь он налакался, а опохмеляться будет дома.
— Я думаю, что у Сабирджона в «Чиройли» был в сумке именно этот коньяк…
Они походили по рынку, но так, чтобы не терять из виду вход в диско-бар.
— «Опять я посетил печальный уголок…» — юродствуя, запел Силов, лениво прогуливаясь между торговыми рядами. — Именно здесь будет установлен памятник моей глупости с надписью: «Проходите мимо!» Именно здесь я наколол однажды Шамиля и сгорел на этом. Именно здесь на свою голову я стал «качать права» с мафией…
— А что ты должен был сделать?
— Пройти тогда сторонкой! Мимо! — Силач показал на женщин, торгующих срыком[7]. — Как, например, мы проходим сейчас мимо вот этого вернейшего средства от простуды и дурного глаза. Глядишь, все бы и обошлось…
— Не обошлось! — Халматов положил ему руку на плечо. — Было бы что-нибудь другое! Сбытчики фальшивого коньяка или шулера-гастролеры… Что-нибудь все равно было. Как говорят — «если судьба решила, гости обязательно заявятся». Результат был бы тот же… Вон, погляди… — показал глазами вдоль ряда.
— Я вижу.
Недалеко от них несколько цыганок в шароварах, в бархатных жилетах поверх платьев вовсю торговали дрожжами. У каждой в руках было не больше двух пачек — о спекуляции и речи быть не может! Продав их, выручку передавали огромной толстой «баронше» с медалью «Материнская слава» на жилете. Та сразу же совала в руки продавщиц все новые пачки дрожжей. Сколько их было спрятано у нее в шароварах? В бюстгальтере?
Встретившись с Халматовым глазами, «баронша» в первую секунду изменилась в лице, что-то тихо сказала компаньонке — высокая, с тяжелыми золотыми перстнями цыганка мгновенно обернулась, посмотрела на Туру и быстро ответила. Обе засмеялись — Халматов и Силач для них были уже не опасны.
Они вернулись к палатке со стороны, увешанной грустными тарелками с фотографиями для памятников. Сколько Тура помнил, на тарелках всегда писали три слова: «Любим, помним, скорбим…»
— Шамиль пришел, — сказал Силач, наблюдавший за входом в бар. — Пошли.
За дверью торговой точки, носившей непривычное название «Диско-бар», на них сразу обрушились раскаты музыкального грома. Казалось, внутри должны были плясать и бесноваться орды, наэлектризованные пугающими звуками Вселенной. Им надлежало орать, ломать мебель, стоять на ушах, разносить аляповатую постройку, воздвигнутую на краю Центрального базара и служившую некогда — на памяти Туры — рубочной мясного павильона.
Однако в диско-баре, как оказалось, сидело всего несколько пар. Зал был освещен еле-еле — система «интим». В потолке, задрапированном темной тканью, мерцало несколько круглых ламп, оформленных, как светлячки. Витрина за стойкой была декорирована финскими конфетными коробками, разноцветными бутылками виски, джина, аперитивов, яркими коробочками американских сигарет. У кофейного агрегата, сбоку, стояла голосистая японская дека, создавая музыкальный фон рок-парада. Во всем этом великолепии сидел Шамиль и, склонив чуть голову, закусив кончик языка от усердия, писал.
Ах, волшебство театральной декорации! О могущество торгового дизайна! Мечтания провинциалов о красивой жизни. Всеобщее согласие в том, что на подобную красоту можно только смотреть, попробовать эти лакомства жизни нельзя, ибо все — реквизит, выдумка, обман чувств.
Коробки финских конфет пусты, в бутылках — чай, вода и жидкость для мытья окон, в пачках сигарет — остатки виргинского аромата, а достойный служащий местного общепита Шамиль — откровенный бутлегер, вор и убийца. И писать он скорее всего не умел, а знал только арифметику, праматерь коммерческих наук.
— Время и мудрость новое диктует, — сказал Туре Силач, кивнув на Шамиля. — И пойман — не вор…
От входа, спрятанные интимным сумраком, они наблюдали с интересом за Шамилем, ведущим на листочке хитрые свои расчеты.
Когда-то давно, лет двадцать назад, еще сопляком, Шамиль был лихим поездным вором. Но однажды где-то под Боготолом он сорвался с крыши, угодил под колеса. Ампутировали ногу, и Шамиль — редкий случай среди воров, посвятивших себя «вольным кражам», — закончил курсы продавцов, встал за прилавок. Но здесь он оказался чужим — без друзей, без поддержки, без «замазки», и боролся он, как зверь, за то, чтобы торгаши перестали видеть в нем урку, признали одноногого своим. Дважды ОБХСС почти хватал Шамиля за руку с левым товаром, но оба раза ему удавалось выкрутиться, не прибегая к помощи покровителей, которых у него и не было, и не поставив под удар ни подельников с базы, ни снабжавших его «цеховиков». Злобная стойкость одноногого Шамиля на пути к поставленной им цели — Делать Большие Деньги На Общепите — была в конце концов оценена.
Его взяли в дело — по дороге на химкомбинат в Навои отцепили две цистерны со спиртом и на подпольном заводике развели и растарили по водочным бутылкам, которые с большим успехом «шарашил» Шамиль. Но из-за невыясненного недоразумения убили шофера — экспедитора с грузом водки — Силов не сомневался, что это сделал сам Шамиль или кто-то из его подручных, и Одноногий бутлегер повис над пропастью. Но нашли ходы, концы и связи в управлении, а несговорчивого Силова просто выперли…
А Шамиль получил давно желаемую им награду — Собственное Дело — диско-бар, за который выплачивал ежемесячно взнос тем, кто его поставил.
— Одноногому пирату Джону Сильверу — привет! — сказал Силов, подходя к стойке.
Шамиль оторвался от расчетов, взглянув — как бритвой полоснул, быстро оглядел зал — за столиками тишина и порядок, ситуация спокойная.
Тогда усмехнулся облегченно — худое, угловатое лицо его разбежалось складочками, из-под сухой нижней губы вылезли наружу кончики белых клыков, непонятно — лизнет или укусит.
— Привет вам, отставной козы барабанщики! С чем пожаловали?
— Дело есть! Кампари с тоником выпить захотелось, — Силач с ходу толкнул дверцу, приходившуюся ему где-то чуть выше колена, через узкий проход буфета пошел к подсобке.
— Ты что?! — Шамиль хотел его задержать, но Силач уже открыл дверь. — Погоди, говорю…
Маленькая неудобная подсобка была завалена ящиками и коробками, прямо против двери, у весов, стоял наполовину пустой мешок с сахарным песком, жестяная банка индийского чая. В углу, под цветным портретом Отца-Сына-Вдохновителя, на столе рядом со стопкой накладных чернел телефон.
— Забыл, что ли?! За самоуправство по головке не гладят!
Шамиль тревожился за документы, но Силач протиснулся между коробок, сбросил крышку с ящика, стоявшего за дверью. В разделенной на гнезда таре, кругленькие, как головки опиумного мака, закачались алюминиевые колпачки самодельного коньяка.
— Ну вот! Что и требовалось доказать, — заметил Силач. — Теперь предъяви накладные на «KB». Откуда он у тебя?
Шамиль неожиданно развеселился. Видно, он успел прикинуть обстоятельства и грозный вид Силача его не пугал.
— Предъявить?! Кому?! Тебе! Или, может, ему?! — Он показал на Халматова. — А кто ты такой? Кто вы оба такие?
— Знаешь! — засмеялся Силач, и смех его был как визг пилы. — Ты хорошо знаешь, кто мы такие…
— Немного знаю! Говорили, что ты взятки брал, за что и был выгнан! — Лицо Шамиля заливала синюшная бледность, вылезли из-под губы совсем длинные клыки, он себя истерически заводил, взвинчивал блатной духарский накал, когда на взводе, близком к падучей, можно напугать — «оттянуть мента». — Но у меня для вас лишних денег нет — я их горбом своим заколачиваю и этим вот протезом! С меня вы ни копейки не получите… А тебя, Халматов, может, не сегодня завтра посадят! Могу только обещать, что тебе передачу принесу!..
Силач спокойно уселся на ящик с коньяком, а Шамиль все больше распалялся, ярил себя, из углов рта показались пузыри пены.
— Другие не принесут, а я принесу. За то, что по твоей милости меня чуть из торговли не поперли! Помнишь, бумагу на меня подписал! Правда, нашлись добрые люди, бумаге твоей хода не дали… Я лично ею задницу подтер…
— Тебе бы за деньги посетителям показывать такие спектакли! — Силач позвенел наручниками, которые уже успел достать. — В ящике у тебя балованный коньяк. Никуда от этого не денешься. Откуда он?
— С базы! С базы такой получил! У меня накладные!
— Предъяви, пожалуйста!
Одноногий по-блатному помахал пальцами над ширинкой:
— На! Держи двумя руками! Вот когда вы в соседних камерах закукуете, душа моя успокоится! Прошу вас, потрохов долбаных! Тебе, Халматов, передачу принесу, а ему, — Шамиль ткнул пальцем через плечо на Силача, — я знаю, что притащу! Резиновую бабу, надувную. Настоящая-то от него ушла!..
Тура успел перехватить руку Силача, повернулся к Шамилю и коротким «корпусным» ударом плеча вломил его так в стену, что дух вышибло, и бармен медленно сполз вдоль стенки на мешок с сахарным песком. А Тура, прижав руки к груди, напуганно сказал:
— Извини, дорогой, поскользнулся, тесно тут у тебя очень. Показывай документы быстро, не заставляй повторять…
В зале по-прежнему оглушительно гремела музыка. С трудом ловя дыхание, Шамиль все-таки духовито «качнул права» еще раз:
— А по какому праву? Кто ты такой?
— Ты знаешь, кто я такой… — негромко сказал Халматов. — Сколько отпущено нам до конца жизни, я для тебя — мент! А ты для меня — жулик! И мертвый я буду для тебя мент! А сейчас дай-ка мне накладные просто как покупателю. Каждый покупатель имеет право заботиться о том, чтобы его не облапошило жулье, такое, как ты…
— Хоп! Накладную я покажу. Но не вам — милиции! И в присутствии своего руководства!..
Тура кивнул на телефон:
— Звони…
Тура не услышал, как они подъехали, увидел только идущего от двери Алишера Гапурова с каким-то обэхаэсником. Из-за оглушительной музыки они тоже, по-видимому, предполагали внутри огромное стечение публики и удивились пустоте зала.
Шамиль сразу вырубил магнитофон, открыл дверцу, приглашая сотрудников за стойку, но Алишер направился к Халматову и Силачу.
— Как поживаете, устоз? — Алишер пожал им руки, подвинул себе стул, сел рядом. — Здорова ли ваша семья, как настроение? Лучше? — Он все еще не мог просто сказать «здравствуйте» или «привет», отойти от обязательных правил традиционного этикета.
— Какая у нас, пенсионеров, жизнь? — усмехнулся Тура. — Тихие игры на покое. Ты мне скажи — что слышно по делу Корейца?
— В пруду у «Чиройли» нашли пистолет убийцы. «Макаров.
— В розыске числится?
— Да. Помните убийство постового на дороге Дарваза — Урчашма? Я тогда еще не работал. В школу ходил. Но вы должны знать…
— Сержант Садык Закинов. Недалеко от моста, ночью.
— С похищением оружия. Это тот самый пистолет. Гильзы в «Чиройли» со следами от его механизма…
— Какую удивительную новость ты сказал, — медленно произнес Тура.
— Что вас так поразило, устоз? — заинтересовало Алишера.
— Нет, ничего. Просто я подумал о том, что пистолет убитого Садыка молчал восемь лет. И чтобы он заговорил в «Чиройли», должны были быть причины чрезвычайные…
Садыка застрелили восемь лет назад. Тура вместе с оперсоставом прорабатывал тогда буквально всех, кого удалось установить по трассе, — владельцев частных машин, водителей транзитных грузовиков — «дальнобойщиков», шоферов почтовых фургонов, разъездных спекулянтов, работников ночных аварийных служб. Отдельно проверялись сотрудники милиции.
«Если бы сегодня меня допустили к розыскному делу, с какой бы тщательностью я перепроверил бы каждую зацепку…» — подумал Тура с горькой досадой и спросил:
— Следователь, наверное, возобновит дело Закинова по вновь возникшим обстоятельствам…
— Уже возобновил.
— Как ребята?
— Все вымотались… — Алишер был рад выговориться. — Пока все один и тот же круг очевидцев. Фактически несколько человек. Иранец с подругой, супруги-пенсионеры…
— Подругу иранца надо крутить изо всех сил. По-моему, она проститутка, а эти бабы смотрят вокруг себя по-другому. Она еще здесь?
— Пока в гостинице. А супруги уехали. И никто-никто ничего не сказал существенного! Правда, я сейчас плохой помощник — Другие задачи…
— Тебя можно поздравить, — вспомнил Халматов. — С назначением! Ты и прибыл как замнач ОБХСС…
— Спасибо, устоз. Я стараюсь, хотя дело для меня это новое. А что здесь случилось?
— В подсобке у Шамиля ящик коньяка «KB». Бутылки такие же, какая была у Сабирджона… — Халматов не упомянул о цепочке, тянувшейся из заведения Шамиля к свадебному столу Алишера, и заключении, вынесенном экспертом-химиком. Тура по-прежнему был уверен, что Алишер мог не знать и наверняка не знал всего, что происходило в тот вечер в доме его отца. — Накладная выписана на два ящика в июле прошлого года. Что же он, почти год ими торгует?
— Очень сомнительно, — согласился Алишер. — Скорее всего покупает на стороне левый коньяк и гонит под эти накладные.
— Я советую взять анализ. Не исключено, что это фальсифицированный коньяк. Из спирта и чая…
Алишер слушал внимательно. Потом кивком подозвал помощника, лениво переговаривающегося у стойки с Шамилем:
— Пломбир с собой?
— Я взял, как вы сказали, вот он… — Обэхаэсник достал из кармана клещи.
— Сейчас в присутствии понятых опломбируй подсобку.
— Понимаю.
— На накладные составь протокол изъятия. С утра назначим ревизию. Скажи бармену, чтобы закрывал…
Слова Гапурова потонули в оглушительной какофонии звуков — Шамиль демонстративно на полную мощность включил деку.
Ехали молча.
— Смотри, — Тура вдруг показал на зеркало над головой.
Знакомая патрульная машина городского отдела маячила в заднем стекле в самом конце дороги.
— Мне не нравится этот эскорт. Неужели следователь действительно боится, что я скроюсь? Можешь что-нибудь сделать?
— Мы можем оторваться от них только за гостиницей, — сказал Силач.
На многополосной пустынной дороге автомобиль катился заметно и одиноко, как бильярдный шар на зеленом поле.
— Как ты считаешь, Тура, — спросил немного погодя Силач, — Сабирджон знал, что у него коньяк фальшивый?
— Не сомневаюсь.
— Почему?
— Потому что он его вез Корейцу. Пак и приехал в «Чиройли», чтобы взять у Сабирджона «KB». Это было вещественным доказательством! О другом можно было договориться по телефону…
— Но при чем уголовный розыск к балованному коньяку? Наше дело — убийства, кражи, наркомания… Пак послал бы вместо себя в «Чиройли» обэхаэсника… И почему так срочно уехал, никого не предупредив?
— Не знаю. Думаю, что Сабирджон сообщил Паку нечто чрезвычайное.
Едва Халматов и Силач подъехали к гостинице — рядом уже пристраивалась «патрульная».
Похоже было, что слежку за ним уже не скрывают. Водитель патрульной со своим раздавленным в середке лицом равнодушно смотрел в стекло перед собой, на заднем сиденье мелькнуло круглое лицо его постоянного спутника с волосяной кисточкой на подбородке.
— Придется есть мороженое… — Халматов не хотел, чтобы Равшан совершенно точно знал, где он находится.
У кафе «Мороженое» под зонтиками тентов стояло несколько столиков. Едва Халматов и Силач сели, из-за соседнего столика, где шумная компания допивала шампанское, поднялся толстый грузин. В каждой руке он нес по металлической вазочке с пломбиром.
— От нашей компании — угощайтесь, пожалуйста, — мужчина был не знаком. Его друзья за столом жестами и улыбками подтвердили искренность намерений, Туре и Силачу осталось только поклониться. Потом вся их компания поднялась.
Тура подождал, пока они ушли, отодвинул вазочку.
— Не будем переедать. У жирного телка короткий век, — он стал осторожен. — Угостим наших сопровождающих… Или они нам охрана?
— По-моему, они нам конвой, — заметил Силач.
Из газет:
Сержант королевской конной полиции Канады Поль Сов пользовался у своего начальства блестящей репутацией. 25 лет службы в полиции, из них 15 — в отделе по борьбе с наркотиками, где бравый сержант проявил недюжинный талант. Однако соблазн, очевидно, был слишком велик. К тому же богатый опыт позволил надеяться на успех. Словом, сержант Сов сам занялся контрабандой наркотиков и попался с поличным. У него на руках было найдено около 200 килограммов гашиша, стоимость которого почти миллион долларов…
Размером и оформлением гостиничный вестибюль больше напоминал железнодорожный вокзал крупной узловой станции.
Вестибюль был с антресолью. Двухэтажный. Вдоль стен располагались киоски — Союзпечать, сувенирный, — сберкассы, почты — пустые, закрытые навсегда. Грязный огромный ковер, никогда не чищенный, сломанная кабина междугородного телефона. Разводы протечек на потолке, зияющие цементом пятна из-под выпавших керамических плиток. Пустая конторка дежурного администратора, перекошенная дверь лифта.
На стук шагов появился казах-швейцар в галунной фуражке и полосатых пижамных штанах.
— По каком делу? Далеко?
— Наверх, — ответил Тура, не останавливаясь, — подполковник Халматов еще не растерял привычных манер сотрудника розыска. — Администраторша на восьмом?
Один из номеров отводился для отдыха персонала, обычно там собиралась разношерстная и довольно подозрительная публика.
— Кто сегодня дежурит, Мавлюда?
— Рухсора.
Тура и Силач стали подниматься. На каждом этаже от лестничных площадок тянулись огромные холлы, пустынные, душные и пыльные, как Кызылкум.
— Батюшки! Какими судьбами! — Рухсора, дежурная администраторша, которую казах-швейцар успел все-таки предупредить по телефону, оставила компанию и спускалась им навстречу. Привлекательная семипудовая женщина в прозрачной кофточке, выдававшей конфигурацию и ткань бюстгалтера, с насурмленными бровями и помадой на губах и щеках.
— Вы так или по делу? Может, жены выгнали? — она заговорщицки засмеялась. — Ради Бога!
— По делу.
Лицо Рухсоры стало озабоченным — оно выражало ее готовность помогать.
— Нам надо поговорить с молодой женщиной… — Халматов обрисовал подругу завмага-иранца. — Не помню ее имени…
— Это Света, Гюльчехра. Но она сейчас не одна. У нее гость.
— Наш? Я знаю его?
— Нет. Он ездит по линии Госкомводстроя, по снабжению.
— А она что здесь делает?
— Так, путешествует… — Рухсора хихикнула. — У нас жил один артист, он говорил про таких — «детский ум, пустой кошелек и яички молодой обезьянки…». В общем, понимаете…
— Это-то да, это мы понимаем, — засмеялся Силач.
Слава супергорода в степи, которому покровительствует сам Отец-Сын-Вдохновитель, легенды о его щедрых, набитых крупными деньгами хозяевах вызывали наплыв сюда симпатичных особ, которых принято было именовать «легкомысленными». Дежурные администраторы работали с ними «в доле».
— Она давно в Мубеке?
— С того дня, как начальника милиции застрелили… — Рухсора имела в виду Пака. — Гюльчехра тоже ведь была там, в «Чиройли». С другом. Такой страх!
— Она часто приезжает сюда?
— Нет. Третий раз за два года.
— Понял. Сюда? — Силач толкнул дверь.
В большом двухкомнатном номере царили разор и беспорядок — свидетели бурного отдыха накануне. На хилом с гнутыми ножками арабском диванчике сидел огромный опухший толстяк в голубой пижаме и грыз тыквенные семечки. Он равнодушно посмотрел на вошедших, сплюнул скорлупки и меланхолично спросил у подруги, развалившейся в кресле перед журнальным столиком, уставленным бутылками и остатками закуски:
— Это к тебе?
Силач уверенно сообщил:
— Да, это к ней, — и, повернувшись к Свете-Гюльчехре, кивнул на толстяка: — что, эта голубая горная незабудка проживает здесь?
Она засмеялась:
— Нет, он зашел сюда в гости.
Толстяк продолжал неспешно грызть семечки. Желтые зубчики шелухи были расплеваны веером вокруг него на ковре. Шар живота мерно покачивался на коленях. Туре показалось, что когда-то толстяк проглотил одну тыквенную семечку и у него в пузе выросла тыква. Он подошел к толстуну, похлопал его по плечу и сказал:
— Ну-ка, давайте к себе в номер, нам поговорить надо…
Пузан доброжелательно покивал, с трудом поднялся с дивана и, забыв про тапки, босиком отправился восвояси.
— Между прочим, я вас сразу узнала. Вы приехали! в «Чиройли», когда меня допрашивали, — сказала Туре Света-Гюльчехра. Света лениво поправила распахнутый халат — длинный, до щиколоток, узкий, с серебряным по фиолетовому бархату шитьем. — И потом ночью в управлении…
— Я вас тоже узнал. Вы были с толстяком-иранцем…
— Ага! Это мой приятель. Он подвез меня на машине из Ташкента. Вообще-то, я из Зеленокумска…
— Начнем сначала. Вы приехали в кафе задолго, как все произошло?
— Примерно за час.
— Успели сделать заказ?
— Да. Лагманы, минеральная. Мой приятель принес шашлыки. Я уже говорила… Кто уж меня только не расспрашивал! И генералы, и полковники.
— Очень хорошо. Значит, вы не забыли то, что уже говорили. Представьте снова все как было. В какой момент вы увидели мужчину, который совершил потом преступление?
— Убийцу? Во дворе. Он стоял за шашлыками. Я шла в туалет.
— Почему вы обратили на него внимание?
— Я всегда обращаю внимание на мужчин:
— Он был один?
— Да.
— А что бы вы могли сказать об этом человеке?
— Мужчина, что называется, в самом соку, — она поправила на груди халат. Массивная, со шнурок толщиной, золотая цепочка у нее на шее тускло блеснула. — Вроде вас. Но он не в моем вкусе.
— А точнее?
— Грубый. Я толстяков люблю. Они слабые, а поэтому — нежные. А этот жесткий. Настоящий степняк.
— Так думаете? Почему?
— У меня был муж из Пахтаабада. Чем-то похожи.
— А что можно сказать насчет одежды?
Она пожала плечами.
— Одет дорого — финская тройка. И туфли хорошие. А все-таки, как будто давно куплено. И не носится. Добротное, но не новое… Редко надеванное!
«Об этом стоит поразмыслить…» — подумал Тура.
— А как по-вашему, кем он может работать?
— Он, я думаю, офицер. Или мент. Это точно. Не торгаш, — Гюльчехра задумалась. — Или, может, раньше в сапогах шлепал. Левое плечо — вперед, кру-у-гом!..
— Слушай, подруга, а ты не ясновидица случайно? — подбодрил Силач.
— Я же вижу людей… Ох, устала же я, ребята! — Она неожиданно потянулась всем телом. — Теперь бы капитально отдохнуть! А тут с понедельника опять! На работу, на учебу!
— Учишься? Повышаешь квалификацию? — снова спросил Силач.
Света засмеялась, и вся она была — один хитрый глаз.
— Вобщем, да. Платные курсы. Интенсивное общение, устранение комплексов…
— А работаешь?
— В санэпидстанции.
— Неужели даже в Зеленокумске знают о нас?
— О Мубеке? Конечно! У вас город знаменитый! Каждый второй — миллионер. Шучу, конечно. Не второй, так третий. Может, десятый. Миллионер или картежник.
— Кто раньше приехал в «Чиройли»? — спросил Тура. — Кореец или его убийца?
— Кореец.
— Точно? — включился Силач.
— Совершенно точно.
— А как думаешь, почему парень в синей куртке… — начал Силач.
— Сабирджон? Я уже всех знаю по фамилиям…
— Да. Почему он сел к Паку?
— Я им об этом вчера говорила. Они знакомы! И не сомневаюсь в этом нисколько…
Тура подошел к окну. С восьмого этажа машины на проспекте казались маленькими заводными игрушками, двигавшимися между четкими белыми полосами, насколько хватало взгляда. На крыше ресторана, на уровне второго этажа, появлялась и исчезала фигурка в защитной каске с ведром и веником — убирала мусор. Уборщик двигался неровно, как коричневая полевая мышка, каких Тура часто видел у себя в кишлаке, по другую сторону Заха.
«Вот и Гюльчехра тоже считает, что Пак ждал Сабирджона. Выходит, преступник каким-то образом узнал об их встрече, — напряженно раздумывал Тура, прислушиваясь краем уха к разговору Силача с девицей. — Если преступник намеревался убить Пака, почему не сделал этого до приезда Сабирджона? Если он намеревался убить Сабирджона, почему он ждал его в „Чиройли“? Не убил по дороге или где-то в другом месте! Вывод один — убийца должен был убедиться в том, что Сабирджон действительно встретился с работником милиции…»
Тура решил, что жена спит, не включил свет и вообще старался двигаться как можно тише, но, присмотревшись, увидел: Надя лежала с открытыми глазами. Когда он лег, тихо к нему прильнула.
— Может, все-таки уедем, Тура? Зимой будем на лыжах ходить, там нам хорошо будет, спокойно. А если не приживемся в Москве, можем сюда вернуться потом. Все как-нибудь уже успокоится. Не будем сейчас дразнить гусей…
— Ты к чему?
Она, не отвечая на его вопрос, продолжала гнуть свое:
— Я уже все обдумала. Если не хочешь жить с моими стариками, можем идти работать по лимиту — там сразу комнату дают. Я ведь никакой работы не боюсь. А у тебя пенсия хорошая. Мы с тобой еще молодые — представляешь, как здорово: нам судьба еще одну жизнь предлагает!
Тура помолчал и твердо ответил:
— Вы уедете вдвоем с Улугбеком.
— Без тебя? Я не поеду.
— Надя, я потом к вам приеду. Сейчас мне уезжать нельзя…
— Я здесь тебя не оставлю, Тура, — он ощутил тяжелую крепость ее теплого тела, нежную шелковистость, начинающуюся чуть выше полного круглого колена. Она осторожно кончиками зубов тронула его за мочку уха. — Или вместе, или никто.
— Что-нибудь случилось?
Надежда не ответила.
Он уже засыпал, когда раздался длинный, длиннее обычного, звонок.
— Алло, — Тура снял трубку.
— Халматов? — голос был знакомый, Тура услышал его впервые через несколько часов после выхода на пенсию. — Жив еще? Смотри, не кашляй. Нос далеко не высовывай. Отрежем. Предупреждаю…
Тура выдернул телефонный штепсель из розетки.
— Опять та же подруга?
Халматов понял, что Надежде тоже звонили — она из-за этого и нервничала.
— Тебе ничего не показалось необычным? — спросил Тура.
— Нет.
— Мне кажется, это междугородная…
Надежда взяла его руку, поднесла к губам. Он почувствовал на ее щеках слезы.
— Ты чего?
— Я боюсь, Тура! Ты знаешь, я никогда не боялась, но сейчас мне страшно. Я боюсь этих людей. Они вежливые. Они начальники, ездят на служебных машинах, но мне в тысячу раз легче, когда ты ловишь обычных убийц и грабителей… Завтра к десяти тебя опять просили приехать в управление. Слышишь?
— Да.
Он думал о своем: «Убийца приехал первым, не выслеживал ни Сабирджона, ни Пака — значит, кто-то ему сообщил об их предполагаемой встрече в кафе над прудом».
— Надя! — позвал Тура.
— Что? — сквозь всхлипывания отозвалась жена.
— За целую жизнь я ни разу тебе ничего не приказал. Потому что знал — ты и умнее, и грамотнее, и тоньше меня. Спасибо тебе за счастье, которое ты мне дала, — так много радости и любви! Пятнадцать лет!..
— Зачем ты так говоришь? — Прижалась к нему в испуге Надя. — и так все сделаю… Ты будто прощаешься…
— Надечка, любимая моя, первый раз я тебе приказываю и прошу тебя — на колени встану перед тобой! Только сделай, как я говорю! Уезжай с мальчиком завтра! Или послезавтра…
— Не могу! — крикнула Надя. — Я тебя тут не брошу!
— Можешь! Обязана! Пока вы здесь, у меня руки-ноги связаны! Я не могу идти в атаку вместе с обозом! Они уже знают, что ты с Улугбеком — мое самое уязвимое, незащищенное место. И если я их чуть-чуть прижму, они сразу же ударят! Любимая, ты должна сделать, как я говорю…
Протокол заседания комиссии вел кадровик, тот самый, кто вручил Туре при увольнении трудовую книжку. Он сидел в конце длинного приставного стола и, кажется, единственный сочувственно смотрел на Туру.
«Будто я никогда и не был с ними, по ту сторону стола…» — с горечью подумал Халматов.
Только генерал повел себя так, словно ничего не произошло.
— Проходи сюда, Тура Халматович, — пригласил он. — Бери стул.
Халматов сел. Назраткулов с бритой синеватой головой, не поддающейся загару, напротив, поднялся.
— Комиссия сочла необходимым ознакомить с результатами служебного расследования, — он не сказал, кого именно знакомит, надел очки, взглянул еще раз на бумагу и передал ее для зачтения кадровику.
Заседали они, по-видимому, с самого утра — несмотря на кондиционер и занавешенные окна, было душно. Эргашев курил кубинские сигареты, которые ему присылали с базы.
— «В марте 1980 года милиционер-водитель служебной машины ГАЗ-26, государственный номер 02–00 МБД, — невыразительно читал протоколист, — принадлежащий Управлению внутренних дел мубекского облисполкома, Урдушев обратился к знакомому механику хозрасчетного участка № 2…»
Халматов знал всю преамбулу наизусть.
Он рассматривал лица членов комиссии, не удалось встретить лишь взгляд полковника Назраткулова, полный горестного возмущения своекорыстностью и самодурством бывшего начальника отдела уголовного розыска подполковника Халматова.
«Сначала подставили, — вспомнил Тура резюме Силача, — затем стреляли. Затем выгнали… Теперь отдали под суд. Пока не поздно, нужно действовать!»
— «…Последний объяснил, что такой двигатель находится на электроагрегате АБ.16 в комплекте и продаже отдельно не подлежит… — гугниво зачитывал кадровик. — Однако после угрозы, что в случае отказа отпустить двигатель работники УВД с пристрастием проведут осмотр автомашин, принадлежащих хозрасчетному участку № 2…»
Равшан, не поднимая глаз, что-то писал на листке бумаги, потом подвинул ее Назраткулову. Тот скорбно и глубокомысленно кивнул.
— «…Кроме того, не осуществлял должный контроль за работой подчиненного аппарата, в результате чего заместитель начальника отдела уголовного розыска Пак… — каждая фраза заключения занимала не меньше страницы, — …в служебное время, пользуясь бесконтрольностью со стороны начальника отдела подполковника Халматова, не поставив в известность руководство управления…»
Тура снова отвлекся, пропустил заключительную часть.
— Понятно? — спросил Назраткулов и снял очки, которые во время чтения акта должны были символизировать контроль над ситуацией. — Комиссия усматривает, с одной стороны, признаки злоупотребления, выражающиеся в том, что… — он растянул формулировку и теперь должен был либо оборвать фразу, либо вытягивать ее оставшийся хвост. Он предпочел второе, и вроде бы как повторил все сначала. — Плюс ваша халатность… Заключение принято единогласно. — Назраткулов воспользовался паузой. — Можете его обжаловать, хотя, поскольку вы уже не работаете… — Он снова увяз в объяснениях.
— Почему это все ставится мне в вину? — Тура попытался обратиться к опыту своих бывших коллег, хотя понимал, что дело это совершенно бесполезное: все в руках Назраткулова и генерала, и хитрый Назраткулов нередко вертит и самим Эргашевым. — В день гибели Пака я был в Урчашме — в одном из отдаленных районов. Выезжал по указанию начальника управления уголовного розыска Силантьева…. — Он видел, как увел взгляд, чтобы не встречаться глазами, Равшан Гапуров, другие начальники отделов тоже старались смотреть в стол. — Заключение это пойдет следователю. Ему что ли обжаловать? Решается моя судьба, дорогие мои бывшие товарищи…
— Перестань, Халматов… Что заслужил, то и получай! Подумаешь, корифей нашелся! — Назраткулова наконец прорвало, как давно вызревший нарыв. — Развалил дисциплину в отделе… И что ты все ссылаешься на отсутствующих: Силантьев в Москве — на учебе, Пак погиб из-за твоей же бесконтрольности…
Халматов не остался в долгу:
— А ты — никто. На тебя я положил. С прибором, — сказал ему Тура и повернулся к Эргашеву. — Товарищ генерал, вы тоже согласны с выводами комиссии?
Эргашев развел руками:
— Комиссия — орган коллегиальный. Мне нельзя давить их своим авторитетом…
Из газет:
Звучит музыка из произведений русских, советских и зарубежных композиторов. Несколько десятков минут остается до открытия XXII Олимпийских игр. Занимают место на изумрудном поле девушки-линейные, фанфаристы, на эстраде у Восточной трибуны шесть духовых оркестров.
О начале церемонии открытия Игр возвещает праздничная увертюра выдающегося советского композитора Дмитрия Шостаковича. Эта увертюра — музыкальная эмблема Московской Олимпиады…
Патрульная машина 13–47 сопровождала их уже вплотную. В зеркале заднего вида было удобно рассматривать раздавленно-плоскую физиономию водителя, будто спящую с открытыми глазами, ничего не выражающую, равнодушно-жестокую. За его спиной мелькал напарник с реденькой бороденкой.
— Все-таки интересно знать — они присматривают за мной, чтобы я не сбежал? — спросил Тура. — Или интересуются моим пенсионным досугом?
— И то и другое, — заверил Силач. — А что тебе до этого?
— Нет, ничего. Но на нервы сильно действует, отвлекает. А я пытаюсь реконструировать логическую цепь от стрельбы в «Чиройли» к фальсифицированному коньяку…
— А я ее давно построил, — как всегда уверенно сообщил Силач.
— Поделись, — скромно попросил Тура.
— Кореец занимался наркотиками как твой дублер. Сабирджон звонил тебе, но попал на Пака. Поскольку Кореец помчался в кафе как ошпаренный, не дожидаясь тебя, сообщение было, во-первых, очень срочным, во-вторых, связано с опием, в-третьих, Сабирджон хотел что-то показать или передать Паку. Думаю, что вез он Корейцу коньяк. Вот. Эта бутылка фальшконьяка как-то связана со сбытом наркотиков…
Тура и Силач устроились под карагачом на супе[8] с чайником и пиалой, зной сюда не попадал, как бы оставался в отдалении… Жара обещала усилиться — небо было чистым, без единого облачка.
Ковер в чайхане Сувона висел на своем месте. Мух словно прибавилось. Они атаковали затянутое марлей окно, мокрые пиалушки в тазу, на подоконнике, лицо Сувона с глазами навыкате и выдвинутым, как при базедовой болезни, зобом. Иногда и висевшую у окна липучую бумагу, где их ждало долгое мученическое угасание.
— Сначала поговорим с Алишером — что дала проверка коньяка в диско-баре. — сказал Тура. — Я не хотел подходить к нему в управлении. Через минут тридцать-сорок он будет в облсуде, мы туда подойдем.
— Дальше?
— Если через Шамиля они ни на кого не вышли, я еду к Хамидулле Насырову.
— Ты считаешь, это удобно?
— Для начальника уголовного розыска действительно неудобно. Ты прав. Но сейчас я частный гражданин. А в законе не написано, что один гражданин не должен вступать ни в какие отношения с другим, даже отбывшим наказание за торговлю наркотиками.
— А зачем тебе Хамидулла?
— Он долгое время был местным Аль-Капоне, руководил урчашминской мафией. Много чего знает…
— Ты с ним знаком лично?
— Я всю жизнь за ним охотился. И даже один раз его посадил.
В мубекском областном Дворце правосудия шел ремонт. Кирпичная пыль забиралась в рот, в глаза. Пахло известкой.
На втором этаже судили участников вооруженной группы, останавливавшей частные машины на трассе и нападавшей на водителей. Дело это считалось «расстрельным» — несколько водителей было убито, наиболее активным главарям грозила «вышка». Конвой — с пистолетами в расстегнутых кобурах — удалял публику из коридора по черной лестнице. В зал проводили арестованных. Заплаканные женщины заглядывали в щели — изменившиеся до неузнаваемости, отчаянные, чужие лица близких.
Алишер еще не выходил от председателя суда, новая «Волга» ОБХСС, черная, со штырем на крыше, ждала у подъезда.
Халматов и Силач подошли к киоску «Союзпечати», около которого двое парней стоя решали кроссворд.
— Хорошенькое дельце: замнач ОБХСС — родственник Юлдашева, первого жулика в городе, заведующего общепитом, — заметил Силач. — Шамиль — подчиненный Юлдашева, который отвечает за все безобразия в диско-баре… И вот первый должен уличить третьего…
— Конечно, Алишеру трудно, — примирительно сказал Халматов, — он ведь кишлачный парнишка. Воспитан в традициях полного доверия и подчинения старшим. А через неделю после свадьбы приходится выбирать между родственником — почтенным человеком, депутатом, прочим-прочим и службой…
— Думаю, он уже выбрал. Когда согласился на брак с девушкой, которую ему выбрал брат в очень жирной семейке. Дай Бог, чтобы я ошибся!
— Да я не спорю, — пожал плечами Тура. — Пока особенно рассчитывать на Алишера не приходится. Он парень неплохой. Но они обведут его вокруг пальца…
— Ага! — кивнул Силач. — Сначала по молодости, потом по послушности…
— Устоз! — Алишер вышел из кабинета председателя суда, направлялся к ним. — Как поживаете? Как настроение? Как семья? — По традиции он прижал одну руку к груди, вторую протянул Халматову. — Все хорошо?
Тура внимательно взглянул на него, Алишер замялся, не зная, как начать. Одно мгновение они молча смотрели друг на друга, потом Алишер вздохнул глубоко-глубоко, будто собрался нырнуть под воду, и решительно сказал:
— Мы проверили, устоз. Все в порядке. На этот раз интуиция вас подвела.
— В самом деле? — медленно спросил Тура.
— Коньяк действительно поступил в июле. Два ящика. Один он продал, а этот держал сыну ко дню рождения.
— Не фальсифицирован?
— Муса Аминов сам провел анализ. Вы ему верите?
Тура пожал плечами:
— Аминову я верю. Но бутылку ему передали именно из этого ящика? Уверен? У Шамиля наверняка был и другой коньяк, настоящий. Из какого ящика бутылка ушла на анализ?
— Что вы, устоз! Мои сотрудники сами проследили за всем. Тут все четко! — Алишер хотел поскорее закончить разговор. — Извините, мне надо идти. Мне еще к прокурору, потом к главному архитектору…
— Смотри, сынок, — грустно сказал Халматов. — Тебе жить.
Они вышли из суда. Медленно оседала пыль, поднятая машиной, на которой уехал Алишер. Тура и Силач шли в одиночестве. Молча. Была самая жара, горожане предпочитали зною душный, но закрытый от солнечных лучей автобус.
Пожилая женщина у детского городка ругала школьников:
— Идите к своему дому, там играйте. А эти качели для детишек из этих домов…
Халматов знал ее — у женщины было трое взрослых парней. Ничего путного из ее сыновей не вышло, сейчас отбывали наказание где-то далеко. Раньше, когда работала на фабрике, славилась трудолюбием, безотказностью. Выполняла любую работу. Теперь, выйдя на пенсию, она не знала, чем занять дни. Не готовила, не читала. У нее появилась страсть — охранять качели и трапеции от чужих детей…
Радиодинамик, установленный на столбе, вещал в жаркую безлюдную пустоту страстными театральными голосами о героях хлопковой страды — передавали спектакль по роману Отца-Сына-Вдохновителя «Ураган».
— У меня такое чувство, будто я когда-то уже слыхал про Сабирджона или встречался с ним, — сказал Тура. — Но не могу вспомнить…
— Так ты не вспомнишь, — сказал Силач. — Нет ассоциативного повода…
— Надо искать этот повод в движении, — засмеялся Тура. — Для начала подведем итоги. Может, это деградация личности человека пенсионного возраста? Как ты считаешь?
— Я не психиатр, — тактично заметил Силач. — Мне другое кажется. Сказать про Халматова или про Силова «не виновен» — значит взять на себя ответственность. А объявить невиновного виновным, значит показать себя человеком, болеющим за судьбы чего-то там… Короче, человеком заинтересованным. Тут уж никакой ответственности! Если ошибся — что ж, поправят. Ошибся — но из лучших побуждений! — Силач словно помолодел в эти последние дни, когда его долгое прозябание внезапно прервалось и жизнь приобрела конкретную цель. Он весь будто подобрался, стал крепче, пружинистей. Хлопчатобумажную с короткими рукавами и погончиками сорочку наполняли упругие округлости мускулов.
— Ладно, — Тура наконец нехотя подвел итог. — Комиссия моих доводов не приняла. Шамиля — не выдали. Алишеру приказали сесть на задницу. Следователь прокуратуры — человек, кажется, честный, но он — казенный дурачок, формалист. Я для него — образец дремучего милицейского невежества и самоуправства. Ну и конечно, доброжелатели шепчут изо всех сил. Они уже успели повесить ему лапшу на уши.
— Ничего страшного! Все идет нормально! Зло будет наказано, — подхватил Силач. — Тебя посадят. Уголовное дело закончат. Следователь уедет. И все в Мубеке пойдет как бывало. Мертвые всегда виновны. Как и те, кто уволен! Важно вовремя отрапортовать, что справедливость восторжествовала.
— Хватит завывать! — Тура резко повернул к делу. — Мы не знаем, где находится производство фальшконьяка. Но мы — розыскники. Давай это продемонстрируем!
— Есть идеи?
— Когда Силантьев позвонил мне, он предупредил, что по пути провоза наркотиков был горный ручей — сай. Там у них спустило колесо. Мимо шли люди — их видели.
— У нас полно таких мест!
— Я решил, что это Урчашма. Там сай. И там на квартирной краже оставлен был шприц с наркотиками. И Сабирджон тоже из тех мест. И убийство Садыка Закинова тоже там, между Урчашмой и Дарвазой…
— Но Уммат признался в краже!
— Я знаю. Ты завезешь меня к Хамидулле Насырову, а сам махнешь к брату Уммата. Прокачай его — до исподнего. Как Уммат объяснил происхождение денег, которые тот нашел на чердаке? И вообще, откуда деньги? В доме Маджидова похитили вещи, кольца!
— Почему Силантьев звонил тебе в ту ночь?
— На следующий день отправлялся караван с «яблоками»… — Халматов помолчал. — И на следующий день убили Пака и Сабирджона… Но сейчас следует решить частности. Если Уммат все-таки взял на себя чужое дело, значит, мы должны заняться дорогой Урчашма — Дарваза!
Халматов не договорил, огляделся. Выжженный солнцем огромный проспект был пуст. Ближе к гостинице, почти рядом с утопавшим в зелени шелковиц бюстом Отца-Сына-Вдохновителя, виднелась реклама выставки — выведенные огромными буквами ГРА КЕРА — вверху и ФИКА МИКА — пониже. По мысли устроителей это должно было читаться как ГРАФИКА и КЕРАМИКА, написанные как бы в два этажа.
— Вот такая фика-мика, — усмехнулся Тура. — Вернемся к нашим баранам, которые гонят фальсифицированный коньяк. Мы можем выйти на них либо через сбытчиков, вроде Шамиля…
— К ним нас не подпустят и на длину плевка, дорогой геноссе Халматов! Тут командует наш косой Чингизид — Равшан. И братец младший, кишлачный Альхен.
— Резонно, — кивнул Тура. — Поэтому мы должны заняться производителями. Надо установить, кто закупает в больших количествах бутылки.
— Имеет доступ к спирту…
— Да. А поскольку Сабирджон скорее всего привез бутылку с собой, следовательно, этот фальшконьяк — как ты говоришь — производят где-то вблизи его места жительства. Под носом у Хамидуллы Насырова, которому это, безусловно, не должно нравиться.
— Когда ты решил поехать к Хамидулле?
— Если не возражаешь, то прямо завтра. С утра. Но только так, чтоб никто не сел нам на хвост.
— В этом можешь не сомневаться! — пообещал Силач. — Фирма веников не вяжет…
— Но сначала самолеты…
В агентство Аэрофлота приехали незадолго до обеденного перерыва. По привычке Тура прошел к малолюдной воинской кассе — третьим был у окошка, когда повернулся и увидел лицо усмехающегося Силача.
— Гражданин Халматов, боюсь, вы забыли дома перевозочное требование на литерный авиационный билет…
Забыл! Привычка за двадцать шесть лет — больше ему у этой кассы делать нечего, пожалуйте в общий хвост.
— Пенсионер Халматов, вам теперь спешить некуда, — изгалялся Силач. — И в воинской кассе вам делать нечего, вы никуда не опаздываете…
Из-за стеклянной перегородки охрипшая девушка в синей форме терпеливо повторяла бьющейся у окошка толпе:
— Товарищи, русским языком повторяю — билетов на Москву нет и не будет… До конца Олимпиады… Въезд в столицу временно ограничен… Не будет… Да не из Мубека, а из всех городов…
— Вот тебе и фика-мика, — сказал Тура, ему понравилась эта бессмысленная рекламная приговорочка. Он пояснил Силачу: — Чего-то вся наша жизнь превратилась в фику-мику…
А Силач уже перемигивался, перешучивался, переговаривался с кассиршей, кричал ей через стекло:
— Два, два билета — один взрослый, один детский… До Душанбе… Нет, лучше прямым, не через Ташкент… Два до Душанбе…
Тура искоса рассматривал стеклянный голубой транспарант с перечнем правил и обязательство для авиапассажиров — в зеркальной бликующей поверхности хорошо просматривался трущийся за его спиной молодой козлобородый патрульный из машины 13–47.
Из газет:
…16 часов. Над Лужниками раздается перезвон Кремлевских курантов. Призывно звучат фанфары. Бурными аплодисментами встречает стадион сообщение о том, что на торжественное открытие Игр XXII Олимпиады прибыл Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев…
Рассвет — благословенный миг, когда солнце уже дало свой первый нежно-розовый свет, не успев растопить накопленную за ночь прохладу. Утренний ветерок еле-еле шевелил листву шелковиц вокруг бюста Отца-Сына-Вдохновителя, когда Автомотриса прямиком проскочила центральный проспект и выбралась на окраину.
— Кажется, все в порядке, — заметил Силач.
В ту же секунду Тура положил ему руку на плечо.
— Вот они!
Оранжевого цвета «Нива» показалась сразу же за постом ГАИ на выезде из Мубека. На улице, когда они садились в машину около дома, «Нивы» не было.
— Я думаю, кто-то навел ее на нас по телефону из дома, — предположил Силач. — Но я это предвидел и принял кое-какие меры… — Он показал на цветные занавески, закрывавшие заднее стекло. — Как они тебе?
— Нормальные портянки для рядового и младшего начальствующего состава… — Тура, предупреждая удар в плечо, выставил руку, но Силач был настроен благодушно:
— Эх ты! Неблагодарный свинюган! Благодаря этим портянкам ты исчезнешь в нужный момент, как привидение…
— Я уже оценил. Просто прекрасно!
— Номерной знак «Нивы» будем записывать?
— Обязательно. Хотя номер этот скорее всего списан или утерян. Система отработана. Ты решил, как тебе лучше проехать к родственникам Уммата?
— Да. Но перед тем я хочу продемонстрировать, что такое ралли на самом отвратительном участке дороги…
— Только, пожалуйста, устрой эти гонки достаточно далеко от места моей высадки… Лучше, когда я буду в поезде!
— Обижаешь, начальник! Это-то мы соображаем!
Хотя между Автомотрисой и «Нивой» шло уже несколько машин и на прямой преследователей не было видно, ни Халматов, ни Силач не сомневались в том, что «Нива» зубами держится у них на «хвосте».
— Я думаю об этих людях в машине, сзади, — снова заговорил Халматов. — Какие им даны полномочия? Кем? Может, они должны меня арестовать, если я попытаюсь скрыться? А может, кто-то надеется, что убийца Пака — кто-то из моего окружения? И я их выведу на человека в серой тройке?!
— Если надо, мы их арестуем сами, — не прекращая следить за дорогой, Силач достал из кармана наручники, положил на сиденье. — Что касается их полномочий, то я тебе давно собираюсь сказать… Мы не знаем, кто их послал нас пасти… Не исключено, что ограничений в полномочиях им не поставили…
Тура прищурился:
— Ты хочешь сказать, что все зависит от нашего поведения?
Силач молча кивнул.
— И если мы, как Кореец, наступим на собственный хвост, в нас разрешено стрелять?
— Не сомневаюсь! — жестко отрезал Силач. — Конечно, у страха глаза велики, но мне кажется, что этот сержант с раздавленной мордой — тот, который не устает за рулем, — нас все время держит на мушке…
Они помолчали немного. В тишине лишь глухо шипели и бились баллоны на дороге да заунывно-сердито выл мотор на подъеме. Потом Тура спросил очень серьезно:
— Боишься?
Силач пожал плечами:
— Конечно, боюсь. Если бы мы с ним охотились друг за другом на равных — один разговор. А так — это стрельба влет. Только я ему не дам попасть в себя. Кореец прокололся, потому что был не готов… Ладно, — он махнул рукой. — Готовься к десантированию, подъезжаем, отстегнуть ремни!
Впереди показались дома поселка, прилепившиеся к маленькой железнодорожной станции — несколько одноэтажных кирпичных зданий; камера хранения, кубовая с горячей водой, туалет, водонапорная башня. Все густо окрашено темной охрой — излюбленным экономным цветом железных дорог.
— Готов? — переспросил Силач. — Сейчас будет крутой поворот направо. Я приторможу между водонапорной башней и туалетом. Может, Хамидулла еще не знает, что ты уволен!
— Может… Значит, где-то ближе к ночи. Здесь же… — Халматов нащупал дверную ручку.
— Все! Ни пуха ни пера! Давай!
Не ожидая, пока Силач полностью затормозит, Тура открыл дверцу, сгруппировался — и рванул в сторону и вперед. Кошачий пролет, мягкий тычок в кучу гравия. Уже на бегу, перед туалетом, услышал, как хлопнула дверца и коротко рявкнул, набирая обороты, двигатель. Туалет был без дверей — стена, образуя зигзаг, прикрывала вход. Укрытие — как аммиачная бомба, не весьма надежное.
Цепочка машин плавно огибала привокзальную площадь. Автомотриса Силача ровно шла впереди, другие водители подгоняли сзади, плавно перестраивались — никто не стремился никого обогнать.
Еще через секунду на площади появилась «Нива» 14–86 МБД — номер был хорош для запоминания: складываясь, числа образовывали полную сотню.
Судя по ее плавно-размеренному движению, в «Ниве» ничего не заметили, два человека мелькнули в заднем стекле и исчезли. Сзади машину прикрывал мощный рефрижератор.
Кажется, все в порядке.
Ехать было недалеко, Халматов всю дорогу дремал. Народу было много. В купе вместе с ним сидели возвращавшиеся с базара мужики, горластые, крепкие, привыкшие стоять за себя. Просыпаясь, Халматов наблюдал их компанию, пробовал разобраться, кто они, что их связало. Ни возраст, ни работа, думал он, хотя достаток примерно один у каждого. Говорили о пустяках: забавные случаи, привередливая теща… Один искал «дворники» для машины.
Таксисты? Не похоже…
Один — самый разбитной, вынул из сумки бутылку минеральной, откупорил, сделал несколько глотков, пустил по кругу. Туру тоже не обошли. Сделав для приличия глоток, он послал ее дальше. Тот, что казался самым скромным — в шляпе, в ковбойке и при галстуке, — как бы случайно допил ее всю до конца.
Перед разъездом показались в вагоне контролеры, два высоких здоровяка-узбека. Они знали компанию, поздоровались:
— Импортная леска есть?
— Найдется.
— Я тут заезжал, искал карабин для поводка… Да что там!
Конечно же, подумал Тура, умельцы при базаре. Целая отрасль, созданная вечным дефицитом. Поставщики наживки, корма для рыб, поводков, намордников, триммингов, расчесок для собак…
Вслед за ревизорами прошли два молодых оперативника в штатском, Тура их сразу разгадал. В самом начале своего пути, в линейном отделении — до учебы в Могилевской средней школе, поставляющей всему Союзу кадры уголовного розыска транспортной милиции, до знакомства с Надей, где она гостила у своих белорусских родичей, — приходилось ему не раз дежурить одному в полупустых поездах. Эта работа требовала сосредоточенности, внимания и осторожности.
На ближайшей станции умельцы вышли. Степь за окном кончилась.
Хамидулла стоял во дворе под навесом, голый по пояс, с огромным выкатившимся вперед животом, в необыкновенно модных кроссовках и импортных брюках «бананах», с десятком тесемок и карманов во всех подобающих и неподобающих местах. Лишенные мускулов складки кожи висели у него на груди и боках, младенчески дряблое лицо скопца выражало тусклую скуку.
Хамидулла кормил любимого петуха и сам завтракал кусочками вяленой дыни. Несколько мгновений он всматривался в Туру, и вдруг в одну секунду лицо его преобразилось хитростью.
— Аллах акбар! Кто же это к нам пожаловал! А, Гасан? — спросил он петуха. — Не подполковник ли Халматов, самый уважаемый мною человек в мубекской милиции?
Из глубины двора мгновенно прибежавший малец бережно принял у него из рук петуха Гасана.
— Какой гость! — В приветствии Хамидуллы не прозвучало ни одной лживой ноты неискренности — было невозможно устоять, особенно в первую минуту, против волны обаяния, непритворности, радушия и гостеприимства, которые источал этот старый уголовник. Хамидулла Насыров был толст и уродлив, пока не начинал говорить.
— Как я рад, что я дома, что никуда не уехал! Ты не представляешь это, о мой дорогой мент! А ведь могло быть — не застал бы меня! Как бы я жалел и казнил себя!
— Я сам рад тебя видеть, — сказал Тура. Хамидулла скроил сочувственную гримасу:
— Я думаю, что твоя радость больше моей, если ты дал себе труд ехать ко мне.
Оба засмеялись. Тура заметил:
— Сейчас дети в школах знают золотое правило механики: проигрываешь в расстоянии — выигрываешь в силе…
Хамидулла сложил на груди испуганно руки, низко поклонился:
— Скорее небо упадет на землю, чем всесильному Туре Халматову понадобится сила старого бедного Хамидуллы…
— Не прибедняйся, пожалуйста, плут средних лет! Я смотрю, как ты тут шикарно живешь, — Халматов обвел руками вокруг.
— Я бы все это отдал, чтобы мой сын Талгат был жив… — Насыров по-блатному, с силой, заскрипел зубами. Маленький сын его несколько лет назад погиб от гнойного аппендицита, несвоевременно диагностированного врачами.
Они разговаривали в центре двора, перед раскинувшимся во все стороны зеленым шатром — проволочный каркас почти полностью закрыли виноградные лозы; чуть дальше был воздвигнут двухэтажный кирпичный дом с выступающим далеко вперед модерновым козырьком крыльца и лоджиями. По другую сторону высился квадратный помост-супа, убранный ярким ковром, едва десятка новых подстилок-курпачей лежали высокой стопой. В дальнем углу виднелся еще сарай с балханой, с загоном для домашнего скота.
— Да, ладно… — вдруг улыбнулся Хамидулла как ни в чем не бывало. — Нищему одеться — только подпоясаться. Видишь, этот сарай с балханой — это мое. А этот дом и все остальное, что вокруг, — все моей жены. Рассердится на меня — не пустит даже во двор.
— Что так? — поинтересовался Халматов.
— А чтобы меня не сделали нищим твои коллеги, Тура! Чтобы я на них не был в обиде! И на тебя тоже. Придешь ко мне — а у меня нет ничего! Бедный старый дурачок! — Он хлопнул в ладоши. — Кадыр! Дилорм! Мухаббат! Гость в доме… Ты не против, Тура, я останусь без галстука? Терпеть не могу удавки…
К супе женщины уже несли пиалы, тарелки с грецкими орехами, памирским миндалем, изюмом и засахаренные сласти. В доме за закрытыми ставнями началось стремительное движение.
— Сегодня пятница — плов мой попробуешь.
— Я ненадолго, — предупредил Халматов.
— Уверен — наш с тобой разговор казана плова стоит! — Хамидулла собрал старчески нежную кожу на лице в тоненькую сеть. — Наверняка мы успеем и индийским чаем из Индии, и беседой насладиться…
— Наверное, — усмехнулся Тура.
— Вот и прекрасно! — Хамидулла налил в пиалу чай, возвратил его обратно в чайник, снова повторил чойни кайтаринги, наконец, налил себе и Халматову. — А там Бог даст, и плов будет готов. Пей, ешь. Прошу, — он сложил руки на груди.
Гибкий мускулистый парень и давешний малец привели из загона черного барашка, и Хамидулла учтиво спросил:
— Почтенный Тура, произнеси над головой агнца слова благословения. Ты ведь у меня гость дорогой…
Тура покачал головой:
— Боюсь, Хамидулла, я недостаточно благочестив… Сделай это сам — как старший и как святой, совершивший хадж в мордовские лагеря…
Хамидулла прищурился и негромко — чтобы молодые и женщины не слышали, — сказал Туре:
— Мне по числу ходок в лагеря три зеленых чалмы полагаются, — молодо, весело захихикал, с неожиданной силой вдруг подтянул барана к себе, свалил резким рывком на бок, положил ладонь агнцу на его шелковисто-лохматый лоб и, воздев ввысь плутоватые глазки, возгласил нараспев тысячелетнее благословение перед закланием:
— Прости нас, добрый брат, — на тебе нет вины! Безгрешен ты перед нами, но нам хочется есть, и это желание дал нам Аллах, не возложив за это на нас греха! И потому мы не лишаем тебя жизни, а приобщаем к своей плоти, чтобы вместе в час ответа предстать перед Аллахом на милосердный суд…
В глазах барана стыла печаль и обреченная покорность. Хамидулла ловко выхватил из кармана стилет с кнопкой, цыкнула пружина, и синеватое лезвие брызнуло струйкой металла из ручки. Взмах — и широкая алая борозда на горле отмерила жизненный срок барана. Гибкий, будто струящийся, парень оттащил его за ноги, Хамидулла аккуратно вытер лезвие о шкуру, сложил нож и доброжелательно пояснил парню:
— Когда тебя мучает злоба и гордость, помни, что человек умирает еще легче…
Тура с интересом смотрел на Хамидуллу — тот наверняка знал, что больше Тура никакой не подполковник и никакая не гордость мубекской милиции. Заклание барана было частью разговора. И очень важной. Хамидулла намекал. Или предупреждал?
— Беда наша в том, что встречаемся только по делу, — сказал Тура. — Может, и сами стали бы другими, если б могли говорить только по душам!
— Понимаю, — кивнул Насыров.
— Ты слышал — убили моего заместителя Пака? И еще парня, который оказался там же, в кафе, Сабирджона Артыкова. Он отсюда, от вас…
Хамидулла снова кивнул. Словоохотливость его сразу заметно убавилась.
— Я так думаю, у Сабирджона была с собой бутылка самопального коньяка. Он, видимо, ее тоже привез отсюда. Как считаешь?
— А почему ты спрашиваешь об этом у меня, почтенный Тура?
— Потому что все хотят узнать истину у добродеев. Может быть, это неправильно? Может быть, надо узнавать ее у делателей зла?
Хамидулла тихо засмеялся:
— Интересные вещи ты говоришь, Тура-джан. Здесь, в углу, мы мало что слышим. Только не пойму — я-то здесь причем? Не считаешь же ты, что в моем доме, — он показал на двухэтажный кирпичный особняк, — я готовлю для продажи липовый коньяк. Если у тебя есть хоть малейшее сомнение, я проведу тебя по всем комнатам и закоулкам этой лачуги.
— Не надо, я и так в этом уверен. Я хочу, чтобы ты доказал мне свою дружбу. Подсказал, кто из ваших может транспортировать коньяк в Мубек. И только.
— Ни больше, ни меньше! — развел руками Хамидулла.
— Ни больше, ни меньше, — подтвердил Тура. — Только это.
— Во-первых, как ты понимаешь, Тура, я этого не знаю. Меня долго не было здесь, и тебе хорошо известно — почему. Поэтому я могу только догадываться.
Обдумывая позицию, Хамидулла замкнулся, и сейчас перед Халматовым сидел плешивый, голый по пояс старик, под мышками которого и на груди, словно спущенные футбольные камеры, свисали складки кожи. Лицо было младенчески бессмысленным.
— А во-вторых, Тура, даже если б я знал… С какой стати я стал бы об этом говорить?
— Подумай сам.
— Они мне не мешают. Зачем мне снова искать приключений? Вот этот прекрасный особняк, — в зависимости от ситуации в разговоре дом мгновенно превращался из жалкой лачуги бедняка в дворец толстосума. — Ты ведь знаешь, что лучше десять процентов в верном деле, чем девяносто — в сомнительном… Пей чай…
— Спасибо. Я пью. Хороший чай. Не индийский.
— Индийский. Но из Индии. Если бы ты знал, Тура, в какой помойке я вырос! Я не скажу ничего плохого об отце, но ведь он попрекал мать каждой лепешкой, каждым куском сахара…
— Ты знал Сабирджона? — жестко перебил его уголовно — сентиментальные воспоминания Тура.
— Приходил как-то ко мне, просился помогать в делах. А какие мои дела? — Хамидулла поставил пиалу, развел руки. — Самому нечем заняться. Инвалид! Радикулит замучил, — запястья обеих рук были перехвачены металлом — медным магнитным браслетом и японской «сей-кой». — Он безотцовщина, Сабирджон. К кому из мужчин пристал бы, таким бы и стал. И мент из него бы вышел, и вор. Эх… — Он скрипнул зубами. — Если бы можно было вернуть моего Талгата! Ничего бы не надо! Все бы бросил. В чапане бы остался. С кетменем. Вот так, Тура. Я отбыл наказание и, думаю, на этот раз завязал окончательно.
— Сказать по правде, не очень-то я в это верю. — Тура отставил пиалу, Хамидулла тут же ее наполнил. — Ты снова будешь заниматься тем же. А я или другой будем тебя ловить. Это потребует наших нервов, жертв… Но до тех пер, пока здоровых людей приучают колоться, травят, спаивают — так будет.
— Это все началось, когда нас еще не было на свете!
— Сейчас я о другом. Пока ты сидел, здесь выросли новые люди, и ты, Хамидулла, для них — никто. Те, кто сегодня у тебя под носом занимаются коньяком, первые же и покончат с тобою… И кое-что о тебе уже известно. Ты ездил в Алмалык…
Насыров промолчал, подлил себе чаю. Подоткнул плотнее курпачи.
— …Наши интересы на время совпали. У нас общие враги. Они стреляют настоящими пулями. Подумай об этом. Сейчас меня интересует только это дело. Помоги мне. Я все сделаю тонко. А какой я опер — ты знаешь…
— Знаю. Ты ешь пока, не обижай хозяина, — Хамидулла подвинул миндаль, сласти и вкрадчиво начал свой разговор: — Пока я был там… э… на подкомандировке, я прочитал в журнале повесть. Во Франции, кажется, из полиции выгнали одного комиссара, и он свел дружбу с деловым человеком…
Хамидулла остановился, тяжело вздохнул. Он не учился в театральной школе, но мастерством пауз — их местом и продолжительностью — владел не хуже любого режиссера. Подтянул курпачи, положил поближе к Халматову.
— Обидели ни за что честного человека… Так вот… Начали они с малого — украли на почте два миллиона старых франков. Комиссар знал секрет отключения сигнализации…
Здесь Хамидулла воздвиг длительную паузу, чтобы дать возможность Туре отыграть свою роль.
— Тебе уже все известно? — спросил Тура.
— Ну, все знает один Аллах! А ко мне люди заходят иногда, сплетни доносят. Беда в том, что несчастье, случившееся с человеком, в первую очередь позорит его…
— Я понял.
— Поэтому я и сказал о комиссаре полиции. Тебе не дадут ничего сделать, — Насыров взял грецкий орех, раздавил в кулаке, хрустя начал есть. — Тебя самого посадят или убьют. Присоединяйся-ка ты лучше ко мне, как тот полицейский. Вдвоем мы в золоте будем купаться… И я позабочусь, чтобы тебе не перерезали глотку, как тому барашку.
— Нет, — покачал головой Тура, — каждого ведет его линия жизни.
— Линию можно подправить.
— Линию, но не человека. Ты деловой человек, я — опер. Поэтому я и пришел с предложением, которое тебе интересно. И учти: у меня мало времени…
— По-моему, сынок, ты сам не понимаешь — как мало времени у тебя, — грустно усмехнулся Хамидулла.
Тура хлопнул его по дряблому плечу:
— Хамидулла, старик, ты меня рано хоронишь — я еще теплый…
— Ты еле-еле теплый… В воскресенье я на петушиных боях за своего Гасана поставлю больше, чем за твою жизнь…
— Почему?
— Потому что честность — это своего рода глупость. Узость ума. За последние годы, пока ты, как сумасшедший, гонялся за мной, вырос на твоих глазах двухголовый дракон! А ты его и не заметил…
Тура терпеливо спросил:
— Вот ты — умный, и расскажи мне — глупому…
— Я был всю жизнь честный блатной… И пока я с вами возился, такие люди, как Рахматулла Юлдашев, с вами не ссорились, а дружили. Подкармливали, подпаивали, сначала дарили подарки, а потом стали давать деньги. Сначала они были под вами, потом сравнялись, теперь они вами управляют… Депутаты, начальники, командиры…
— Мной они никогда не управляли, — сказал сквозь зубы Тура.
— Это правда, — кивнул Хамидулла. — Поэтому тебя выгнали. У дракона две головы — воровство и взяточничество. Одна голова Юлдашева ворует, другая взяткой всей жизнью управляет с момента рождения — в роддоме надо дать, в ясли — надо дать, в детсад — дать, в школу хорошую — дать, в институт, на работу, в больницу — всем дать! И в милицию — обязательно дать! Поэтому ты здесь, на моей супе. И просишь совета…
— Остается взятку дать за Юлдашева на кладбище, — усмехнулся криво Тура.
— Это обеспечит его новый родственник — Равшан Гапуров. Тот, что на твоем месте сидит… Он теперь вышел в большие забияки…
— Слушай, Хамидулла, а если ты меня уже совсем похоронил, то как же мы с тобой будем вместе в золоте купаться?
— Э-э! Со мной тебя еще рано будет хоронить. У Хамидуллы тоже кое-какие силенки имеются. А если я вместе с тобой прижал бы Рахматуллу Юлдашева с Равшаном, тут бы у них кровь из всех пор брызнула. Ладно, я от тебя ответа сейчас не требую. Если смогу, попробую тебе помочь. Ты приехал не на машине?
— На поезде.
— И садился не в Мубеке?
— В Айе. Машина, из которой я вышел, и сейчас крутит по предгорью. Вечером она снова меня подберет в Айе.
— Я так и понял. Тебе гонщик этот помогает, Силов.
— Записать тебе мой телефон?
— У меня есть, — помотал головой Хамидулла.
— Его сменили год назад.
— Я знаю. После того, как Пака в «Чиройли» застрелили, я попросил узнать. У меня тоже появилось такое чувство, как будто нам необходимо встретиться. Вот я и достал его…
Хамидулла привстал.
— Эй, — крикнул он в направлении дома. — Живы там? Гость наш эту ночь в мечети ночевал — голодный. А впереди у него дальняя дорога…
Из газет:
С победой, чемпионы!
Александр Малентьев стал олимпийским чемпионом в стрельбе из пистолета, а Карой Варга (Венгрия) — из малокалиберной винтовки из положения лежа.
В первый же день пали сразу четыре мировых рекорда, во второй — еще четыре.
Так держать, Олимпиада!..
Когда Тура прибыл на станцию Айе, было уже темно. Он долго искал Автомотрису, пока не разглядел ее в глубоких сумерках за блок-постом, позади куч угля, запасенного на зиму.
Силач спал, далеко закинув голову на сиденье, он явно продрог в обтягивающей его узкой, цвета хаки, рубахе, с короткими рукавами и погончиками, похожей на армейскую. Все двери машины были заперты. Тура постучал в стекло, Силач мгновенно проснулся, распахнул дверь и, ничего не сказав, повернул ключ зажигания.
— Как твой эскорт? Точнее, конвойная машина? — спросил Тура.
— Ты имеешь в виду «Ниву»? По-моему, они и сейчас еще ищут меня где-нибудь в районе Педжикента…
— Брата Уммата удалось повидать?
— Нет.
— Не оказалось дома?
— Нет, — Силач аккуратно, стараясь не касаться пыльных угольных куч, насыпанных рядом с блок-постом, вывел Автомотрису из укрытия, повел к шоссе. — С братом Уммата уже никто говорить не будет…
— Погиб?!
— Утонул. В магистральном канале. Захлебнулся. Экспертиза подтвердила — песок в легких. Отсутствие телесных повреждений.
— Когда это произошло?
— Позавчера. Вчера и похоронили… — Силач свернул на асфальт, трасса была свободна. — А теперь — погнали…
— У тебя еще что-то? — Халматов заметил, что Силач поглядывает на него в зеркало над головой.
— Так, детали… Если ты помнишь, на свадьбе Алишера я выразил удивление по поводу его брака…
— Как же! Он — кишлачный мальчик… А она — в Москве, в музыкальном училище, родственница достопочтенного Юлдашева… Я все помню.
— Мы еще удивлялись, почему Рахматулла-ака снисходителен к Яхъяеву, к его злобной шутке…
— Да.
Они уже долго катили по трассе, не замечая ее.
— Так вот! Я подвозил своего знакомого. Он проходил потерпевшим по общепиту. Помнишь? Сделал какое-то замечание по поводу плова…
— Помню. Пьяные повара догнали его, изувечили. Потом выдвинули версию о том, что он сам на них набросился. Был затронут престиж их шефа. Областная прокуратура вступилась за общепит…
— А я — за потерпевшего… Вот что он мне сказал под большим секретом. Невеста Алишера — такая же родственница Рахматуллы-аки, как ты или я. Он несколько раз брал ее с собой отдыхать. В отпуск. И всегда останавливается у нее, когда едет в Москву… Теперь Равшан подыскал ей мужа.
— Ну и новости ты привез… — Тура омрачился.
— А что у тебя с Хамидуллой? Сказал что-нибудь?
— Обещал подумать. Взамен предложил создать уголовно-полицейский синдикат. Против Юлдашева и Равшана.
— Надеюсь, у тебя хватило ума не бросать ему в ответ гордое милицейское «нет»?
— Хватило. Времена сердечных исповедей воров безвозвратно прошли…
Машина мчалась с рокотом и тяжелым гулом по дороге. Силач, лениво подворачивая руль одной рукой, что-то негромко насвистывал. Тура, сквозь накатывающую незаметно дрему, раздумывал — позвонит ли Хамидулла? Рассчитаться с врагами для него, должно быть, очень заманчиво. Зато руками Туры, за жизнь которого он копейки не даст. Так что выгода двойная — и свидетелей не останется. В изготовлении фальшивого коньяка Хамидулла участия не принимает. Весь этот промысел у него под боком ему только вредит…
«Брат Уммата погиб. Утонул в магистральном канале. Песок в легких.»
Но никто не захочет ворошить материал об утопленнике… «Что, других дел нет?!» Опять же, заключение судебно-медицинской экспертизы… Как это бывает? Двое-трое амбалов окунают жертву головой в воду и держат?! Интересно, какой он был из себя, брат Уммата? — И внезапно вспомнил. — Пацан! Маджидов так и сказал: «Пацан. Нашел деньги на чердаке, сдал следователю…»
«Нашел деньги на чердаке, сдал следователю…» Может, не находил? Не сдавал? Кто-то заметил, что я интересуюсь этим делом — приезжал к Маджидову, брал Уммата из камеры. Рано или поздно я бы обязательно вышел на брата. Выходит, его поэтому и убрали? Но тогда какие деньги Уммат выплатил Маджидову? Кто их ему дал? Наконец, почему убрали брата Уммата, а не его самого? Впрочем, Уммат — вор, находящийся под стражей. Ему вряд ли поверят, даже если он признается в сделке с правосудием. Другое дело — его брат! Человек, который ни в чем предосудительном не замечен! Выходит, третья жертва…
Нет, не третья — я не учел убийство Садыка Закинова. Восьмилетней давности.
Убитый постовой Садык Закинов был милиционером-старослужащим — достаточно опытным и осторожным. Он не раз дежурил вблизи моста через сбросовый канал — место, пользовавшееся дурной славой, потому что его нельзя было объехать ни одному «дальнобойщику», ни одному спекулянту ранними фруктами или овощами. Ох, как некоторые постовые и инспектора ГАИ полюбили этот пост! Мост называли «Золотым», потому что только через него можно было выбраться на трассу. А для этого «блатной караван» из нескольких машин кружными дорогами съезжался по ночам к Золотому мосту. Собирали по пятьсот-шестьсот рублей с носа и давали гаишнику — лоцману, который и проводил караван.
Следствие по делу Садыка Закинова ничего не доказало. Денег при нем не обнаружили. Ничего не похищено, кроме табельного оружия. Единственное огнестрельное ранение, оказавшееся смертельным, было нанесено ему с близкого расстояния, почти в упор. А Закинов никогда не подпустил бы ночью близко к себе человека, которого не знал или считал подозрительным.
И на Золотом мосту и в «Чиройли» стреляли в упор…
Несмотря на поздний час, Улугбек не спал. Он сидел с красными глазами, обиженный на весь мир, всем своим видом изображая униженность и злость.
— Ты что надулся, как мышь на крупу? — спросил Силач.
Улугбек зашмыгал носом, на глазах стали накипать слезы. Надежда загородила мальчишку и сказала мягко:
— Не трогайте его. Его сегодня обидели.
— А что случилось? — спросил Тура.
— Яхъяевский мальчишка собрал своих дружков, и они его поколотили! Та же песня: твоего отца посадят, твой отец — вор.
— Хорошие времена наступили, — Силач, резко схватил за бока Улугбека и подкинул вверх. Не обращая внимания на его попытки отбиться, подкидывал непрерывно, пока тот не засмеялся. — Это они правду говорят! К счастью, твой папа — вор, и я — вор. Ты нам веришь? Мы хотим украсть у них дубину, которой они беззащитных людей всю жизнь молотят по голове!
Он развеселил Улугбека шутками, и все уселись за стол.
— Поздновато ужинаете, — заметила Надежда, снимая с плиты сковороду.
Силач вынул из сумки длинный цилиндр расписной консервной банки и протянул Улугбеку.
— А вот это лично тебе. Подарок. Давно не ел, наверное…
Улугбек восхищенно воскликнул:
— Сосиски! Настоящие!
— Настоящие, — сказал Силач. — Чешские. Будешь есть когда, относись к ним бережно…
— Почему? — удивился Улугбек.
— Потому что это очень редкое нынче животное. Сосиски первыми не выдержали экологической бури. Сколько людей предупреждали, чтобы их не трогали, что их осталось мало, что их надо беречь. А люди бессмысленно их ели и ели, ели и ели, пока они не исчезли совсем…
Выпили по нескольку рюмок водки, и как-то незаметно отошло напряжение долгого трудового дня. Тура, откинувшись на спинку стула, спросил Силача:
— Как думаешь, позвонит Хамидулла?
Силач неспешно дожевал, отодвинул тарелку и сказал:
— Не сомневаюсь. Позвонит обязательно.
— Почему так уверен?
— А я на его жадность рассчитываю. Люди — народ жадный, а уголовники — в особенности. Пока он не расстанется с надеждой, что ты ему поможешь раскроить голову Юлдашеву, он тебе будет помогать помаленьку. Для него большой профит в этом смысле светит.
— Ну, профит профитом, но он хорошо понимает, на какой риск идет, — резонно заметил Тура.
— Знаешь, жадность у самых умных людей мозги отбивает. Я часто вспоминаю историю, как несколько лет назад у нас появились здесь цыгане, которые ходили по домам и продавали банки с медом…
— Да-да-да! — подхватила Надежда. — Я помню. По двадцать рублей банка.
— Народ осумасшедшел, хватал этот мед, который был в два раза дешевле обычного, и ни одному человеку не пришло в голову задаться вопросом: а где же их пасеки, где их улья? Потом выяснилось, что это просто переваренный сахар с эссенцией. Но в момент, когда предлагали задешево, — все хватали. Я думаю, что и Хамидулла ухватится за твою банку цыганского меда…
Надежда дала еще котлет и протянула Силачу стеклянную банку с этикеткой «Фрагус»:
— Зеленый горошек румынский хочешь?
Силач взял у нее из рук банку, посмотрел и вслух с выражением прочитал:
— «Зеленый горошек мозговых сортов». Мозговых сортов! Обратите внимание — это как раз блюдо для меня. Нагревай…
Надежда высыпала горошек в кастрюлю, поставила на конфорку, потом повернулась к Туре и медленно сказала:
— Звонили из управления… Тебя завтра вызывают к часу дня на очную ставку…
Провожая Силача, уже на лестнице, Тура спросил:
— Ты же старый кверулянт, жалобщик… Ты наверняка должен знать. Кто из замминистров в Москве курирует кадры?
Силач усмехнулся:
— Хочешь пройти по моим стопам?
— Пока не знаю.
— Дело твое. А курирует нас — первый зам. Генерал Чурбанов…
Туре казалось, что он только заснул, когда раздался пронзительный телефонный звонок. Он снял трубку, и уже знакомый сипловатый голос сказал:
— Халматов! Хочешь жить — сиди, не рыпайся! Узнаем, что шевелишься — замочим тебя! Найдут в магистральном канале, и все подтвердят — сам утонул. Понял?
Тура бросил на рычаг трубку. Все сомкнулось. Это те же люди, что утопили брата Уммата.
В темноте воспаленно поблескивали белки глаз Надежды.
— Что тебе сказали?
— Да ничего, глупости… Надечка, завтра ты уезжаешь, и все будет нормально. Я тебя без крайней необходимости беспокоить не стану, звонков не жди. И еще. Я тебе дам два письма: в МВД и Генеральному прокурору. Их надо будет отправить не с почты, а с какой-нибудь верной оказией в Москву, чтобы конверты опустили в ящик уже на месте…
— Что-нибудь случилось? — спросила она.
— Да ничего особенного, просто на всякий случай.
Надежда спала беззвучно-тяжело, как спят на коротком привале, выбившись из сил, забыв обо всем.
Тура вышел на кухню. Рядом с телефоном, на полке, лежала стопа бумаги, он взял несколько чистых листов, положил на стол. Достал авторучку. Долго обдумывал начало. Потом написал:
Утром за ними заехал на Автомотрисе Силач, и они покатили не торопясь в аэропорт. Улугбек на переднем сиденье весело спорил с Силачом, обсуждая преимущества «Жигуля» перед «Москвичом». Надежда крепко держалась за руку Туры, а смотрела все время в окно, чтобы он не видел набегавших беспрерывно слез.
Тура нежно обнимал ее за плечи, тихонько приговаривая:
— Ну, что с тобой, Надечка моя! Расстаемся на неделю, а ты вдруг раскисла… Ты ведь никогда ни на что не жаловалась. Надечка…
— Убегаем, как воры… Попрощаться не с кем, — горько сказала Надя.
— Вот это ты зря, — подал голос Силач. Тура перехватил его взгляд в зеркальце заднего вида. — Не дадут нам уехать, не попрощавшись…
Тура оглянулся — в пределах видимости тянулась за ними ровно, как привязанная, патрульная машина 13–47. Утреннее солнце бликовало в лобовом стекле — вдавленной рожи водителя было не видно, но от этого слепой напор преследователя и соглядатая был еще тревожнее.
— Может, погонять его маленько за нами? — спросил Силач. — Время позволяет…
— Ни в коем случае! — отрезал Тура. — Мы должны быть за полчаса до начала регистрации…
В аэропорту обычные духота, суета и неразбериха. Тура пошел к стойке узнавать о времени посадки, а Силач с Надей и Улугбеком отправились в буфет. В коротком рукопашном бою Силач отбил столик — липкий, захватанный, зловонящий копченой рыбой, потом нашлись и стулья, привычная энергия и хватка в добыче пропитания позволили сравнительно быстро достать из-за прилавка засохшие пирожные и растаявшее мороженое.
Улугбек от волнения перед первым в жизни полетом на самолете был возбужден, говорил без остановки, перемазал лицо мороженым, беспрерывно вскакивал, боясь опоздать на посадку.
— Сиди, дуралей, не дергайся, пока отец не придет, никуда твой самолет не улетит, — успокаивал его Силач.
Потом появился Тура, держа в руке зарегистрированные билеты. Уселся на свободный стул и показал глазами Силачу на вход — сержант-водитель с выпиравшим лбом и подбородком стоял у дверей буфета и пил из горлышка лимонад.
— Плотно они нас держат, — усмехнулся Силач и добавил: — Около посадочной стойки я видел еще одного… Они не хотят, чтобы у нас были от них свои маленькие тайны…
Тура посмотрел на настенные часы и довольно громко, чуть раздражений сказал жене:
— Надя, ну почему он у тебя всегда вымазан, как поросенок? Вымой ему лицо… — И добавил чуть растерянно: — Пожалуйста…
— Не надо сердиться, — она положила руку ему на плечо. — Сейчас мы с Улугбеком вымоем ему мордаху, и все будет в порядке. Дай твой платок — утереть его…
Они встали из-за стола, и Улугбек протянул отцу свой черный пластмассовый пистолет — совсем как настоящий:
— Подержи пока, мы сейчас придем…
В хромированной крышке кофеварки Тура видел, как они прошли мимо патрульного сержанта в дверях и отправились в туалет. Силач предложил:
— Давай еще чего-нибудь пожуем…
— Давай, — равнодушно ответил Тура. Встал и пошел в конец длинной очереди к прилавку. Не лез вперед, не суетился, терпеливо ждал, опершись на грязный барьерчик. Потом повернулся и стал смотреть в окно.
Он увидел, как Надя вышла из бокового входа аэровокзала, расположенного рядом с женским туалетом. Она пошла не через привокзальную площадь к стоянке такси, а сразу же свернула за угол — к багажному отделению. Если бы патрульный водитель стоял не у двери буфета, а вошел внутрь и выглянул в окно, то вместе с Турой увидел, как Надя тащит за собой упирающегося мальчика, что-то втолковывая ему на ходу.
Но патрульный был не сыскарь, конвойный хвост, и знал свое дело туго — ему надо было убедиться, что Надежда с ребенком сели в самолет, а пройти мимо него на посадку или к главному входу незамеченными они не могли.
Надежда уже стояла около вишневого «Москвича» и о чем-то быстро договаривалась с водителем — Тура ей десять раз повторил накануне: ехать только на леваке или на частнике, ни в коем случае на такси, это контингент проверяемый.
Улугбек полез в кабину, Надя подсадила его, уселась сама, пыхнул сизый дымок выхлопа неслышно заведенного мотора. Ну, быстрее, быстрее, пожалуйста, быстрее! Уезжайте.
— Гражданин! Вам чего! Вы что, оглохли? — спрашивала его буфетчица. Очередь подошла незаметно.
— Бутерброды… Сок… — механически сказал Тура. — Чего хотите…
— Чокнутый какой-то!
«Москвич» описал круг по площади — Надя, делая вид, что поправляет туфлю, низко наклонилась, почти лежа приникла к сиденью, когда машина проезжала мимо патрульного экипажа 13–47, пристроившегося у края автомобильной стоянки. Вспыхнули, весело подморгнули желтые мигалки на повороте — «Москвич» исчез на шоссе в сторону Мубека.
Теперь надо потаскать за собой наблюдение еще полчаса — в 11.15 поезд на Ташкент пройдет за выходную стрелку. Билеты в общий бесплацкартный вагон, полный безбилетников, базарных умельцев, работяг, крестьян, хаотических проезжих людей, которых ни разыскать, ни опросить невозможно, — лежали у Нади в сумке.
Тура вернулся за стол к Силачу, составил тарелки и стаканы с подноса и негромко сказал:
— Пожалуй, можно выпить теперь…
Сержант, присевший на корточки у стены, смотрел равнодушно мимо них — он видел, что авиабилеты лежат на столе, выход из аэропорта перекрыт наблюдением, а напарник в патрульной машине 13–47 дежурит около Автомотрисы Силача.
…Чурбанов Юр. Mиx. (p. 1936), сов. парт. гос. деятель, ген. — полк. Чл. КПСС с 1960. С 1977 зам. мин., с 1980 1-й зам. мин. внутр. дел СССР. Лауреат Гос. пр. СССР (1980) за орг. охр. общ. порядка во время проведения в Москве Олимп. игр.
Из газет:
Бригада К. Усарова из совхоза XXIV партсъезда вывезла с плантаций 1050 тонн сырца. Восемьсот из них собраны машинами…
Перед хлопкоробами области с лекциями, концертами выступают семь агитбригад. В их составе — популярные среди жителей области ансамбли «Дустик чамани» и «Интизор». Агитбригады привозят с собой и кинофильмы…
Опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания «Мать-героиня» с вручением ордена «Мать-героиня» матерям, родившим и воспитавшим десять и больше детей…
— Я несколько раз говорил: «Мотор слабый, товарищ подполковник. На нем ни за кем не угнаться. Нужен новый…» — отвечая, водитель Алик старался не смотреть в глаза Туре.
Очную ставку вел Икрам Соатов, тоже включенный в следственную бригаду. Должность его называлась длинно и грозно — Прокурор по надзору за следствием и дознанием в органах МВД.
— Халматов соглашался с вами? — спросил Соатов. Он был развеселый, компанейский парень, с которым Тура регулярно контактировал по службе.
— Ну, мотор действительно ни к черту не годился. Какая же это оперативная машина?..
— Соглашался или не соглашался? — добивался сверстник Туры — высокого роста, полноватый, с красивыми крупными чертами лица обжоры и женолюба. У него было много детей, но жену Икрама никто никогда не видел — Соатов не появлялся с ней на людях, шутя приговаривая, что немножечко шариата только укрепляет социалистическую семью.
— Не знаю, как это сказать… — тянул Алик.
— Дайте полный ответ: соглашался с вами полковник Халматов или нет? — отчеканил Соатов.
После возбуждения против Туры и его водителя уголовного дела Икрам старательно изображал заповедь: дружба — дружбой, а служба — службой.
— Подполковник Халматов со мной соглашался, — давясь, выдавил из себя водитель. Слова умирали у него во рту, их засохшие трупики невнятно выпадали на стол.
— Вопрос Халматову. Вы подтверждаете в этой части показания свидетеля? — повернулся Икрам к Туре.
Расчленив признание вины Халматова на множество мелких «да» и «нет», «подтверждений» и «согласий», Икрам методично шел к цели, которая всегда, когда уголовное дело возбуждено, состоит в том, чтобы в указанный в законе срок закончить уголовное дело, составить обвинительное заключение и передать дело в суд.
— Записывай дословно, — сказал Халматов. — Я никогда не давал распоряжение взять в организации Мубекирмонтаж новый двигатель и поставить на служебную машину…
Пока он говорил, вошел Нарижняк. Тихо, чтобы не мешать, следователь по важнейшим делам присел у двери в углу. Халматову снова показалось, что Нарижняку хорошо за пятьдесят, но спорт, может, ежедневный бег, теннис, режим питания сохранили ему фигуру и осанку совсем моложавого человека.
— Но, соглашаясь с тем, что старый мотор никуда не годится, — Соатов гнул свое, — вы объективно подталкивали водителя к незаконным действиям…
— Почему — к незнаконным?
— Новый-то ему получить негде! Вы же знали!
— По-вашему, я должен был убедить водителя в том, что мотор у него на машине действительно первоклассный!..
— Это что? Шутка? — возмутился Икрам.
— Стоило меня уволить, как сразу что-то произошло с моим юмором. Его перестали понимать даже коллеги. По-твоему, на черное я должен говорить — белое, Икрам?
Соатов надулся, покосился в сторону Нарижняка.
— А теперь у меня вопрос к водителю, — сказал Тура Соатову. — А вы, товарищ прокурор, внесите мой вопрос и ответ водителя в протокол. Итак, Алик, вспомни, что я тебе говорил об экскаваторе?
— Какой еще экскаватор? — удивился Соатов.
Алик мгновение смотрел на Туру непонимающим взглядом, потом хлопнул себя по лбу:
— Конечно! Я помню! Я когда установил новый двигатель, то сказал товарищу подполковнику: вы теперь нашу лохматку не узнаете, она как зверь землю роет на ходу. А он рассердился и ответил, что ему экскаватор — рыть землю — не нужен. И чтобы я снял мотор и возвратил…
— Ваши показания записаны, — Соатов дал водителю прочитать и подписать протокол. — Все. Когда будете нужны, я вас вызову. Пока работайте.
Они остались втроем. Следователь по важнейшим делам вел себя по-прежнему тихо — словно его и не было. Соатов протянул Туре протокол:
— Отвечать за свои действия никому не хочется. А нарушать закон — можно? Слишком многое себе позволяете…
— Что имеется в виду?
— На вас с Силовым поступило заявление.
— Из диско-бара?
— Да. Копия пошла генералу Эргашеву и в Прокуратуру республики. Оттуда уже звонили.
— Я не закон нарушил, Соатов, — Тура вздохнул. — Я говорю тебе это как юрист и твой вчерашний коллега. Я нарушил правило. Я знал его, но в какой-то момент, видимо, скиксовал. Преступника надо брать намертво, как ядовитую змею, чтобы он не успел пустить в ход связи. Иначе — тебе самому конец. Где-то я допустил промах. Поэтому я сейчас здесь. Уразумел?
Нарижняк в углу кабинета кашлянул, Соатов подвинул протокол.
— На сегодня все. Подпишите показания. Пока вы свободны.
Тура поднялся на четвертый этаж. В экспертно-криминалистическом отделе было пусто. Муса Аминов сидел за пишущей машинкой в лаборатории. Здесь же в обычном беспорядке, завалив всю остальную поверхность стола, стояли и лежали колбы, пробирки вперемешку с сухими круглыми головками опиумного мака, пинцетами, пробками, порошками реактивов и справочниками.
— Ответственное задание! — Муса приветственно помахал рукой. — Пишу заметку в стенную газету. «Обязательства, взятые в преддверии Олимпийских игр в Москве, выполнили…»
— Очень актуально… — хмыкнул Тура.
— Мне дали, — пожал плечами Муса. Тура не стал отвлекаться:
— Слушай, стенкор! ОБХСС направляло вам коньяк «KB» на исследование… — Тура спешил — в любую минуту им могли помешать.
— Я занимался, — кивнул Муса. — Десять бутылок. Из диско-бара, если не ошибаюсь.
— Не похож этот коньяк на тот «KB», что приносил я?
— Небо и земля! Этот абсолютно нормальный, — Муса засмеялся: — С удовольствием посидел бы с ним и с тобой.
— Тот, что я приносил, тоже из диско-бара. Из этой же партии. Другой накладной нет.
— Что ты хочешь сказать?
— В какой-то момент коньяк подменили. Ты исследовал совершенно другой продукт.
Муса развел руками:
— Я отвечаю за тот, что мне прислали. Отличный коньяк. Могу только повторить свое предложение.
— Принимаю! Как-нибудь соберем компанию — ты, я и «KB»… Много работы? — Халматов показал на лежавшие на столе головки мака, дурно пахнущий зеленоватый порошок гашиша.
— Хватает. Не все еще понимают: не каждый дикорастущий мак — опиумный. Только посаженный южнее черты Кызыл-Орда и…
Халматов снова не дал ему отвлечься:
— Как ты считаешь, Муса, может ли существовать связь между производством фальсифицированного коньяка и наркотиками?
— Не понимаю…
— Могут ли быть связаны оба эти промысла? Может ли в изготовлении самопального коньяка применяться опиум?
Аминов подумал, неспеша ответил:
— Теоретически возможно. Но мне кажется — накладно. Опиум очень дорогой ингредиент. Производители этих двух отрав бьют клиентов каждый из своего ствола… Почему это пришло тебе в голову?
Туре хотелось объяснить — если коньяк, который доставил Сабирджон, не связан с наркотиком, рушится цепочка… У Пака не было причин приезжать в «Чиройли»…
Он промолчал.
— Я понимаю, Тура, ты не привык сидеть сложа руки… А кроме того, такой урон для Мубека! Представляешь? — При своей честности, любви к справедливости Муса был ревнителем скандальной славы закрытой неприкасаемой области. — Ты бы сходил к генералу! Поговори с ним! Ты же его человек…
Тура вздохнул:
— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к чертовой матери…
— Видно, сильно ты перешел кому-то дорогу, Тура! — сочувственно сказал Муса.
— Не иначе. Боюсь, что по этой дорожке дьявол гуляет.
Из радиодинамика за стеной послышалась песня. Муса замер, руки его были молитвенно сложены на каретке:
— Артык Атаджанов поет!..
Из газет:
Захватывающая бескомпромиссная борьба, открытие новых талантов, новые мировые рекорды, а с ними и новые познания о возможностях человека, средствах сближения народов всего мира — все это Олимпийские игры… Книги о физкультуре и спорте в Советском Союзе, о лучших советских и зарубежных спортсменах, обо всех 22 Олимпиадах представлены на книжно-иллюстрированных выставках, которые открыты почти во всех библиотеках нашей области. Есть такая выставка и в областной массовой библиотеке, которая недавно пополнилась новыми книгами…
Синяя стеклянная табличка с надписью «Подполковник Р. Гапуров» висела у входа в его бывший кабинет. Тура толкнул дверь.
— Не помешал?
— Вы здесь всегда дома! Входите, пожалуйста. — Равшан сделал движение подняться из кресла, но в последний момент решил не вставать. — Как отдыхается? Как семья?
— Все в порядке. Как вы?
— Крутимся.
— Хоть что-нибудь проясняется?
— Нет пока. Генерал сказал: «Проверьте связи Сабирджона. Не может быть, чтобы такой красивый молодой парень был без женщины. Может, ухаживал за замужней. Может, ее муж и выследил его…»
«Как в кино, — подумал Тура. — Уже все зрители знают, где надо искать преступника, а у следователя будто голова повернута назад… Но Равшан-то опытный розыскник! Если он ищет не там, где следует, значит, в том есть для него резон!»
— Я вас сам хотел найти, Тура-ака… Хочу предупредить. На вас пришло заявление…
— Шамиль?
— Да. Заявление от Шамиля. И препроводительное письмо из общепита, — Гапуров достал из стола бумагу, протянул Туре: — По поводу происшедшего в диско-баре. Надо как-то отрегулировать. Не буду вам подсказывать, вы лучше знаете, как это сделать. Шамиль, он мужик хоть и заводной, но безвредный. Я уверен — договоритесь…
Тура мельком просмотрел сначала заявление: …Угрозы, нецензурные выражения… «Бывший сотрудник милиции Халматов и его собутыльник Силов в нетрезвом состоянии…»
«Мубекский экспериментальный диско-бар, созданный по решению областной партийной конференции, — писал в сопроводительной директор облобщепита Рахматулла Юлдашев, — призван внести существенный вклад в культурное обслуживание населения, способствовать организации досуга молодежи города, что не могла не знать группка бесчинствующих элементов — из числа бывших работников милиции — пытавшихся дискредитировать решения областной общественности…»
Пока Тура читал, Равшан внимательно следил за ним.
— Я думаю: при желании вы и с Рахматуллой найдете общий язык…
— Надо подумать…
— Против вас сильно настроен следователь Нарижняк… — Гапуров печально вздохнул. — По-приятельски, коллегиально, так сказать, хочу предупредить…
— Что он копает?
— Не знаю. Что-то все вокруг вас как-то не так складывается, Тура-джан. Где-то вы допустили ошибку. Пошли не туда, что ли?
Меньше всего Туре хотелось обсуждать свои дела именно с Чингизидом. Да Гапуров и не предлагал обсуждения. Он предупреждал. Или предостерегал. Или грозил.
И, закончив с этой частью разговора, Равшан раскинул следующую петельку:
— Не знаю, кого выдвинуть на место Пака? Не посоветуете?
— Ребята, в общем-то, все неплохие… — Тура, естественно, не назвал Какаджана, которого всегда считал первым, понимая, что своим предложением навсегда перечеркнет его кандидатуру. Ни другого своего воспитанника — Энвера. — А сам ты как считаешь?
— Вообще-то, я хотел бы совсем нового человека, — озабоченно сообщил Равшан. — Обещали мне выпускника академии. Но это, наверное, уже ближе к осени…
— Что ж… — Тура поднялся.
— Заходите всегда, — Равшан проводил его до дверей в коридор, мимо секретаря отдела в приемной, мимо другой двери — в кабинет сотрудников. — Желаю успеха… — Пока Тура шел к лестнице, Равшан стоял у двери, провожая его взглядом.
В вестибюле Халматова ждал Какаджан:
— Я провожу вас, устоз! Мне все равно надо в город…
Все той же выжженной пустошью, так и не ставшей ровно подстриженным газоном парка, они вышли в центр. Тура спросил:
— Будете устанавливать интимные связи Сабирджона?
— Пустое дело. Я так считаю.
— Как он характеризуется по месту жительства?
— О нем все говорят хорошо. Вы видели его мать?
— Мухаббат?
— В молодости, говорят, она была очень привлекательной. Жила одна, все отдала воспитанию сына. Сабирджон — до того, как сел — готовился в институт. И не просто! В Институт стран Азии и Африки. Обращался за рекомендацией в райком комсомола…
— Любопытно.
Тропинка заканчивалась у ворот областной государственной автоинспекции. Какаджан и Тура повернули в сторону базара.
— Судимость все ему испортила.
— Его судили и за хулиганство тоже? — Тура пропустил Какаджана по тропинке впереди себя — так легче было разговаривать. — Мне не удалось познакомиться с делом.
— Сопротивление работнику милиции. Соседи объясняют это мальчишеством, незрелостью. Дескать, жестоко было его так наказывать.
— А после колонии?
— Планы его, конечно, рухнули. С другой стороны, ореол человека повидавшего, тертого. По-моему, он и сам поверил в то, что он действительно блатной…
— Мне говорили, что его видели в магазине «Березка» в Ташкенте с каким-то мужчиной. Не его ли мы разыскиваем?
— Может быть. Мужчину никто не запомнил, устоз. Только Сабирджона. Красивый парень. Все обращали внимание. Да вы видели его однажды, устоз!
— Я видел? — удивился Тура. — Где? Не могу вспомнить.
— Он, правда, сильно изменился с тех пор. Это было до его отсидки. Первенство области по боксу среди юношей. Третий призер!
Взрывом полыхнуло мучившее его столько воспоминание:
— Господи! Я вручал ему диплом!
Все мгновенно встало на свои места.
…Черноволосый худой пацан нагнулся с небольшого пьедестала, подставив стриженую голову… Высокая гибкая шея — Тура надел на нее легкую на желтой ленте медаль… «Памятную медаль и диплом вручает начальник отдела уголовного розыска областного управления внутренних дел мастер спорта подполковник милиции Тура Халматов…» — объявил информатор… Заиграл оркестр…
«…Если мне нужна будет помощь, могу я к вам обратиться?» — одними губами спросил подросток — оркестр заглушил все другие звуки.
«…Конечно!..»
…Боже мой, он ведь мне звонил! Мне! Мне! У меня в кабинете сидел Пак… Меня должны были застрелить на встрече с Сабирджоном! Меня! Но туда помчался Кореец! Кореец умер вместо меня!..
— Какаджан, — сказал Тура. — Возможно, мне придется просить тебя о помощи. И очень скоро.
— Вы знаете, устоз, — всегда в вашем распоряжении. Можете рассчитывать, — твердо сказал Непесов.
— Пока меня интересует материал о гибели брата Уммата.
— Я слышал, что он утонул в канале.
— Поинтересуйся — кто видел? Кто его обнаружил? При каких обстоятельствах? И очень важно мне знать, каким образом записка, в которой Уммат сообщал о краже в Урчашме, попала к следователю…
— Тора! — Звонивший называл его на местный манер. — Слушаешь?
Тура спросонья быстро спросил:
— Кто это?
Не отвечая на вопрос, молодой звонкий голос сказал:
— Гость будет завтра между двенадцатью и половиной первого у базара, рядом у туалетом… «Волга»-двадцать-четверка бежевого цвета…
— Будет стоять?
— Нет. Сразу уедет. Дальше сам смотри…
В трубке раздались частые гудки.
«Вот он, связной Хамидуллы. Мир перевернулся, — подумал Тура. — У меня, старого опера, подполковника милиции, трясется и сладко замирает сердце от весточки, присланной блатным мафиозником…»
Из газет:
…Праздник мира, согласия, красоты! А кое-кто за океаном хотел сорвать этот праздник. В Белом доме, очевидно, не сожалеют о том, что среди участников Олимпиады нет американских спортсменов, бывших всегда в числе лучших на беговых дорожках, в бассейнах, на рингах. Конечно, в свете событий, которые произошли в Майами — и не единожды, а уже дважды, — те, кто стоит у руля американской политики, вряд ли жалеют спортсменов, среди которых большинство — негры. Логика тут проста: если сегодня негры выступят в Москве и познакомятся с преимуществами советского образа жизни, то завтра, глядишь, они еще больше задумаются о своем положении. Так что не лучше ли оставить их дома, в «свободной Америке»…
Той самой вешалкой, с которой якобы начинается театр, на мубекском колхозном базаре служила всегда шумная, полная людей, многоголосая автостоянка.
«Уважаемые пассажиры!.. — разносилось каждые несколько минут из динамика, установленного на крыше диспетчерской. — В связи с массовым вывозом горожан на сбор хлопка автобусы по всем направлениям задерживаются до полной загрузки…» — Последние слова всегда пропадали в криках толпы, в гудках машин.
Весь транспорт был на ходу, моторы не глушили. В радиаторах, закипая, шипела вода. Автобусы подолгу стояли, переполненные счастливцами, успевшими в них набиться.
Сновали горячие от нестерпимого солнца такси. Десятки грузовиков с мешками, с живностью, подгоняемые окриками инспекторов ГАИ, мешая друг другу, въезжали в узкое пространство ворот, рассчитанных точно на ширину одного кузова и охраняемых всевластным представителем директора базара.
Вновь прибывших встречал оглушительный рев радиоусилителей. Продавцы музыкальных записей, чьи фигуры возникли на восточном торжище относительно недавно, но уже успели стать повсюду его обязательной приметой, на десятках разбитых, давно нуждающихся в ремонте магнитофонах предлагали продукцию на все вкусы — от классики до уйгурских, иранских и корейских песен.
Всюду, куда ни кинь глаз, на огромной площади шла шумная торговля. В авангарде шли продавцы старых газет, бумажных и полиэтиленовых мешков, пакетов. Раскладушки, заменявшие им прилавки, прогибались под тяжестью сухих, как порох, выгоревших, никому не нужных центральных иллюстрированных журналов и изданий. Их продавали школьники — как раз под объявлением:
Чуть поодаль начинались ряды с мешками желтой моркови, длинного азиатского лука, редьки. На выдвинутых вперед столах пирамидами высилась карамель, темноватый, крепкий, как кремень, рафинад, сушки — традиционный общепитовский набор «К чаю», утвержденный директором Рахматуллой Юлдашевым. Продавцы — все как на подбор рослые, крепкие парни в белых халатах и высоких колпаках красиво смотрелись на фоне «цеховиков», вывешивавших свой набор легкой одежды на веревках между стойками. «Цеховики» выглядели людьми в возрасте, не очень опрятными, как бы побитыми жизненными недугами.
Здесь же торговали сшитыми на продажу чапанами, тюбетейками, мятыми пиджаками, деревянными ступами, связками срыка, черными длинными мужскими трусами, жестяными трубами, детскими люльками, острой корейской капустой.
Был самый обед. На ручных тележках то и дело подвозили горячие лепешки, закрытые клеенкой и платками.
У огромных казанов с пловом выстраивались очереди. По жирным, никогда не знавшим кипятка металлическим тарелкам из-под плова, по кружочкам свежего лука ползали мухи.
Силач поставил Автомотрису за базаром. Было решено, что он не будет выходить из машины, как и Какаджан Непесов, который отпросился у Гапурова и тихо сидел на заднем сиденье, стараясь быть незаметным. Их задача была проста — взять под наблюдение бежевую «Волгу» — двадцатьчетверку, как только она появится.
Личный сыск на базаре был за Турой, и в этом большим подспорьем оказался сюрприз, который ему и Силачу преподнес Какаджан.
— Вот, — сказал он, подавая небольшой целлофановый пакет. — Две рации «уоки-токи» — моя и Энвера. На всякий случай. Только выходить в эфир, устоз, придется лишь в самом крайнем случае. Иначе вас сразу узнают. Я бы и третью достал, но…
— Ничего, у меня есть это, — Силач вытащил наручники. — Тоже кое-что стоят.
— Приступаю, — Тура не был настроен шутить.
— Ок йул. В добрый час.
Базарный туалет, устроенный самым примитивным способом — без дверей, с двумя выходами: на базар и на улицу, прибежище алкашей и наркоманов-таблеточников — был непристойно грязен. У единственного окошка, дыры без стекла и рамы, служившей для внутреннего освещения и вентиляции, валялось несколько пустых флаконов «Русского леса».
«Кто-то из них уже забегал сегодня», — подумал Халматов.
Чуть сбоку от туалета, рядом с забором, журчал грязный арык, вытекавший из-под ворот небольшого дубильного цеха Промкомбината. Там тоже валялся пустой флакон из-под туалетной воды.
Тура вернулся на базар, прошел вдоль палаток. Отсюда можно было видеть одновременно подъезд к базару, вход в туалет, а также Силача в Автомотрисе, прикрывшись самому толпой базарных завсегдатаев.
Тура чувствовал себя беспокойно. Стоять на одном месте он не мог, подходить к продавцам — тоже. Ему могли сделать любую скидку — «из уважения», «из-за легкой руки», не купить в этом случае — было бы тягчайшим оскорблением. Приходилось все время находиться в движении, интересоваться всем и ничем, постоянно контролируя подходы к туалету, проезжую часть, не теряя из внимания Силача и Автомотрису.
Несколько раз Халматов включал рацию — он прикрепил ее под рубашку к поясу, но доносившиеся из «уоки-токи» голоса постовых были слишком резки, обращали на себя внимание.
Базар монотонно гудел. Иногда чей-то голос вырывался ненадолго из ровного общего шума, но быстро снижался до принятого уровня.
Тура уже давно обратил внимание на мужчину в мятой, неряшливой одежде, который все крутился на пятачке перед туалетом. Он тоже переходил все время от рядов к рядам, ничего не спрашивал, не покупал. Халматову показалось, что потертый мужик часто поглядывает в сторону проезжей части дороги, проходящей сразу за общественным туалетом.
Наркоман? На нем был вылинявший плащ, старая клетчатая рубашка, обтрепанные брюки, грязные тапочки. Лоб и часть головы скрывал грязный, давно не менявшийся бинт. Главным была худоба — взрослый мужчина без возраста весил не более сорока килограммов.
Нельзя терять его из виду, подумал Халматов, отходя за киоск Союзпечати, увешанный старыми номерами журнала «Монголия». Где-то Тура видел его, но бинтовая повязка мешала рассмотреть лицо. Кроме того, Халматов опасался встретиться с мужчиной взглядом — Хамидулла вряд ли предоставит второй шанс.
Он перешел к палатке «цеховика»: для видимости помял вывешенные на продажу джинсы. Снизу к штанине была подколота копия наряда-заказа без даты, ее использовали много раз, 42 было карандашом исправлено на 56. Сам черт здесь ногу сломит…
Туру джинсы не интересовали. «Почему он в плаще? — подумал он о мужчине. — Озяб, что ли?»
Между ними стояли несколько старух в черных жакетах, в галошах, надетых на сапоги, — торговали тюбетейками.
«Волга» появилась неожиданно. Тура взглянул на дорогу и увидел, как водитель осторожно припарковывает ее к тротуару. Еще через минуту он показался из кабины — стройный, лет тридцати, в хлопковом костюме «сафари», с «атташе-кейсом», хлопнул дверцей, быстро направился к туалету.
И в тот же момент мужик с грязными бинтами на голове как-то сразу подтянулся, походка стала пружинистой — быстрыми шагами, мимо мешков с желтой морковью, редькой и азиатским луком рванул он в туалет со стороны базара. Через минуту из туалета почти одновременно вышли и оборванец, и пижон с кейсом — пользуясь разными выходами.
Водитель «Волги» пошел к палатке «цеховика», где только что стоял Тура, о чем-то заговорил с продавцом. «Дипломат» был по-прежнему с ним.
Халматов включил рацию, послал тон вызова — тонкий тревожный зуммер.
— Вижу водителя «Волги», — услышал он Какаджана. — Он встретил знакомого. По-моему, так просто ему теперь от него не уйти…
Чтобы не выходить в эфир, Тура повторил тот же короткий быстрый сигнал: в Автомотрисе должны были догадаться — он берет на себя наркомана.
Мужчина с повязкой на лбу быстро шел от базара в сторону чахлого палисадника, движения его были судорожно энергичны. Туре, шедшему в нескольких шагах, все не удавалось рассмотреть его лицо — видно было только, что оно пепельно-серого цвета, в сальной росе больного пота, с запавшими щеками.
«Кумар бьет…» — понял Тура.
О, непередаваемый ужас чудовищных страданий наркотического голода! Организм, развращенный и замученный ядовитыми инъекциями, работает вразнос — идет ломка! Ломает кости, мышцы, мозг, ломает на жуткой дыбе каждый сустав, пыточным колесом отрывает руки-ноги, останавливается от страшной муки сердце. Ломает человека дотла…
Наркоман сделал еще несколько шагов, на ходу что-то вынул из кармана, на глинистом берегу арыка рухнул на колени, быстро зачерпнул грязной воды…
Прежде, чем Тура успел добежать, наркоман раскумарился — сделал себе инъекцию. Грязной иглой — через рубашку.
Он сидел на земле, слепо глядя перед собой. Лицо бессильно растекалось, превращаясь в тающую пластилиновую маску. Покой и безразличие обморока, глаза закрылись.
Выходит, человек, которого сдал Хамидулла, интересуется не только фальсифицированным коньяком… Тура вглядывался в изможденное лицо наркомана. Возможно, он и видел этого человека другим, но теперь его нельзя было узнать. Интересно, знал ли Хамидулла, что в бежевой «Волге», кроме коньяка, была еще и наркота?
Какаджан не выходил в эфир — видимо, водитель «Волги» все еще был на базаре. В рации были слышны переговоры патрульных машин, базовая радиостанция дежурного по городу, который кого-то разыскивал.
Наркоман повернулся во сне, из-под рукава выкатился шприц. Глядя на шприц, мертвецки запрокинутую забинтованную голову, Тура подумал: падая, он постоянно разбивает себе лоб или затылок, раны не проходят. А кроме того, роняет, а то и теряет шприцы…
Раздумывать было некогда. Халматов нагнулся, сунул шприц наркоману в карман плаща, легко поднял спящего. Он весил действительно немного. Осторожно, чтобы его не могли видеть из-за забора, на руках понес раскумаренного в Автомотрису.
Значит, самопальный коньяк возят вместе с наркотиками. Вот почему Пак загорелся! Если бы речь шла только о коньяке, он не поехал бы в «Чиройли» сам, а послал работника ОБХСС.
В «уоки-токи» под рубашкой щелкнуло, и Тура в рации услышал голос Какаджана:
— Это я! Он отъезжает… Свернул к автостанции. Мы за ним…
Не выпуская спящего, Тура выхватил рацию и, задыхаясь, прохрипел:
— Стойте! Ждите!
Тура, не скрываясь, еще крепче перехватил свою необычную ношу, припустился бегом. До машины осталось пятьдесят шагов… сорок… Туру увидели и открыли заднюю дверь. Силач включил зажигание, подал машину ему навстречу. Едва Халматов сунул наркомана на сиденье и втиснулся сам, Силов переключил скорость и выжал газ до упора. Азарт гонки уже захватил его. Ни он, ни Какаджан не обернулись, ничего не спросили, пока Тура, отдышавшись, не сказал сам:
— Это он, по-моему… — впереди между машин на долю секунды мелькнуло мутно-желтоватое пятно. — «Дипломат» при нем?
— Да, устоз, — сказал Какаджан.
— И, видимо, еще что-то в багажнике, — Силач без видимых усилий одну за другой обходил машины, отделявшие Автомотрису от бежевой «Волги». Очень бережно правил, чтобы не трясти…
Из газет:
Вчера во Дворце тяжелой атлетики «Измайлово» снова были заняты все пять тысяч мест.
Чехословацкий атлет О. Заремба, спокойный, высокорослый богатырь, вырвал 175 кг, а в третьей попытке «укротил» снаряд весом в 180 кг. Чемпионом стал О. Заремба. Это третья награда тяжелоатлетов-олимпийцев Чехословакии. Вторым был И. Никитин, третьим — кубинец А. Бланко.
Водитель бежевой «Волги» поставил машину на площади между чайханой Сувона и рестораном «Москва», но сам из машины не вышел. Из Автомотрисы было видно, как он развернул газету, принялся читать.
— Непонятно, что его интересует, устоз, — заметил Какаджан. — Чайхана? Ресторан? Смотрите, как он припарковал стеклом к кабинету директора ресторана…
— Внимание! Те же и Адыл Яхъяев! — Силач первым заметил главу ресторанного комплекса, засмеялся: — Уходит! Директор ресторана покидает сцену. Классическое алиби! В случае чего скажет: «Меня в это время на месте не было…»
Халматов подумал, что если наркотики возят к Яхъяеву, значит, Сувон следит за ним из своей чайханы. Сувон, видимо, знает курьера в бежевой «Волге».
А Яхъяев, твердо ступая в туфлях на каблуках, в новеньком синем костюме-тройке, при галстуке, несмотря на жару — новый стиль мубекских руководителей, — не спеша удалялся в сторону горисполкома.
«Бутылку распейте, и все дела! — вспомнил Тура предложение генерала помириться с директором ресторана «Москва». — Что мы — не мужики, что ли?..»
Действительно, что мы — не мужики, что ли? Сейчас и посмотрим.
Прошло несколько минут. Халматов, Силач и Какаджан сидели в напряженном молчании, дожидаясь развития событий. Внезапно дверца «Волги» открылась — настал черед водителя покинуть опасную зону.
Тура оглянулся. Яхъяева уже не было видно. Наверно, у них была четкая партитура — график движения с места преступления.
— Я этого мужика вижу впервые, — заметил Силач. Человек в «сафари» вышел из машины, через дорогу не спеша направился к газетному киоску. Он по-прежнему не расставался с «дипломатом», который Халматов видел у него на базаре.
— Смотрите, устоз! — шепнул Какаджан.
Халматов и сам видел — из ресторана показались двое подсобных рабочих в грязных спецовках, с тачкой на резиновых колесах, деловито направились к бежевой «Волге». Пожилой поднял незапертую крышку багажника, что-то сказал напарнику. Вдвоем они вынули из багажника стандартный ящик, поставили на тележку. За ним — второй, третий, четвертый.
— Самопальный коньяк, — сказал Тура. — Он никуда не денется, останется в ресторане. Наше дело перехватить водителя — это курьер… — Тура подвинул тело спящего наркомана, наполовину сползшего в проход между сиденьями. — Силач, подавай к киоску, тихо! Потом нас — в горотдел. Пока мы будем в горотделе, пристрой этот труп куда-нибудь. Мы должны его допросить… Понимаешь — мы, а не в горотделе…
— Все понял…
Силач постарался. Автомотриса бесшумно подползла к киоску — курьер в «сафари» не мог их видеть, он стоял к ним спиной. Покупая сигареты, отсчитывал мелочь на прилавке одной рукой, другая была занята «дипломатом», который он крепко прижимал к себе. Видно, дорог был ему этот модный портфельчик.
Халматов и Какаджан одновременно схватили водителя за руки. Тура и не заметил, когда страховавший их Силач успел достать наручники — раздался характерный стрекот, зазубрины на внутренней поверхности металлического браслета вошли в зажим замка. Все произошло мгновенно, как в детской игре, когда ребятишки очень быстро перехлопываются ладошками.
— Порядок! — Силач, удовлетворенный, отступил, любуясь работой, — запястье водителя и ручку «дипломата» соединила короткая цепочка, а потом любезно-непреклонно предложил: — Прошу быстро в машину.
— Что вы себе позволяете?!! — сипло закричал задержанный. — Вы понимаете, что делаете? Вы кого задержали? С ума посходили. Погоны на плечах надоели? Сейчас же поставьте в известность прокурора города или области…
— Пока в этом нет необходимости, — заверил Тура.
— Запомните, свиньи, вы наручники надели на Салима Камалова, сына Иноята-ходжи! Кровью за это будете харкать…
— По коням, — скомандовал Силач и рывком сунул пижонистого сына неведомого Иноята-ходжи в машину.
Камалов продолжал орать и грозиться, брезгливо отпихиваясь от спящего наркомана, который все больше сползал с сиденья…
— Вы поплатитесь за это!.. На коленях ползать будете! Кровь по капле из вас выцежу…
— Все может быть…
Халматов отстегнул пуговицу на рукаве сына Иноята-ходжи, завернул манжет — на изгибе у локтя левой руки отчетливо виднелись точки — следы уколов шприца.
Лицо дежурного по городскому отделу — вечно улыбающегося хитрована в майорских погонах — все больше вытягивалось по мере того, как Какаджан, уединившись с ним за стеклом, разделявшим помещение, докладывал об итогах операции.
Халматов рассматривал их, как на экране телевизора с выключенным звуком, но по мимике и движению губ мог в точности воспроизвести их реплики:
— Начальство знает? — спросил дежурный.
— Никто еще не знает, — сказал Какаджан. — И с каких пор в горотделе начинают не с дежурного, а с начальства?
— С тех пор, как у человека стала одна голова вместо двух. Откуда он знает прокурора области?..
Дежурный встал и неторопливо пошел на переднюю половину, и стоило ему вынырнуть из-за стеклянной стены, покинув телевизионное Зазеркалье, задержанный рванулся к нему с воплем:
— Товарищ дежурный! Срочно! Я прошу срочно! Позвоните прокурору города — Шарину Хамитовичу…
— Вы его знаете? — учтиво осведомился дежурный.
— Передайте, что здесь Салим, сын Иноята-ходжи… Пусть сейчас же приедет или кого-то пришлет… — Видя осторожность дежурного, Камалов стал нажимать все более требовательно. — Что у вас тут творится? Здесь не Чили! Это вам не пиночетовские застенки! Звоните срочно!
— Все решим, — на Халматова дежурный не смотрел. Не из застенчивости, а просто не замечал — и раньше не был для него авторитетом. Городской отдел внутренних дел — вотчину Равшана Гапурова — курировал лично начальник управления.
— Но наручники хоть можно с меня снять! Я сам юрист, знаю права! — заорал задержанный. — Фашисты! Истязатели!.. С работы к чертовой матери все полетите!..
— Снимите наручники! — распорядился дежурный.
— Никак невозможно! Сломаны они, — благодушно отозвался Халматов. — Надо перепиливать дужку.
Звонок, показавшийся дежурному спасительным, был со станции юных натуралистов: недалеко от розария, за которым ухаживали школьники, произошел хлопóк — то ли выстрел, то ли кто-то из мальчишек безобразил…
— Вас понял! Никто не пострадал? Я сам лично выезжаю… ЧП! — он со стуком отпустил трубку, схватил фуражку и ткнул пальцем в Какаджана: — Значит, так! Поскольку ты — сотрудник областного аппарата, вези задержанного туда, это ваша компетенция. А я сейчас проинформирую по телефону дежурного по области. Он будет в курсе дела…
— И прокурора! — крикнул взбешенный сын своего отца.
— Обязательно!..
Удача! По областному управлению дежурил Энвер Давлатов — выдвиженец угро, вчерашний подчиненный и воспитанник Халматова. Удача!
— Энвер, — скомандовал Тура, прежде чем сын Иноята-ходжи открыл рот. — Срочно понятых, протокол доставления и осмотр «дипломата». Все остальное — потом…
— Сделаем, устоз…
— И срочно врача — зафиксировать следы инъекций на руке.
Помощник Энвера выскочил из дежурки, чтобы позвать понятых, а Халматов уже звонил в экспертно-криминалистический отдел Аминову:
— Муса! Это — Халматов, я — в дежурке. Брось все! Ты очень нужен, захвати реактивы для экспресс-анализа… Скорее, Муса! И захвати еще ножовку по металлу…
В свое время заботами Туры каждый оперуполномоченный, не говоря уже об экспертах, получил маленькую квадратную коробочку с реактивами.
«Если изъятое вещество коричневого цвета, — значилось на внутренней поверхности крышки, — втереть в бумагу, смешать с реактивом, добавить воды…» Фиолетовый цвет, в который окрашивалась бумага в течение минуты, указывал на наличие опия.
— Бегу…
Тура велел всем написать рапорта, сдать дежурному и зарегистрировать в журнал — его старшинство грозило каждую минуту исчезнуть с приходом любого из руководителей управления.
— Быстрее, пожалуйста, быстрее…
Помощник уже вел понятых — двух случайных людей, ждавших на крыльце начальника паспортного отдела. Все двигалось в стремительном темпе.
— Приступайте…
— Откройте «дипломат», — предложил Энвер сыну Иноята-ходжи. — На какой шифр закрыто?
— Снимите наручники! Палачи! — разрывался Камалов.
— Я вам предложил открыть портфель, — тихо и грозно повторил Энвер.
На столе у дежурного задребезжал пронзительно телефон, задержанный с надеждой взглянул на аппарат.
Халматов, опережая дежурного, поднял трубку с рычага и снова положил на место.
— Продолжай, — кивнул он Энверу.
— Шифр! Какой шифр? — спросил дежурный. — Иначе я велю сломать запор…
— Девятьсот тридцать шесть! — Камалов с ненавистью смотрел на него. — Ты еще не раз пожалеешь об этом!
Халматов обратил внимание на его сузившиеся зрачки, узкое болезненное лицо.
— Придвиньтесь ближе к столу, — дежурный обратился к понятым.
Энвер набрал шифр, замок щелкнул. В «дипломате» лежало несколько свежих газет, июньский номер журнала «Хозяйство и право», сколка отпечатанных документов. Энвер разворошил бумаги. Тура показал ему на картонную прокладку дна — Энвер дернул.
— Есть! — Халматов увидел ровный ряд круглых маленьких баночек из-под вазелина.
Непрерывно звонил телефон, ошалело крутили головами понятые, кричал Камалов. В дежурке появился Муса Аминов. Пока он священнодействовал, телефон смолк, и Энвер вызвал из психоневрологического диспансера врача-нарколога:
— Я прошу срочно освидетельствовать задержанного…
— Почему никто не позвонил прокурору? — неистовствовал задержанный — время его быстро уходило. — Я юрист, ваш коллега…
Аврал продолжался минут десять, когда в коридоре раздался тяжелый топот и в дежурку ввалился подполковник Гапуров.
Халматов понял: дежурный по горотделу — хитрован, в бытность Гапурова его правая рука — и сейчас поставил Равшана в известность обо всем случившемся.
— Что здесь происходит? — зловеще-медленно спросил Чингизид, оглядывая дежурку. Не ворочая головой, как волк, поворачивался всем корпусом.
К этому времени задержанный был уже без наручников, дужку перепилили. Браслеты были у Туры в кармане. Понятые вместе с экспертом подписали протокол, Энвер заносил в протокол их паспортные данные.
— Почему не отвечаете на звонки? — Равшан кивнул одновременно Халматову и задержанному. Он был явно раздосадован.
— Аврал, товарищ подполковник! — Дежурный был горд тем, как быстро и оперативно со всем справился. Он показал Гапурову одну из вазелиновых баночек, полную коричневато-серых стерженьков. — Опиум! Смотрите, сколько его здесь! Надо давать срочное спецсообщение в Ташкент!
Равшан ничего не сказал, прошел за стол, быстро просмотрел рапорта, обвел взглядом присутствующих и подвел итог:
— Всех посторонних прошу покинуть дежурную часть.
Тура в дверях успел сказать подошедшему Какаджану:
— Поставь обо всем в известность Нарижняка. Следователя. Обязательно. Позвонишь мне домой. Набирай последнюю цифру 22 вместо 21. Номер моей соседки. Она подзовет…
Халматов вышел в вестибюль, постоял у наполненного мутноватой илистой водой прозрачного саркофага. Рыбы, несомненно, узнали его: то одна, то другая подплывали к стеклу, вперяли в Туру ничего не выражающий красноглазый взгляд. О, как много видели они здесь, подумал Тура. Но никому, никогда ничего не скажут. Даже хозяину своему — генералу. И кормильцу Халяфу. И Пака они видели, когда он в последний раз проходил вестибюль…
На улице Туру ждал приятный сюрприз — в неподвижном зное рядом со стоянкой служебных машин стояла Автомотриса. Она выглядела как нескладный долговязый акселерат, намного выросший из своей одежды в ряду аккуратных, в меру подросших чистеньких сверстников.
— Знаешь, куда мы сейчас едем? — спросил Тура.
— Да. В психдом. Пока никто не очухался… Там этот наркоман… Бахадиров. Они его знают… Он у них уже бывал…
— И еще — на несколько минут заскочим к Сувону.
— «Липтон», настоящий английский чай, — подал пиалы Сувон. — Из Венгрии нельзя вывозить чай. Они сами покупают его на валюту. А мне вот привезли…
Навсегда испуганные глаза огромного чайханщика, затерянные среди бугров лица каменного идола, страдали и плакали, даже когда он смеялся или шутил.
«Последнее, что меня связывает с генералом Эргашевым, — глядя на него, думал Тура. — Поручение, которое, несмотря ни на что, я выполню. Здесь нами поставлен капкан… Много лет Эргашев был моим учителем. Он любил меня. Я и сам не знаю, почему он поручил мне — уволенному — довести дело с Сувоном до конца. Не начальнику ОБХСС. Не Равшану. Не доверяет им? А нищего начальника не купишь!..»
— Нельзя вывозить, а вывозят, — заметил Силач.
— Рискуют! Приходите к вечеру, будет «Эрл грэй»… — негромко обещал Сувон, и огромные части его лица страшно шевелились.
— То «Эрл грэй», то «Липтон»… — удивился Силач. — Настоящий?
— Куплен в Венгрии. Я же говорил.
— Боюсь, вечером нам будет не до чая, — покачал головой Силач.
— Я вам оставлю, — даже разговаривая на привычные темы, Сувон будто делился сокровенными тайнами. — Что-нибудь случилось?
— Нет, нет. Ты что, Сувон, боишься? — спросил Тура.
— Я подумал… Я конечно… Нет… Если кто-нибудь слово скажет… Меня убьют… — у него тряслось лицо.
На Сувона мало надежды, подумал вдруг Тура. Час назад под окнами стояла машина Камалова с наркотиком, с багажником, доверху набитым бутылками фальшивого коньяка. А что из того?
— Новости есть? — спросил Тура, поднимаясь. — Надо ехать.
Сувон щелкнул языком:
— Пока ничего, — он показал глазами на стену. Ковер висел на своем обычном месте — уже не новый, истертый — немой свидетель всего происходившего в чайхане едва ли не со дня ее основания.
Из газет:
Об итогах выполнения Государственного плана экономического и социального развития СССР в первом полугодии 1980 года.
Трудящиеся Советского Союза, развернув социалистическое соревнование в ознаменование 110-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина и за достойную встречу XXVI съезда КПСС, добились новых успехов в экономическом и социальном развитии страны.
Изолятор психиатрической больницы находился в боковом флигеле — тесном помещении с палатами на одну койку. Попадая сюда, Тура каждый раз удивлялся тому, как наркологи здесь работают — источенные временем тонкие дощатые стены, хлипкие — на честном слове — замки и рядом буйные, приведенные в неистовство от одного лишь предчувствия надвигающейся мучительной абстиненции, воющие, неуправляемые наркоманы.
Доставленный Силачом больной лежал под капельницей. Иссохшее тело старика-мальчишки, пепельно-серая кожа, сквозь которую торчали обручи ребер. Задубевший, с корочкой запекшейся крови бинт развязался, и из-под давно не стриженных волос на лбу просвечивал набухший, начавший подживать струп кровяного рубца.
Наркоман лежал неслышно, почти не дыша, рот судорожно раскрыт — маленький, похожий на загнанного зверька, опустившийся, ссохшийся человек, постоянный обитатель подвалов и чердаков.
— Долго будет спать? — спросил Силач.
— Бывает по-разному, — ответил нарколог. — Будить, видимо, не стоит.
Дежурный врач провел их в маленькую ординаторскую Окна здесь были зашторены так же, как в палате. Врач зажег свет, Тура с облегчением сел. На стене висела памятка. Тура — большой ценитель наглядной агитации — стал читать памятку:
Наркомания получила широкое распространение в некоторых капиталистических странах, в частности, США. В послании (28.3.1973) президента Р. Никсона конгрессу США о борьбе с наркоманией отмечено: «Злоупотребление наркотиками — один из самых опасных и разрушительных факторов, подрывающих сегодня саму основу американского общества. Общее число наркоманов в Соединенных Штатах — людей, которые сами тяжело страдают и причиняют страдания бесчисленному множеству других, — по-прежнему достигает сотен тысяч…»
— И что будет, когда мы его разбудим? — прервал интересное занятие Туры Силач, устроившись у стола, заваленного выписками, историями болезней, справками и рецептурными бланками.
— Я сказал вам, что вижу этого больного второй раз. По существу, он полный инвалид, психические функции значительно снижены, деградирован, мысли сосредоточены только на том, как достать очередную порцию наркотического вещества…
— Мы хотим узнать, кого он должен за это благодарить… — сказал Силач.
Тура не вмешивался, да в этом и не было необходимости.
— Не знаю, как вам помочь. Он пока абсолютно неконтактен. В первые часы после пробуждения наркоман обычно проявляет благодушное спокойствие, с приближением абстиненции становится раздражительным, злобным…
— У вас ничего нет, чтобы его зацепить на разговор? — спросил Силач. — Ничего неизвестно? Может, у него есть ребенок? Мать, любимая женщина…
Нарколог раскрыл историю болезни, лежавшую наверху.
— Так… «Неизвестный…» «Впоследствии оказался Бахадировым…» Проживает в Ташкенте. «Доставлен посторонним. Обнаружен у оросительного канала, в состоянии острого наркотического опьянения…» Так… «Лечение — дезинтоксикация, общеукрепляющая терапия, транквилизаторы, нейролептики…» «направлен в наркологическое отделение республиканской больницы…» «опийно-барбитуровая полинаркомания…»
— Вам не удалось поговорить с ним по душам?
— В прошлый раз? Нет. Хотя с наркологами они обычно говорят охотнее, чем с милиционерами… — Впервые он оглядел Туру и Силача, словно ощутив к ним интерес.
— Это мы знаем… — усмехнулся Силач, пытаясь придумать неожиданный вольт, но ничего толкового в голову не приходило. — Посмотрите, пожалуйста, что он в тот раз говорил о себе…
Нарколог снова заглянул в историю болезни:
— Так… Тридцать лет…
— Выглядит он на все пятьдесят пять…
— Образование незаконченное высшее — юридический факультет ТГУ… С семьей не живет… Объясняет «Хотел устроиться на работу в Урчашму…»
— Что их всех потянуло так в Урчашму… — Силач сказал это для Туры. — Когда это было?
— В январе. Восемнадцатого числа. В том же месяце отправлен в Ташкент, где и находился на излечении до июня. Выписан с улучшением.
— И вот он снова здесь. Не помните, у него и тогда была обвязана голова?
— По-моему, он был без бинта, — нарколог задумался. — Но несколько ссадин и гематома на лбу были. Это я помню.
— А шприц? — Силачу наконец удалось послать свою мысль в вольт, может, в тройной прыжок. — Шприц был с ним? В январе?
— Нет, шприца не было. Это я помню точно…
— Вот теперь все на своих местах. Кражу у Маджидова арестованный Уммат никогда не совершал. Шприц, грязный бинт… Это оставил там наркоман, Бахадиров этот… — сказал медленно Тура.
— Он, должно быть, все время берет наркоту у Салима, — уверенно заявил Силач, резко повернул направо и послал машину в центр. — А «Волга» сына Иноята-ходжи — и есть та машина, которая систематически гоняет степью мимо Урчашмы, мимо постов ГАИ. Про которую рассказывал Тулкун Азимов…
— Очень похоже. Может, Бахадиров этот в тот день так и раскумарился во дворе Маджидова. А потом и совершил кражу. Хозяев сутки не было дома…
— Бахадиров все время оказывается у Салима на дороге. И тот ему подкидывает…
— Но что их соединяет?
— Салим — юрист. И Бахадиров — тоже. Может, вместе учились? Вместе промышляли наркотиками…
— Для нас очень важно, что Уммат по каким-то причинам берет на себя чужие кражи!
— Если его попросят! А точнее, если заплатят! Равшан ведь заинтересован в проценте раскрываемости!
— Я понял! Торгаши, которых он прикрывает, общепитовцы, оплачивают из своего кармана, а еще точнее, за счет обкрадываемых, обмериваемых и обвешиваемых в магазинах граждан, видимость стопроцентной раскрываемости преступлений… Ведь если Равшан даст процент ниже, ему не усидеть. Даже генерал его не поддержит…
— Я думаю, он все это знает… Да и в Ташкенте люди не без глаз… — Силач, казалось, забыл об Автомотрисе, и она бежит сама по себе, позволяя ему лишь еле-еле, слегка, касаться руля. — Слушай, Тура, а кто такой сам Иноят-ходжа? Папа этой вымазанной в меду крысы?
— Понятия не имею, — пожал плечами Тура. — Но думаю, что мы создали его сыночку определенные трудности. Видел, как Равшан надулся? Большие, чувствуется, там связи! «Пусть приедет прокурор города или области!» Скажите, пожалуйста… Салима задержали!
— А тут проблем нет! — отозвался Силач, чуть укорачивая самовластие Автомотрисы. — Про коньяк напишут в постановлении, что его кто-то положил в багажник, пока кроткий Салим отходил к киоску за сигаретами и оставил машину без внимания…
— Прекрасная мысль!
— Лучше всего обвинить в этом нас. «Бывшие сотрудники мубекского УВД Силов и Хапматов, ранее дискредитировавшие себя как работники милиции, с целью собственной реабилитации и восстановления на работе в органах Министерства внутренних дел…»
— Ты не прав, — покачал головой Тура. — Нас обвинят в другом. Это поставят в вину неизвестным угонщикам. Они угнали якобы его машину и загрузили коньяком! Интереснее гораздо, как объяснят про опиум в баночках…
— Кто станет до этого докапываться? — махнул рукой Силач. — Все концы упрячут! Твой Икрам Соатов, надзирающий за следствием и дознанием, утвердит постановление. Найдутся и очевидцы…
— Кстати, я уверен, что в ящиках такой же коньяк, какой Сабирджон вез Паку. И как тот, что мы взяли на свадьбе… Поэтому давай-ка, пока не поздно, примем меры, чтобы исследовали именно этот, а не другой коньяк…
Силач поставил Автомотрису неподалеку от колеса обозрения, в глубине детского парка. Сейчас здесь было знойно, голо, неухожено. Они вышли на площадь. Налево убегала бетонная пустыня центрального проспекта, направо восходила гранитная лестница к мемориалу Отца-Сына-Вдохновителя, прямо — растянувшийся гигантский серый короб областных организаций — шесть ярусов фасада по 240 окон в ряд.
Солнце ослепительно бликовало в пыльных окнах-витринах ресторана «Москва». Против входа в детский парк в тени стояли телефоны-автоматы. Чуть поодаль, сбоку, под деревьями виднелся телефонный шкаф связистов. Неприметный ящик, который замечали только те, кому он был нужен.
Тура вошел в раскаленную будку и набрал номер Какаджана:
— Ты один? Можешь говорить?
— Да, устоз.
— Слушаю тебя.
— Уммата содержат в изоляторе. Мой приятель служит там в оперчасти. Я говорил с ним. Уммату про смерть брата ничего пока не сообщали. Живется ему в изоляторе неплохо. Дали ларек. Денег навалом…
— А гражданские иски потерпевших?
— С потерпевшими он полностью расплатился. Как с Маджидовым. Кроме того, он хвастался в камере, что у него восемь тысяч на книжке.
— Любопытно, — хмыкнул Тура. — А что насчет брата? Как он утонул? Свидетели есть?
— Я все еще не видел материал.
— Жаль. Нарижняк знает, что в ресторан Яхъяеву привезли левый коньяк?
— Думаю, нет. Там сейчас заправляет всем прокурор по надзору за следствием и дознанием…
— Икрам Соатов?
— Он самый.
Силач как в воду смотрел.
— Слушай, Какаджан, позвони своему приятелю в оперчасть. Пусть выдернет Уммата из камеры, расскажет про брата. У них там могут возникнуть большие неожиданности. Понимаешь?
— Да, конечно.
— Теперь дай мне телефон Яхъяева… У тебя далеко?
— Записывайте: 16–40.
— Запомнил. И еще. Ты представляешь, куда в ресторане могли поставить ящики с коньяком, которые перенесли из машины?
— Может, в маленькую подсобку? Второе окно от угла. Забрано решеткой… Но это только предположение. Кроме Яхъяева, никто точно не скажет…
— Спасибо, сынок! Если будут новости, позвони по тому телефону, что я дал.
— Мне нравится ваше настроение, устоз…
— Это все цветочки, Какаджан. Пока.
Несколько парней вдоль аллеи детского парка направлялись к площади.
Силач в это время сидел на корточках под деревьями перед телефонным шкафом — серым прямоугольным ящиком с рыбьими жабрами.
— Как? — спросил Тура.
— Со сдержанным оптимизмом, я бы так характеризовал ситуацию…
В углублениях дверцы виднелись детали таинственных запорных устройств, заграждения, которые Силач пробовал преодолеть с помощью складного ножа. Это ему удалось. Уже через несколько секунд перед ними поблескивали желтые клеммы, собранные попарно в ровные ряды.
— Если я правильно представляю, номер Яхъяева — в одном из этих блоков… Подожди минуту… — Тура быстро отошел к телефонам-автоматам и вернулся с телефонной трубкой, на хвосте которой мотался обрывок провода.
— Так, прекрасно… — начал Силач. — Хулиганство и умышленная порча госимущества. Остается еще дернуть поездной стоп-кран…
Тура, не обращая на него внимания, быстро зачищал концы.
— Сейчас я буду звонить из автомата Яхъяеву, а ты подноси проводки к клеммам, ищи наш разговор…. — Халматов подал ему трубку. — Как найдешь — махни мне рукой. Все…
Через несколько секунд он уже набирал номер директора ресторана. Трубку сняли сразу.
— Адыл?
— Кто его спрашивает? — осторожно спросил Яхъяев, которого Тура мгновенно узнал по голосу.
— Халматов. Помнишь такого? — В трубке засипело.
— Судя по реакции — помнишь. Хочу рассказать тебе веселенькую историю. Любишь слушать истории?
В трубке снова раздалось неясное хмыкание — Яхъяев соображал, зачем ему мог звонить заклятый враг.
— Любишь, значит. Но боишься сказать. Слушай внимательно. Один подонок — директор ресторана, куда порядочный человек никогда не войдет, потому что там собирают недоеденный гарнир с тарелок и подают к столу…
У Яхъяева прорезался голос:
— Скажи лучше — «нищий не войдет»! Будет вернее…
— Это к слову. Мне захотелось услышать твой голос. Так вот. Этот подонок систематически подсовывает клиентам вместо коньяка мешанину из чая и спирта… Она, кстати, до сих пор у него в подсобке. Правда?
Яхъяев не ответил. Силач не подавал знака — Туре было видно, как он, согнувшись, все еще возится в шкафу.
— Этот подонок… Ты слушаешь? Интересно?
— Очень. Особенно, когда это говоришь ты — человек, который ходит последние часы на свободе! И которого наши славные чекистские органы наконец вывели на чистую воду…
— Зря стараешься, Адыл! Разговор этот не пишется, никто тебе комплименты не зачтет. А вот предупредить тебя я должен. Как только со мной что-нибудь случится, на стол первого заместителя министра внутренних дел ляжет мое письмо. Там описаны все ваши дела. Оно уже в Москве. Передай кому следует…
Силач все еще тщетно искал линию.
— Продолжаю. У этого подонка в Мубеке есть накладные расходы. Например — некий наркоман совершил квартирную кражу в Урчашме, чтобы расплатиться за наркотики с Салимом Камаловым. Знаешь такого? Который возит тебе липовый коньяк? Наркоман держит Салима в руках. Чтобы не лишиться поставщика, ты купил вора, который взял на себя кражу, совершенную наркоманом. Тебе пришлось возместить ущерб потерпевшим. Это вполне устраивает тех, кто покупает все — даже хорошую раскрываемость преступлений. Но на этот раз возникло осложнение. Перехожу к главному. Им пришлось вмешать в дело брата этого квартирного вора. Ты меня слушаешь?
— Слушаю тебя, мертвый человек, — просипел Адыл. Тура увидел — Силач машет ему рукой, он нашел клеммы проводов абонента Яхъяева.
— Я кончаю свою историю, Адыл. Брата этого убрали, чтобы он не вздумал болтать, когда я до него доберусь. Смотри, чтобы тебе, торгашу, не быть еще замешанным в убийстве…
— Откуда тебе известно, что его убили?.. — хрипло спросил вдруг Яхъяев. — Он утонул!
— Его утопили! И мне угрожали той же смертью. Понимаешь? А тебя мне — жаль. У тебя начинаются большие неприятности… Все!
С минуту-другую телефон Яхъяева молчал. Тура и Силач ждали, сидя на корточках у шкафа. Наконец, в трубке послышались еле слышное треньканье. — набирал чей-то номер.
— Не ездил еще? — спросил кого-то Яхъяев. Голос его раздавался довольно громко; тот, с кем он говорил, напротив, был едва слышен.
— Нет еще, — где-то далеко ответил мужчина.
— Делай не откладывая, — приказал Адыл. — Чтоб через полчаса был в ресторане и все очистил…
— А пломбы? — спросил его собеседник. — Там же опечатано…
— Это моя забота. Не твоя. Да смотри, не напутай! Увози те, что в нижней подсобке, прямо под окном, четыре ящика. А те — у двери — не трогай…
В трубке снова послышалось тонкое еле слышное потенькивание. Яхъяев уже набирал следующий номер.
— У телефона, — по-казенному независимо отозвался новый абонент. Он был еле слышен.
— Надо бы поговорить, — тревожно выдохнул в трубку Адыл.
— У себя будешь? — Голос прозвучал грубо-напористо.
— Еду к Рахматулле. Надо срочно посоветоваться…
— Там встретимся. Жди, я буду…
Туре показалось, что он узнал голос Чингизида. Халматов бросил трубку в шкаф и аккуратно закрыл дверцу.
Окно подсобки оказалось действительно вторым от угла, оно единственное было забрано решеткой.
— Где-то здесь должен найтись ломик, — сказал Тура. — Иди вправо, я влево. Нужно что-то тяжелое. Быстрее.
Они двинулись рысью вокруг ресторана. В бесснежные холодные зимы, когда температура Мубека падала до 30–40 градусов, уголь, которым отапливали здание, на хозяйственном дворе смерзался, лежал сплошной бугристой массой — кочегары с трудом разбивали ее ломами. Но сейчас, как назло, нигде не было видно этих ржавых железок. Тура в ярости кружился по хоздвору, около окна подсобки — он был почти в отчаянии, когда появился Силач с тяжелым большим колуном в руках.
— Пусти!
Первым же ударом он снес решетку, закрывавшую форточку.
— Отлично! — сказал Тура. — Теперь забрось туда колун. Если мы правы и судьба за нас, хоть несколько бутылок липового коньяка да разобьются!
Ответом ему был звон разбитого стекла.
— Ну вот! Теперь у нас точно есть состав квалифицированного хулиганства, — заметил Силач, подходя к Автомотрисе. — Диско-бар, телефонная трубка, побитые бутылки на складе…
— Это — пожалуйста, — облегченно засмеялся Тура и неожиданно запел: — «За восемь бед — один ответ, в тюрьме есть тоже лазарет…» Знаешь такую песню?
— «Я там валялся, я там валялся…» — подхватил Силач. — Высоцкий нас бы поддержал?
— Обязательно! Приятно знать, что хоть десять холуев Адыла будут вывозить запальный коньяк; явится сегодня, завтра или через неделю Нарижняк и одним соскобом с пола подсобки возьмет ядовитую отраву… Им теперь не подменить бутылки — нет смысла…
Тура захлопнул за собой дверь машины и повернулся к Силачу:
— Эй, таксист! Домой, пожалуйста… Следует отдохнуть. Вечером махнем в Урчашму, путь неблизкий… — Он был явно доволен тем, как развивались события этого дня. — Водитель вы первоклассный, Силов. Однако как юрист… Неужели вы не заметили, что в наших действиях начисто отсутствует состав преступления!
— Умысла нет!
— Делаете успехи! А кроме того, закон ввел такое понятие, как «крайняя необходимость». Да мы просто обязаны как граждане сделать все, чтобы устранить опасность, угрожающую обществу со стороны кучки опасных преступников…
От яркого солнечного света ломило глаза. Тура опускал веки и сразу же погружался в красноватую зыбкую дрему.
…Мальчишеская тонкая шея… Цветная ленточка с легонькой латунной медалью…
«Если мне нужна будет ваша помощь, — шепнул черноволосый парнишка-боксер, нагнувшись с пьедестала, — могу я к вам обратиться?»
Сквозь дрему он подумал, как недавно еще пытался понять, с какой стороны идет тайная опиумная тропа. Дорогой через Мубек, по которой он ехал в Урчашму? Или с юга, через хребет — как Уммат? Или с запада, из малонаселенной горной Дарвазы, через Золотой мост?.. Теперь он может ответить на этот вопрос совершенно определенно.
Силач спросил:
— Любопытно, знал ли Хамидулла про опиум? Или только про фальсифицированный коньяк?
— Мне кажется, ему было известно только о коньяке. Иначе он не решился бы их сдать.
— Почему? Ты же сам говорил, что Хамидулла предложил объединиться против компании Гапуровцев, — заметил Силач.
— Предлагал! Но он не хочет их уничтожить, а мечтал бы их подчинить. А захватив Салима Камалова, мы взяли ситуацию за пищик — Хамидулла сдал их нам с головой. Мы пересекли линию фальшивого коньяка и опиума где-то в районе Урчашмы.
— Уверен? — прищурился Силач.
— Не сомневаюсь! Мы знаем, откуда ехал Салим. Там постоянно бывал убитый Сабирджон. Пистолет, из которого его застрелили в «Чиройли», тоже оттуда! Там, на дороге в Дарвазу, был убит Садык Закинов…
Силач перебил его, показав через плечо:
— А нас с тобой вниманием и заботой бывшее начальство не оставляет…
Тура оглянулся и увидел, что на дистанции прямой видимости — почти в упор — за ними ровно тянется патрульная 13–47.
Силач злорадно засмеялся:
— Пока мы до вечера будем прохлаждаться дома под душем, они хорошо попарятся, дожидаясь нас…
— Ну да, — ухмыльнулся Тура. — Нам же сказал этот сержант, что за баранкой он не устает. Может быть, и не потеет…
— Черт с ним! В темноте я от него уйду, — махнул Силач. — Значит, выезжаем часов в восемь?
— Заметано, — Тура хлопнул его по плечу и вышел у своего подъезда.
Поднялся по лестнице и увидел, что в щель у двери воткнут сложенный лист бумаги. Испуганно ворохнулось сердце. Тура выхватил лист — записка. Карандашом написанная, разбегающимися неуверенными буквами:
Старый дружище Тулкун! Последний раз Тура говорил с ним, когда в «Чиройли» убили Пака и Сабирджона. Наверняка Тулкун узнал что-то важное, если не захотел звонить по телефону, а приехал в Мубек. Жаль, не застал с утра!
Тура аккуратно сложил записку, спрятал в карман, отпер дверь в дом.
Сквозь шелестящий шум водяных струек душа Туре послышался дребезг. Он прислушался. Но вода с шипением била из никелированного раструба, стирая все остальные звуки. Тура стал выводить кран горячей воды, и снова отчетливо раздался треск дверного звонка. Быстро перекрыл кран, распахнул дверь из ванной и крикнул:
— Минутку! Сейчас иду!..
Накинув чапан и, оставляя на полу черные пятна мокрых следов, вышел в прихожую, отпер замок, толкнул дверь. Остолбенел.
— Здорово, возмутитель спокойствия, — ухмыльнулся генерал Эргашев весело, будто каждый день, вот так запросто, заглядывал в гости к Туре. — Здесь будем стоять? Или, может, в дом пригласишь?
— Конечно, конечно, — засуетился от неожиданности Тура. — Заходите, Абдулхай Эргашевич… чай будем пить…
— Будем, конечно, будем. Ты иди, штаны надень, а то как-то несолидно выглядишь…
Тура зажег газ под чайником, вернулся в ванную, обтерся досуха полотенцем, накинул легкие полотняные брюки и рубаху-размахайку. Генерал сидел у стола, задумчиво крутил в руках черный пластмассовый пистолет Улугбека.
— Семья отдыхает? — спросил он. — Как Надежда?
— В Душанбе к ее подруге отправились, — небрежно ответил Тура. — Пусть развлекутся немного…
— Пусть развлекутся, — разрешил генерал. — И тебе пусть не мешают тут безобразничать.
— А что я набезобразничал? — поинтересовался Тура.
— Ты заварил сегодня очень крутую кашу, — генерал неожиданно подкинул детский пистолет и ловко поймал его. — А я не хочу за тебя ее расхлебывать…
— А вам я и не предлагаю ее расхлебывать, — дерзко сказал Тура. — Пусть возбуждают дело и расследуют по всем правилам…
— Ты хорошо подумал? — грустно усмехнулся Эргашев. — Ты думаешь над тем, что ты мне говоришь?
— Конечно, — кивнул скромно Тура. — Вы же меня сами учили — на подозреваемого надо влезать, как на верблюда — пока он лежит…
— Ты с ума сошел вместе с твоим безумным дружком Силовым, — покачал головой генерал. — Это вы лежите, а не Салим Камалов. Сын Иноята-ходжи! Ты знаешь, кто он?
— Понятия не имею, — пожал плечами Тура.
— Он профессор, завкафедрой юридического факультета.
— Я свое отучился… — засмеялся Тура.
— Умные от дураков отличаются тем, что до последнего вздоха учатся, — назидательно заметил Эргашев и мягко сказал: — И если ты не хочешь сам учиться, тебя будут учить силой. Иноят-ходжа полвека держит кафедру, он вице-президент академии и председатель Наградной комиссии Верховного Совета. Все заметные люди республики — его ученики и воспитанники. Все ему чем-то обязаны и должны. И я тебе по-хорошему объясняю: не дадут они его в обиду…
— А я разве обижаю почтенного профессора? Я его сыну наркотой торговать не даю…
— Перестань! — прикрикнул генерал и директивно добавил: — Надо найти общий язык с Иноят-ходжой…
— И не подумаю, — помотал головой Тура. Генерал долго, внимательно смотрел на него.
— Ты рассуждаешь, как чужой. Со стороны! А постороннему легко рассуждать. Это ведь я отвечаю за область… — Эргашев говорил горько и устало. — Я, я, я отвечаю за все успехи и за всю гадость в Мубеке! — повторил генерал с яростью. — Как ты думаешь, мне это зачем нужно? Я для себя посылаю обэхаэсэсников вместе с заготовителями к соседям, чтобы завозить оттуда и сдавать у нас? Хлопок, масло, мясо! Я этим отчитываюсь? Или другие? Но мне на это плевать, потому что я отвечаю за Мубек. А ты отвечал только за вчерашние успехи, а за сегодняшнюю грязь — подставляешь отвечать меня!
— Вы знаете, устоз, что это не так…
Тура вздохнул. Незаметная, но реальная нить из прошлой жизни, которой было отдано все двадцать шесть лет, три месяца и 17 дней, тянулась к нему от этого немолодого уже человека в продубевшем от пота и соли кителе.
— Это так! Потому что я и сейчас за тебя отвечаю. Я делаю все, чтобы прокуратура прекратила на тебя уголовное дело. Надо подождать, пока пыль уляжется. До старости тебе далеко. И я попробую восстановить тебя, Тура. А если не восстановить, то принять заново. И Силова тоже. Еще поработаете… Чего молчишь?
Халматов вздохнул:
— Я боюсь, Абдулхай Эргашевич, что вы меня неправильно понимаете. Мы с Силовым бьемся не за свое возвращение… Нас никогда не возвращают назад, потому что мы, как попы, извергнутые из сана, не можем получить снова благодать…
— Эх ты! — горестно покачал головой Эргашев. — Этим глупым словам ты научился у своего сумасшедшего дружка… Ты не понимаешь, что Иноят-ходжа своей просьбой оказывает тебе доверие. Он может попросить, если понадобится, самого Отца-Основателя… Ему твое или даже мое согласие не нужно…
— Раз мы с вами говорим об этом — значит, нужно, — заметил Тура.
— Ладно! — махнул на него рукой генерал. — Я сделал все, чтобы тебя предупредить. У меня есть личная просьба — думаю, ты мне не откажешь. Иноят-ходжа выехал из Ташкента. Вот-вот будет здесь. Пожилой человек едет, чтобы встретиться с тобой. Ты не должен оскорблять старость, должен его принять. Сами будем пожилыми…
— С ним я встречусь.
— И на том спасибо, — генерал сказал это другим тоном — холодно и злобно. — Все знают, как ты занят, как мало у тебя свободного времени. Боюсь, очень скоро его у тебя совсем не будет…
— Тура Халматович! — постучала в дверь соседка по лестничной площадке. — Вас почему-то к моему телефону…
— Иду.
— Я так удивилась: мужской голос! Я удивилась, говорю — не тот у вас телефон, нате вам правильный, а он отвечает, не надо, лучше позовите…
Соседка жила одна, мужчины ее не беспокоили. Такой звонок был для нее настоящим событием. Надо будет предупредить, чтобы не хвасталась перед другими соседями, подумал Тура и снял трубку;
— Слушаю, Халматов.
— Устоз! — Это был Какаджан. — Мне удалось поговорить с Нарижняком. Когда я рассказывал про Салима, про операцию с коньяком, он меня все время перебивал. Задавал много вопросов. Записывал…
— Будем надеяться, что он не из учеников Иноята-ходжи, — усмехнулся Тура.
Какаджан неуверенно ответил:
— Этого я не знаю. Он — москвич. Из Прокуратуры республики.
— Так. А что Уммат?
— Думаю, что он даст показания. Он очень любил этого брата, чувствует свою вину. Сейчас он в камере, плачет, жалуется…
— Тебе удалось познакомиться с материалом?
— О гибели его брата? Да.
— Что там? Свидетели есть? Как все случилось?
— Никто не видел. Темная история. К тому же труп обнаружили голым…
Тура помедлил:
— Трусы могли зацепиться за корягу, течением стащило…
— Говорят, что соседи видели на нем много ссадин. Он был истерзанный… Они думают, что над ним надругались. Но не захотели позорить ни парня, ни родителей. Эксперт тоже пошел навстречу родственникам, сразу дал справку. Разрешил захоронить…
Из газет:
Олимпиада вышла на финишную прямую. Сутки остались до того торжественного момента, когда на Большой спортивной арене Центрального стадиона имени В. И. Ленина погаснет Олимпийский огонь. Он горел шестнадцать незабываемых дней. Москва прощается с участниками XXII игр и ее гостями. Но соревнования еще продолжаются. По количеству установленных олимпийских и мировых рекордов Москва превзошла Олимпиаду в Монреале…
Иноят-ходжа, маленький сутулый человек, приехал под вечер. Служебная «Волга» со штырем над крышей въехала во двор; сидевший рядом с шофером офицер вышел первым, открыл дверцу, почтительно помог старичку выбраться. Несмотря на жару, Иноят-ходжа мерз — на нем был чапан, достаточно теплый и простой.
По обычаю Тура встретил старика у дверей с поклоном:
— Здравствуйте. Как здоровье? Как доехали?
На кухне уже кипел самовар. В комнате на столе Тура расставил тарелки с нехитрой едой.
— Спасибо, мой мальчик. — Лицо было все усеяно коричневатыми пятнами старости, издалека легко было принять за веснушки; кожа — чистой, почти прозрачной, словно ее терли скребками. — Как ни говори, годы берут свое.
— Садитесь, прошу вас.
Тура проводил его к столу, помог сесть. Сам устроился напротив. Заварил чай.
— Такие дела, мой мальчик, — Иноят-ходжа из вежливости отпил чая, откусил крохотный кусочек лепешки. — Ты не учился у меня. А я учил половину всех нынешних прокуроров, следователей…
— Я слышал об этом.
— Тысячи людей выучил я пониманию закона, а сына единственного — не сумел. Такая беда у меня, — он тронул руку Халматова — пальцы отдавали могильным холодом. — У нас с женой один сын. Сам знаешь, что значит один ребенок в доме. Думали, уже не будет. Не чаяли, не гадали. И родился нехорошо — могли его сразу потерять. И болел. Как болел! Каждый день перед тем, как уснуть, я до сих пор представляю, что он погибает. И когда увижу, что он попал под поезд или утонул, тогда уже знаю — все! И засыпаю. Один умный человек хорошо написал: «Для счастья бывает много причин, а по-настоящему несчастными нас могут сделать только дети…» О тюрьме для Салима я никогда и не думал, мой мальчик…
Тура посочувствовал:
— Может, дело прекратят, с учетом его личности.
— Дело не только в этом. Это ведь страшная болезнь. Сам знаешь, всю жизнь с этим борешься. Мне говорили о тебе. Страшная болезнь, тяжело лечится. Но мы с женой пойдем на все.
Тура подлил ему чая. Старик говорил тихо, будто ему не хватало жизненной энергии, сил, чтобы шевелить языком.
— Дело в другом. Ты же знаешь, мой мальчик, Салим — юрист. Как и ты. Судимость режет его. Он лишится навсегда работы, карьеры, диплома. Он долго не мог найти себе подругу жизни, мой сын. А год назад на него обратила внимание хорошая девушка из уважаемой всеми семьи. Они поженились. Салима ждала прекрасная должность в Ташкенте. А сам он хотел поработать по совместительству в области. Чтобы никто не бросил нам упрек в том, что мы возвысили трутня… Жил в Ташкенте и ездил в Дарвазу… Вот как все вышло!
— Я не знаю, чем вам помочь, Иноят-ходжа.
— Язык — весы ума, мой мальчик. Кто знает — тот всегда говорит обдумывая. В жизни у человека всегда есть два выхода. Тебя еще не допрашивали об этом задержании? — тихо спросил старик.
— Как свидетеля? Нет.
— Салим может вернуться к нормальной жизни в правовой деятельности только чистым, мой мальчик. Если будет признано, что задержание его произошло по ошибке. Подумай об этом, — сказал старик и закрыл глаза. Он был похож на спящую птицу.
— Это невозможно, Иноят-ходжа.
— Все возможно, мой мальчик! Подумай. Всегда есть два выхода. И у тебя, и у меня. И у Салима. И у тех, кто вовлек его в это дело. Я слышал, у тебя большие неприятности, сынок. О, если бы ты смог так же легко убрать все препятствия с моей дороги, как я с твоей! Сразу, конечно, сделать ничего нельзя, но дай мне небольшой срок. И ты вернешься к тому, что у тебя было. Ты возвратишь себе все с большой лихвой. Я пожилой человек, мой мальчик. Я не возьму на душу греха…
— Нет, нет!
— Смотри! Я еще многое мог бы тебе открыть, мой сын, о чем ты даже не догадываешься в гордыне своей. Про врагов, которых мы считаем иногда своими друзьями. И верим им…
— Извините меня, Иноят-ходжа, я ничего не могу сделать, — твердо ответил Тура.
— Ну что ж! Из каждого положения всегда есть два выхода, — он устало развел руками и неожиданно жестко добавил: — Только когда к нам приходит смерть, он остается один…
Вскоре позвонил Энвер, он все еще дежурил по управлению. Голос его был растерян:
— Странно получилось, товарищ подполковник! Мы все делали, старались… И какой конец!
— А что случилось? Я не в курсе, — встревожился Тура.
— Сейчас Иноят-ходжа заехал в дежурную часть. С ним полковник Назраткулов и прокурор по надзору за средствами и дознанием в органах МВД…
— Икрам Соатов!
— Соатов принес задержанному извинение прокурора области в связи с недоразумением. Мне предложили написать объяснение…
— А что Камалов?
— Уже уехал. Вместе с Иноят-ходжой. Сказали, Халматов в курсе дела…
— Не расстраивайся, Энвер.
— Я и не расстраиваюсь… — закончил он бодрецки. — С завтрашнего дня, как сменюсь, уезжаю на хлопок. Управлению дали разнарядку. Полковник Назраткулов мне уже объявил. Уполномоченным. В Джушу — сутки ехать на машине…
Халматов вздохнул:
— Далековато тебя кинули. Чтобы под ногами не болтался. Кого еще отправляют?
— Из ХОЗО, из штаба. Да! И Какаджана тоже!
— Ага! Круто они взялись на нас. Ладно дружок. Я тебе буду звонить…
Тура взглянул на часы и стал торопливо одеваться. Через полчаса придет Силач, и пора будет отправляться к Сувону.
Но в прихожей зазвенел звонок. Тура открыл дверь и с удивлением увидел адвоката Малика Рахимова. Они были мало знакомы, и уж, во всяком случае, никогда не ходили друг к другу в гости. Тем более странно — без предварительного звонка. Но Тура уже начал привыкать к нашествию неожиданных визитеров. Единственно, что знал о нем Тура, — Рахимов занимается только гражданскими делами и его пригласили вместо Туры вести Университет правовых знаний.
Гость приехал на машине — от него остро пахло бензином, и это как-то не вязалось с его элегантной подтянутой внешностью, с красивым желтым портфелем.
— Извините великодушно, Тура Халматович, — белозубо, приветливо и достойно улыбнулся Рахимов. — Я бы не стал вас тревожить, но, как говорится, только волею пославшей меня жены…
— Входите, — посторонился Тура.
— Я ненадолго, у меня минутный разговор…
Они прошли на кухню. Пока Тура заваривал чай, исполняя традиционный обряд восточной вежливости и гостеприимства, Рахимов сказал:
— Я вижу, вы тут один управляетесь на хозяйстве. Семья отдыхает?
— Да, они у подруги моей жены в гостях…
Они пригубили свои пиалы, Рахимов взял разломленную хозяином лепешку, пожевал безаппетитно, потом сказал:
— У меня к вам небольшое дело. Как говорят, собака не наступит на след тигра, умный поймет смысл слов, — он широко развел руками. — Сейчас на улице какой-то незнакомый человек просил передать для вас этот портфель. Что в нем, меня не касается. Это все… Спасибо… Такие жаркие дни стоят… — Он подвинул портфель к столу. — Что же нас дальше ждет? Хороший чай… — Он сделал движение, готовясь подняться.
Не притрагиваясь к портфелю, Тура спросил:
— Что за человек?
— Совершенно неизвестный, — искренне-горячо сказал Рахимов.
— Занятно, — хмыкнул Тура. — А почему он поручил именно вам?
— Трудно сказать, — пожал плечами Рахимов. — Людские мотивы трудно понять. Может быть, слыхал, что я тоже юрист? Закончил юрфак. А может, ему известна моя репутация — безупречного человека… Я не прошу, чтобы мне верили. Мерило ума — здравый смысл. И умный враг лучше глупого друга. Я не знаю, что в портфеле. Может, там лежит книга, «Кабуснаме», например. Мудрая книга. Из нее многое можно почерпнуть. А может, деньги. Тысяч пятьдесят. А? Вполне приличная сумма…
Тура с интересом посмотрел на него:
— Слушайте, Рахимов, а если я вызову дежурного?
Рахимов сердечно улыбался:
— Я буду счастлив познакомиться с этим достойным человеком и чистосердечно повторить то же самое.
— В этом портфеле взятка, — устало сказал Тура. — Деньги за то, чтобы я молчал!
Рахимов засмеялся:
— Ошибаетесь! Вы же юрист, сами понимаете, что вы больше не должностное лицо, а подарок частным лицам не является взяткой. Потом разберетесь. Всегда существует два выхода… Мне это тоже известно.
— Пока мы живы.
— А прожитая жизнь — как выпущенная стрела…
Тура посмотрел на часы:
— Разговор закончен.
— Отказываетесь?
Сколько раз за эти дни Хапматову задавали этот вопрос.
— Да! Разговор окончен. Ваше счастье, Рахимов, что у меня сейчас нет времени заниматься доказыванием юридических тонкостей вашего подарка. Берите портфель и уходите…
Рахимов беззаботно-весело смеялся:
— Я бы, как правовед, добавил — нет времени и возможности… Но это сейчас неважно. Кстати, если хотите, я могу передать привет вашей жене и Улугбеку. Одна моя знакомая живет с ними рядом — микрорайон Юнус Абад, квартал 6. В Ташкенте… Всего вам доброго… Рад был вас повидать…
Захлопнулась дверь.
В сердце Туры входил непереносимый ужас.
Из газет:
В девятый день Олимпиады-80 на верхнюю ступеньку поднялись:
Команда ГДР. Гребля академическая. Мужчины. Четверка распашная с рулевым.
Команда ГДР. Гребля академическая. Мужчины. Двойка парная.
Команда ГДР. Гребля академическая. Мужчины. Двойка распашная без рулевого.
Команда ГДР. Гребля академическая. Мужчины. Двойка распашная с рулевым.
Пертти КАРППИНЕН (Финляндия). Гребля академическая. Одиночка.
Команда СССР. Конный спорт. Троеборье.
Надежда ОЛИЗАРЕНКО (СССР). Легкая атлетика. Бег на 800 метров.
Дайнис КУЛА (СССР). Легкая атлетика. Метание копья.
Мирус ИФТЕР (Эфиопия). Легкая атлетика. 10000 метров.
Команда Франции. Фехтование. Женщины. Рапира.
Роберт ван де БАЛЛЕ (Бельгия). Дзюдо. Весовая категория до 95 кг».
Ехали молча. Когда уже подъехали к чайхане, Силач, выключив зажигание, сказал Туре:
— Значит, наше дорогое начальство нам намекает, чтобы мы себя вели скромнее?
— Выходит, что так, — кивнул Тура. — Любимый метод мафиозников — давить с помощью заложников.
— Надеюсь, что это им не удастся, — тряхнул Силач головой, — завтра же утром выедем в Ташкент, перевезем их в новое место.
Самого Сувона в чайхане не было, но на супе, в углу, они увидели Тулкуна Азимова — старик степенно пил чай. Тура и Силач подошли к старому товарищу, сердечно поздоровались, сели рядом. Мальчик-ученик, племянник Сувона, принес свежий чай, разлил по пиалам, и, когда он отошел, Тура спросил:
— Тулкун-ака, какие дела привели вас к нам?
— Меня мучает сомнение, — вздохнул Тулкун. — В тот день, что мы с тобой виделись последний раз, Тура, убили этого несчастного мальчишку — Сабирджона…
— Да, Тулкун-ака, его убили, может быть, в тот момент, когда мы с тобой разговаривали… И вместе с ним убили Большого Корейца…
— До нас не сразу вести доходят — мы живем в углу мира. Но я уже услышал о твоих делах… — Тулкун замолчал, будто раздумывал, говорить ли дальше на эту щекотливую тему или деликатно промолчать, потом махнул рукой: — Я долго думал, могу ли я высказать такое, пока не понял, что не могу не сказать тебе… Ты не знаешь, почему я позвал тебя сюда.
— Я не думал об этом, — осторожно заметил Тура. — С умным человеком выпить чаю можно в любом месте!
— Наверное, — кивнул Тулкун. — Но я решил тебе сказать, что в то утро, как ты приезжал ко мне в Урчашму, я видел там Сабирджона…
— И что он делал? — заинтересовался Тура.
— Он пил чай и разговаривал с Сувоном…
От неожиданности Тура опешил и бессмысленно переспросил:
— С Сувоном? С нашим Сувоном? Чайханщиком?
— Да, — коротко кивнул Тулкун.
— А он часто бывал у вас?
— Нечасто. Раз в месяц примерно. Он у нас на базе мясо берет… И в тот раз брал… Не знаю, может, случайно они за столом оказались вместе…
— Долго разговаривали? — спросил Тура.
— Не могу тебе, Тура, сказать точно — не обращал я внимания, сам понимаешь… К ним еще потом Зият подошел, вместе сидели…
— Зият? Кто такой? — посунулся к ним ближе Силач.
— Бывший инспектор из Дарвазы. В ГАИ когда-то работал… Потом в Казахстан переводился, снова возвращался. Не помните его?
— Зият Адылов!.. — Тура слышал это имя, но не мог вспомнить, в связи с чем его упоминали.
Старик отпил глоток чая, положил ладонь на руку Туре:
— Я ничего плохого сказать о Сувоне не могу. Но предупредить тебя должен. Он тебе сам ничего не рассказывал о разговоре с Сабирджоном?
Тура обменялся с Силачом взглядом, медленно покачал головой:
— Нет, ничего он мне не говорил о Сабирджоне…
Какое-то очень важное воспоминание плавало у самой кромки памяти, оно тревожило и будоражило, оно должно было объяснить все. Если бы оно пришло сейчас — все стало бы на свои места. Но оно не приходило — рассыпалось, таяло, исчезало.
«Почему? Почему Сувон не сказал, что видел Сабирджона накануне смерти? Не придал значения? Этого не может быть! Может быть, боялся? Меня? Или тех, кто повезет мимо него наркоту? Но Салим Камалов благополучно проехал бы мимо — он и не знал о нем!
Я должен что-то важное вспомнить, и все встанет на свои места…»
— Тулкан-ака, напрягись, пожалуйста, думай изо всех сил… Люди, которые убили Корейца и Сабирджона, гонят фальшивый коньяк и распространяют его вместе с опиумом по всей области… Делают из людей инвалидов, ломают молодых. Мы с Силачом совершенно уверены, что его делают где-то неподалеку от твоих мест — между Урчашмой и Дарвазой… Подумай, где это может быть? Мы не можем ехать туда наугад — район маленький, сразу все станет известно! Производство уберут мигом, а нас подстрелят. Думай, Тулкун-ака, думай…
— Большое помещение и не нужно, — рассудительно заметил Азимов. — На винопункте создают излишек спирта. Это просто. Бутылки берут из пункта приема стеклотары. Этикетки, колпачки скупают. Им привозят… Остаются механизмы для закупоривания… А даты ставят штемпелем, они во всех канцелярских магазинах продаются…
— У тебя есть знакомые на винопункте в Дарвазе? — спросил Тура. — На худой конец я мог приехать ночью от твоего имени…
Азимов покачал головой:
— В самой Дарвазе они не станут делать цех, — мотнул головой Тулкун. — Люди заметили бы — машины приходят, чужаки ездят… Нет! Я думаю, они в Ак-Су могли окопаться… На рыбзаводе…
— Кажется, я знаю, где это. Бывший завод безалкогольных напитков? С высокой трубой?
— Да. Но ночью вы там ничего не сделаете вдвоем. Мне надо ехать туда с вами.
Тура обнял его за плечи:
— Тулкун-ака, время не терпит. Надо сегодня ехать…
— А что мешает? Сейчас и поедем, — усмехнулся Тулкун и браво разгладил усы.
— Долгий день позади — тяжело тебе будет? — спросил Тура.
— Силы еще есть, — сказал Тулкун. — генерал не раз говорил — на таких людях стоит наша милиция! А тебе, Силов, говорил такие слова генерал? — и засмеялся.
— Нет, мне ничего такого генерал никогда не говорил, — серьезно ответил Силач и позвал мальчика-ученика: — Тебе что дядька твой Сувон сказал — когда будет?
— Не будет его сегодня… Сказал, что поздно приедет, может, завтра…
— Интересное кино, — покачал головой Силач. — А как же он нас собирается поить сегодня вечером «Эрл грэем»?
Тура вдруг встал и подошел к висевшему на стене ковру — он так долго ждал дня, когда Сувон перевесит его на другую сторону от входа, и старый вытертый ковер, как знамя, обозначит начало атаки на банду отравителей и разносчиков смерти.
Старый ковер, полученный Сувоном наверняка еще от его отца — тоже известного чайханщика. В чайхане было уже почти темно, незаметно накатил вечер, уже толпились за столиками шоферня-дальнобойщики и обычные завсегдатаи. Кто-то играл в нарды, двое разбитных мужиков сняли с противоположной стены — куда Сувон должер был перевесить в нужный час ковер — музыкальные инструменты — гжак и тар.
Тура провел ладонью по ковру, и сердце больно, испуганно дернулось. В середине ковра был прорван большой кусок и края разрыва аккуратно, совсем незаметно прибиты к стене мелкими гвоздиками.
Этот ковер нельзя было никуда перевешивать — он был прибит навсегда.
И тут воспоминание пришло — как долго и зло он тискал свою память, стараясь вызвать эту неприметную подробность, и волна душевного смятения подняла ее сейчас со дна и сомкнула с рассказом Тулкуна.
«Зият Адылов, бывший автоинспектор из Дарвазы?..» Тот, за сопротивление которому схлопотал срок покойный Сабирджон Артыков! Да, да! Генерал так и выразился тогда: «Если бы наоборот! Вот если бы Зията Адылова, инспектора, ухлопали бы сегодня в „Чиройли“, Сабирджон был бы сейчас подозреваемым номер один… Да, да… А так не пляшет! Его самого убили!»
Он вернулся на супу и, трясясь от сдерживаемого напряжения, спросил Силача:
— Ты помнишь эту бабу в «Чиройли»? Мы ее потом допрашивали в гостинице?..
— Конечно, — кивнул Силач. — Света-Гюльчехра… А что?
— Помнишь, как она по внешности определила род занятий убийцы? Кем он мог быть?
— «Офицер. Или мент. Левое плечо — вперед, кру-у-гом!»
— Так! А что кричал Пак, когда в него стрелял убийца? Как она рассказывала?
— Кореец просто закричал — а-и-и!..
Тура схватил его за руку и сжал изо всех сил:
— Кореец закричал: «ГАИ!..» Он опознал убийцу… Он вспомнил гаишника! Этого Зията!..
Из газет:
На орбите новый международный экипаж.
23 июля 1980 года в 21 час 33 минуты московского времени в Советском Союзе осуществлен запуск космического корабля «Союз-37».
Космический корабль пилотирует международный экипаж: командир корабля дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР Виктор Горбатко и космонавт-исследователь Герой Социалистической республики Вьетнам Фам Туан.
Самочувствие космонавтов Горбатко и Фам Туана хорошее, бортовые системы работают нормально.
Экипаж корабля «Союз-37» приступил к выполнению программы полета.
Автомотриса еще с секунду постояла под деревьями, пока прогревающийся мотор с ровным гулом набирал обороты, потом резко рванула по проспекту.
Тулкун Азимов, устроившийся на заднем сиденье, качнулся с боку на бок и спросил:
— Не боишься так ездить, Силач?
Силач усмехнулся, подмигнул ему в зеркальце заднего вида:
— Тулкун-ака, нам много есть сейчас чего бояться.
Тура легонько подтолкнул его в бок:
— Не отвлекайся, давай в управление.
Голубоватый свет фонарей едва прорывался сквозь деревья. Окна тоже были скрыты деревьями. В Мубеке, как и во всех южных городах, с заходом солнца темнело стремительно и неотвратимо. На Великой Транспортной развязке, созданной для мощного городского и транзитного потока машин, им встретилось только три-четыре автомобиля. Силач резко повернул направо и помчался через боковые улицы к управлению. Тура сказал:
— Сейчас поднимусь к генералу и сделаю официальное заявление. У него не будет выхода, пусть принимает решение.
Силач усмехнулся:
— Как сказал тебе Иноят-ходжа, всегда существуют два выхода.
— Я это знаю, — согласился Тура, — но если мне удастся застать в управлении Нарижняка, то я постараюсь сделать так, чтоб у Эргашева остался один выход.
У освещенного подъезда толпились люди, на стоянке было припарковано несколько оперативных машин. Тура выскочил из Автомотрисы и предупредил:
— Если меня через полчаса не будет, езжайте в Дарвазу сами, решайте по обстановке.
Силач спросил:
— Ты хорошо все продумал? Может быть, визит этот к начальству вовсе не обязательный?
— Обязательный! — уверенно сказал Тура. — Иначе нас завтра самих посадят как уголовников.
— Ну, давай! Ни пуха… — напутствовал Силач, и Тура побежал вверх по ступенькам лестницы.
В вестибюле была необычная для такого позднего времени суматоха, толчея, какое-то необъяснимое возбуждение. Люди носились во все стороны, и только хромой Халяф стоял неподвижно, как глиняный столб в пустыне. Тура подошел к нему, похлопал его по плечу, спросил:
— Как ты, жив?
Халяф медленно перевел на него глаза, будто видел его впервые, и медленно сказал:
— К сожалению, я еще жив, хотя, по-моему, это не имеет смысла.
Он смотрел куда-то мимо Туры, поверх его головы, будто там, за спиной его, в глубине зеленого аквариума видел нечто такое, о чем было страшно думать и совсем невозможно рассказать.
Тура обратил внимание, что несколько человек стоят около аквариума, ожесточенно жестикулируя. Он подошел ближе и в испуге отшатнулся — тропические рыбы всплыли к поверхности воды вверх животами, их плавники и хвосты висели грязными сморщенными тряпочками. Последняя, мучительно дыша, билась около толстого стекла. На поверхности воды плавали коричнево-черные комья какой-то кожуры.
— Что это? — спросил пораженный Тура Халяфа.
— Это кокнар. Наркотик. Слышал о таком? — сказал с болью и страданием Халяф.
— Кокнар? Как он туда попал? — удивился Тура.
— Я его кинул, — сказал мертвым, отрешенным голосом Халяф.
— Ты?!! — безгранично удивился Тура. — Где ты взял кокнар? Откуда? Зачем? Что ты сделал?
Халяф долго молчал, потом с ужасной мукой сказал:
— Я всегда считал тебя единственным приличным человеком здесь. Я хочу сказать тебе… Я давно должен был тебе сказать, но у меня не хватало сил. Ты хотел знать, кто послал Пака к кафе на дороге, где его убили?
Тура вцепился руками в мундир Халяфа.
— Ты это знаешь?
— Да. Мне и это известно. О том, что Пак поехал в кафе, знал Эргашев.
— Этого не может быть! — быстро сказал Тура. — Откуда ты это взял?
— Когда Пак выходил из вестибюля в тот день, мне позвонил генерал и велел вернуть его из машины. Я догнал Корейца, и он говорил при мне с ним по телефону.
— И что Пак сказал ему?
— Не знаю, я не прислушивался, но генерал знал, куда уезжает Пак.
Тура ошеломленно молчал.
— Почему же ты столько молчал? Почему ты это говоришь только сейчас?
Халяф, не поднимая головы, сказал голосом человека, для которого в жизни уже все не имеет значения:
— Потому что я сегодня отравил рыб генерала кокнаром, который я нашел у своего внука! Они сделали его тоже наркоманом и сбытчиком кокнара. Будь они прокляты все!
Халяф повернулся и, тяжело прихрамывая, пошел к себе в каморку.
— А где Эргашев? — крикнул ему вслед Тура.
— Нет его, — махнул рукой Халяф, — уехал с вечера.
Стукнула входная дверь. В вестибюль вошла группа офицеров. Тура сейчас не хотел ни с кем встречаться, он быстро пошел к лестнице, легко взбежал на второй этаж, прислушался. Было тихо. Он прошел по коридору и постучал в дверь кабинета, который занимал следователь по важнейшим делам.
— Разрешите?
Нарижняк, видимо, собирался ужинать: посреди стола стояла бутылка простокваши, на тарелке лежали помидоры, зелень, мубекская лепешка. Тура увидел истертую от долгого употребления серебряную ложку и аккуратно стиранную салфетку. Рубашка на следователе была расстегнута.
— В чем дело? — Нарижняк с явным неудовольствием смотрел на Туру.
— Я пришел к вам сделать официальное заявление. Мой заместитель, майор Пак, был убит в кафе «Чиройли» скорее всего бывшим сотрудником нашего управления инспектором ГАИ Зиятом Адыловым. Зият, возможно, связан с торговцами наркотиками — с Сувоном Акбаровым. И то, о чем мы с вами столько говорили, — как получилось, что Пак уехал, никому ничего не сказав, — имеет простое объяснение. Пак предупредил о том, что он едет на связь с Сабирджоном Артыковым, начальника управления генерала Эргашева…
Нарижняк пораженно моргал светлыми ресницами. Его голубые глаза выражали бесконечное удивление. С трудом собравшись, он спросил наконец:
— А откуда вам все это стало известно?
— Я располагаю свидетельскими показаниями. Эти люди сделают соответствующие заявления на следствии и в суде. Но сейчас нет времени оформлять их документальные свидетельства. Надо срочно ехать в Дарвазу. Там должна находиться база по производству фальсифицированного коньяка. Оттуда же шли наркотики.
— Почему сегодня? — спросил подозрительно Нарижняк.
— Потому что у меня есть основания полагать, что ночью или завтра утром они ликвидируют все следы производства. Я прошу вас принять все необходимые меры! Завтра будет поздно.
— Но почему я должен вам верить? — настороженно спросил Нарижняк.
— Потому что у вас нет другого выхода. Завтра будет поздно. Вы никогда этого не простите себе, если хотите считаться честным человеком. Бандиты и убийцы завтра будут торжествовать победу, а я буду сидеть в тюрьме.
— Я должен проверить все, что вы сказали, — сухо сообщил Нарижняк.
— Проверяйте, делайте, что хотите, но учтите: если завтра мы не сможем с вами поговорить, то хотя бы помните все то, что я вам сказал. Вам смогут дать показания милиционер-пенсионер Тулкун Азимов и Халяф. Всех остальных назовет Тулкун Азимов. У меня больше нет времени разговаривать с вами. Последний вопрос: вы взяли пробы из разбитых бутылок коньяка в ресторане у Яхъяева?
— Да, взял.
— И что?
— Я уже задержал Яхъяева, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил Нарижняк. — Яхъяев — не помеха.
— Но имейте в виду: он и в камере здесь будет чувствовать себя как дома. С телевизором и телефоном… И будет по-прежнему руководить своими подчиненными…
Нарижняк поморщился, но ничем не выдал досаду: практики уголовного розыска, как правило, недооценивают «важняков» прокуратуры, и зря!
— Яхъяев находится вне пределов Мубекской области…
Тура получил щелчок по носу, но — странно! — испытал удовлетворение: следователь знал свое дело.
— Коньяк, который оказался у Яхъяева в подсобке, скорее всего и производят около Дарвазы, в Ак-Су. Это помещение рыбокоптильного завода. Раньше там был завод безалкогольных напитков. Заводик видно издалека — над ним высокая труба котельной. Проехать туда от нас можно только через Золотой мост!
— Я приму необходимые меры, — сказал осторожно Нарижняк.
Тура махнул рукой и вышел за дверь.
В коридоре он лицом к лицу столкнулся с Соатовым.
— О! — воскликнул тот радостно. — На ловца и зверь бежит. Я тебя разыскиваю по всему городу, а ты где-то прячешься.
— А мне нет нужды прятаться, — сказал Тура.
— Ну давай зайдем ко мне, есть о чем поговорить.
— У меня, Икрам, сейчас нет времени с тобой разговаривать, — сказал Тура и хотел пройти, но Соатов взял eго за руку.
— Нет, дорогой, у нас более срочных дел нету. Это я тебе говорю не как бывший сотрудник, а как прокурор по надзору за следствием в органах милиции. Заходи, дорогой!
Он отпер дверь и пропустил Туру вперед. В кабинете было душно. Соатов в нем не работал, просто оставлял за собой на время следствия.
— Усаживайся. Помнишь, как у Бабеля написано? Когда господин пристав предлагает садиться, то как-то неудобно стоять… — Он подошел к столу, выдвинул верхний ящик, что-то проверил в нем.
«Оружие. Боится меня», — подумал Тура. Он сел.
— Жара такая, даже к вечеру не отпускает, — Соатов подставил голову и шею мощной струе включенного вентилятора, сохраняя на лице постное, благостно-скорбное выражение.
Тура подумал, что Соатов — красивый, заметный человек, но и он, Халматов, вряд ли смог бы составить для ориентировки его словесный портрет. А если бы и составил, Соатова все равно никто бы не опознал — у него было усредненно-красивое лицо.
— Ты чего такой задумчивый, Икрам?
Соатов желчно-иронически усмехнулся:
— А ты разве веселый, Халматов?
— У меня нет твоих забот.
— У тебя есть свои, — пожал плечами Соатов. — И они, по-моему, хуже моих!
— Это только тебе так кажется, Икрам!
— Мне ничего не кажется… — Соатов вынул из папки на столе заполненный бланк — «Постановление о предъявлении обвинения». — Я обязан тебя с этим ознакомить…
Тура взял в руки постановление:
— Все тот же новый двигатель Мубекирмонтажа!.. Ничего нового. И тебе не стыдно, Икрам? Неужели ты не понимаешь, что происходит?
Тура стал быстро просматривать. Те же стандартные формулировки: «Злоупотреблял должностным положением…», «принудил милиционера-водителя…», «нанесло значительный ущерб…» — Тура пренебрежительно отбросил бланк.
Благодушно-насмешливое отношение, с которым он отнесся первоначально к прокурорско-следственной стряпне Соатова, быстро улетучилось.
— Признаешь себя виновным? — жестко спросил Соатов.
— Нет. Как у тебя вообще поворачивается язык говорить об этом? Ты же знаешь все не хуже меня! Это же вранье! От начала до конца. — Тура не мог скрыть ненависти и презрения.
— Ты мне вопросов не задавай! — крикнул Соатов. — Это я тебя спрашиваю: признаешь себя виновным? Предъявленное обвинение тебе понятно?
— Обвинение понятно. Обвинения не признаю!
Соатов официальным голосом сообщил:
— Я сейчас допрошу вас в качестве обвиняемого…
— В этом нет необходимости. Перепиши все с моего допроса в качестве свидетеля. У меня нет ни дополнений, ни возражений. Я подпишу в любой момент. А здесь, — Тура взял бланк, вытащил авторучку, — пишу: «Не признаю». И расписываюсь… Все!
Соатов сделал внушительную паузу и деловито закончил:
— Мне остается избрать…
Тура молча смотрел на него, уже догадавшись, куда ведет Соатов.
— …Меру пресечения с учетом способов уклонения обвиняемого от следствия и суда с учетом его личности…
Тура перебил:
— Вот именно! С учетом моей личности, как требует закон, с учетом моего беспорочного прошлого. Моей партийности…
— Вопрос о партийности будет решен сегодня. Тебя привезут в райком.
— Привезут?!
— Да. Привезут… — В первый раз Соатов позволил себе открыто выразить свое торжество. Бойкие глазки его сошлись, весело сверкнув, щеки разрумянились. Тура не видел его таким — недожаренный натуральный шницель.
— С тобой бессмысленно разговаривать, — вздохнул Тура. — Ты — не человек. Ты — кадавр. У тебя стеклянный глаз, фанерная глотка, кирпичное сердце…
— А нам с тобой сейчас и не о чем говорить! — Соатов поджал губу. — Тебя сейчас отвезут в райком, сам ты не пойдешь. Сдашь партбилет. Он у тебя с собой. Я избираю тебе мерой пресечения содержание под стражей. С учетом положения, которое ты прежде занимал в милиции. С тебя другой спрос… Согласен?
Кровь ушла из сердца, хотя Тура уже понял — решение принято.
— Ты все-таки решился арестовать меня?!
— Уже арестовал, — он снял трубку прямой связи с дежурным. — Это Соатов говорит. Пришлите ко мне в кабинет наряд. Я скажу, что надо сделать…
Соатов еще не положил трубку, как Тура перегнулся через стол и выхватил из приоткрытого ящика лежавший там пистолет Соатова, направил ему в лицо:
— Руки! Быстро! Мне некогда повторять… Быстро, я тебе сказал…
Соатов побледнел. Из трубки, которую он все еще держал, уже неслись частые гудки. Он так и поднял руки вместе с трубкой.
— К стене! Сюда! Живо!.. У меня нет времени…
Соатов как лунатик шагнул в сторону. Тура с силой дернул кабель, тянувшийся к коммутатору оперативной связи на столе, он не поддался. Тура достал из кармана перочинный нож, полоснул пластмассовый шнур — кабель отделился, обнажив медно-золотую слоеную начинку.
— Ты за это ответишь… — прохрипел Соатов. — Сопротивление при исполнении возложенных законом обязанностей… Понуждение… Пистолет… Под расстрел пойдешь…
— А привлечение к уголовной ответственности заведомо невиновного? Заведомо незаконный арест… Как это?
На лестнице были уже слышны шаги. Тура взглянул на Соатова, поймал его взгляд.
— Слушай внимательно. Ты меня знаешь. Я на ветер слова не бросаю. Сейчас я запру тебя. Если подойдешь к окну и хоть слово крикнешь, я вернусь… Я убью тебя, продажная гадина! — Он сунул пистолет в карман. — Запомни!
Тура вышел из кабинета, повернул ключ в дверях.
Тура показался в коридоре как раз вовремя. Навстречу шел дежурный по управлению, старый служака, с каким-то молодым милиционером. Появление в коридоре спокойно идущего навстречу Туры Халматова повергло обоих в легкий шок.
— Товарищ подполковник… — дежурный замялся. — Звонил помощник прокурора Соатов…
— Я знаю… — сказал Тура. Позади, в кабинете, все было спокойно; Соатов сидел тихо, как мышь. — Но у нас еще масса вопросов. Идите сейчас в приемную генерала, дождитесь там Соатова…
— Вот и хорошо… — Служака-дежурный достал платок, с облегчением вытер вспотевший лоб. — Пошли, Азиз…
Путь к выходу был открыт.
В вестибюле, около аквариума, Тура увидел нескольких офицеров, столпившихся вокруг Назраткулова, в ужасе и гневе объяснявшего, что произойдет, когда приедет Эргашев. Туру окликнули, но Халматов, не останавливаясь, прошел к выходу. Ночь была душной, с азиатскими низкими звездами, с вялым шелестом ссохшейся на деревьях листвы.
Из-за служебных машин навстречу ему бесшумно выползла Автомотриса.
— Я уже не верил, что ты появишься, — вполголоса заметил Силач, когда Тура нырнул в кабину. Тулкун Азимов тихо дремал сзади.
— Сматываемся!..
В ту же минуту на втором этаже раздался грохот — Соатов, убедившись в том, что ему реально ничто не угрожает, чем-то тяжелым — видимо, стулом — сокрушал дверь.
— …И быстро!
Описали по площади стремительную дугу вокруг бюста Отцу-Сыну-Основателю, с ревом выкатились к Великой Транспортной развязке, помчали по прямой пустынной трассе.
— Как они не догадались сломать Автомотрису? — подумал вслух Тура. — Или вообще угнать.
Силач засмеялся:
— А я это предвидел. Я последние три ночи сплю в ней. И оставляю зажженным свет. Угонять вместе со мной — затруднительно…
— И такое тоже бывает, — подал сзади голос Тулкун Азимов. — Лет двадцать назад банда была, они застрелили милиционера, захватили машину. Нам предлагали взять отделение автоматчиков, самоходку и брать их в кишлаке, а генерал Эргашев, он тогда капитан был, сказал: «Не надо, мы вдвоем пойдем с Тулкуном и возьмем их». Ну, и взяли…
Силач на миг обернулся к нему:
— Э-э-э, Тулкун-ака, если бы генерал Эргашев сейчас пошел меня брать, наверное, ему бы это не удалось.
— Зачем Эргашеву брать тебя? — удивился Тулкун. — Ты же свой!
— Ну да, — мотнул головой Силач. — Свой среди чужих.
Позади послышался нарастающий шум мощного мотора.
— Не ушли, — заметил Тура.
Их быстро догоняли. Силач сбросил немного скорость. Приближающаяся машина не стала, обгонять, а пошла с интервалом метров в триста. Тура оглянулся, но ничего не увидел, кроме ослепительного света фар, бившего в заднее стекло.
— Кто-то наблюдает за Автомотрисой и сообщает по телефону, куда и когда мы поехали…
— Ничего, — успокоил его Силач. — Выедем за город, там мы с ними разберемся… Сейчас сделаем вот такой финт.
Силач разогнал Автомотрису и свернул к тротуару.
— Смотри! — из темного провала улицы на большой скорости за ними показался милицейский «Москвич» с гербом на передней дверце и штырем антенны над кабиной.
— Это 13–47? — спросил Силач.
— Она.
— Вот так и поедем вместе до городской границы, там разберемся.
Силач повернулся к Туре.
— Давай, докладывай, что там происходит, а то мы тут исстрадались, дожидаясь тебя.
— События происходят чрезвычайные, — Тура. — Нарижняк арестовал Адыла Яхъяева.
— Адыла? — бесконечно удивился Силач. — Ну и дела. Господи, долго ты терпишь, да больно бьешь!
— Еще посмотрим, как ударит, — с сомнением заметил Тура.
— Ну, перестань, — махнул рукой Силач. — Сам факт, что взяли Яхъяева под стражу… Ай да следователь, ай да Нарижняк, вот молодец! Ведь это подкоп под всю систему общепита! Под Рахматуллу Юлдашева! Адыл ведь его правая рука. Представляешь, что начнется! Рахматулла — друг генерала. Сколько денег проиграли друг другу в «ку-луз»! Кореша! Вместе начинали область…
Милицейский «Москвич» по-прежнему держался позади, не приближаясь и не отставая. Тура сказал с невеселым смешком:
— Не знаю, что будет с Яхъяевым, а я-то точно уже арестован.
— В каком смысле? — переспросил Силач.
— В обычном. Соатов вынес постановление о взятии меня под стражу.
— И что?
— Ничего. Запер его в кабинете и ушел к вам.
— Ну и ну… — помотал головой Силач. — Что ж, формально Соатов прав: ты под следствием и мешаешь ему проводить следствие, а может быть, попытаешься скрыться.
— Вот и кончилось наше время, — горько сказал Тура. — Как воды в ладони — до завтрашнего утра. Если мы их не возьмем сегодня, несите передачи.
— Где ты хочешь от них отрываться? — спросил Силач, кивнув головой назад.
— На Старой дороге, там есть хорошие места.
— Не могу понять, — Тулкун-ака по-стариковски поерзал на неудобном сиденье. — Вот они едут за нами… А путевку-то им куда выписали? Что дежурному они скажут?
— А ничего!.. — обернулся Тура. — Скорее всего значится, что машина вообще из гаража не выезжала… В случае чего — у них полное алиби!
— Ну и ну, — старик покачал головой.
Небо было высоким, чистым, и звезды свешивались над головой как медные фонари в баре. Сбоку мелькнули транспаранты: «Мубек приветствует дисциплинированных водителей», «Транзитный проезд через город запрещен», «Ок нул! Добрый путь!»
Силач проехал еще километра два и совершенно неожиданно, не выбросив мигалки, вдруг резко свернул направо и помчался по хорошо утрамбованной грунтовой трассе с отходившими от нее местными дорогами. Через несколько мгновений сзади показались огни преследующего их «Москвича».
— Давай, Силач, гони быстрее. Сегодня у них, наверное, последняя возможность убрать следы коньячного производства. Если мы их перехватим, то Нарижняку будет легче разговаривать с Яхъяевым.
— Сильно замахнулся Нарижняк, — заметил Силач, в котором радость постепенно сменялась озабоченностью.
— Интересно, он понимает, против кого руку поднял? Это ведь Мубек! Не просто область, это — родина Отца-Сына-Вдохновителя! Рахматулла Юлдашев ему какой-то двоюродный дядя по материнской линии. Вместе в кишлаке босиком бегали…
— Ладно, посмотрим, — перебил его Тура. — Не пора сворачивать? Здесь километров двадцать степью, довольно глухой участок, никто не ездит, потом начнешь петлять.
Силач с ходу проскочил сквозь небольшой спящий кишлак. Широко расстеленной скатертью лежала за ним степь, покрытая невидимой сетью дорог. Горы были недалеко. Они еще не просматривались, но их дыхание было ощутимо. Силач гнал с обычной скоростью. Пустые навесы автобусных остановок появлялись и тут же исчезали, словно отбрасываемые встречным ветром.
— Нас догоняют, — сказал Тура. — Может, получили по рации указания?
Два слепящих огня сзади приближались. Над кабиной вспыхнула и заработала сиренево-синяя круговерть огня.
— Слушай, они, по-моему, хотят, чтобы мы остановились, — Силач скинул скорость. — Может, хотят что-то сказать?
Силач принял в сторону и поехал тише. «Москвич», набирая обороты, стал легко обходить, но, вырвавшись на полкорпуса вперед, словно приклеился и пошел дверь в дверь рядом.
Сержант — водитель с раздавленным лицом, — не оборачиваясь на них, смотрел прямо перед собой. Стекло задней двери стало опускаться, и Тура увидел лицо его молодого козлобородого спутника. И в тот же миг закричал Силачу:
— Крути!!
Из окна козлобородый высунул ствол ружья. Машина, прыгая на ухабах, мешала взять точный прицел. Силач рванул руль. Автомотриса едва не перевернулась. Наверное, это спасло им жизнь. Грохнул выстрел, и со скрежетом заряд пробил кабину машины и сбил зеркало заднего вида. Пуля с визгом прочертила след по металлу. Сразу же раздался второй выстрел, со звоном и треском расколовший им заднее стекло.
— Тулкун-ака, ложись на сиденье, — крикнул Тура и сам наклонился к щитку машины. Силач ударил по тормозам, и патрульный «Москвич» сразу выскочил вперед — словно его выбросила отдача после выстрела. Силач мгновенно дал полный газ и снова нажал на тормоза, руль — направо. Машину развернуло в обратную сторону.
— Гони! — выдохнул Тура. Автомотриса, словно выпущенный из пращи камень, устремилась в сторону шоссе. Тура видел, как патрульная машина остановилась и стала разворачиваться. Она какое-то время буксовала на песке, потом снова выскочила на дорогу и устремилась в погоню за ними. Тулкун Азимов, лежа на сиденье, неожиданно засмеялся:
— Слушай, ты водишь машину как человек, который встретил собственную смерть и та его не узнала.
Тура посмотрел на него и удивился: ни малейших следов испуга или волнения на плоском загорелом лице старика не было видно.
— Тулкун-ака, у тебя все-таки другая школа, наверное, — покачал головой Тура. — У нас с Силачом поджилки трясутся, а ты хоть бы хны…
Визжали, рвались на дороге баллоны, машина подскакивала на рытвинах колеи. Вдоль шоссе тянулись деревья, стволы были одинаково окрашены, и казалось, что это одна длинная белая обмотка, размотавшись, спускается вниз по шоссе. Здесь дорога круто переломилась — начинался подъем. Прошитая строчкой разделительной полосы, она шла словно на уровне глаз. Встречного движения не было.
— Как назло, ни одной машины… — сказал Тура. — Вряд ли они станут стрелять при посторонних…
На ровном участке «Москвич» снова стал догонять их.
— Эй, ребята! — обратился к ним Тулкун-ака. — Кому же это вы так помешали? Кто их послал?
— Не знаю, — сказал Тура. — Думаю, что это дело рук Иноят-ходжи. У него ведь тоже было два выхода…
Силач заметил:
— По делу его сына мы как свидетели не допрошены…
— Вот-вот! — подтвердил Тура. — Если бы мы сейчас остались на дороге, то наши обвинительные показания умерли бы вместе с нами. Не добивать же на старости лет дедушку Иноят-ходжу, отдавшего жизнь созданию квалифицированных юридических кадров…
Дорога стала скручиваться в предгорный серпантин, и здесь, на подъеме форсированный мотор патрульного «Москвича» 13–47 стал показывать себя. Огни фар приближались.
— Тулкун-ака, не поднимай голову, лежи на сиденье смирно, — сказал Силач.
— Сынок, я старый человек, мне стыдно прятаться от убийц. Как Бог даст…
Тура перебил его:
— Старый милиционер надеется не только на Бога.
— Так! — остановил их Силач. — Приготовьтесь. Сейчас будет один из главных аттракционов.
Дорога под прямым углом сворачивала направо, и как только огни преследующего автомобиля скрылись за поворотом, Силач затормозил, и Тура увидел, что правая часть дороги загорожена строительным тамбуром. За обочиной открывался крутой спуск в ущелье. Силач выключил свет и остановил машину в самом узком месте между отвесной скалой с одной стороны и строительным тамбуром с другой. В наступившей тишине был слышен рев приближающегося мотора. Ночная темнота за поворотом сзади постепенно наливалась жидким светом приближающихся преследователей, и через секунду «Москвич» с ревом выскочил из-за скалы. Пронзительный визг тормозов — Силач включил свет и первую скорость, и тихо поехал из узкой щели, загораживающей дорогу. Водитель патрульной машины, тот, что никогда не уставал, уже не имел времени для выбора. У него оставался единственный шанс — проскочить на скорости по обочине. Автомобиль и тамбур перекрывали ему движение. Он дернул резко руль налево, пытаясь пролететь мимо тамбура, на мгновение колеса зависли над пропастью. Было видно, как бешено прокручивается заднее колесо, срывая куски щебня и глины, и вдруг, мгновение покачавшись, «Москвич» задрал капот и, перевалив срез дороги, рухнул в ущелье. В свете фар было видно, как по косогору летит машина вниз. Ударившись о первый выступ скалы, она развалилась на куски. Отдельно летел двигатель, крутились оторвавшиеся колеса, из лопнувшей, как скорлупа, кабины, выпало тело. Длинные синие искры, высекаемые из камня падающими металлическими частями машины, гаснущий постепенно свет огней и тяжелый удар внизу, мгновенная тишина — и ослепительный, красно-синий сноп пламени из взорвавшегося бензобака осветил темную пропасть. Через мгновение огонь спал, залив округу багровым светом горящего масла и обшивки…
Тура, Силач и Тулкун стояли на краю дороги и глядели вниз, туда, где чадно догорало то, что минуту назад было патрульной машиной 13–47 и ее экипажем.
Тулкун покачал головой и сказал:
— Старики наши говорили: «Кто облачился в ненависть, перепоясался завистью, обулся в сапоги мести, надел на глаза колпак ярости, тот помчался за смертью…»
С ревом резала машина повороты черной дороги. Белая строчка посреди шоссе превратилась в непрерывную линию. Недалеко от Дарвазы догнали колонну тяжелых грузовиков. Они шли вплотную, затрудняя обгон. Силач отыскивал между ними щели, резким рывком налево, вперед, направо кидал Автомотрису, выигрывая километры скоростного хода. Туре казалось, что заднее крыло на поворотах чиркает о каменное невысокое ограждение обочины над кручей. Со скал над дорогой склонялись ветки шелковицы, черно-серой от пыли и автомобильного выхлопа.
Они выскочили на перевал — отсюда было уже рукой подать до Золотого моста. Тулкун Азимов попросил остановить машину.
— Послушайте меня, мальчики, — сказал он. — Нам одним ничего не сделать. По-моему, заварилась очень серьезная каша. Надо дождаться грузовиков, которые мы обогнали, — они должны ехать на Урчашму. Я поеду с ними и соберу всех, кого смогу. Пускай с охотничьими ружьями. Кого-нибудь найду, попрошу Файзыбаева, местного замначальника по службе. Он хороший парень.
Тура нетерпеливо перебил:
— И что, как мы свяжемся?
— Вы езжайте в Ак-Су. Здесь треугольник. Никаким образом мимо Золотого моста мы разъехаться не можем. Я жду от тебя звонка с коптильного завода, там телефон был. Как только ты мне звонишь, я выезжаю к вам навстречу. Встретимся около Золотого моста. Чтобы они ни придумали, проехать мимо этого места они не смогут.
Силач сразу же включился:
— Старик дело предлагает.
— Пожалуй, у нас нет другого выхода, — согласился! Тура.
Через несколько минут показался головной грузовик. Силач вышел на дорогу, широко расставил руки, остановил колонну, быстро поговорил о чем-то с водителем и замахал рукой:
— Тулкун-ака, иди, тебя ждут.
Старик сделал шаг к Туре, прижал его к сердцу.
— Сынок, желаю тебе удачи…
И пошел к кабине грузовика.
Через минуту концевые огни колонны исчезли в сторону Урчашмы. Тура и Силач влезли в Автомотрису. Силач сплюнул на руки, потер ладони и сказал:
— С Богом, помчались!
Крутанул стартер, и машина рванула в ночь.
Через пятнадцать минут они выехали к Золотому мосту.
Он выглядел так же убого, как всегда. Пропитанный креозотом настил, казалось, хранил след всех сотен тысяч покрышек, касавшихся его.
— А теперь ничего не говори под руку и будь спокоен, — Силач круто повернул руль на Старую дорогу. — Где эта коптильня на въезде в Ак-Су? Смотри только, чтоб не проехать. Эх, Тура, если бы с нами был сейчас Большой Кореец!
Из газет:
Скоропостижно скончался артист Театра на Таганке Владимир Семенович Высоцкий.
В траурном убранстве сегодня помещение театра. На сцене, на высоком постаменте, гроб с телом В. С. Высоцкого. Рядом — венки от Министерства культуры РСФСР, Союза кинематографистов СССР, коллектива театра, от коллективов других столичных театров и учреждений культуры, от близких и друзей покойного.
Состоялась гражданская панихида.
В. С. Высоцкий похоронен на Ваганьковском кладбище.
Рыбокоптильный завод — несколько маленьких низких построек — не был виден с дороги. Автомотриса легко могла проскочить его, если бы не высокая узкая труба — она стояла как бы на пустыре за забором.
Тура и Силач вышли из машины.
— Сюда, — Тура, проверяя, мигнул карманным фонариком, который нашелся в Автомотрисе. — Только, похоже, из тех, кто нам нужен, никого уже нет.
Маленькая проходная казалась заколоченной, дверные ручки снаружи отсутствовали, как и вывеска с названием. Ворота были закрыты.
— Заедем с переулка.
Силач завел Автомотрису за угол, поставил к забору.
— Посвети на секунду, Тура… — Вдоль кузова тянулся след, оставленный пулей, заднее стекло выбито. — Чем же он стрелял? Жаканом, что ли… Вот сволочуга! Где я теперь заднее стекло достану?
Халматов встал ногой на бампер, оттуда — на багажник, взобрался на кабину, подал руку Силачу.
С крыши Автомотрисы они перемахнули через забор. Осторожно, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреться, двинулись залитой асфальтом дорогой.
Захламленный, грязный двор. Производственные помещения — низкие, когда-то крашенного, но давно облупившегося кирпича, располагались в середине, подсобные с замками на дверях тянулись вдоль по периметру. Пытаться в темноте, снаружи определить их функции было бесполезно.
— Все же пройдем вокруг… — сказал Тура.
В углу двора фонарик высветил ржавый, непонятного назначения агрегат, формой и объемом отдаленно напоминающий асфальтоукладчик. Только в центре его виднелись приспособления, похожие на моечные.
— Бутылочномоечная машина… — догадался Тура. — Наследство вылетевшего в трубу завода безалкогольных напитков.
Они подошли ближе. Неподалеку от агрегата, сбоку, виднелась собачья будка. Звенья тяжелой цепи тянулись за будку, к забору. Халматов перевел неяркий свет фонаря — крупный лохматый пес лежал неподвижно. На шум шагов даже не повернул головы.
Тура и Силач подошли ближе, заглянули за ящик. У морды собаки на асфальте виднелась лужица крови.
— Они уже были здесь! — Силач показал на короткую металлическую трубу, валявшуюся поодаль.
В нескольких метрах от собачьей будки виднелся зеленоватый след протекторов — какая-то машина, видимо, тяжелый грузовик, разворачиваясь, сбила ведро с остатками краски. Ведро валялось здесь же, прижатое к стене склада. Краска была свежая — она еще текла из раздавленного ведра. Грузовик уехал совсем недавно.
Тура потянул дверь сарая на себя — в нос ударил спиртовой запах. Тура посветил фонариком. Вот он — цех по производству липового коньяка.
Вдоль обычного ленточного транспортера по обе стороны стояли ящики с фирменными возбуждающими воображение этикетками «Коньяк грузинский выдержанный. Срок хранения 5 лет», отливали синтетическими красками заготовки фабричных крышечек. У конца транспортера, на столах, высились четыре приводимых в действие электричеством заводских аппарата, предназначенных для автоматического закупоривания бутылок.
— Целый коньячный завод, — восхитился Силач. — только вот готовую продукцию они уже вывезли…
Было некогда в этом разбираться. Халматов взял несколько этикеток, сунул в карман.
— Едем? — спросил Силач.
— Сначала надо позвонить.
Контора помещалась в темном низком здании, в него вели несколько дверей — узких, нестандартных, заколоченных фанерой. Было легко догадаться, что помещение завода много раз перестраивалось в соответствии со стратегическими планами местной кооперации.
— Интересно, где они берут сырье? — пробурчал Силач. — Прудов вроде не видно. Может, у них своя флотилия? Морские рефрижераторы?
Одна из дверей оказалась открытой, Тура и Силач протиснулись в помещение. На небольших тяжелых тележках стояли рамы, навсегда пропахшие копченой рыбой, а вдоль кафельной стены тянулись плакаты с инструкциями по закупориванию бутылок с безалкогольными напитками. Цех замыкали квадратные ворота морозильных камер.
— Сюда, — Тура нашел контору.
На столе, поверх захватанных мятых папок с накладными, стоял телефон.
— Выход в район через 5 или 8, — подсказал Силач. Халматов набрал 5 — Силач не ошибся. Тура быстро крутил диск, вызывал Тулкуна.
Долгий басовитый гудок в трубке и отчетливый — рядом — голос:
— Тулкун Азимов слушает…
— Тулкун-ака, это Халматов. Мы — в Ак-Су. Здесь действительно был подпольный цех. Продукцию они уже вывезли. Недавно совсем. Мы никого на дороге не встретили…
Тулкун раздумывал мгновение:
— Они другим путем поехали. Вы разминулись с ними на развилке между Золотым мостом и Ак-Су. Вы их еще успеете догнать, они едут длинной дорогой. У них стекло — они могут только по хорошей шоссейной…
— Мы еще сможем их перехватить?
— Надо самым коротким путем возвращаться к Золотому мосту — они вас миновать не могут. А я с несколькими людьми поеду из Урчашмы… Я у них на хвосте буду…
Казалось, Силач хотел заставить машину совершить самоубийство, а она, демонстрируя удивительную живучесть, как могла, сопротивлялась. Падая с высоты, Автомотриса успевала зацепиться задними колесами за склон и держаться до тех пор, пока передние не нащупают плавный спуск. Ее раскачивало во все стороны, и все-таки центр тяжести оставался достаточно низко, чтобы не дать ей перевернуться.
— Ты что-нибудь понимаешь? — в какой-то момент крикнул Силач.
— Думаю, да…
— Объясни, я боюсь уйти, так ничего и не узнав…
Вокруг была кромешная тьма. Белые, похожие на пластмассовые зубья, столбики ограждения, разбросанные по краю ущелья, образовали долгие прогалы. Искусственная челюсть дороги нуждалась в ремонте, но и она то и дело ускользала из-под ног.
— …Сувон и Зият Адылов, бывший автоинспектор, занимаются наркотиками. Опий перевозит сын Иноята-ходжи. Но об этом, кроме Сувона и Зията, мало кто знает. Даже предложивший нам сотрудничество и возможность создания уголовно-полицейского синдиката живущий попеременно то во дворце, то в лачуге Хамидулла Насыров… Яхъяев, Шамиль и Равшан, который от них кормится, считают, что сын Иноята-ходжи возит только липовый коньяк. А за их спиной Сувон и Зият делали свою коммерцию.
— Предположим, — крикнул Силач, бросая Автомотрису в штопор.
— Я думаю, что восемь лет назад убил Садыка Закинова у Золотого моста Зият. Садык задержал какую-то машину, начал проверять груз. А тут Зият — хоть из чимкентского ГАИ, а все же свой. Чужого Садык бы близко не подпустил. Он ведь не знал, что Зият сопровождает наркотики…
— Подожди! — Силач послал Автомотрису вверх, на бугор — внизу разверзся крутой овраг, но Силач уже вывернул руль.
— Пистолет Садыка Зият оставил себе. Из него он стрелял в Пака и в Сабирджона в «Чиройли». Зият уже знал, что Сабирджон приехал в «Чиройли», чтобы его выдать. Сабирджон был в помощниках у Сувона. Ему было известно, что сын Иноята-ходжи перевозит для них наркотики вместе с липовым коньяком.
— Но почему Сабирджон именно в тот день решил их выдать?
— Думаю, так. В тот день Сувон, Зият и Сабирджон встретились в Урчашме в чайхане. И Сабирджон впервые узнал, что эта продажная гадина Зият, который привлек его к уголовной ответственности, — сам преступник, торговец наркотиками…
— Потом?
— Сабирджон позвонил мне, чтобы условиться о встрече. Но у меня в кабинете сидел Большой Кореец — у Сабирджона не было времени, уходил транспорт с наркотиками. После этого Пак поставил в известность начальника управления…
— А генерал?
— Предупредил Сувона. Он отдал им Пака.
Из газет:
«Я хочу поздравить Оргкомитет „Олимпиады-80“ с большим успехом», — сказал, выступая на пресс-конференции перед отлетом 4 августа из Москвы, почетный президент Международного олимпийского комитета лорд Килланин. Его пресс-конференция состоялась в аэропорту Шереметьево-2.
«Мы были очевидцами ярких, настоящих Игр, и я глубоко сожалею о тех немногих спортсменах, которые не смогли принять в них участие», — отметил почетный президент.
На прощание Килланин попросил передать наилучшие пожелания всем советским спортсменам.
На аэродроме лорда Килланина провожали председатель Оргкомитета Олимпиады-80 И. Т. Новиков, президент МОКX. А.Самаранч, первый вице-президент МОК В. Г.Смирнов, директор МОК Моник Берлю.
Они въехали на Золотой мост. Силач выключил зажигание, и наступила тишина. Вокруг плыла густая, непроницаемая, как вар, темнота. В наступившей тишине оглушительно стрекотали цикады.
Невидимая вода тихо журчала в цементном ложе магистрального оросительного канала.
Они вылезли из машины и прислушались к этой мирной! ласковой тишине, объемлющей мир.
Тура достал из кармана пистолет, отнятый у Соатова, и показал Силачу.
— Вот вся наша артиллерия. Боюсь, что у наших оппонентов будет лучшее огневое прикрытие.
— Да-те-с, — усмехнулся Силач. — Да и стрелять-то мы имеем право в том случае, если они первыми применят оружие. Боюсь только, тогда уже и стрелять некому будет.
Тура меланхолично заметил:
— Все зависит от того, успеет ли вовремя приехать Тулкун.
— Ну, не совсем так, — успокоил Силач. — Они выехать на трассу могут только через этот мост. А отсюда, даже убив нас, они со своим липовым коньяком никуда не денутся.
— Интересно знать, как это ты им помешаешь? — осведомился Тура.
— Очень просто. Грузовик — да еще с ящиками коньяка — оросительный канал никогда не форсирует! Только по мосту они могут прорваться.
— А если они нас убьют? — рассудительно сказал Тура. — Им ничего не мешает сбросить Автомотрису и выехать на дорогу.
— Но для этого им надо переехать мост, — сказал Силач. — А этого я им не дам сделать.
Тура хотел спросить его о том, как он им помешает, но со стороны новой длинной, благоустроенной дороги из Дарвазы послышался тонкий треск мотоцикла, на который наползало, глушило его тяжелое урчание большого грузовика.
— Ну вот, видишь, и пожаловали наши гости, — сказал Силач. — Значит, так. Ты идешь сюда, а я остаюсь с Автомотрисой на мосту.
Он быстро скрутил из протирочной тряпки длинный фитиль, свинтил крышку бензобака и окунул тряпку в горючее. Потом вынул ее наружу и положил на крышу машины.
— Не боишься испортить краску? — догадываясь обо всем, но как бы шутя, спросил Тура.
— Я думаю, что ей уже больше ничего не повредит, — пожал плечами Силач. — Мы долго с ней ждали этого часа. Иди и останови их на дальних подступах. Через мост они не проедут, это я тебе говорю точно.
За отдаленными отрогами скал взметнулись всполохи света, и наконец на прямой участок перед мостом выехал мотоцикл с коляской. Тура видел, что за рулем сидит человек в милицейской форме, а сзади, на небольшой дистанции, двигается большая крытая машина. Она ехала не спеша, осторожно, оберегая свою хрупкую поклажу.
Мотоциклист далеким лучом фары ощупывал дорогу. Было слышно, как коляска подпрыгивала на досках, которыми был выложен подъезд к мосту.
— Пора, — Тура легонько похлопал Силача по плечу и побежал навстречу мотоциклу.
— Проверка, — он показал рукой на обочину.
— Свои, — крикнул мотоциклист. — Не видишь?
Халматов узнал голос Алишера Гапурова.
— Проверка! — еще громче крикнул Халматов. Алишер затормозил, он, видимо, никоим образом не мог представить себе встретить здесь постового, ведь еще час назад, когда они ехали в Ак-Су, никого тут не было! Крытая машина остановилась метрах в ста от моста. Фары на ней выключили, горели только подфарники.
— ОБХСС, не видишь? — крикнул в темноту Алишер.
— Попрошу документы.
Не выключая фары, плохо видя все, что находилось внизу, вне освещенности, Гапуров подошел и увидел Туру.
— Устоз! — Алишер растерялся.
— Ну что, Алишер? Сопровождаешь караван?
— Понимаете, устоз, — он быстро забормотал. — Понимаете… Мне велел Равшан выехать. Я не знаю… С ним говорил Рахматулла-ака… Равшан — старший, он сказал…
— Я тебя понимаю, Алишер, я тебя давно предупреждал.
— Я помню, — ответил обреченно Алишер. — Что теперь делать?
— Оружие с тобой?
— Что вы, устоз? — Алишер вернулся к мотоциклу и заглушил его. И прежде чем он выключил свет, из кабины грохнула по ним автоматная очередь.
Тура рванул на себя Алишера. Оба упали в темноту. На грузовике взвыл стартер, и машина двинулась к мосту. Фары осветили стоящую поперек деревянного моста Автомотрису и прикрывшегося за ней Силача. В руке он держал смоченную бензином тряпку.
Грузовик на первой скорости ехал прямо на них, и тогда Силач, выхватив из кармана зажигалку, чиркнул кремнем и поднес к тряпке, сразу же вспыхнувшей голубым ярким пламенем. В тот же момент снова раздалось несколько выстрелов из машины. Силач схватился за плечо — видно было, как мучительно сморщилось его лицо. Он крутанул тряпку, чтоб она разгорелась, и, уже не глядя на Автомотрису, размахнулся и с лета кинул в бензобак пылающий факел.
Одно мгновение отделяло черноту ночи от ослепительной вспышки. Взорвалась Автомотриса и разнесла сразу половину моста. Пропитанные креозотом палки вспыхнули в один миг. И тут же с двух сторон донесся шум моторов. Со стороны Мубека приближалась легковая машина. А крытый грузовик потянул малой скоростью задним ходом выше от края, на берег, из-под рушащихся перед ним балок. Дорога на трассу была окончательно и безвозвратно уничтожена.
Затем все стихло. Только огонь с треском пожирал сухое дерево. Искры подхватывал быстротекущий арык и нес прочь.
В грузовике, видимо, совещались. Удирать отсюда можно было только в сторону Дарвазы, в тупик, но совсем непонятно, что было делать с ящиками липового коньяка.
С минуту на минуту оттуда должен был подоспеть Тулкун Азимов. Тура под прикрытием деревьев приблизился почти вплотную к грузовику и двумя выстрелами пробил один из баллонов. Воздух с шипением рванул из разорванной камеры. Грузовик наклонился.
Мост еще горел.
Тура взглянул назад, но вместо выбирающегося из-под обломков Силача увидел затормозившую на самом краю канала легковушку. Из нее вышло несколько человек в темной форме, в фуражках с кокардами, в петлицах блестел металл. Они были похожи на лесников или пожарных.
Кто-то из них о чем-то крикнул Туре, но он не расслышал. Вновь прибывшие действовали суетливо. И вдруг в еще ярком свете горящего моста Халматов опознал тощую спортивную фигуру Нарижняка. Он с каким-то еще человеком тащил из воды тело Силача.
Из грузовика снова раздались выстрелы. Прокурорских первой же серией разметало по дороге — они нырнули в спасительную темноту, и Халматов закричал:
— Нарижняк! Это я, Халматов! Что там с Силовым?
Почти сразу же донесся тонкий напряженный голос «важняка»:
— Ранен он! Дышит…
Через несколько минут десант прокуратуры был уже на другом берегу оросительного канала, в темноте столкнулся с Турой. Нарижняк, весь мокрый, озябший, не сразу узнал его:
— Это вы?
— Как видите…
Тура увидел, что Нарижняк сжимает в руке пистолет.
— Сейчас подойдет подмога из Урчашмы. Тулкун Азимов придет с людьми. Кто здесь с вами?
Нарижняк сказал:
— Это следователи из моей бригады. Я не очень доверяю вашей милиции и не включил в группу ни одного оперативника.
— Ладно, сейчас не до этого, — махнул рукой Тура.
— Мы решили зажать их в кольцо. Никто не должен уйти.
— Отвлеките стрельбой внимание на минуту, я сейчас возьму шофера…
Нарижняк со своими подчиненными открыли стрельбу поверх кузова машины, тем временем Тура перескочил через дорогу и вынырнул около кабины. Но он опоздал. Разгадав маневр, водитель несколькими секундами раньше, как кабан, бросился в заросли.
Тура выволок из кабины человека, ехавшего вместе с водителем. Это был Шамиль, протез помешал ему сбежать.
— Я не сопротивляюсь, не сопротивляюсь… — В последнюю минуту он все же успел выбросить что-то, что до самого конца находилось у него в руке. Пистолет? Кастет?
Нож, решил Тура, так он и остался уркой.
На дороге из Урчашмы раздался шум мотора. Подъехали два «Жигуля», из которых высыпали вооруженные ружьями люди. Кто-то выстрелил в воздух. Это оповещал о своем приближении Тулкун Азимов.
По обе стороны грузовика Тура заметил следователей, они сгруппировались для броска.
Через дорогу метнулась тень. Тулкун Азимов зажег фонарь, и в его луче Тура увидел плотного высокого мужчину с пистолетом. Тура узнал его. Это был Зият Адылов. Тура бросился наперерез, а где-то сзади, за спиной, из темноты раздался отчаянный дискант чайханщика:
— Я без оружия, без оружия, — кричал Сувон. — Не стреляйте, я сдаюсь. — Истошный голос в кузове перекрыл грохот падающих ящиков, звон стекла.
Тура чудом перелетел расстояние, отделяющее его от Адылова, оттолкнул руку с пистолетом. Сам он так и не подумал воспользоваться оружием, доставшимся ему от Соатова. Уставные правила и сейчас довлели над ним. Вооруженный милиционер и вооруженный преступник, стреляющий первым, в любой схватке всегда в неравном положении.
Тура бил кулаками, ногами, головой, он словно бил все черное, что отравило его жизнь. Потом он сидел на песке рядом с Силачом, обожженным, окровавленным, в ссадинах, и гладил его лицо.
Тулкун распоряжался своими людьми, которые подогнали ближе «Жигуль», чтобы срочно везти Силача в урчашминскую больницу. Где-то командовал Нарижняк, рассаживая задержанных по машинам. Кого-то переправляли за руки по бревну через магистральный канал. Операция закончилась.
И Тура почувствовал, что силы его ушли.
Машина остановилась у подъезда областного управления, и Тура, прежде чем уйти, достал из-за пояса и протянул Нарижняку пистолет:
— Это оружие Соатова. Если сочтете нужным, можете ему возвратить. Я, пожалуй, пойду.
Нарижняк молча смотрел перед собой, потом тяжело вздохнул и сказал:
— Сегодня же отправлю в Москву спецсообщение о всех ваших делах. Но, если я сделаю хоть один неточный шаг, мне самому оторвут голову.
Тура уже открыл дверь, когда Нарижняк положил ему руку на плечо.
— Спасибо вам и извините. Я сильно в вас ошибался.
— Да, ладно, — махнул рукой Тура и вошел в вестибюль управления.
Халяфа не было на его обычном месте. Воду из аквариума спустили. На мраморном полу стояли лужи. Никто ни о чем не спрашивал Туру, не проверял документов. Он шел по лестницам и коридорам управления, как будто побитому мором. Дошел до приемной Эргашева, распахнул дверь, навстречу ему встал секретарь, что-то хотел спросить или сказать, но Тура зыркнул на него и сказал сквозь зубы:
— Не вздумай мне чего-нибудь говорить сейчас.
И секретарь тихо сел на место.
Тура вошел в кабинет генерала. Эргашев сидел за своим огромным столом, маленький, ссохшийся, бесконечно одинокий, в своем продубевшем от соли кителе. Вокруг царил непривычный беспорядок: валялись мелко изорванные клочки бумаги, обрывки блокнотов. В пепельнице чернела зола, генерал жег записки. Это было похоже на эвакуацию.
Ватным лунатическим шагом Тура подошел к нему вплотную и посмотрел в глаза. Эргашев засмеялся, и смех его был страшен. У него был зловещий оскал — как старая выкопанная из земли обойма, ржавая, рыжевато-зеленая.
— Ну что, ты добился своего? — тихо сказал Эргашев.
— Да, я ведь вам сказал, что я найду убийцу Пака, — так же тихо ответил Тура и удивился тому, что не испытывает к генералу ни ненависти, ни злости. У него было ощущение, что умерла душа. Эргашев покачал головой и сказал:
— Наши отцы повторяли, что главная надежда в жизни нахлебника — дождаться дня, когда он плюнет в лицо своему благодетелю.
Тура, не присаживаясь, стоял над его столом, пытаясь в последний раз понять, что же творилось в душе этого странного, необычного человека, и ничего не понял. В его душе был сгусток беспросветной тьмы. Непроглядная, жуткая чернота.
Эргашев встал и сказал:
— Ты и себя погубил.
Повернулся и медленно вышел в дверь за своим столом, где у него находилась комната отдыха.
Тишина висела в кабинете, разминаемая затихающим стуком кавалерийских сапог Эргашева. Потом наступило безмолвие, взорванное коротким грохотом пистолетного выстрела. И через мгновение — тяжелый металлический стук упавшего на паркет оружия. Тура обошел стол, подошел к раскрытым дверям комнаты отдыха и увидел, что Эргашев сидит в углу дивана, запрокинув голову, и рукой закрывает черно-красное пятно на груди.
Тура постоял несколько мгновений, повернулся, и путь через этот огромный кабинет был бесконечен. Он вышел в приемную и сказал белому от ужаса секретарю:
— Генерал Эргашев застрелился.
Тура медленно прошел по коридору, спустился по лестнице, миновал вестибюль и вошел в дежурную часть, и никак не мог понять, почему все расступаются перед ним. Энвер, сидевший за столом дежурного, беззвучно шевелил губами, и никак не мог Тура объять смысл слов, которые говорил ему товарищ. Слова бились в него и отлетали, будто он был покрыт стеклянным футляром, пока стекло с хрустом не развалилось, и наконец до него дошло, что говорит, беспомощно повторяя раз за разом, Энвер:
— Устоз, сообщение из Ташкента. Ваша семья попала в автокатастрофу. Грузовик наехал. Ведутся розыски.
Тура присел за стол, удивляясь каменной неподвижности собственной души. Ни боли, ни ужаса, ни страха. Он не думал ни об уголовном деле, возбужденном против него, ни о приятном старичке Инояте-ходже и его учениках, ни об адвокате Рахимове, знавшем адрес Нади и Улугбека. Он не думал об умершем генерале Эргашеве и о лежащем в урчашминской больнице Силаче, он не думал о себе. Одна бессмысленная и навязчивая мысль давила его. Он думал о том, что скорее всего это придумал Отец-Сын-Основатель: победитель платит за все.
Из газет:
Долгую и трудную борьбу с организованной преступностью в Узбекистане ведет следственная группа Прокуратуры СССР… Никто тогда не предполагал, что все гораздо сложнее, что нити… потянутся по всему Узбекистану, в его столицу…
За пять лет под стражу был взят ряд руководящих работников, включая бывших секретарей ЦК Компартии Узбекистана, первых секретарей обкомов, горкомов и райкомов партии, Председателя Совмина республики, заместителя Председателя Верховного Совета Узбекистана, управляющего делами ЦК партии, первого заместителя министра МВД СССР, министра внутренних дел Узбекистана и трех его заместителей, начальников областных УВД, советских и хозяйственных работников.
Должности оперативных работников уголовного розыска и ОБХСС даны в их сегодняшнем наименовании — «старший оперуполномоченный», «оперуполномоченный», в момент описываемых событий соответственно: «старший инспектор», «инспектор». (