Острова всегда очаровывали меня — вероятно, по той же причине, по какой они очаровывают всех остальных людей. Первым моим летним путешествием — мне было тогда три года — стало путешествие на остров Уайт. В памяти сохранились лишь разрозненные фрагменты этой поездки — крутые склоны из разноцветного песчаника, сбегавшие к волшебному морю, которое я увидел впервые. Меня уже тогда околдовали его спокойствие, мелкая зыбь и тепло. Но меня пугала суровость того же моря, когда поднимался ветер, а небо заволакивали тучи. Отец рассказывал, что однажды, еще до моего рождения, выиграл заплыв вокруг острова Уайт. С тех пор я смотрел на отца с обожанием, как на сверхчеловека и героя.

В детстве я очень рано познакомился с рассказами о морях, кораблях и мореплавателях — мама рассказывала мне о капитане Куке, Магеллане, Тасмане, Дампире, Бугенвиле и об открытых ими островах и народах, местоположение которых показывала мне на глобусе. Острова казались мне особыми местами, отдаленными и таинственными, привлекательными и одновременно устрашающими. Помню, как пугали меня картинки в детской энциклопедии, на которых были изображены огромные безглазые статуи острова Пасхи, обращенные лицами к морю. Я читал страшную историю о том, как островитяне утратили способность выходить в море и остались на острове, отрезанные от остального человечества, обреченные на прозябание и одиночество[1].

Я читал истории об изгнанниках, о необитаемых островах, об островах-тюрьмах и островах прокаженных. Я обожал «Затерянный мир» Конан Дойла — живой рассказ о затерянном на просторах Южной Америки плато, населенном динозаврами и другими тварями юрского периода — по сути, об острове, изолированном в море времени. Я знал эту книгу едва ли не наизусть и мечтал (когда вырасту) стать вторым профессором Челленджером.

Я был очень впечатлительным мальчиком, и воображение других людей легко воспламеняло мое собственное. Особенно преуспел в этом Герберт Джордж Уэллс. Любой необитаемый остров тотчас становился для меня «Островом Эпиорниса», а в кошмарах представлялся «Островом доктора Моро». Позже, когда я начал читать Германа Мелвилла и Роберта Льюиса Стивенсона, реальность и фантастика неразрывно сплелись в моей голове. На самом ли деле существовали Маркизские острова? Были ли приключения, описанные в «Ому» и «Типи», реальными? Особые сомнения — до знакомства с Дарвином — я испытывал по поводу Галапагосских островов, о которых знал исключительно из книги Мелвилла «Энкантадас, или Очарованные острова».

Позже беллетристику вытеснили научные книги — «Путешествие на корабле “Бигль”» Дарвина, «Малайский архипелаг» Уоллеса, «Картины природы» Александра Гумбольдта (особенно потрясло меня его описание драконового дерева, которому было шесть тысяч лет, на острове Тенерифе). Отныне моя страсть к романтике, мифам и таинственности подчинилась научному любопытству[2].

Все дело в том, что острова — это, если можно так выразиться, экспериментальная площадка природы, места благословенные или проклятые — из-за своей географической изоляции. Они богаты уникальными формами жизни — руконожками, потто, лори и лемурами Мадагаскара, огромными черепахами Галапагосских островов, гигантскими нелетающими птицами Новой Зеландии. Все эти виды и роды животных пошли особыми эволюционными путями в своих островных изолятах[3]. Я испытал необычное удовольствие от одной фразы в дневниках Дарвина, написанной после того, как великий естествоиспытатель увидел в Австралии кенгуру. Это животное настолько поразило его воображение своей необычной организацией, что он задал себе вопрос: не являются ли сумчатые результатом второго Творения?[4]

В детстве я страдал частыми приступами мигрени, и во время ауры видел не только классические осцилляции и искажения в поле зрения, но и на короткое время терял способность к цветовому зрению. Эта временная цветовая слепота сильно меня пугала, но одновременно и притягивала. Мне было интересно понять, каково это — жить в мире, начисто лишенном красок. Прошло много лет, прежде чем я получил ответ на этот вопрос — ответ, по крайней мере, частичный. Я познакомился с одним пациентом, Джонатаном И., художником, который стал страдать цветовой слепотой после дорожной аварии (и, возможно, в результате случившегося тогда инсульта). Утрата цветового зрения возникла не в результате травмы глаз, а в результате повреждения определенного участка мозга, отвечающего за ощущение цвета. В самом деле, казалось, что он не только потерял способность ощущать цвета, но не мог даже вообразить их себе. Они никогда не являлись ему и в сновидениях. Тем не менее, подобно людям, страдающим амнезией, Джонатан сознавал, что утратил способность ощущать цвет; после того как он всю жизнь жил в полихроматическом мире, Джонатан, как он сам говорил, вдруг оказался в обедненном, гротескном и аномальном мире — его искусство, пища и даже жена казались ему «свинцовыми». Однако этот человек не смог удовлетворить мое любопытство относительно того, что означает для человека врожденное отсутствие способности к цветовым ощущениям, как он воспринимает мир, который никогда в жизни не видел в цвете.

Обычно цветовая слепота, возникающая из-за поражений сетчатки, бывает частичной. Некоторые формы ее, например неспособность различать красный и зеленый цвета, встречается у каждого двадцатого мужчины (женщины страдают дальтонизмом значительно реже). Однако тотальная цветовая слепота, или ахроматопсия, встречается исключительно редко, поражая в общей популяции одного человека из тридцати-сорока тысяч. Мне было интересно узнать, как воспринимают мир те, кто родился без способности воспринимать мир во всех его красках. Возможно ли, что эти люди, не страдающие от мыслей об утрате, ощущают мир столь же ярко и живо, как и люди с нормальным цветовым зрением? Не развилась ли у них способность обостренно воспринимать тональности серого цвета, текстуру предметов, движение и глубину, не представляется ли им окружающая их реальность более утонченной и возвышенной — как на работах выдающихся мастеров черно-белой фотографии? Может быть, они смотрят на нас как на людей, отвлеченных тривиальной суетностью пестрого мира, страдающих недостатком восприятия истинно сущностных реалий мира? Я мог лишь гадать, так как ни разу не встречал людей с врожденной полной цветовой слепотой.

Пингелап — один из восьми крошечных атоллов, разбросанных по океану вблизи Понпеи. Когда-то все они были высокими вулканическими островами наподобие Понпеи, но, имея намного больший геологический возраст, они подверглись эрозии и за миллионы лет опустились вниз, скрывшись под водой и оставив на поверхности лишь кольца коралловых рифов, окружающих лагуны, и, таким образом, получилось, что общая площадь атоллов — Анта, Пакина, Нукуоро, Оролука, Капингамаранги, Мвоакила, Сапвуахфика и Пингелапа теперь составляет не более трех квадратных миль. Несмотря на то что атолл Пингелап находится дальше других от Понпеи (от острова его отделяют сто восемьдесят миль очень неспокойного моря), он был заселен первым и имеет самое многочисленное население — около семисот человек. Торговля между островами практически отсутствует, и сообщение между ними тоже небольшое: между островами курсирует, выполняя работу парома, теплоход «Микроглори», который перевозит между островами грузы и немногочисленных пассажиров, совершая рейсы (если позволяют ветры и волны) пять-шесть раз в год.

Так как следующий рейс «Микроглори» был запланирован только на следующий месяц, мы зафрахтовали небольшой винтовой самолет, принадлежащий Миссионерской тихоокеанской авиационной службе. Управлял самолетом бывший летчик гражданской авиации из Техаса, переселившийся на Понпеи. Мы едва поместились в самолете с нашим багажом, офтальмоскопом, диагностическими приборами, снаряжением для подводного плавания, фотографическим и регистрирующим оборудованием, а также всякими специальными приспособлениями для больных ахроматопсией: двумя сотнями пар солнцезащитных очков и козырьков, а также несколько меньшим числом детских очков.

Самолет, специально сконструированный для местных авиалиний, летел медленно, но двигатели гудели ровно и надежно. К тому же мы летели так низко, что могли разглядеть плывущие в море косяки тунцов. Через час показался атолл Мвоакил, а еще через час мы увидели три островка атолла Пингелап, образующих прерывистый гребень вокруг лагуны.

Пилот дважды облетел атолл, чтобы лучше его рассмотреть — на первый взгляд внизу не было ничего, кроме сплошного густого леса. Только с бреющего полета, с высоты двести футов, стали видны тропинки, пересекающиеся в лесу под разными углами, и низенькие домики, почти целиком спрятанные под листвой.

Внезапно поднялся ветер — до этого стоял абсолютный штиль, — начавший сильно раскачивать кокосовые пальмы и панданы. Когда мы садились на бетонированное поле аэродрома, построенного японцами полвека назад, сильный задний ветер едва не сдул нас с полосы. Пилот, стараясь удержать машину, пропустил начало посадочной полосы, и теперь возникла опасность просто слететь в море, выкатившись за полосу. Включив до предела главные тяги и с Божьей помощью, пилот сумел остановить самолет, развернув его буквально в шести дюймах от лагуны.

— Ребята, вы в порядке? — спросил он нас, а потом буркнул себе под нос: — Такой посадки у меня еще не было!

Кнут и Боб были бледны как мел; впрочем, и пилот выглядел не лучше. Видимо, они живо представили, как самолет погружается под воду, а они, задыхаясь, безуспешно стараются выбраться из кабины. Мною же овладело странное равнодушие, мне показалось, что это было бы даже забавно и романтично — погибнуть на рифах, но меня вдруг сильно затошнило. Но и в этой критической ситуации, когда самолет, визжа тормозами, остановился поперек посадочной полосы, мне показалось, что я слышу смех и радостные восклицания. Когда мы выбрались из самолета, все еще бледные от пережитого потрясения, из леса высыпали десятки детей. Размахивая цветами и банановыми листьями, они, смеясь, окружили нас. Взрослых я в первый момент не увидел и подумал, что Пингелап — это остров детей. В эти первые, бесконечно долгие моменты, глядя на выбегающих из леса детей, обнимавших друг друга, на роскошную тропическую растительность, я вдруг ощутил, как мною завладевает первобытная красота, человеческая и природная. Меня захлестнула волна любви — к детям, лесу, острову и всему миру; мне представилось, что я пребываю в раю, в какой-то волшебной реальности. Наконец-то я дома. Мне хотелось провести здесь остаток жизни. Я подумал, что ведь некоторые из этих детей могли быть моими.

— Какая красота! — восхищенно прошептал Кнут, стоявший рядом со мной, а потом добавил: — Посмотрите на этого ребенка… и на этого… и еще…

Я проследил за его взглядом и вдруг увидел то, что сначала ускользнуло от моего внимания. Среди толпы детей попадались группы мальчиков и девочек, щурившихся от яркого солнца и отводивших от него взгляды. У одного мальчика постарше на голову была накинута черная матерчатая накидка, закрывавшая глаза. Кнут сразу увидел их и узнал своих братьев, людей, не различающих цвета. Он увидел и узнал их моментально, стоило ему ступить на эту землю. Но и они тут же узнали его, когда он в солнцезащитных очках вышел из самолета.

Несмотря на то что Кнут читал научную литературу и был знаком с людьми, страдавшими ахроматопсией, он оказался не готов к встрече с таким количеством своих собратьев, о которых он до этого ничего не знал, живших в тысячах миль от его дома. Но с первого же мгновения он ощутил внутреннее родство с ними. Мы стали свидетелями странной встречи — белокожий светловолосый северянин Кнут в европейской одежде, с фотоаппаратом на шее и маленькие смуглые дети Пингелапа. Она показалась нам необычайно трогательной[11].

Множество рук подхватили наш багаж, а оборудование тотчас погрузили на импровизированную тележку — шаткую конструкцию из наспех сколоченных досок, поставленную на разболтанные велосипедные колеса. На Пингелапе нет автомобилей и мощеных дорог, есть только грунтовые или посыпанные гравием тропинки, пересекающие в разных направлениях лес. Все эти тропинки, прямо или через другие дорожки, выводят на главную дорогу, обставленную домами, крытыми жестью или широкими листьями. Выйдя на главную улицу, мы пошли по ней в сопровождении десятков восторженных детей и нескольких молодых взрослых (мы пока не видели людей старше двадцати пяти — тридцати лет).

Наше прибытие — со спальными мешками, водой в бутылках, медицинским и съемочным оборудованием — было явлением беспрецедентным (местных детей привели в восторг не столько наши фотокамеры, сколько жужжащий звук их затворов, и в течение всего дня дети имитировали этот звук, играя с банановыми стеблями или кокосовыми орехами). В нашей процессии было что-то невероятно праздничное при полном отсутствии всякой программы и порядка. У этого шествия не было вожаков, оно производило впечатление полной безалаберности и обоюдного удивления. Островитяне, раскрыв рот, смотрели на нас, а мы — точно так же — на них. Мы шли, делая частые остановки и сворачивая на боковые тропинки, обходя множество местных домов. По дороге сновали многочисленные поросята. Вели они себя довольно беззастенчиво и равнодушно, не как привязчивые домашние животные, а скорее, как равноправные и вполне самостоятельные хозяева острова. Нас сразу удивил окрас свиней — они были черно-белыми, и мы почти серьезно заинтересовались — не специально ли они выведены страдающими ахроматопсией людьми.

Никто из нас, естественно, не произнес этого вслух, но наш переводчик Джеймс, сам страдающий ахроматопсией, — талантливый молодой человек, который (в отличие от большинства островитян) провел долгое время вне острова и получил образование в Гуамском университете, — все понял по нашим взглядам и сказал: «Наши предки привезли с собой этих свиней, когда прибыли на остров тысячу лет назад. Еще они привезли хлебное дерево и ямс, а также мифы и ритуалы нашего племени».

Несмотря на то что поросята носятся по деревне в поисках съестного (они очень любят бананы, гнилые манго и кокосовые орехи), все они, как сказал Джеймс, кому-то принадлежат. Более того, по количеству свиней судят о зажиточности и социальном статусе семьи. Поначалу свинина была королевским блюдом, никто, кроме короля, нанмварки, не имел права ее есть, и даже теперь свиней забивают редко, только по случаю особых церемоний и праздников[12].

Кнут был очарован не только свиньями, но и богатством растительности, которую он видел вполне отчетливо, быть может, даже лучше, чем мы с Бобом. Для нас, людей с нормальным цветовым зрением, вся растительность была просто оттенками зеленого цвета, для Кнута же это была полифония яркости, тональностей, форм и текстуры, которые он легко различал. Он сказал об этом Джеймсу, и тот ответил, что воспринимает растительность точно так же, как и остальные жители острова, страдающие ахроматопсией, — никто из них не испытывает трудности в различении растений. Джеймс полагал, что в этом им помогает монохромный пейзаж. Почти все здесь было зеленым, за исключением красных цветов и плодов, которые островитяне иногда не замечали, особенно при определенном освещении[13].

— Но как вы поступаете с бананами? Можете ли вы, например, отличить желтый банан от зеленого? — спросил Боб[14].

— Не всегда, — ответил Джеймс. — Для меня светло-зеленый банан может выглядеть как желтый.

— Но как вы тогда отличаете спелые бананы от недозрелых?

Вместо ответа Джеймс подошел к банановому дереву и вернулся с выбранным им ярко-зеленым бананом, который и протянул Бобу.

Боб начал чистить плод. К его удивлению, кожура сходила с него очень легко. Боб опасливо откусил небольшой кусок, а потом с удовольствием доел банан до конца.

— Видите ли, — сказал Джеймс, — мы ориентируемся не на цвет, а внимательно смотрим на плод, ощупываем его, нюхаем. Мы знаем — мы принимаем в расчет все его свойства, а вы ориентируетесь только на цвет!

В тридцатые годы девятнадцатого века, когда Дарвин на корабле «Бигль» исследовал Галапагосские острова и Таити, а молодой Мелвилл грезил Южными морями, ирландский моряк Джон О’Коннелл, потерпев кораблекрушение, застрял на высоком вулканическом острове Понпеи. Обстоятельства его появления на острове неясны. Сам он утверждал, что крушение он потерпел на судне «Джон Буль» у острова Удовольствия, расположенного в восьмистах милях от Понпеи, а затем, что просто невероятно, переплыл за четыре дня в открытой лодке расстояние между этими островами. По прибытии, писал в своих мемуарах О’Коннелл, он и его спутники были захвачены в плен людоедами и едва не были съедены, но спаслись, сумев отвлечь туземцев зажигательной ирландской джигой. Но его приключения на этом не закончились: одна понпейская девушка уговорила его согласиться на татуировку, а потом выяснилось, что она была дочерью местного вождя. О’Коннелл женился на ней и сам стал вождем[28].

Независимо от преувеличений (моряки склонны рассказывать небылицы, а некоторые ученые вообще считают его мифотворцем), рассказы О’Коннелла изобличают в нем любопытного и добросовестного наблюдателя[29]. Он был первым европейцем, назвавшим остров Понпеи, или Понапе, его туземным именем (сам О’Коннелл так писал это название: Бонаби), также он первым точно и достоверно описал многие понпейские обычаи и ритуалы. Кроме того, он стал первым составителем словаря понпейского языка и первым белым человеком, увидевшим руины Нан-Мадола, остатки монументальной культуры, существовавшей на острове тысячу лет назад, в мифическую эпоху кейлаху айо — «другой стороны вчерашнего дня».

Его исследование Нан-Мадола явилось кульминацией и вершиной его понпейских приключений; О’Коннелл описал «величественные руины» в мельчайших деталях — их немыслимую, страшную заброшенность и табуированную недоступность. Их размеры, их жуткая немота испугали его, и в какой-то момент, ошеломленный их потусторонней отчужденностью, он внезапно испытал приступ ностальгии. О’Коннелл не упоминает о других мегалитических культурах, которыми буквально нашпигована Микронезия, да, возможно, он и не знал об их существовании — о камнях Тага на Тиниане, древних террасах Палау, пятитонных глыбах Бабелдаоба с высеченными на них ликами, похожими на лики острова Пасхи. Но он понял то, чего не смогли понять ни Кук, ни Бугенвиль, ни один из великих мореплавателей той эпохи — он понял, что эти первобытные океанические острова с их на первый взгляд примитивной пальмовой культурой были некогда местом монументальных цивилизаций.

В Нан-Мадол мы отправились на следующий день после прибытия на Понпеи. Легче всего до руин было добраться на лодке. Не зная, с чем придется столкнуться, мы захватили самое разнообразное снаряжение: штормовые костюмы, акваланги и солнцезащитные приспособления. Медленно двигаясь по воде в лодке с мощным подвесным мотором, мы выбрались из гавани у Колонии и миновали мангровые болота, окаймлявшие остров; в бинокль я успел заметить висящие в воздухе корни, и Робин, наш лодочник, сказал, что в корнях ползают мангровые крабы, считающиеся у местных жителей деликатесом. Выйдя в открытое море, мы набрали скорость, и лодка полетела вперед, оставляя за собой волну, которая, словно огромная стремительная, сверкающая на солнце коса, понеслась к берегу за нашей кормой. Нас охватило чувство восторга, когда мы мчались по морю, едва касаясь его поверхности, словно на гигантских водных лыжах. Боб, большой знаток и любитель катамаранов и виндсерфинга, как зачарованный смотрел на каноэ, плывшие под пестрыми парусами. Наличие противовеса делало эти лодки абсолютно устойчивыми при любой волне.

— На таком проа, — сказал Боб, — можно пересечь океан.

Через полчаса погода резко изменилась. Мы увидели, как в небе, по направлению к нам, стремительно пронеслось похожее на гигантскую воронку облако. Через несколько секунд показалось еще одно, и очень скоро мы оказались в непроницаемом тумане, а нас стало немилосердно швырять из стороны в сторону. Боб, сохраняя невероятное самообладание, сумел сделать несколько снимков облака, прежде чем оно нас поглотило. Видимость сократилась до нескольких ярдов, и мы перестали понимать, где находимся. Затем, опять абсолютно внезапно, мы выпрыгнули из облака. Ветер прекратился, но зато с неба стеной хлынул тропический ливень. Как ни абсурдно это звучит, но мы достали ярко-красные зонтики, которыми нас снабдили в отеле, и раскрыли их над головами. Теперь мы выглядели не как герои, бросившие вызов шторму, а как отдыхающие на пикнике с картины Сера. Несмотря на то что дождь продолжал лить с прежней силой, на небе появилось солнце, и между ним и морем вспыхнула яркая радуга. Кнут видел ее как сияющую дугу, протянувшуюся над морем, и начал рассказывать нам о других виденных им радугах: двойной радуге, перевернутой радуге и даже о круговой радуге. Слушая его, мы не в первый уже раз убеждались в том, что хотя в некоторых отношениях его мир был обеднен, в других он был таким же богатым и разнообразным, как наш.

На планете нет ничего, напоминающего Нан-Мадол — древнюю мегалитическую постройку из сотни искусственных островов, соединенных бесчисленными каналами. Когда мы приблизились — очень медленно, потому что каналы мелкие и очень узкие, — то увидели детали конструкции стен: огромные шестигранные черные базальтовые брусья, которые были так искусно пригнаны друг к другу, что смогли выдержать натиск моря и бурь, противостоя разрушительному действию времени. Мы бесшумно скользили по воде между островками до тех пор, пока не пристали к острову-крепости Нан-Доувасу, на котором сохранились исполинские базальтовые стены высотой двадцать пять футов, окружавшие погребальный склеп и множество небольших помещений для молитв и медитации.

Засидевшись в лодке, мы с удовольствием выбрались из нее и в молчании остановились под стеной, только теперь осознав, как велики были призматические блоки, из которых она была сложена, — каждый весил не меньше нескольких тонн. Удивительно, как могли их добыть, доставить из Сокехса, отдаленной части Понпеи, где находилась гора, состоявшая из таких базальтовых шестигранников, и точно пригнать друг к другу, сложив эти стены. Ощущение мощи и значимости было очень сильным — мы чувствовали себя ничтожными и подавленными, стоя возле этой стены. Но кроме того, было ощущение безумия, пустой мегаломании, всегда идущей рука об руку с монументальностью — «необузданной громадностью древних представлений о величии» — и требующей непомерной жестокости и страданий. Это сказал нам лодочник Робин. Он поведал нам о злобных правителях династии Сауделеров, которые завоевали Понпеи и правили в Нан-Мадоле много столетий, требуя непосильной дани в виде пищи и подневольного труда. Когда смотришь на стены, зная все это, они приобретают совсем иной, страшный смысл — между камнями, кажется, проступает кровь и боль поколений. Но тем не менее, как в египетских пирамидах и римском Колизее, в них есть что-то благородное.

За пределами Микронезии Нан-Мадол до сих пор практически никому не известен, как и в те времена, когда на него случайно наткнулся О’Коннелл сто шестьдесят лет назад. В начале двадцатого века эти стены исследовали немецкие археологи, но только в последние десятилетия начались настоящие научные исследования. С помощью радиоуглеродного метода было установлено, что люди жили здесь уже за двести лет до новой эры. Сами жители Понпеи, разумеется, всегда знали о Нан-Мадоле. Это знание содержится в мифах и устных преданиях, но из-за множества запретов и страха перед этим священным местом люди стараются не подходить близко к этой монументальной постройке. Ходят легенды о том, что те, кто посмеет приблизиться к стенам, преждевременно умирают, так как своим появлением наносят оскорбление духам этого места.

Нас охватили поистине непередаваемые ощущения, когда Робин принялся в подробностях описывать этот мертвый город — я почувствовал его дыхание, мне показалось, что город оживает. Здесь была стоянка древних каноэ, сказал Робин, жестом показав это место. Тут лежит огромный камень, о который беременные женщины терлись животами, чтобы облегчить будущие роды. Там — он указал на остров Идехд — ежегодно проводили церемонию искупления. Кульминацией церемонии было принесение черепахи в жертву Нан-Самволю — морскому угрю, бывшему посредником в общении людей с их богом. В той стороне, на Пейкапве, находится магический пруд, глядя в который, правители Сауделеры могли видеть все, что происходило на Понпеи; а там, великий герой Исохкелекель, который в конце концов победил жестоких Сауделеров, увидел в пруду собственное отражение и, потрясенный своим старым безобразным лицом, бросился в воду и утопился (легенда о Нарциссе наоборот!).

Нан-Мадол кажется зловещим и сверхъестественным из-за своей немоты и пустоты. Никто не знает, когда и почему население его покинуло. Рухнула ли бюрократия под собственной тяжестью? Положил ли Исохкелекель конец старому порядку? Вымерло ли население от болезни, мора, климатических изменений или голода? Поднялось ли море и поглотило острова? (Теперь многие острова действительно находятся под водой.) Может быть, какое-то суеверие или древнее проклятие посеяло в народе панику, и он бежал от своих прежних богов? Когда О’Коннелл сто шестьдесят лет назад осматривал это место, оно пустовало уже не менее ста лет. Ощущение прикосновения к тайне падений и взлетов культур и цивилизаций, непредсказуемые повороты их судеб заставили нас задуматься о бренности всего сущего и притихнуть, когда мы собрались в обратный путь[30].

Он оказался трудным и даже пугающим, так как было уже темно. Снова пошел дождь, но теперь косой, так как подул сильный ветер. Через несколько минут мы промокли до нитки и дрожали от пронизывающего холода. Плотный промозглый туман окутал нас, пока мы в черепашьем темпе продвигались вперед, опасаясь в любую минуту напороться на риф. После часа пребывания в этом густом, как суп, ослепляющем тумане у нас сильно обострились все чувства, но первым новый звук уловил Кнут — он услышал барабанный бой, который становился все громче, по мере того как мы, едва ли не на ощупь, приближались к берегу. Острота слуха у Кнута поистине замечательна. Он сам говорит, что это компенсация недостатка зрения. Кнут услышал барабанный бой, когда мы находились на расстоянии полумили от берега — раньше, чем Робин, который ждал появления этого звука и постоянно прислушивался.

Красивый сложный ритмичный звук барабанов, как мы увидели, производили три человека, пивших сакау, устроившись на большом камне у пристани. Мы увидели это, когда выходили на берег. Мне всегда было интересно увидеть и попробовать сакау. Особенно это желание усилилось после того, как Робин на обратном пути расхвалил нам достоинства этого напитка. Он пил сакау каждый вечер, после чего успокаивался и без сновидений спал до утра (по-другому он просто не мог заснуть). В тот вечер Робин пришел к нам в гостиницу вместе с женой и принес бутылку желеобразной сероватой жидкости, которая показалась мне похожей на старое машинное масло. Я опасливо понюхал ее — она пахла отчасти лакрицей, отчасти анисом, а на вкус оказалась очень странной — может быть, потому, что нам пришлось пить ее из стеклянных стаканов. Сакау положено пить из скорлупы кокосовых орехов с соблюдением определенных правил. Мне еще больше захотелось попробовать этот напиток во время традиционной церемонии.

Понпеи стал одним из первых населенных людьми Каролинских островов. Нан-Мадол стал обитаемым намного раньше, чем любой из близлежащих атоллов, да и теперь этот остров с его высокими горами и безопасными террасами служит — во время природных катаклизмов — убежищем для жителей более мелких островков. Атоллы очень малы и хрупки и поэтому легко становятся беззащитными жертвами тайфунов, засухи и голода. Например, Оролук, который когда-то, если верить легендам, был цветущим атоллом до тех пор, пока его едва не смыл в море тайфун. Сейчас площадь этого атолла не превышает трех-пяти квадратных миль[31]. Более того, все эти острова с их ограниченными ресурсами и малыми размерами рано или поздно сталкиваются с мальтузианской проблемой перенаселения, которое привело бы к катастрофе, если бы не возможность эмиграции. По всему Тихому океану, как заметил уже О’Коннелл, островитяне часто бывают вынуждены эмигрировать. Они снаряжают каноэ, как делали их предки на протяжении столетий, и пускаются в путь, не зная, что найдут и куда приведет их судьба. Однако они всегда надеются найти новый остров, на котором удастся поселиться[32].

Правда, население атоллов — сателлитов Понпеи — может в подобных ситуациях найти убежище в «метрополии». Так, в Колонии, столице Понпеи, возникли анклавы беженцев с других островов — Сапвуахфика, Мвоакила, Оролука и даже атолла Мортлок, которые принадлежат другому штату — Чууку. На Понпеи есть и два анклава беженцев с Пингелапа — один в провинции Сокехс, другой в Колонии. Первый анклав возник после опустошительного тайфуна 1905 года, а затем увеличился в результате последующей эмиграции. В пятидесятые годы была еще одна волна эмиграции с Пингелапа, на этот раз вызванная значительным перенаселением. Новый анклав был образован шестьюстами пингелапцами в горной долине Манд. Теперь в этой деревне живут две тысячи человек — втрое больше, чем на самом Пингелапе.

Манд изолирован от остальной территории Понпеи географически, но в еще большей степени этнически и культурно. В течение сорока лет, прошедших после переселения, пришельцы и их потомки избегали всяческих контактов, а тем более браков, с чужаками. В результате возник, так сказать, остров на острове, население которого столь же однородно этнически и культурно, как и на Пингелапе, причем маскун здесь распространен еще больше.

Дорога к долине Манд очень трудна — нам пришлось ехать туда на джипе, причем машина часто двигалась со скоростью пешехода, и дорога заняла больше двух часов. В предместьях Колонии мы еще видели дома и бары сакау, крытые листьями, но, по мере подъема в гору, все признаки человеческого жилья исчезли. Грунтовая дорога, проходимая только для пешеходов и джипов, ответвилась от главной дороги и круто забрала в гору, непосредственно к пингелапской деревне. На высоте температура воздуха упала, а влажность уменьшилась, это было настоящее блаженство после изнуряющей жары низины.

Несмотря на изоляцию, Манд выглядит более прогрессивно и современно, чем Пингелап: здесь есть электричество, телефон, а в школе преподают учителя с университетскими дипломами. Сначала мы остановились в общинном центре — просторном здании с большим залом, который используют для собраний жителей деревни, вечеринок и танцев. Здесь мы смогли установить наше оборудование, осмотреть больных ахроматопсией и раздать часть солнцезащитных очков и приспособлений. Как и на Пингелапе, мы провели врачебные осмотры и исследовали подробности быта этих пингелапцев, живущих в более комфортных условиях. Мы попытались также оценить, насколько полезными окажутся здесь привезенные нами солнцезащитные приспособления. Как и на Пингелапе, Кнут своей открытостью смог создать доверительную обстановку и обеспечить успех нашим консультациям. Он очень долго общался с одной женщиной, матерью двоих детей, страдающих ахроматопсией, — пяти и полутора лет. Мать очень боялась, что дети могут полностью ослепнуть. Женщина сильно переживала из-за того, что винила себя в их болезни. Ей казалось, что причина их болезни в том, что она что-то делала неправильно во время беременности. Кнут изо всех сил постарался объяснить женщине механизмы наследственности, убедить в том, что ее дочери не ослепнут и ей не в чем себя упрекнуть ни как жену, ни как мать. Он говорил, что маскун не обязательно помешает ее детям добиться в жизни успеха, что защита глаз и простые оптические приборы позволят им вести такую же жизнь, какую ведут остальные люди. Но только после того как женщина поняла, что Кнут и сам страдает маскуном, она поверила его словам — они стали для нее неоспоримой истиной[33].

Все началось с телефонного звонка в начале 1993 года. «Вам звонит доктор Стил, — сказала Кейт. — Джон Стил, с Гуама». Я действительно, хотя и довольно поверхностно, был знаком с Джоном Стилом, неврологом из Торонто, но это было много лет назад — неужели это он? Но если так, почему он мне звонит именно сейчас и с Гуама? Я неохотно взял трубку. Звонивший представился. Да, это был тот самый Джон Стил, которого я знал. Он сообщил, что уже двенадцать лет живет и работает на Гуаме.

Гуам очень многое значил для неврологов в пятидесятые и шестидесятые годы, потому что именно тогда появились первые публикации о болезни, которая встречалась только на Гуаме. Эту болезнь местные жители, чаморро, называли «литико-бодиг». Болезнь была довольно многоликой и могла проявляться двояко: либо в виде «литико» — своеобразного прогрессирующего паралича, напоминающего по клинической картине боковой амиотрофический склероз (БАС, заболевание, поражающее двигательные нейроны), либо в виде «бодиг» — заболевания, напоминающего паркинсонизм, иногда, в сочетании со слабоумием (деменцией). Самые лучшие исследователи со всего мира поспешили на Гуам, чтобы раскрыть тайну загадочной болезни. Но, как ни странно, болезнь не поддалась их усилиям, и на фоне повторяющихся неудач попытки угасли сами собой. В течение двадцати лет я ничего не слышал о литико-бодиге и решил, что, видимо, проблема рассосалась сама собой[51].

На самом деле она не рассосалась, сказал мне Джон. У него до сих пор десятки пациентов, страдающих литико-бодигом, но болезнь, поражающая все новые и новые жертвы, остается неразгаданной. Ученые приезжают и уезжают, но лишь немногие задерживаются надолго. Но больше всего Джона после двенадцати лет, проведенных на острове, поражал полиморфизм проявлений болезни, ее разнообразие и странность, которые он наблюдал у сотен пациентов. Джону казалось, что заболевание чем-то напоминает постэнцефалитический синдром, поразивший людей, перенесших во время Первой мировой войны летаргический энцефалит, эпидемия которого свирепствовала тогда в Европе.

Клиническая картина бодига, например, часто проявлялась глубокой неподвижностью, почти кататонией с относительно слабым тремором или ригидностью. Эта неподвижность могла внезапно исчезнуть или превратиться в свою противоположность, когда таким пациентам назначали минимальные дозы L-ДОПА. Это, сказал мне Джон, было в высшей степени похоже на то, что он описал в «Пробуждениях».

То постэнцефалитическое расстройство теперь почти исчезло, и, так как мне довелось в шестидесятые и семидесятые годы работать с довольно большим контингентом этих больных в Нью-Йорке, я стал одним из немногих современных неврологов, которые их действительно наблюдали[52]. Джон очень хотел, чтобы я приехал на Гуам и, осмотрев его больных, сделал сравнение и отметил сходство и различие между ними и моими прежними пациентами.

Причиной паркинсонизма у моих больных был вирус; есть наследственные формы паркинсонизма, такие, как на Филиппинах. Некоторые формы возникают при отравлениях, как, например, паркинсонизм, которым болели рабочие марганцевых шахт в Чили или «замороженные наркоманы», разрушающие свой средний мозг экспериментальным препаратом МФТП (метилфенилтетрагидропиперидин). В шестидесятые годы было высказано предположение, что литико-бодиг тоже является следствием отравления ядом, содержащимся в семенах саговников, растущих на острове. Эта экзотическая гипотеза господствовала в середине шестидесятых годов, когда я учился в резидентуре по неврологии, — и она меня буквально захватила, потому что я обожаю саговники, эти древние, сохранившиеся с первобытных времен растения. Страсть к саговникам снедала меня с самого детства. У меня в кабинете обитают три маленьких саговника — Cycas, Dioön и Zamia, — горшки с ними стоят у меня на столе. У Кейт на столе стоит Stangeria. Я не преминул сообщить об этом Джону.

— Саговники! — воскликнул Джон. — Да их тут пропасть! Чаморро любят саговник и охотно едят выпечку из муки, которую делают из его семян. Они называют эти булочки «фаданг» или «федерико»… Имеет ли саговник отношение к литико-бодигу — это другой вопрос. На Роте — туда полтора часа лета на местном самолете — целые леса саговников. Они такие густые и обширные, что, оказавшись там, начинаешь думать, что ты попал в юрский период.

— Тебе здесь понравится, Оливер, понравится в любом случае. Мы отлично проведем время, наблюдая саговники и пациентов. Ты можешь считать себя специалистом по саговникам с неврологическим уклоном или неврологом с легким ботаническим креном. Как бы то ни было, добро пожаловать на Гуам!

Когда мне было пять лет, наш сад в Лондоне изобиловал папоротниками. Это были настоящие джунгли, колыхавшиеся над моей головой. В начале Второй мировой войны папоротники уничтожили и на их месте мы начали выращивать артишоки — для нужд воюющей страны. Мать и любимая тетя были страстными огородницами и обожали ботанику. Мои самые ранние детские воспоминания были о том, как они бок о бок работают в саду, иногда прерываясь, чтобы окинуть любовным взглядом молодые листья и свежие побеги. Память о папоротниках, тихих занятиях ботаникой, об идиллии прочно ассоциировалась у меня с ощущением невинного довоенного детства.

Одна из героинь матери, Мари Стоупс (она была выдающимся ботаником до того, как отправилась в «крестовый поход» на защиту контрацепции), написала книгу «Древние растения», которая почему-то очень сильно меня взволновала[85]. Дело было в том, что именно эта книга, где говорилось о «семи эпохах» в жизни растений, позволила мне заглянуть в бездну времен, за миллионы, сотни миллионов лет, отделявших древние растения от современных. «Человеческий ум, — писала Стоупс, — не способен оценить значение больших чисел, безмерность пространства или бесконечность времен». Книга, где были представлены самые разнообразные растения, когда-то населявшие Землю — большая часть их давно вымерла, — впервые дала мне почувствовать вечность времени[86]. Я мог часами рассматривать ее, пропуская иллюстрации с цветущими растениями и переходя сразу к древним формам — гингко, саговникам, папоротникам, плаунам и хвощам. Сами их названия звучали для меня волшебной музыкой: Bennettitales, Sphenophellales, повторял я, словно произносил колдовские заклинания.

Во время войны моя тетя была директором школы в Чешире, «лесной школы», как ее называли. Школа действительно стояла в чаще Деламарского леса. Именно тетя впервые показала мне в том лесу живой хвощ, растение высотой около двух футов, росшее во влажной почве на берегах ручьев. Она заставила меня ощутить плотность их сплетенных стеблей, сказав, что это одни из самых древних, доживших до наших дней растений. Она поведала мне также, что когда-то в глубокой древности хвощи достигали гигантских размеров, образуя исполинские заросли этих, похожих на бамбук, деревьев, которые были в два раза толще, чем самые толстые деревья, растущие теперь в наших лесах. Сотни миллионов лет назад эти растения целиком покрывали Землю — в то время когда гигантские амфибии плескались в первобытных болотах. Тетя показала мне и сплетенные корни, которыми хвощ крепко цеплялся за землю, массивные гибкие корневища, посылавшие усики к каждому стеблю[87].

Она показывала мне и крошечные плауны — настоящие плауны и кисточковые папоротники с их чешуйчатыми листьями; они тоже, говорила тетя, были когда-то огромными деревьями высотой больше ста футов с гигантскими чешуйчатыми стволами, на вершинах которых висели кистевидные листья и шишки. Ночью мне снились эти молчаливые, огромные, как башни, хвощи и плауны, снились мирные болотистые ландшафты возрастом в триста пятьдесят миллионов лет, снился палеозойский рай — и утром я просыпался в радостном возбуждении, но одновременно и не без ощущения потери.

Думаю, что эти сны, страстное желание восстановить картины прошлого, были связаны с тем, что во время войны меня, как и тысячи других детей, эвакуировали из Лондона, разлучив с родителями. Но рай утраченного детства, воображаемого детства, по мановению волшебной палочки подсознания преобразился в рай далекого прошлого, магическое «когда-то», которое оставалось добрым и неизменным. В моих живописных снах было нечто статичное, лишь изредка легкий ветер раскачивал вершины деревьев и вызывал на воде едва заметную рябь. Сны не двигались, не развивались, в них ничего не происходило — они были застывшими, как насекомые в кусочке янтаря. Я и сам, кажется, не присутствовал в этих сновидениях, я просто смотрел на них, как смотрят в музеях на диорамы. Мне очень хотелось войти в них, прикоснуться к деревьям, стать частью того мира, но вход был закрыт, недостижимый, как прошлое.

Тетя часто водила меня в Музей естественной истории в Лондоне, где был палеонтологический сад, полный древовидных плаунов Lepidodendra, стволы которых были покрыты грубыми ромбовидными чешуйками, как кожа крокодила, и тонких стволов древовидных хвощей, каламитов. В музее тетя показывала мне диорамы палеозойской эры (они назывались, например, так: «Жизнь в девонском болоте»). Диорамы нравились мне даже больше, чем картинки в книге Мари Стоупс, я воспринимал их как реальное воплощение моих грез. Мне хотелось представить эти гигантские растения живыми, и я страшно расстроился, когда тетя сказала, что в нашем мире нет больше древовидных плаунов и хвощей. Вся эта древняя исполинская флора давно исчезла, но большая часть ее погрузилась в болота, спрессовалась и за миллионы лет превратилась в уголь (однажды она дома расколола угольную почку и показала находившуюся внутри кальцинированную окаменелость).

Потом мы переносились на сто миллионов лет вперед, к диорамам юрского периода («Эпоха саговников»), и тетя показывала мне большие крепкие деревья, так не похожие на гигантов палеозоя. На вершинах саговников росли огромные шишки и массивные листья, и тетя рассказывала, что между этими господствовавшими в те времена растениями летали птеродактили, а динозавры питались их листвой. Хотя я никогда не видел живые саговники, эти большие деревья с их толстыми прочными стволами казались мне более реальными и правдоподобными, чем невообразимые каламиты и кордаиты, которые им предшествовали. Саговники же выглядели как вполне реальный гибрид папоротников и пальм[88].

Летом, по воскресеньям, мы ездили в Кью по Дистрикт-лайн. Эта линия была открыта в 1877 году, и многие трамваи до сих пор остаются на ходу. На входе надо было заплатить один пенс, и перед нами открывался Сад — с его широкими проходами, аккуратными рощицами, пагодой восемнадцатого века и моими любимыми оранжереями из стекла и металла.

Вкус к экзотике подкреплялся визитами к гигантской водяной лилии Victoria regia, которая находилась в специально выстроенном для нее павильоне — огромные листья этого растения, говорила тетя, могут выдержать вес ребенка. Это растение было открыто в глуши Гвианы, а свое название получило в честь молодой королевы Виктории[89].

Еще больше завораживала меня гротескная Welwitschia mirabilis с ее двумя длинными кожистыми, сухими, свернутыми в трубочку листьями — мне казалось, что вельвичия похожа на странного растительного осьминога[90]. Welwitschia плохо приживается за пределами ее природного ареала в Намибии, и здешнее растение — одно из немногих, которые удалось культивировать. Для Кью оно — настоящее сокровище. (Джозеф Хукер, давший растению название, добыв образец в месте с благозвучным названием Вельвич, считал его самым интересным и одновременно уродливым из всех, когда-либо завезенных в Британию, а Дарвин, восхищенный необычным сочетанием «передовых» и примитивных черт растения, назвал его «растительным утконосом»[91].)

Тетя особенно любила маленькие оранжереи с папоротниками. В нашем саду тоже росли папоротники, но здесь впервые в жизни я увидел древовидные папоротники, достигавшие в высоту двадцати, а то и тридцати футов, с кружевными дугообразными листьями на вершинах, поддерживаемые толстыми, как канаты, корнями — сильные и живые, с трудом отличимые от папоротников палеозоя.

Именно в Кью я в первый раз увидел живые саговники, собранные сто лет тому назад в одном углу «Пальмовой оранжереи»[92]. Эти растения дошли до нас из очень далекого прошлого; печать глубокой древности лежит на каждой их части — огромных шишках, колючих листьях, массивном, как колонна, стволе, укрепленном, словно средневековыми доспехами, основанием листьев. Если в древовидных папоротниках чувствуется грация, то здесь — пышность и, как мне в детстве казалось, некая возвышенность. Когда-то саговники господствовали на Земле, были широко распространены, но теперь их число сократилось до нескольких родов, и мне виделось в их истории нечто одновременно трагическое и героическое. Трагедия заключалась в том, что саговники утратили свой старый мир, в котором они росли и мужали, — все сколько-нибудь близкие их родственники — семенные папоротники, беннеттиты и кордаиты палеозоя — давно исчезли с лица Земли, и теперь они стали выглядеть странными, редкими, аномальными в мире маленьких шумливых, проворных животных и быстро растущих, ярко окрашенных цветов; судьба вырвала их из прежнего величественного и монументального времени. Героическое же состояло в том, что они пережили катастрофу, уничтожившую динозавров, приспособились к разнообразным климатическим и экологическим условиям (не в последнюю очередь к гегемонии птиц, которых саговники используют для разнесения семян).

Ощущение их стойкости, древнего происхождения подкреплялось у меня почтенным возрастом некоторых конкретных растений. Одно из них, африканский длиннолистый энцефаляртос, считают самым старым горшечным растением в Кью. Его привезли сюда в 1775 году. Если эти чудеса растут в Кью, подумал я, почему я не могу вырастить их дома? Когда мне было двенадцать лет (только что кончилась война), я сел в автобус, поехал в питомник в Эдмонтоне, на севере Лондона, и купил два растения — шерстистый древовидный папоротник Cibotium и маленький саговник — Zamia[93]. Я попытался вырастить их в маленькой застекленной оранжерее за домом, но там было слишком холодно, растения засохли и погибли.

Став старше и посетив Амстердам, я обнаружил там чудесный маленький ботанический сад, Hortus Botanicus, — старинное учреждение, в котором до сих пор витает дух Средневековья; это отголосок аптекарских огородов, монастырских садов, от которых берут свое начало современные ботанические сады. В нем была оранжерея, в которой росло множество саговников, включая один древний узловатый образчик, скрюченный почтенным возрастом (возможно, его скрючило из-за маленькой кадки и тесного помещения), который там называли (тоже) самым старым горшечным растением в мире[94]. Это растение получило название «саговник Спинозы» (мне, правда, неизвестно, знал ли об этом Спиноза) и было посажено в кадку, если сведения верны, в середине семнадцатого века, то есть оно могло соперничать с древним саговником в Кью[95].

Существует огромная разница между ботаническим садом, пусть даже очень большим, и дикой природой, где только и начинаешь чувствовать сложность и динамику жизни, ощущать силы, подталкивающие эволюцию и приводящие к вымиранию видов. Мне страшно хотелось увидеть саговники в естественном окружении, не в кадках, без табличек, не выставленные напоказ для публики, но растущие рядом с баньянами, соснами и папоротниками в полной гармонии настоящих джунглей. Этот мир был живой реальностью моих детских грез.

На самом деле большинство статуй острова Пасхи обращены лицами не к морю. Наоборот, их лица отвернуты от моря и направлены на высокие, стоящие на сваях дома островитян. Статуи отнюдь не были безглазыми. Изначально они обладали очень яркими глазами из белых кораллов. Радужки глаз изготавливали из красного вулканического туфа или обсидиана. Этот факт был обнаружен и подтвержден лишь в 1978 году. Однако моя детская энциклопедия придерживалась мифа о гигантских безглазых статуях, безнадежно уставивших слепые лица к морю. Вероятно, этот миф родился из пересказов воспоминаний первых исследователей острова Пасхи и под воздействием картины, написанной участником экспедиции капитана Кука на остров, художником Уильямом Ходжесом, в семидесятые годы восемнадцатого века.

Впервые Гумбольдт кратко описал исполинское драконье дерево в постскриптуме к письму, отправленному с Тенерифе в июне 1799 года:

В «Личном дневнике несколькими годами позднее Гумбольдт посвятил этому дереву три фразы, в которых рассуждал о его происхождении:

Еще позже, в «Физиогномике растений» (это эссе было включено в сборник «Картины природы»), Гумбольдт посвятил «колоссальному драконьему дереву из Оротава» целые девять страниц, на которых содержатся его собственные наблюдения, дополненные рассуждениями и богатыми ассоциациями: «Это колоссальное драконье дерево Dracaena draco находится в саду М. Франки в городке Оротава… одном из самых чарующих уголков мира. В июне 1799 года во время восхождения на пик Тенерифе мы измерили обхват этого дерева — он оказался равным сорока восьми футам… Вспомнив, что драконье дерево растет очень медленно, мы пришли к выводу, что дерево в Оротава отличается невероятной древностью».

Гумбольдт высказывает предположение о том, что дереву было в тот момент не меньше шести тысяч лет, то есть оно было современником строителей пирамид… а родилось оно в эпоху, когда Южный Крест был виден в Северной Германии». Однако, несмотря на почтенный возраст, дерево до сих пор «цвело и плодоносило, — писал он, — выказывая свою вечную неувядаемую юность».

Чарлз Дарвин высоко ценил «Личный дневник» Гумбольдта. «Я не успокоюсь до тех пор, пока, — писал Дарвин сестре Кэролайн, — не увижу пик Тенерифе и исполинское драконье дерево». Дарвин с нетерпением предвкушал посещение Тенерифе и был страшно разочарован запретом высадки на остров из-за карантина. В путешествие на «Бигле» Дарвин взял «Личный дневник» Гумбольдта и «Начала геологии» Лайелла. После того как он смог пройти по нескольким маршрутам Гумбольдта в Южной Америке, его восторг не знал пределов. «Я и раньше восхищался Гумбольдтом, — признавался Дарвин. — Но теперь я стал просто его обожать».

Примечательная специализация видов и их необычная эволюция может наблюдаться не только на островах, но и в любой изолированной среде обитания. Так, в замкнутом соляном озере на острове Эйл-Малк, одном из островов Палау, водятся медузы, лишенные стрекательных клеток. Вот как описывает их Нэнси Барбор:

«Я лежал на залитом солнцем берегу, — писал Дарвин о своем посещении Австралии, — и размышлял о странном и необычном строении местных животных в сравнении с животными остального мира». Он размышлял о несхожести между сумчатыми и плацентарными млекопитающими. Они были настолько разными, что Дарвину казалось, будто «человек, не верующий ни во что, кроме собственного разума, мог бы воскликнуть: “Несомненно, здесь поработали два Творца”!»

Потом внимание Дарвина привлек гигантский муравьиный лев, копошившийся в его коническом песчаном логове. Своими движениями личинка насекомого вызывает осыпь песка в ячейку, с которым туда скатываются насекомые — добыча этих личинок. Муравьиные львы точно так же ведут себя и в Европе:

Фрэнсис Футтерман тоже очень позитивно описывает особенности своего зрения:

Многие читатели высказали недоумение по поводу способности Кнута видеть звезды, невзирая на низкую остроту зрения (20/200), так как при столь низкой остроте, вызванной другими причинами (например, катарактой или глаукомой), больные не видят звезд. Однако надо вспомнить, что у Кнута в сетчатке имелись точно такие же палочки, как и у остальных, и острота его скотопического зрения — обеспеченного палочками — нисколько не страдала в сравнении со здоровыми людьми. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он видел звезды не хуже, чем другие люди.

На самом деле Кнут видит звезды лучше, чем мы, обладатели цветового зрения, и именно это требует специального разъяснения. Вот что пишет по этому поводу один читатель, астроном-любитель из Англии, Стивен Джеймс:

У Кнута нет желтого пятна, и он не фиксирует фокус, а сразу видит звезды с помощью своих палочек. В его сетчатке палочек не больше, чем у остальных людей, но его «стратегия» не осложнена желтым пятном и автоматизмом, выработанным благодаря фиксации фокуса на этом пятне.

Возможно, что пользование исключительно периферическим зрением, опирающимся на функции палочек сетчатки, позволяет объяснить, почему Кнут быстрее, чем обычные люди, замечает движущиеся предметы, — эта способность определяется именно периферическим зрением. (Так, неврологи, для того чтобы увидеть мелкие подергивания мышц или фасцикуляции, прибегают к помощи периферического зрения — как астрономы прибегают к нему для того, чтобы лучше рассмотреть звезды, ибо движения лучше фиксируются именно боковым зрением.)

Использование языка жестов тоже требует восприятия и анализа движений с помощью периферического зрения. Физиолог Хелен Невилл показала, что у лиц с врожденной глухотой, пользующихся языком жестов, увеличиваются мозговые представительства периферических отделов сетчатки. Интересно, верно ли это в отношении людей, страдающих ахроматопсией?

Из надписи на этой открытке с портретом Дарвина следовало, что он «открыл» свою теорию происхождения коралловых атоллов здесь, на Маджуро, хотя на самом деле он выдвинул эту гипотезу задолго до того, как впервые увидел настоящий атолл. Мало того, Дарвин не был ни на Маджуро, ни на Маршалловых или Каролинских островах. Правда, во время путешествия на «Бигле» он посетил Таити. Однако в книге «Коралловые рифы» Дарвин упоминает о Понпеи (называя атолл Пуйнипетом или Сеньявином) и даже о Пингелапе (называя его тогдашним именем — Макаскилл).

Эбейе можно рассматривать как своего рода конечную точку процесса, который характеризуется не только невероятной скученностью и болезнями, но и потерей культурной идентичности и преемственности, их заменой чуждым местным жителям лихорадочным потребительством, экономикой наличных денег. Сомнительная польза от колонизации проявилась с самого начала. Так, Кук, прибывший в 1769 году на Таити, то есть всего через два года после «открытия» острова, задумался о том, что вторжение белого человека обречет на гибель всю тихоокеанскую культуру:

Открыватель стрептомицина Билл Пек приехал в Микронезию в 1958 году как официальный наблюдатель за атомными испытаниями на Маршалловых островах. Он был первым, кто описал там массовые заболевания раком щитовидной железы, лейкозами, невынашиванием беременности и т. д., возникшие после испытаний атомных бомб, однако в то время ему не разрешили опубликовать эти наблюдения. В книге «Уютная вселенная островов» он впоследствии живо описал странные осадки на Ронгелапе после испытания атомной бомбы «Кастл Браво» на атолле Бикини:

Ожирение, иногда сопровождаемое сахарным диабетом, поражает подавляющее большинство населения Тихоокеанских островов. Джеймс Нил в начале шестидесятых годов предположил, что это заболевание возникает в результате генетического «дрейфа», приведшего в данном случае к формированию признака: накоплению жировых запасов в периоды голода. Такой ген, утверждал Нил, является в высшей степени адаптивным у народов, живущих в условиях скудных источников пропитания, когда периоды обжорства сменяются периодами настоящего голода. Однако он может стать смертельно опасным, если люди начинают получать регулярное и достаточное питание с высоким содержанием жира, что и происходит в Океании после окончания Второй мировой войны. В Науру едва успело смениться одно поколение с начала вестернизации, и тем не менее две трети населения в настоящее время страдают ожирением, а треть, кроме того, и сахарным диабетом. Такая же картина наблюдалась и на других островах. То, что опасна не сама по себе генетическая предрасположенность, а ее сочетание с определенными условиями жизни, показывает пример индейцев племени пима. Часть этого племени проживает в Аризоне и питается жирной калорийной пищей. В результате почти все страдают выраженным ожирением и диабетом. Те же пима, живущие в Мексике и ведущие натуральное хозяйство, остаются худыми и здоровыми.

Подобное чувство родства могло возникать у глухих путешественников, которые после долгого пути попадали в сообщество глухих. В 1814 году страдавший глухотой французский просветитель Лорен Клерк приехал в школу для глухих в Лондоне. Вот как современник описал эту встречу:

Приблизительно то же я наблюдал, когда вместе с моим другом Лоуэллом Хэндлером, страдающим синдромом Туретта, я посетил отдаленную общину меннонитов в провинции Альберта, где этот генетически обусловленный синдром встречается с необычно высокой частотой. Сначала Лоуэлл вел себя скованно и напряженно, стараясь подавить свои тики, но через несколько минут он не выдержал и испустил типичный для синдрома Туретта пронзительный возглас. Все сразу обратили на него внимание, и в этом не было ничего необычного — так случается всегда. Но затем присутствующие заулыбались — они все поняли, — а некоторые даже ответили Лоуэллу своими тиками и восклицаниями. Окруженный собратьями по недугу, Лоуэлл почувствовал, что «вернулся домой». Эту деревню он окрестил «Туреттсвиллем» и даже подумывал о женитьбе на красивой меннонитке с синдромом Туретта, чтобы навсегда остаться здесь и жить счастливой жизнью.

Стивенсон писал о свиньях в воспоминаниях о Полинезии в книге «В Южных морях»:

Вызывает удивление тот факт, что на Пингелапе действительно почти все зеленое — не только древесная листва, но и плоды — хлебного дерева и пандана. Бананы здесь тоже в большинстве зеленые. Ярко окрашенные красные и желтые плоды — папайя, манго, гуава — не являются местными культурами, их завезли сюда европейцы в двадцатых годах девятнадцатого века.

Дж. Моллон, выдающийся исследователь механизмов цветового зрения, отмечает, что обезьян Старого Света «в особенности привлекают плоды оранжевого или желтого цвета (в противоположность птицам, которые предпочитают красные или пурпурные плоды)». У большинства млекопитающих (на самом деле у большинства позвоночных) зрение является дихроматическим, основанным на корреляции информации, получаемой в диапазоне длинных и средних световых волн, что помогает этим животным ориентироваться в окружающем мире, находить пищу, распознавать врагов и друзей и жить в цветном мире, хотя и не вполне полноценном. Трихроматическое зрение развилось лишь у нескольких видов приматов, именно оно позволяет им различать красные и желтые плоды на фоне сплошной пятнистой зелени. Моллон полагает, что окраска этих плодов эволюционировала параллельно эволюции трихроматического зрения у обезьян. Кроме того, оно помогает обезьянам распознавать по выражению лица биологическое и эмоциональное состояние других животных и использовать эту способность (не в меньшей степени, чем люди) для демонстрации агрессии и сексуального предпочтения.

Больные с ахроматопсией, или с палочковой монохромией (как иногда называют этот дефект), лишены даже примитивного дихроматического зрения, которое, как считают ученые, возникло в палеозойскую эру. Если люди с дихроматическим зрением, по мнению Моллона, «испытывают определенные трудности в различении ярко окрашенных плодов на фоне пятнисто-зеленой листвы, цветность которой сильно варьирует в зависимости от освещения», то можно предположить, насколько большими становятся эти затруднения у людей с монохромным зрением. Остается лишь удивляться, как они выживают в мире, созданном по меньшей мере для существ с дихроматическим зрением. Однако в этом выживании решающую роль способны сыграть адаптация и компенсационные возможности восприятия. Это уникальное восприятие хорошо описала Фрэнсис Футтерман:

На Пингелапе произрастают не менее четырнадцати сортов бананов — некоторые из них желтые, некоторые зеленые. Есть бананы с мелкими плодами и крупными. На Понпеи растут сорок сортов бананов, и некоторые сорта встречаются только на этом острове. Бананы вообще отличаются замечательной склонностью к мутациям — некоторые из них являются вредными, но другие оказываются полезными (например, повышают устойчивость растений к заболеваниям или положительно влияют на вкусовые качества плодов). Люди культивируют растения-мутанты с полезными свойствами, и в настоящее время в мире насчитывают более пятисот сортов бананов.

Основные мутации считают разными видами (они получают бинарные наименования в соответствии с классификацией Линнея), в иных случаях разные сорта становятся разновидностями, получающими местные наименования. Но разница, по Дарвину, заключается лишь в степени родства: «Виды и разновидности, — пишет он в «Происхождении видов», — незаметно переходят друг в друга, образуя постепенные последовательности, которые в конечном счете производят впечатление настоящего перехода от одного вида к другому». Со временем некоторые разновидности обособляются до такой степени, что можно говорить об образовании нового вида.

Коллега, а затем издатель Дарвина Джон Джадд пишет о том, как Лайелл, убежденный поборник теории опустившихся под воду вулканов, «преисполнился восторга», когда молодой Дарвин познакомил его со своей теорией оседания. «Восторг его был так велик, что он пустился в неистовый пляс». Однако Лайелл предостерег молодого коллегу: «Не тешьте себя иллюзиями. Вам не поверят до тех пор, пока вы, как я, не полысеете от тяжких трудов и вечного раздражения нашего недоверчивого мира».

Кокосовая пальма, которую Стивенсон назвал «жирафом растительного мира… таким изящным, неуклюжим и чуждым, на европейский взгляд», была самым неоценимым даром для народов Полинезии и Микронезии, которые переносили ее с собой при колонизации новых островов. Мелвилл писал в «Ому»:

Расхождение, которое сделало диалект Пингелапа резко отличным от языка жителей Понпеи, постоянно дает о себе знать на многочисленных, рассеянных по океану островах Микронезии. Иногда бывает трудно понять, когда диалекты расходятся так далеко, что можно говорить о возникновении новых языков. Об этом пишет Э. Дж. Кан в книге «Репортер в Микронезии»:

Стоит напомнить о том, как расходятся между собой растительные и животные виды, образуя сначала разновидности, а затем полноценные самостоятельные виды. Этому процессу способствуют уникальные природные условия островов, особенно если речь идет о прилегающих друг к другу островах и атоллах Микронезии. Культурная и лингвистическая эволюция протекает намного быстрее дарвиновской, ибо то, что мы усваиваем, мы немедленно передаем следующему поколению — в данном случае мы передаем ему «мнемы» (по выражению Рихарда Земона), а не гены.

В маленьких изолированных или недавно возникших сообществах достоверная генеалогия — сохраняемая устно на Пингалепе или в письменном виде в других сообществах — позволяет выделить одного предка или небольшую группу предков, ответственных за распространение какого-либо генетического признака. Генетики называют такую ситуацию «эффектом основателя». Достоверные метрические записи на острове Виноградник Марты показывают, что «основателями» здешней наследственной глухоты стали два брата, принесшие рецессивный ген этого заболевания в девяностые годы семнадцатого века. Точно так же в маленькой меннонитской общине Ла-Крет в провинции Альберта, где широко распространен синдром Туретта, все известные случаи можно проследить до «основателя», прибывшего из Украины Герхарда Янцена, основавшего эту общину в восьмидесятые годы девятнадцатого века. У него было три жены, родивших ему двадцать четыре ребенка. Хорея Гентингтона в этих местах появилась благодаря двум (весьма плодовитым) братьям, приехавшим на Лонг-Айленд в тридцатые годы семнадцатого века.

Такие генетические (не обязательно проявляющиеся клинически) аномалии не встречаются в значимых количествах в больших человеческих популяциях, но лишь в малых или изолированных сообществах, либо при строгих предписаниях относительно браков вне сообщества (как мы видим это у меннонитов, амишей, евреев-ашкенази и т. д.) возникает большая доля браков между близкими родственниками, многие из которых (в результате продолжительной селекции) являются носителями рецессивного гена. При браке двух носителей возрастает, по закону Менделя, вероятность рождения детей с вызываемой им патологией.

Джаред Даймонд обсуждал «эффект основателя» в связи с изменением генетического ландшафта в современном мире. Этот ландшафт за последние несколько тысяч лет стал более однородным и генетически смешанным, сначала благодаря распространению сельского хозяйства, затем возникновению политических государств, а теперь благодаря легкости перемещений людей по миру. В рецензии на книгу «Генетическое разнообразие человечества», Даймонд пишет:

На Пингалапе два керосиновых генератора. Один предназначен для освещения административного здания, медицинского пункта и трех или четырех домов, а один используется для питания островных видеомагнитофонов. Однако первый генератор не работал уже много лет, и никто не проявлял особого рвения для его ремонта или замены. Второй же был в идеальном порядке и исправно работал, потому что местное население обожает смотреть американские боевики.

Уильям Дампир был первым европейцем, увидевшим хлебное дерево в 1688 году на Гуаме:

У многих голотурий кожа покрыта очень острыми микроскопическими колючками; эти колючки могут иметь самую разнообразную форму — пуговиц, гранул, овалов, пластинок, ракеток, колесиков с шипами и якорей. Если колючки (особенно «якорного» типа, которые являются такими же совершенными по форме и острыми, как настоящие морские якоря) не удалить или не растворить путем продолжительного (иногда до нескольких дней) кипячения, то они могут внедриться в слизистые человека и стать причиной длительного скрытого кровотечения. Это было одним из способов казни в Китае, где трепанги считают большим деликатесом.

Айрин Момени Хасселс и ее коллеги из университета Джонса Хопкинса взяли пробы крови у всего населения Пингелапа и у многих уроженцев Пингелапа на Понпеи и Мокиле. Используя анализ ДНК, Хасселс и ее сотрудники надеются локализовать генетическую аномалию, вызывающую маскун. Если это удастся сделать, то будут выявлены носители болезни. Однако Хасселс считает, что это может создать множество культурных и этических проблем, ибо такое выявление снизит шансы носителей генов, которых на острове не меньше тридцати процентов, на создание семьи и получение приличной работы.

В 1970 году Момени Хасселс и Мортон приехали на Пингелап с группой генетиков из Гавайского университета. Они прибыли на теплоходе «Микроглори» и привезли с собой много сложной аппаратуры, включая электроретинограф для регистрации ответов сетчатки на вспышки света. Исследователи обнаружили, что сетчатка людей с маскуном демонстрировала нормальный ответ палочек, но полное отсутствие реакции колбочек, однако только в 1994 году Доналд Миллер и Дейвид Уильямс из Рочестерского университета описали первое непосредственное наблюдение колбочек сетчатки у живых существ. С тех пор для исследования сетчатки начали использовать астрономическое оптическое оборудование, что позволило без помех наблюдать движущиеся объекты внутри глаза. Это оборудование до сих пор не применяли для обследования больных с ахроматопсией, но было бы интересно это сделать и посмотреть, нельзя ли непосредственно визуализировать отсутствие или дефектность колбочек.

Очень интересны в этой связи работы Густаво Агирре и его коллег из Корнелльского университета, которые исследовали одну породу аляскинских маламутов, которые в возрасте от восьми до десяти недель страдают сильнейшей «куриной слепотой» (гемералопией). У собак этой породы колбочки подвергаются дегенерации и исчезают. Как и люди с маскуном, такие собаки страдают дневной слепотой и неспособны различать цвета, но в отличие от людей у них мало страдает острота зрения, потому что у собачьих отсутствует желтое пятно, и они не испытывают проблем с фиксацией на нем фокуса. Как и у людей с маскуном, заболевание у собак наследуется по аутосомно-рецессивному типу, и предварительные результаты указывают на существование какого-то вполне определенного гена. Агирре пишет, что «скоро мы идентифицируем эти ген и мутацию и тогда посмотрим, обладают ли жители Пингелапа и другие больные ахроматопсией мутацией того же гена».

«Каннибализм, — писал Стивенсон, — можно проследить по всей Океании из конца в конец — от Маркизских островов до Новой Гвинеи, от Новой Зеландии до Гавайев. Людоедством запятнана вся Меланезия… [но] в Микронезии, на Маршалловых островах, с которыми я, правда, знаком только как турист, я не нашел никаких следов каннибализма».

Однако Стивенсон не бывал на Каролинских островах, а О’Коннелл утверждал, что был свидетелем каннибализма на одном из находящихся рядом с Пингелапом атоллов — Пакине (О’Коннелл называет его островом Веллингтона):

Легендарная история Пингелапа содержится в поэме «Лиамвейвей». Это сага, которая в виде пения или декламации в течение столетий передавалась из поколения в поколение. В шестидесятые годы один только нанмварки знал все стихи (их сто шестьдесят один) поэмы, и если бы Джейн Херд не записала ее, то сейчас она была бы безвозвратно утрачена.

Однако антрополог при всей искренности его помыслов всегда склонен рассматривать туземные саги и ритуалы как объект изучения и редко бывает способен проникнуть в их подлинный дух, встать на точку зрения тех, кто нараспев читает эти стихи. Антрополог относится к культурам — да простят мне это сравнение — как врач к своим пациентам. Внутреннее проникновение в ментальность и особенности других культур требует художественного воображения и поэтического дара. Оден, например, отождествлял себя с Исландией (его имя Уистен — исландское, и одной из его ранних книг были «Письма из Исландии»), но все же именно поэтический и лингвистический дар сделал его перевод «Старшей Эдды» гениальным воссозданием оригинала на другом языке.

То же самое можно сказать о работе Билла Пека, врача и поэта, который последние тридцать пять лет своей жизни провел в Микронезии. Молодым врачом он был направлен туда руководством Министерства здравоохранения США и был потрясен последствиями атомных испытаний в Тихом океане и ужасающим положением в лечении островитян. Позже, будучи руководителем медицинской службы на Подопечной территории Тихоокеанских островов — так в те времена официально называли Микронезию, — он привлек к работе врачей-романтиков (среди них Джона Стила, а позднее и Грега Дивера), которые помогли ему создавать на островах медицинскую службу (ныне Медицинская служба Микронезии) и готовить квалифицированных медицинских сестер в помощь врачам.

Живя в Чууке в начале семидесятых годов, Пек заинтересовался древней традицией и мифами Чуука и сдружился с вождем Кинтоки Джозефом на острове Удот. Он провел с вождем несколько недель, слушая и записывая его рассказы. По свидетельству Пека, это было похоже «на открытие свитков Мертвого моря или Книги Мормона… Вождь Кинтоки сидел неподвижно, словно в трансе, и, ритмично кивая головой в такт стихам, нараспев декламировал молитвы или предания. Изредка делая энергичные жесты, он произносил эти тексты на итанге. Голос его поднимался и падал, на лице отражалось то благоговение, то страх, то воодушевление… Кинтоки говорил мне: «Каждый раз, когда я пою эти стихи, у меня возникает ощущение, что я — пророк, которому они явились первому».

Эта встреча помогла Пеку открыть в себе новое призвание — он решил записать и сохранить для потомства мифы Чуука и всех островов Микронезии (правда, опубликована была лишь небольшая часть его работ в книгах «Чуукское завещание» и «Я возвещаю начало», а также в нескольких статьях и стихотворениях). Билл стал одновременно ученым и поэтом. Он живет на острове Рота (именно там я с ним встретился) и занимается писательским трудом. Пек является почетным гражданином Рота, он единственный чужестранец, удостоенный этой чести. «Вот я, — сказал он мне на прощание, — старый врач и старый поэт. В свои восемьдесят три я перевожу и сохраняю для будущего древние легенды; этим я пытаюсь вернуть людям некогда полученные мною от них дары».

Некоторых читателей, в том числе и Джареда Даймонда, заинтересовал вопрос о том, не существует ли на Пингелапе каких-то компенсаторных преимуществ для больных ахроматопсией или гетерозиготных носителей мутантного гена, что способствует его сохранению в популяции, несмотря на рецессивность. Так, Даймонд пишет:

В одном кубическом футе морской воды может содержаться до тридцати тысяч таких светящихся существ; многие наблюдатели подтверждают невероятно яркое свечение морей, где обитает Noctiluca. Чарлз Фредерик Холдер в вышедшей в 1887 году книге «Живые огни», популярные сведения о фосфоресцирующих животных и растениях», рассказывает о том, как М. де Тессан описал фосфоресцирующие волны, «похожие на всплески молний», при свете которых можно было читать:

Холдер продолжает рассказ об этих «живых астероидах»:

Гумбольдт тоже описал этот феномен в «Картинах природы»:

При всей фантастичности истории О’Коннелла она перекликается с рассказами о приключениях Мелвилла десятилетием спустя и похождениях Уильяма Маринера на несколько десятков лет раньше (эти сведения были критически разобраны и подтверждены Джеймсом Симмонсом). Так, Финау Улукалала II, самый могущественный вождь на острове Тонга, очень привязался к Маринеру, молодому английскому моряку, выжившему после убийства всех его товарищей по корабельной команде в 1806 году. Вождь назначил одну из своих жен «матерью» и наставницей Маринера, посвятил его в члены племени, а затем усыновил, дав ему имя умершего сына. Точно так же, когда Мелвилл в 1842 году покинул корабль на Маркизах и оказался в долине Типи, самый могущественный вождь долины Мехеви усыновил его и дал ему свою дочь Пе’уэ в наставницы и наложницы.

Историю Мелвилла, хотя она и нравилась читателям, обычно считали художественным вымыслом, хотя сам Мелвилл всегда настаивал на ее правдивости. Только сто лет спустя антропологам удалось подтвердить ее, когда они записали устное предание об этих событиях, сохранившееся в долине Типи.

Сол Рейзенберг, куратор Тихоокеанского этнографического общества, в своем введении к изданной в 1972 году книге воспоминаний О’Коннелла приводит подробную биографию ирландского моряка и критически разбирает его воспоминания. Многие наблюдения О’Коннелла, касающиеся жизни туземцев (на «Бонаби»), часто являются «точными и исчерпывающими», признает Рейзенберг, и «содержат чрезвычайно ценные этнографические сведения о нетронутой цивилизацией культуре». Однако относительно других фрагментов воспоминаний Рейзенберг пишет, что они «настолько вопиюще неверны, что автор, скорее всего, сам их сочинил», либо — сознательно или невольно — он использовал наблюдения, сделанные на других островах, которые, вероятно, посещал.

Весьма возможно, допускает Рейзенберг, что О’Коннелл был преступником, отбывавшим наказание в Австралии, и наверняка изменял имена и ситуации, чтобы скрыть этот факт и сделать повествование более привлекательным для публики.

В конце жизни О’Коннелл, «известный татуированный человек», путешествовал по Соединенным Штатам как бродячий цирковой артист. Во время представлений он рассказывал о своих приключениях в Южных морях, танцевал под волынку (его считают основоположником клога в США) и показывал публике свою татуировку.

Причины, по которым «были совершенно таинственным образом покинуты дюжина Полинезийских островов», исследовал М. И. Вейслер. В частности, его изыскания касались Питкэрна и Хендерсона — двух самых заброшенных и пустынных островов мира. Оба острова были колонизованы переселенцами с главного острова Мангарева около 1000 года новой эры. Хендерсон представляет собой коралловый атолл с очень скудными запасами пресной воды при отсутствии плодородных почв. Жить на нем могло не более пятидесяти человек. Напротив, Питкэрн — это большой вулканический остров, и на нем могли найти себе пропитание несколько сотен жителей. Сначала, пока эти два острова поддерживали связи между собой и «метрополией» на острове Мангарева, а население не превышало допустимой численности, людям удавалось довольно успешно поддерживать социальное и экологическое равновесие. Однако, как считает Вейслер, рост численности населения привел к уничтожению лесов на островах Мангарева и Питкэрн и к почти полному исчезновению морских птиц и черепах на Хендерсоне. Население Мангаревы уцелело, но, по словам Джареда Даймонда, «погрязло в оргии междоусобных стычек и каннибализма» и перестало контактировать с населением Хендерсона и Питкэрна. Это произошло приблизительно в 1450 году. Без экономических и культурных контактов с Мангаревой население этих двух островов было обречено. Оно стало вырождаться и наконец к 1600 году полностью исчезло. Даймонд так рассуждает о том, что могло произойти на островах в те ужасные годы:

Даже если бы островитяне сумели избежать этой ужасной судьбы, подчеркивает Даймонд, «они неизбежно столкнулись бы с тем фактом, что пятидесяти человек слишком мало для создания устойчивого населения». Общество численностью и в несколько сотен человек «неспособно до бесконечности поддерживать культуру», когда оно изолировано. Такое общество если и выживает физически, то впадает в застой, теряет способность к творчеству, деградирует и падает жертвой культурного «инбридинга».

Когда в детстве я собирал марки, меня особенно восхищала марка острова Питкэрн, на котором жили всего семьдесят человек — все они были потомками бунтовщиков с «Баунти». В наши дни, разумеется, Питкэрн и его население тесно связаны с большим миром современными средствами морского и воздушного сообщения.

Дарвина всегда удивляла стойкость хрупких атоллов:

Кук знал о многих случаях случайной миграции, часто обусловленной сильными западными ветрами. Высадившись на Атиу, Кук обнаружил там троих человек, уцелевших после того, как их выбросило на берег. Эти моряки приплыли с Таити, расположенного в семистах милях от Атиу. Изначально их было двадцать человек, и они собирались переплыть с Таити на остров Райатеа, в нескольких милях от Таити, но ветер унес их в открытое море, и они сбились с курса. Такие несчастья, как подозревал Кук, могли быть истинной причиной заселения множества Тихоокеанских островов, «особенно тех, которые удалены от континента и друг от друга».

В тот день, глядя на Кнута, я вспомнил слова Мишеля Монтеня:

Вероятно, мне не следовало этому удивляться, ибо осьминоги славятся своим умом, огромными глазами и способностью изменять форму тела. Все это вполне могло стать причиной их религиозно-мистического почитания. Недавно один мой корреспондент из Тасмании, Грейм Томпсон, написал мне, что на островах Мюррей недалеко от Новой Гвинеи, почитают бога-творца Мало, которого описывают в виде осьминога, восемь конечностей которого представляют восемь народностей племени мерриам, живущих на трех островах. Этот миф только укрепился после принятия жителями христианства. Крест, воздвигнутый на острове Мюррей в Тасмании, пишет Томпсон, «стоит на осьминоге, обхватившем щупальцами три острова».

Так же как Кнут, Фрэнсис Футтерман собрала огромный каталог сведений о цвете, его физических и неврологических основах, значении и ценности для других людей. Особенно она проявляет любопытство (и знает, что в этом похожа на остальных людей с ахроматопсией) в отношении его значения и ценности. Я был особенно поражен этим, когда посетил ее кабинет в Беркли. Там были собраны сотни томов. Многие из книг были приобретены ею в то время, как она проходила курс обучения для слепых и слабовидящих детей, другие касались скотопического и ночного зрения. Так, на одном из стеллажей я увидел книги «Ночной мир», «Чарующая драма природы, разыгрывающаяся между сумерками и рассветом», «Природа ночью», «Ночные коралловые рифы», «После захода солнца», «История ночных животных», «Книга о тенях (руководство по черно-белой фотографии)», «Образы тьмы», «Ночное зрение», «Великолепие черного цвета (собрание черно-белых пейзажных фотографий)» — все они рассказывали о мире, который она знала и любила.

У другой стены я увидел несколько полок книг о цвете, этом странном феномене, о котором она не может иметь реального чувственного представления, но к которому проявляет неиссякаемое любопытство. Одни книги являлись научными сочинениями о физической природе цвета или физиологии зрения; другие были посвящены лингвистическим аспектам цвета: «750 самых распространенных метафор в назывании цвета в повседневной жизни», «Как увидеть красный и розовый цвет», «Обозначения цвета в обыденной речи». Здесь стояли книги об эстетике и философии цвета — от антропологических трактатов до книги Витгенштейна о цвете. Некоторые книги, сказала мне Фрэнсис, она покупала из-за их цветистых названий: «Раскрась меня красиво», «Твоя естественная красота, подчеркнутая верным цветом, сделает тебя сказочно прекрасной»). Увидел я и несколько детских книг «Привет, Желток!», «Муравей, пчела и радуга», «Рассказ о цветах» и ее любимую книгу «Гра́дины и кости палтуса». Она часто рекомендует эти книги детям, страдающим ахроматопсией, чтобы они «выучили» цвета распространенных предметов, а также эмоциональное значение каждого цвета — эти знания необходимы в мире людей с нормальным цветовым зрением.

Кроме того, Фрэнсис поразительно хорошо осведомлена о солнцезащитных очках для людей с аномальным зрением. Она порекомендовала мне очки, которые следовало взять с собой на Пингелап. «Фрэнсис собрала массу полезной информации о средствах помощи людям с ахроматопсией, — заметил по этому поводу Кнут, — и, хотя она сама говорит, что не имеет никакого отношения к науке, я считаю ее самобытным и талантливым ученым в истинном значении этого слова».

Это очень похоже на то, что произошло с Верджилом, практически слепым от рождения человеком, с которым мы с Бобом работали. Данный случай описан в главе «Смотреть и не видеть» в книге «Антрополог на Марсе». Когда мы убедились, что зрение Верджила можно восстановить хирургически, мы сказали ему об этом, и он был сильно взволнован перспективой обрести зрение. Однако после успешной операции Верджил был просто ошеломлен. До тех пор он строил свои представления о мире, не пользуясь визуальной информацией, и внезапное восстановление зрения вызвало у него потрясение и растерянность. Новые ощущения буквально захлестнули его, он не мог придать им смысл — для него они были лишены всякого порядка и содержания. «Дар» зрения нарушил привычный ход его жизни. Верджил часто закрывал глаза или уединялся в темной комнате, чтобы избавиться от этого невыносимого сенсорного натиска и обрести покой, которого его лишила удачная операция.

С другой стороны, я совсем недавно получил очень интересное письмо от глухого человека, которому в зрелом возрасте имплантировали «улитку». Поначалу он испытывал те же проблемы, что и Верджил — был ошеломлен и сбит с толку (не говоря уже о том, что сама имплантация может быть сопряжена с множеством проблем). Но со временем он смог адаптироваться к новому состоянию и теперь наслаждается мелодиями и гармонией, о которых прежде не имел даже отдаленного представления.

Очень немногие островитяне, поступившие в медицинские учебные заведения, оканчивали полный курс и получали степень доктора. Дивер стремился разработать такую учебную программу, чтобы она была пригодна для работы в условиях Тихоокеанских островов. Грег был очень горд своим первым выпуском — курс окончили две трети набранных студентов, включая нескольких женщин, ставших врачами в Понпеи.

Кан по этому поводу замечает, что «главный очаг оспы обычно находился в Испании, проказы в Германии, дизентерии — в Англии, венерических болезней — в США, а туберкулеза — в Японии». Проказа действительно была очень широко распространена в Океании. До недавнего времени на Пингелапе действовал лепрозорий. Много лет крупный лепрозорий существовал на Гуаме, и, конечно, нельзя не упомянуть о пресловутом лепрозории на острове Молокаи, на Гавайях. Этот лепрозорий Джек Лондон описал в рассказах «Шериф Коны» и «Кулау-прокаженный».

Мелвилл, впрочем, дает определение этого названия в сноске в своем романе «Ому»:

Наши западные болезни произвели страшное опустошение среди местного населения Тихоокеанских островов. Едва ли это воздействие было менее катастрофическим, чем военные захваты, коммерческая эксплуатация и насаждение религии. Джек Лондон, посетивший долину Типи через шестьдесят пять лет после Мелвилла, обнаружил, что от физического совершенства местных жителей, описанного Мелвиллом, практически не осталось и следа: теперь долина Типи являлась пристанищем дюжины калек, пораженных проказой, слоновостью и чахоткой.

Рассуждая о бедах, обрушившихся на Типи, Лондон пишет об иммунитете и эволюции:

Для Хоакина и Валентайна в высшей степени характерно качество, которое натуралист Э.О. Уилсон называет «биофилией». Он определяет этот термин как «врожденный интерес человека к другим формам жизни, проявляющийся в повышенном экологическом чутье и невероятном чувстве мест обитания других организмов. Ховард Гардинер, известный своей теорией множественности разума (логико-математического, пространственно-зрительного, кинестетического, социального и т. д.), в настоящее время склонен выделять в качестве отдельной формы разум «биологический». Этот вид разума был в чрезвычайно сильной степени развит у таких людей, как Дарвин или Уоллес, но в определенной степени он присущ каждому из нас. Этим разумом одарены многие, помимо натуралистов, и этот дар проявляется в таких призваниях и профессиях: садовники, лесники, фермеры, агрономы, рыбаки, коневоды, зоотехники, дрессировщики и любители певчих птиц. Многие художники выражали этот дар в своих произведениях. Настоящим чудотворцем, в этом смысле мне представляется Д. Х. Лоуренс. Он, кажется, чувствовал и понимал, что значит быть змеей или горным львом, обладал способностью проникать в душу любого изображаемого им животного. Биофилия может передаваться по наследству (вспомним Хукеров, Традескантов, Форстеров, Бартрамов, в семьях которых отцы и дети в равной степени увлекались ботаникой). Биофилия широко распространена среди людей, страдающих синдромом Туретта и аутизмом. Нет ли у биофилии — как у лингвистической одаренности или музыкальности — отчетливой неврологической основы, которая, хотя и может быть развита воспитанием и образованием, должна тем не менее быть изначально врожденной?

Стивенсон тоже писал о невероятной притягательной силе тихоокеанских островов в книге «В южных морях»:

Две трети острова Кракатау, который изначально имел в длину шесть миль и был покрыт тропическими лесами, исчезли во время исполинского извержения вулкана в 1883 году. Однако остатки южного вулкана устояли вместе с двумя соседними вулканами — Сертунгом и Панджангом. Все они оказались покрытыми тридцатифутовым слоем горячего пепла, и таким образом на Кракатау не «осталось ни одного растения, ни одной былинки, ни одной мухи», написал Йен Торнтон. Три года спустя на острове появилась первая растительность — папоротники, за ними последовали покрытосеменные казуарины, потом из Австралии прилетели птицы, а за ними появились и вараны.

Биологически, так же как и с точки зрения геологии, континентальные острова (такие как Новая Зеландия, Мадагаскар или Новая Гвинея) коренным образом отличаются от вулканических островов, ибо являются осколками континентов и имеют такую же фауну, как и материнский континент (по крайней мере имели изначально). Оторвавшись от континента, эти участки суши становились такими же островами, как и все остальные, и их изоляция (наряду с изменившимися природными условиями) способствовала появлению необычных видов животных, таких, например, как уникальные приматы Мадагаскара или нелетающие птицы Новой Зеландии.

На островах по причине их изоляции также возникают или надолго сохраняются эндемические для них болезни (подобно эндемической для островов флоре и фауне). Этот факт был осознан больше ста лет назад великим немецким эпидемиологом Гиршем. Изучение таких заболеваний, считал Гирш, должно составить костяк «географической и исторической патологии», и такая наука, писал он, «в своей идеальной, завершенной форме увенчает медицинскую историю человечества».

Дж. Б.С. Холдейн однажды предложил способ количественного определения скорости изменения любой переменной — длины птичьего клюва или числа завитков раковины аммонита, — назвав изменение на один процент за один миллион лет одним «дарвином». Холдейн считал, что скорость эволюции в таком случае пришлось бы измерять в миллидарвинах. Однако теперь мы знаем, что эволюция может происходить и с куда большей быстротой.

Это особенно верно на сравнительно недавно колонизованных океанических островах, которые, становясь пригодными для заселения флорой и фауной, часто предлагают новые экологические ниши, свободные от хищников и конкурентов. Процесс в еще большей степени ускоряется усилением «давления» на отбор — либо положительного, либо отрицательного. Так, несмотря на то что бананы появились на Гавайских островах всего тысячу лет назад, на них сразу же поселилась банановая моль пяти новых видов. С другой стороны, недавняя катастрофическая засуха на Галапагосских островах привела к ускорению темпов эволюции, как об этом сообщили Питер и Розмари Грант, наблюдавшие изменения вида зяблика Дарвина на острове Большая Дафна. После засухи на острове чрезвычайно быстро расплодились зяблики с измененной длиной клюва и размеров тела. Джонатан Уэйнер оценил скорость этой эволюции в двадцать пять миллидарвинов.

Геологические смещения пластов земной коры тоже создают новые экологические условия — озера, разломы, горы, — пригодные для заселения и освоения и, подобно островам, предрасполагающие к специализации видов. Так, озеро Виктория, возникшее всего двенадцать тысяч лет назад, уже заселено тремястами видами цихлид. В то время как зяблики Дарвина эволюционировали в двадцать различных видов в течение более четырех миллионов лет, цихлиды озера Виктория развивались в пять тысяч раз быстрее.

Особенно благоприятные или, наоборот, неблагоприятные условия обитания можно создать искусственно. Резник и другие сообщают о популяции гуппи, перенесенных из участка реки ниже водопада, изобиловавшего хищниками, в свободную от хищников заводь, расположенную выше по течению реки. За четыре года популяция гуппи претерпела разительную трансформацию, проявив темп эволюции, в миллионы раз превышавший нормальный.

Дарвин представлял эволюцию как медленный, но неуклонный процесс непрерывных изменений. Геологические данные, и это невозможно отрицать, были полны пробелов и скачков (часто было невозможно найти промежуточные формы), но Дарвин полагал, что это лишь незначительное число артефактов, утраченных вследствие исчезновения окаменелостей и ошибок при их сборе. В идеале, думал Дарвин, можно найти все последовательные, мельчайшие изменения, произведенные непрерывным процессом эволюции.

Однако теперь многие биологи-эволюционисты — и прежде всего Найлс Элдридж и Стивен Джей Гулд — совершенно иначе трактуют эволюционную историю и рассматривают прерывистости и пробелы не как артефакты, а как свидетельства прерывистости, присущей процессу эволюции. Так, они постулируют периоды равновесия или стабильности, способные продолжаться миллионы лет, в течение которых виды могут оставаться практически неизменными; эти периоды сменяются периодами относительно быстрых (и порой значительных) эволюционных изменений с появлением новых видов в течение нескольких тысяч лет (что является мгновением на геологической шкале времени).

На острове Уаитапе Джек Лондон видел людей племени бора-бора, танцевавших «со странными фосфоресцирующими цветами в волосах. Эти растения мерцали и переливались в лунном свете».

Поль Теро называл сакау (известное на многих островах под названием «кава») «самым безвредным наркотиком в мире». О безвредности этого напитка говорил и Кук, когда столкнулся с ним в ходе своего первого посещения Таити (родственная разновидность перца в Новой Зеландии называется теперь капитанкукией в его честь). Несмотря на то что сакау было описано натуралистами во время первого путешествия Кука, честь его «открытия» приписывают отцу и сыну Форстерам, сопровождавшим Кука во время второго путешествия, и растение это до сих пор носит данное ими название: Piper methysticum Forsteri.

Красноречивое описание действия сакау было дано Луи Левином в его «Фантастике». Эту книгу я читал за много лет до посещения Понпеи, будучи еще студентом, и с тех пор очень хотел попробовать сакау. Все обходится без последствий, подчеркивал Левин, при соблюдении умеренности:

По приезде в Колонию мы были сильно удивлены медлительностью пешеходов и водителей, но отнесли ее на счет неторопливости, лени и «островного ощущения времени». Однако отчасти эта медлительность была обусловлена физиологическими причинами, психомоторной заторможенностью, вызванной использованием сакау. Употребление и злоупотребление сакау распространено здесь повсеместно, хотя действие этого напитка, как правило, безвредно. Доктор Г.А. Холланд утверждает, что видел лишь однажды чрезвычайное происшествие, связанное с сакау, за много лет практики в Микронезии. Один старик, напившись им на празднике, упал, возвращаясь домой, и сломал себе шею.

Еще в прошлом веке было замечено, что сакау несовместимо с алкоголем, но в последние годы сакау перестали связывать с традицией, и некоторые молодые понпейцы начали пить его с пивом, что может привести к резкому падению артериального давления и даже внезапной смерти. Более того, люди, постоянно употребляющие сакау, часто заболевают болезнью, характеризующейся появлением чешуйчатой кожи. Мы сами видели пожилых понпейцев, страдающих ихтиозом («рыбьей кожей»).

Джон Апдайк в «Красоте лилий», меняя местами задний и передний планы в образе Джойса, пишет о «влажном иссиня-черном небе и его гроздьях недостижимых звезд».

Я никогда ни от кого не слышал, что сакау может оказывать такое действие. Однако в течение последних трех дней я страдал несильным приступом мигрени; я видел зубчатые и узорчатые скотомы с тех пор, как мы прибыли в Пингелап, и, наверное, сакау усугубило эти расстройства. Кнут сказал, что у него время от времени тоже бывают приступы мигрени, и я поинтересовался, не может ли возбуждение цветовых центров в коре вызвать ощущение цвета даже при наличии у больного цветовой слепоты. Кнута однажды спросили, нет ли у него цветовых видений во время приступов мигрени. Кнут ответил: «Я не могу ответить на этот вопрос».

Такие места все же существуют. Мне говорили, что недалеко от жилища Эдвардсов на Пингелапе есть целый квартал домов, принадлежащих людям, страдающим ахроматопсией. Но осталось неясным, живут ли эти семьи вместе, потому что являются родственниками (а на Пингелапе все в той или иной мере родственники), или они поселились в одном месте, потому что все страдают маскуном.

Тем не менее, как я узнал позже, великолепный и подробный обзор об этой болезни, дополненный историей ее изучения, был написан Теренсом Монмени и опубликован 29 октября 1990 года в «Нью-Йоркере».

Катастрофическая эпидемия вирусной сонной болезни, летаргического энцефалита, началась в Европе зимой 1916/17 года. В последующие годы она прокатилась по всему миру, закончившись только в середине двадцатых. По-видимому, многие пациенты полностью оправились от заболевания, но спустя годы, а иногда и десятилетия они стали жертвами странного и необычного (подчас прогрессировавшего) постэнцефалитического синдрома. До сороковых годов появились тысячи таких больных, и каждый невролог того времени имел самое живое и непосредственное представление об этом синдроме. Однако к шестидесятым годам в мире осталось всего несколько сотен таких пациентов — они влачили жалкое существование в больницах для хроников, и практикующие неврологи постепенно забыли о них. В 1967 году, когда в клиническую практику была введена леводопа, в мире оставались две «колонии» таких пациентов — в госпитале «Бет-Авраам» в Нью-Йорке и больнице «Хайлендс» в Лондоне.

Короткий отчет Циммермана был написан для Главного медицинского управления ВМС США и был неизвестен врачебному сообществу в течение следующих десяти лет. Только в конце пятидесятых годов он был признан первым научным сообщением о гуамской болезни.

Хирано до сих пор живо помнит поездку на Гуам, несмотря на то, что прошло тридцать пять лет. Он прекрасно помнит долгое путешествие, восторг от островных пейзажей, больных, произведенные им вскрытия, приготовление микроскопических срезов тканей мозга. Результаты исследований он представил на ежегодной конференции Американской ассоциации нейроанатомов. На той же конференции три года спустя Стил, Ольшевский и Ричардсон представили свои данные о прогрессивном надъядерном параличе, другой странной «новой» болезни. В то время Хирано был немало удивлен тем, что «гистологические и цитологические признаки обеих болезней были, по сути, одними и теми же», и заключил, обсуждая статью коллег, что «удивительная схожесть тканевых реакций при этих двух заболеваниях, распространенных в двух удаленных друг от друга географически местностях, определенно заслуживает самого пристального внимания, не только в отношении клиники и патологической анатомии, но и с точки зрения наследственных и эпидемиологических признаков».

В 1997 году Джон Стил написал мне о своем новом пациенте, тридцатитрехлетнем чаморро из южной части Гуама, который родился в 1963 году и с тридцатилетнего возраста страдает паркинсонизмом, поразившим половину тела. В роду у этого человека были больные с литико-бодигом, и пока неясно, болеет ли он этой болезнью или страдает паркинсонизмом какой-либо иной формы.

У Фресине сложилось впечатление, что, хотя саговник всегда в изобилии произрастал на Гуаме, его никогда не ели до того, как испанцы научили туземцев отделять мякоть от ее ядовитого сока. Это, однако, спорное мнение, ибо во многих других культурах использование саговников в пищу и умение их готовить и обезвреживать восходят к доисторическим временам, как пишет о том Дэвид Джонс в книге «Саговники мира»:

Строго говоря, у саговника нет плодов, потому что плоды развиваются из цветов, которые у саговника отсутствуют. Но это вполне естественно — говорить о «плодах», ибо семена заключены в ярко окрашенную блестящую оболочку, напоминающую сливу-венгерку.

Реймонд Фосберг всю свою профессиональную жизнь посвятил изучению тропических растений и флоры тропических островов. «С самого детства я был очарован островами, — писал он в обращении к руководству Гуамского университета при вступлении в должность, — и это очарование я черпал в географических картах, учебниках по географии и одной удивительной книге, озаглавленной «Австралия и острова Океании». Острова меня притягивали, и я воспользовался первой же возможностью. Впервые я посетил остров Санта-Крус с клубом «Сьерра». Этот остров расположен у берегов Калифорнии. Увиденная там красота до сих пор стоит у меня перед глазами».

Во время Второй мировой войны Фосберг работал в тропических джунглях Колумбии, добывая хинную кору — источник хинина, препарата, которым следовало снабдить армию, действовавшую в районах, где была распространена малярия. Реймонд помог вывезти в США тысячи тонн коры хинного дерева. После войны Фосберг обратил свой научный интерес на острова Микронезии, создавая подробнейший каталог их растительности, изучая также воздействие человека на жизнь островной флоры, в частности высаживание на островах растений других видов, отрицательно влиявших на уязвимую автохтонную флору и фауну.

В настоящее время ботаники насчитывают более двухсот видов саговников и одиннадцать родов. Новейший род, Chigua, был открыт в Колумбии в 1990 году научным сотрудником Нью-Йоркского ботанического сада Деннисом Стивенсоном.

Cycas revoluta иногда называют саговой пальмой (или королем саго), а Cycas circinalis — ложной саговой пальмой (или королевой саго). Слово «саго» является родовым понятием, обозначающим съедобное крахмалистое вещество, добываемое из любого растительного источника. Собственно, так сказать, саго (которым питались английские дети моего поколения) добывается из стволов различных пальм (в частности Metroxylon), но содержится также и в стволах саговников, несмотря на то, что с точки зрения ботаники саговники не имеют никакого родства с пальмами. Стволы мужских растений C. revolutа на пятьдесят процентов состоят из крахмала, женские растения вдвое беднее по его содержанию. Много крахмала и в семенах этого растения. Кроме того, семена воспроизводятся, а для добывания крахмала из ствола растение надо срубить.

То же самое можно сказать и об арроруте, который добывается, строго говоря, из корней маранты. Однако эту субстанцию можно извлечь и из других растений, включая саговник рода Zamia. Индейцы племени семинолов во Флориде издавна используют это растение (коонти), которое раньше росло там в диком состоянии. В восьмидесятые годы девятнадцатого века производство арроруты было поставлено на промышленную основу. В год вырабатывали двадцать и больше тонн «флоридской арроруты», которую применяли в детском питании, выпечке бисквитов, при изготовлении шоколада и макарон. В двадцатые годы завод по производству арроруты был закрыт, так как хищническая вырубка саговников привела к их практическому исчезновению.

Я в неоплатном долгу перед моей корреспонденткой из Австралии Леони Моллой. Она написала мне о том, как используют саговник в племени йолнгу, живущем в Арнемленде, на севере Австралии. В этой культуре, которая в настоящее время быстро исчезает, саговник считают божественной пищей — обычно его выпекают в виде больших хлебов, которые затем съедают на торжественных церемониях, подносят в знак предложения мира оскорбленному племени. Во время обряда обрезания юноше кладут такой хлеб под голову, после окончания церемонии хлеб делят между старейшинами племени.

Люди племени йолнгу различают по меньшей мере двадцать пять частей саговника и разработали тщательную пятидневную процедуру промывания семян. У каждого такого дня есть особое церемониальное название. Первый день называют гон-джуррук, то есть «влажные руки»; второй день — гон-бандани, «сухие руки» (так как в этот день нельзя прикасаться руками к пропитанным водой семенам); третий день — якурр-ирр-юн («пробуждение от сна») или гактхун («рвота»); четвертый день — буку-думурру-ну («распухшая голова»), ибо в этот день семена разбухают, и яд вымывается из них; и наконец, последний день называют бувайак («исчезновение»). Йолнгу верят, что если яд промывных вод пропитает землю, то «земля и племя станут сильнее».

Питье этого саке, приготовленного из C. revoluta, как замечает Дэвид Джонс, «сильно напоминает игру в русскую рулетку, так как оно ядовито, и большая доза может убить всех собутыльников». Многие считают, что это саке хорошо идет с рыбой фугу.

Георг Румпф, известный под именем Румфиуса, ставший выдающимся и страстным натуралистом в возрасте двадцати лет, поступил на службу в голландскую Ост-Индскую компанию и в 1652 году отправился в плавание в Батавию и на Молуккские острова. В 1658 году он описал новое растение — это был первый, описанный европейцем саговник, который столетие спустя был назван Карлом Линнеем Cycas circinalis и стал главным «типом» всех саговников. Через несколько лет Румфиус был назначен помощником голландского губернатора Амбона, острова Молуккского архипелага, где он приступил к созданию своего капитального труда Herbarium Amboinense, в котором описал тысячу двести видов растений, произрастающих в Юго-Восточной Азии.

В 1670 году Румфиус ослеп, но продолжил работу с помощью своих зрячих помощников. Х.Ц.Д. де Вит в речи, произнесенной в 1952 году в Ботаническом саду Амстердама по случаю двухсотпятидесятой годовщины со дня смерти Румфиуса, во всех подробностях описал огромный труд, которого потребовало написание «Гербария». Работа продолжалась сорок лет и была отмечена тяжкими бедствиями, включая смерть жены и дочери натуралиста:

Обе женщины погибли под рухнувшими стенами домов.

Румфиус тем не менее вернулся к работе над рукописью, но в 1687 году в городе Амбоина случился страшный пожар, уничтоживший библиотеку Румфиуса и все рукописи. Не утратив мужества, призвав на помощь все свои способности и решимость, он начал переписывать «Гербарий», и рукопись, состоявшая из первых шести книг, была наконец отправлена на корабле в Амстердам в 1692 году. Но рукопись погибла, так как корабль затонул во время шторма. (К счастью, генерал-губернатор Батавии Кампхёйс предпринял меры предосторожности и перед отправкой рукописи в Голландию приказал снять с нее копию.) Румфиус продолжил работу над последними шестью книгами, но при этом пережил еще одну драму: в 1695 году из библиотеки были похищены шестьдесят одна цветная литография. Румфиус умер в 1702 году, через несколько месяцев после завершения работы над «Гербарием». Однако его великий труд был опубликован лишь в середине восемнадцатого столетия. Это произведение, несмотря на все злоключения, содержит почти 1700 страниц текста и 700 цветных иллюстраций, включая дюжину изумительных изображений саговников.

Сидней Паркинсон, художник, участвовавший в плавании на «Индеворе» с Джеймсом Куком, так описал растения, с которыми им пришлось столкнуться:

Cycas circinalis не встречается в Австралии, и саговник, о котором говорит Паркинсон, был скорее всего родственным видом — C. media.

Латиризм — это форма паралича, который долгое время считался эндемическим для некоторых районов Индии заболеванием. Оно возникает в результате употребления в пищу травяного гороха Lathyrus sativus; небольшие количества такого гороха не приносят вреда, но когда он остается единственным продуктом питания, перед людьми возникает неразрешимая и ужасная дилемма — либо отравиться и заболеть параличом, либо умереть от голода.

Нечто подобное происходит при «ямайском параличе», который поразил десятки тысяч американцев во времена «сухого закона». В поисках дешевого алкоголя эти несчастные пили экстракт ямайского имбиря, не зная, что в нем содержится большое количество яда (позже было установлено, что в экстракте присутствует довольно много фосфорорганических соединений), систематическое поступление которого в организм приводит к параличу (в студенческие годы я проводил исследование с целью выявления механизма развития паралича, используя подопытных животных).

«Паралич бухты Минамата» был впервые замечен в середине пятидесятых годов в японских рыбацких деревнях, расположенных на берегу бухты. Вначале у больных появлялась неуверенность походки, дрожь конечностей и разнообразные нарушения чувствительности, а в далеко зашедших случаях наступали глухота, слепота и деменция. У рыбаков часто рождались дети с врожденными дефектами. Подобными расстройствами страдали также домашние животные и морские птицы. Подозрение пало на рыбу, которую ловили в этих местах, и когда ею стали целенаправленно кормить кошек, у них развивались те же неврологические поражения, что и у людей. В 1957 году рыболовный промысел был запрещен в бухте Минамата, после чего болезнь совершенно исчезла. Точная причина болезни в то время так и оставалась загадкой, и только спустя довольно много лет Дуглас МакАльпин выяснил, что признаки заболевания были практически идентичны симптомам отравления метилртутью, случаи которого наблюдались в Англии в конце тридцатых годов двадцатого века. Потребовалось несколько лет, чтобы выяснить источник этого металлоорганического соединения (в этом участвовал и Курланд). Оказалось, что стоявшая на берегу фабрика сбрасывала в море метилртуть (вещество само по себе не слишком токсичное), но после попадания в море содержавшиеся в воде микроорганизмы окисляли метилртуть в ее хлорид — соединение, отличающееся высокой токсичностью. Дальше хлорид метилртути включался в пищевую цепочку и доходил в конце концов, через рыбу, до людей.

То, что литико или бодиг могут в своем развитии застыть на месте, разительно отличает эти болезни от классического паркинсонизма или бокового амиотрофического склероза, которые неизбежно и неотвратимо прогрессируют во всех случаях. Однако такую же остановку в развитии болезни можно наблюдать и при постэнцефалитическом паркинсонизме или амиотрофии. Так, у одной из моих пациенток, Сельмы Б., сразу после перенесенного в 1917 году летаргического энцефалита развился легкий паркинсонизм на одной стороне тела и оставался практически неизменным в течение семидесяти пяти лет. Другой больной, Ральф Г., стал страдать параличом одной руки в результате перенесенного энцефалита, и этот паралич не прогрессировал в течение пятидесяти лет. (Именно по этой причине Гайдусек считает постэнцефалитические синдромы не активным процессом болезни, а реакциями гиперчувствительности.) Тем не менее такие абортивные формы являются исключением, и литико-бодиг в подавляющем большинстве случаев неотвратимо прогрессирует.

Мне было весьма печально узнать, что Дарвин, который, как мне казалось, любил все формы жизни и восхищался ими, говорил (в «Путешествии на корабле “Бигль”») об «отвратительных скользких голотуриях, которых так обожают китайские гурманы». На самом деле их вовсе не любят. Саффорд пишет о них как о «слоняющихся без дела коричневых толстяках». Джек Лондон в «Путешествии на “Снарке”» отзывается о них как о «чудовищных морских тунеядцах», которые «разбрызгивали слизь» и «противно извивались» у него под ногами. Это его единственный негативный отзыв о впечатлениях «полета» в цветовом экстазе над тихоокеанским рифом.

В своей истории исследования Тихого океана, Дж. К. Биглхол говорит о трех его фазах — испанских исследованиях шестнадцатого века, «воодушевленных страстью к религии и деньгам»; голландских путешествиях семнадцатого века, предпринятых ради торговых целей; и наконец английских и французских исследованиях, посвященных приобретению знаний. Однако автор отмечает дух любопытства и жажду чуда как факторы, вдохновлявшие все эти исследования. Определенно, это верно в отношении Антонио Пигафетты, дворянина-добровольца, присоединившегося к Магеллану «из страстного желания увидеть чудеса океана». Это справедливо и в отношении путешествий голландских мореплавателей, в которых участвовали натуралисты, стремившиеся попасть в неведомые уголки мира. Так, например, Румфиус и Рид, отправившись в голландскую Ост-Индию в семнадцатом веке, внесли неоценимый вклад в биологию (особенно это касается первых описаний и зарисовок саговников и других растений, неизвестных до тех пор в Европе). Это верно и в отношении Дампира и Кука, которые в некотором смысле явились предтечами великих путешественников-натуралистов девятнадцатого века.

Репутация Магеллана, впрочем, тоже не была безупречной. Открытие Гуама было сделано в очень тяжелых условиях. Матросы голодали и страдали цингой. Они съели всех крыс и кожу, предохранявшую канаты от перетирания. Путешественники провели в море девяносто семь дней, прежде чем увидели — 6 марта 1521 года — землю. Когда они, бросив якорь в бухте Уматака, сошли на берег, туземцы украли у них шлюпку, канаты и часть такелажа. Магеллан обычно бывал хладнокровен и терпелив, но на этот раз вскипел и отреагировал совершенно чудовищным образом. Взяв с собой группу матросов, он сжег сорок или пятьдесят домов и убил семерых чаморро. Взбешенный Магеллан назвал Гуам (и Роту) «Ладронес» — Островами Воров, и относился к их жителям с жестоким презрением. Сам Магеллан тоже вскоре встретил смерть от рук разъяренных туземцев на Филиппинах, которых он сам и спровоцировал на жестокость. И все же о Магеллане не стоит судить по действиям в последние месяцы жизни, ибо он умело командовал своими больными, разозленными, нетерпеливыми и подчас мятежными матросами; блистательно открыл Магелланов пролив — и, как правило, вполне уважительно относился к туземцам. Но, как и всем первым испанским и португальским мореплавателям-первооткрывателям, Магеллану была свойственна склонность к насилию — Биглхол называет ее «христианской надменностью» и полагает, что Магеллан в конце концов, как и все остальные, пал ее жертвой.

Этой «надменности» был, как представляется, начисто лишен восхитительный Пигафетта, который (хотя он и сам был ранен во время убийства Магеллана) тщательно описал путешествие: чудеса природы, народы, встретившиеся мореплавателям, отчаяние экипажа, характер Магеллана с его героизмом, безупречной честностью, мистической глубиной и фатальными пороками — описал с симпатией натуралиста, психолога и историка.

Ужасающую картину проказы на Гуаме рисует Араго в своем описании путешествия Фресине:

Редкостное понимание и сочувствие Саффорда становится еще более наглядным в сравнении с сообщениями его старшего современника Антуана Алфреда Марша. Чаморро, писал Марш, «не занимаются никаким серьезным трудом. Туземцы сегодня очень умны, но ленивы, заносчивы и бесчестны, не способны на благодарность и так же, как их предки, лишены какого бы то ни было нравственного чувства. Всякий пустяк привлекает их, и они стремятся получить желаемое, не ограничивая себя рамками приличий. Можно, конечно, найти людей, научившихся пользоваться благами цивилизации, но их очень мало».

Деревушка Уматак — тихое, безмятежное захолустье, у въезда в которую стоит памятник Магеллану, напоминающий о весеннем дне 1521 года, когда он высадился на Гуаме. Для Джулии Стил, журналистки и историка (и дочери Джона Стила), эта деревня символизирует момент первого контакта культур:

Некоторые ученые, включая Дирка Энтони Баллендорфа из Гуамского университета, считают, что Магеллан не мог высадиться в Уматаке в 1521 году. Сравнивая описание высадки, данное Пигафеттой, с записями в судовом журнале, Баллендорф и его коллеги заново реконструировали заключительную часть путешествия Магеллана и пришли к выводу, что высадка состоялась где-то на северо-западном берегу Гуама. Высадка была очень непродолжительной, так как Магеллан хотел лишь запастись провиантом и пресной водой, а первая длительная высадка в Уматаке была осуществлена подошедшей с юга экспедицией Легаспи в 1565 году.

Озеро Фена действительно является самым большим и единственным наземным резервуаром пресной воды на острове Гуам. Снабжение острова пресной водой осуществляется все же за счет огромного подземного пласта пресной воды, находящегося выше слоя соленой воды у северной оконечности острова. Фена — это искусственный водоем, который тоже принимает участие в водоснабжении Гуама. Поговаривают, что озеро было создано как резервуар «охлаждающей жидкости» для того, чтобы остановить цепную реакцию, которая может начаться в результате аварии на расположенном здесь хранилище ядерных материалов.

Джон, однако, говорит, что не может утверждать, будто эти люди страдали именно литико-бодигом, а не классическим боковым амиотрофическим склерозом или паркинсонизмом. Некоторые их потомки, наполовину чаморро, иногда заболевали литико-бодигом. Несмотря на то что в пятидесятые годы Курланд не мог документально (при том уровне развития науки) подтвердить генетическую гипотезу, он и его коллега В. К. Видерхольт теперь исследуют детей калифорнийских чаморро, выясняя, нет ли среди них больных литико-бодигом.

Куру, смертельная нервная болезнь, которая в течение ста или более лет была распространена в этой области, могла возникать, как обнаружил Гайдусек, в результате ритуальной практики употребления в пищу мозга умерших. Болезнетворным агентом оказался новый вирус, так называемый медленный вирус, которые может латентно дремать в тканях в течение многих лет, а затем начинает размножаться, вызывая появление явных клинических симптомов. Природа куру едва была бы выяснена, если бы Гайдусек не соединил свою обостренную медицинскую любознательность с глубоким и сочувственным знанием культурных особенностей, традиций и верований туземных племен восточной части Новой Гвинеи. Такое соединение страсти к медицине, биологии и этнографии стало основой всей деятельности Гайдусека. Оно подтолкнуло его к исследованию множества географических изолятов по всему миру. На Новой Гвинее он исследовал не только куру и литико-бодиг, но и эндемический зоб с кретинизмом, цистицеркоз с эпидемической эпилепсией и ложный гермафродитизм. Он изучал мышечную дистрофию в Новой Британии, врожденные ортопедические деформации на Новых Гебридах, вилюйский энцефалит в Сибири, геморрагическую лихорадку с почечным синдромом в Корее, генетические заболевания австралийских аборигенов и десятки других болезней (в 1972 году экспедиция Гайдусека на судне «Альфа Геликс» в течение короткого времени находилась на Пингелапе). Помимо публикации сотен статей Гайдусек в течение сорока лет вел подробный дневник своей деятельности, в котором сочетал записи об исследованиях с живым описанием мест и народов, с которыми ему приходилось сталкиваться. Этот дневник является уникальным свидетельством о жизни и труде одного из самых выдающихся врачей и натуралистов нашего времени.

Четвертый очаг неврологической болезни, к югу от Новой Гвинеи, был обнаружен в 1980 году. Эта болезнь, которую ученые назвали ангуругу (по названию деревни, где она была обнаружена), распространена среди австралийских аборигенов, живущих в провинции Гроте Эйландт и прилегающих районах области Арнемленд. В половине случаев, как выяснили Дж. Каути и его сотрудники, у больных находят поражение двигательных нейронов верхних и нижних конечностей, что приводит к появлению шаткой и неуверенной походки (таких больных аборигены называют «люди-птицы»). У части больных выявляются симптомы поражения мозжечка и надъядерного паралича; в некоторых случаях — паркинсонизма и деменции. Таким образом, эта болезнь одновременно напоминает и литико-бодиг, и куру. Немедленно возник вопрос (как в случае литико-бодига), является ли заболевание одной нозологической единицей или двумя, а то и тремя. Ученые принялись искать генетические факторы и факторы окружающей среды, которые могли бы играть роль в возникновении болезни. Признаков менделевского наследования обнаружено не было, но стали известны сведения о том, что в Гроте Эйландт есть большие залежи марганца (которые разрабатываются открытым способом с 1962 года) и что распространенной пищей наряду с кассавой являются семена саговника.

Марк Флоренс, австралийский токсиколог, проведший много времени в Гроте Эйландте, полагает, что в патогенезе ангуругу играют роль оба фактора — генетический и токсический. Флоренс указывает также на то, что Гуам, Джайя, Кии и Гроте Эйландт находятся на одной географической долготе, и, возможно, мутацию разнесли по этим местам древние мореходы. Жители Гроте Эйландта, в свою очередь, считают, что их болезнь возникла в результате колдовского заклятья.

Подробное обсуждение экологической катастрофы на Гуаме было недавно представлено Дейвидом Квемменом в его книге «Песня додо: островная биогеография в эпоху вымирания». Автор описывает, как дело дошло до грани вымирания островных птиц: их на Гуаме было великое множество до 1960 года, а затем началось катастрофическое сокращение численности, приведшее к почти полному исчезновению спустя всего двадцать лет. В то время никто не имел ни малейшего понятия о том, почему это произошло:

Загадка «экологического убийства» на Гуаме была разгадана только в 1986 году. Было доказано, что виновницей является древолазающая змея, поедающая птиц, Boiga irregularis, которая стремительно размножилась в пятидесятые годы в саваннах южной части Гуама, а затем проникла в лесистые районы севера. Это случилось около 1980 года, то есть в то время, когда началось массовое вымирание птиц. В середине восьмидесятых было подсчитано, что на одну квадратную милю приходилось тринадцать тысяч змей, а всего на острове их оказалось больше трех миллионов. Поев всех птиц, змеи обратили взор на другую добычу — сцинков, гекконов и прочих ящериц и даже на мелких млекопитающих, численность которых тоже начала катастрофически сокращаться. В связи с этими событиями на острове расплодились пауки-кругопряды (я всюду видел их кружевные сети), вероятно, из-за уничтожения ящериц. Таким образом, из-за того, что экологи называют «трофическим каскадом», произошло катастрофическое нарушение равновесия экосистемы Гуама.

Известно, что птицы являются переносчиками птичьего гриппа, и, возможно, они переносят и вирусы гриппа, патогенные для человека. Если литико-бодиг имеет вирусную этиологию, то не исключено, что гибель птиц и их отсутствие в течение сорока лет способствовали практическому исчезновению литико-бодига. Хотя нет никаких подтверждений этой гипотезы, некоторые мои корреспонденты указывают на это совпадение и интересуются, нет ли причинно-следственной связи между этими событиями.

Линн Ролерсон рассказала мне об еще более редком огромном кисточковом папоротнике Lycopodium phlegmaria, которым когда-то изобиловали местные леса. Но теперь этот вид почти исчез из-за того, что местные жители выкапывали его и культивировали как домашнее растение. Этот вид и большой ленточный папоротник встречаются и в Австралии, и Чемберлен, разыскивая там саговники, был буквально очарован этими папоротниками и написал о них в 1919 году в книге «Живые саговники» (The Living Cycads):

Иногда говорят (этот термин восходит к Шарко), что у больных паркинсонизмом «взгляд рептилий». Это не просто красочная (или уничижительная) метафора; нормальное осуществление двигательных функций, которые у млекопитающих отличаются плавностью и гибкостью, нарушается при паркинсонизме; это приводит к смене полной неподвижности быстрыми, внезапными, почти взрывными движениями, что напоминает двигательное поведение рептилий.

Сам Паркинсон был не только врачом, но и палеонтологом, и написанная им в 1801 году книга «Органические остатки прежнего мира» является новаторским для того времени руководством по палеонтологии. Некоторые полагают, что Паркинсон считал открытую им болезнь атавизмом, возвратом к открывшимся вследствие болезни предковым, «допотопным» формам движения, характерным для далекого прошлого животного мира.

Верно ли это в отношении паркинсонизма, вопрос спорный, но такой возврат к формам примитивного двигательного поведения во всем его разнообразии хорошо виден у больных постэнцефалитическим синдромом, а также при одном редком заболевании, жаберном миоклонусе, который возникает вследствие поражения среднего мозга. При этой болезни у пациента возникают ритмичные движения небной мускулатуры и мышц среднего уха, а также некоторых мышц шеи. Это странный и непонятный симптом, непонятный до тех пор, пока не начинаешь понимать, что эти мышцы — единственные реликты жаберных дуг у человека. Жаберный миоклонус — это, по сути, движения жабрами, проявление того факта, что внутри нас скрываются ихтиологические предки, наши предшественники на лестнице эволюции.

Около пяти лет назад Джон заинтересовался рядом больных литико-бодигом с параличом взора. Его коллега Терри Кокс, нейроофтальмолог, подтвердил это исследованием глаз и обнаружил, что у половины больных на сетчатке оказались извилистые полоски (эти полоски не видны при обычной офтальмоскопии и становятся заметными только при непрямой офтальмоскопии, поэтому они не привлекают внимания при рутинных осмотрах). Эти полоски локализованы в верхних слоях ретинального пигмента и не вызывают никаких симптомов.

«Само нарушение не прогрессирует, и вообще больше похоже на рубец после травмы, перенесенной много лет назад. Возможно, это маркер литико-бодига, который возникает одновременно с заболеванием, хотя мы обнаруживаем его только сейчас. Теперь мы смотрим, нет ли подобных изменений у больных с прогрессивным надъядерным параличом и постэнцефалитическим паркинсонизмом».

Термин «киномолгус» в переводе означает «доящие собак». Киномолги были древним племенем, жившим в Ливии. Почему это название было дано некоторым макакам (есть и другое — «макаки-крабоеды»), неизвестно, хотя Джон Клей полагает, что лучше переводить это название как «сосущие собак», так как детеныши макак действительно могут сосать самок других видов.

В двадцатые годы в одном японском журнале была опубликована статья о необычайно высокой частоте бульбарного паралича в Сайпане, хотя и неясно, являлся ли этот паралич проявлением литико. В пятнадцати случаях литико-бодига в Сайпане, описанных Гайдусеком и соавторами, все больные, кроме двоих, родились до Первой мировой войны, а самый младший родился в 1929 году. В нескольких случаях, согласно данным Джона, родители этих пациентов родились на Гуаме или Роте.

Исследования нейротоксичности саговников после некоторого затишья в шестидесятые годы теперь возобновились сразу в нескольких местах. Том Мабри и Делия Браунсон из Техасского университета в Остине работают над выяснением связи саговников с литико-бодигом, воздействуя полученными на Гуаме предположительными нейротоксинами на культуры клеток головного мозга крыс. Алан Сирайт из (австралийского) Национального центра по изучению экологической токсичности исследовали эффекты воздействия МАМ и БМАА на экспериментальных животных. Марк Дункан из университета Нового Южного Уэльса, много лет изучавший токсичность БМАА, утверждает, что пока нет оснований связывать саговники с литико-бодигом; имеющиеся данные, по его мнению, указывают на справедливость минеральной гипотезы. Однако, отмечая высокую частоту загрязнения цинком, имеющего место при обработке саговой муки с Гуама, Дункан рассуждает (в статье, опубликованной в 1992 году) о том, что, возможно, «патогенез БАС и БП может быть причинно связан» с токсичностью цинка.

Несмотря на то что большинство исследователей, с которыми я беседовал, не поддерживают гипотезу о прионной этиологии литико-бодига — каждый ученый крепко привязан к собственной гипотезе, — предположение Альмы, серьезное, невзирая на его кажущуюся легковесность, заставило меня задуматься. После выхода в свет первого издания этой книги, ряд читателей задал вопросы о возможной роли прионов в этиологии литико-бодига. Среди этих читателей известный невролог Роджер Розенберг (работавший над проблемами болезни Альцгеймера, которую Гайдусек считает неинфекционным амилоидозом) и эволюционный биолог Джаред Даймонд (ранние исследования которого, проведенные в Новой Гвинее, заставили его заинтересоваться болезнью куру — архетипом прионовой болезни, или, пользуясь терминологией Гайдусека, инфекционного амилоидоза).

При куру и болезни Крейтцфельдта-Якоба, так же как и при многих болезнях, поражающих мозг животных — рысистой болезни, контагиозном норковом энцефалите, губчатой коровьей энцефалопатии («болезни коровьего бешенства»), — контагиозным агентом может быть мелкая частица, лишенная РНК или ДНК, но способная вызвать обширное изменение в составе и строении белков головного мозга. Такие изменения, неумолимо прогрессирующие (и неизбежно фатальные), тем не менее в момент внедрения приона могут не проявляться и начинают свое разрушительное действие через десятки лет. Такая длительная задержка, за которой следует быстрая дегенерация, характерна и для литико-бодига. По этой причине, в сочетании с возникновением болезни в географически и генетически удаленных друг от друга местах, Даймонд полагает, что, возможно, это есть косвенное доказательство прионной природы литико-бодига и куру. Правда, никаких объективных доказательств в пользу такой точки зрения нет, а кроме того, не была доказана контагиозность литико-бодига.

Чжан и его коллеги, проследив географические вариации литико-бодига на Гуаме за двадцатилетний период, подтвердили тесную «корреляцию» локальных уровней циказина с заболеваемостью литико-бодигом. Однако такая корреляция, подчеркивают авторы, какой бы тесной она ни была, не обязательно доказывает причинно-следственную связь. Несмотря на то что существуют редкие формы болезни Альцгеймера, болезни Паркинсона и бокового амиотрофического склероза, наследуемые согласно законам Менделя, они все же являются исключением из правила. Обычно эти болезни являются сложными комплексными расстройствами, при которых конкретные проявления зависят от взаимодействия разнообразных генетических факторов и факторов окружающей среды. Мы теперь обнаруживаем, как подчеркивает Спенсер, что такие взаимодействия наследственности и окружающей среды характерны для многих заболеваний. Так, редкое, но катастрофическое побочное действие стрептомицина — введенного в клиническую практику для лечения туберкулеза, но иногда становящегося причиной тотальной и необратимой нервной глухоты, — обусловлено, как теперь выяснилось, наличием дефекта в митохондриальной ДНК, который ничем себя не проявляет до тех пор, пока больному не вводят стрептомицин.

Целый ряд заболеваний, носящих семейный характер, но не подчиняющихся законам менделевского расщепления, также могут возникать из-за мутаций в митохондриальной ДНК. Такая мутация происходит при редком синдроме, когда глухота сочетается с сахарным диабетом, нефропатией, фотомиоклонусом и дегенерацией клеток головного мозга (этот синдром или очень на него похожий был описан в 1964 году Германом, Агиларом и Саксом). Митохондриальная ДНК передается только по материнской линии, и Видерхольт с соавторами рассуждают о том, что в критический период между 1670 и 1710 годами, когда мужчины чаморро были практически полностью истреблены, а население сократилось, по существу, до нескольких сотен женщин, у них могла возникнуть мутация в митохондриальной ДНК, которая распространилась и на последующие поколения, особенно в некоторых семьях. Эта мутация могла сенсибилизировать своих носителей к безвредным для других индивидов факторам окружающей среды и запустить у них фатальные дегенеративные процессы болезни литико-бодиг.

Мари Стоупс родилась в 1880 году в Лондоне. С детства она отличалась ненасытной любознательностью и одаренностью к наукам и, вопреки порицанию со стороны окружающих (которое в то время мешало женщинам заниматься медициной), смогла поступить в Университетский колледж, окончив который, получила золотую медаль и высшую оценку по ботанике. За годы учебы в ней открылась и развилась страсть к палеоботанике, и после окончания колледжа она продолжила образование в Ботаническом институте Мюнхена, где была единственной женщиной среди ста студентов. За исследование семяпочек саговников она первой из женщин получила степень доктора философии в ботанике.

В 1905 году Стоупс была удостоена докторской степени в Лондонском университете, став самым молодым доктором наук в стране. В следующем году, работая над капитальным двухтомным трудом «Флора мелового периода» для Британского музея, она опубликовала книгу «Исследование о жизни растений для молодых людей», очаровательную книжку, свидетельство ее незаурядного литературного таланта и проникновения в сферу юношеского воображения, не говоря уже о познаниях в ботанике. Потом она продолжала публиковать научные статьи, а в 1910 году выпустила очередную популярную книгу «Древние растения». В то же самое время она вынашивала планы романтических новелл и стихотворений и в «Японском дневнике» придала пикантную литературную форму истории о своей неудачной любви к выдающемуся японскому ботанику.

К тому времени у Мари, помимо ботаники, появились и другие интересы. Стоупс пишет в газету «Таймс» письмо в поддержку суфражисток и проявляет все большее внимание к освобождению женщин — в сексуальном, профессиональном и политическом отношении. Начиная с 1914 года в течение нескольких лет, не порывая с палеоботаникой, Стоупс пишет на тему любви и сексуальности. Она была первой, кто описал половой акт по существу, с той ясностью и дотошностью, с какими она описывала оплодотворение семяпочек саговника. Правда, в ее описании акта любви чувствуется нежность, предвосхитившая романы Д. Г. Лоуренса. Книги Стоупс «Супружеская любовь» (1918), «Письмо работающей матери» (1919) и «Светлое материнство» (1920) были в то время невероятно популярны; никто до Стоупс не говорил об этом так самобытно и авторитетно.

Позже Стоупс познакомилась с Маргарет Сэнджер, крупным американским первопроходцем в контроле рождаемости. Стоупс становится ярой защитницей Сэнджер в Англии. Книга «Контрацепция: теория, история и практика» была опубликована в 1923 году, после чего в Лондоне и других городах Англии были открыты клиники Мари Стоупс. Ее голос, выступления потеряли былую популярность после Второй мировой войны, а имя, которое когда-то было у всех на устах, было практически забыто. Тем не менее даже в преклонном возрасте она не забывала о своем интересе к палеоботанике и часто говорила, что леса каменноугольного периода были и остались ее первой любовью.

Идеи Коперника, совершившие настоящую революцию в науке шестнадцатого и семнадцатого веков, с их открытием непомерной огромности космоса нанесли сильнейший удар по ощущению человека, воображавшего себя прежде центром вселенной. Никто не выразил это так горько, как Паскаль: «Весь видимый мир оказался всего лишь крошечным пятнышком». Он же сетовал на то, что человек «теперь потерялся в самом отдаленном углу Природы», «оказался запертым в микроскопической клетке, где нашел свое истинное место». Кеплер говорил о «потаенном и скрытом страхе», чувстве потерянности в «бесконечности» космоса.

Восемнадцатый век с его повышенным интересом к минералам, окаменелостям и геологическим процессам радикально изменил человеческое чувство времени (как об этом говорили Росси, Гулд и МакФи). Эволюционное время, геологическое время, глубинное время — все эти понятия дались человечеству очень нелегко, а будучи усвоенными, продолжали вызывать страх и сопротивление.

Было очень комфортно думать, будто Земля была создана для человека, и ее история — его ровесница, будто прошлое измеряется обычными человеческими мерками и до первого человека можно отсчитать всего лишь несколько поколений. Но теперь библейскую хронологию пришлось расширить, ввести в нее понятие эры. Так, в то время как архиепископ Ушер высчитал, что мир был сотворен в 4004 году до нашей эры, Бюффон ввел в науку светский взгляд на природу, утверждая, что человек появился лишь в последнюю из семи эпох истории Земли, и объявил беспрецедентный возраст Земли — семьдесят пять тысяч лет. В частных беседах он умножал этот срок на сорок — в его рукописях возраст нашей планеты определялся в три миллиона лет. Он сознательно его уменьшил, потому что (как замечает Росси) чувствовал, что большее число будет недоступно пониманию современников, внушит им страх перед «темной бездной» времен. Меньше чем через пятьдесят лет Плейфейр написал о том, что глядя на древние геологические напластования, «он испытывает головокружение от взгляда в бездонную пропасть времени».

Когда Кант в 1755 году опубликовал «Теорию неба», где нашел отражение его взгляд на развитие и образование туманностей, он провидел, что «миллионы лет и столетий были потребны» для того, чтобы вселенная пришла в свое нынешнее состояние, и считал творение вечным и имманентным Вселенной. Этим, выражаясь словами Бюффона, «десница Божья» была исключена из космологии, и возраст вселенной сразу гигантски увеличился. «Люди во времена Гука располагали прошлым длительностью шесть тысяч лет, — писал по этому поводу Росси, — но во времена Канта они сознавали, что прошлое длилось миллионы лет».

Тем не менее миллионы лет Канта были теоретическим понятием, не укоренившимся пока в геологии и других конкретных знаниях о Земле. Чувство чудовищной протяженности геологического времени, наполненного земными событиями, появилось лишь сто лет спустя, когда Лайелл в «Началах геологии», сумев представить огромность и медлительность геологических перемен, донес до сознания читателей представление о все более и более древних пластах, протянувшихся от нас сверху вниз на сотни миллионов лет назад.

Первый том труда Лайелла вышел в свет в 1830 году, и Дарвин взял его с собой на борт «Бигля». Ви́дение Лайеллом глубинного времени было непременной предпосылкой для ви́дения Дарвина, ибо почти геологически медленные процессы эволюции от животных кембрийского периода до современной фауны протекали, по оценкам самого Дарвина, по меньшей мере на протяжении трехсот миллионов лет.

Стивен Джей Гулд, написавший о наших концепциях времени в книге «Стрела времени, цикл времен», начинает со знаменитой цитаты из Фрейда, где говорится о том, что человечество получило от науки два величайших удара, «поколебавших влюбленность человека в самого себя», две революции — Коперника и Дарвина. К этим революциям Фрейд добавил («с минимальной в истории скромностью», как замечает по этому поводу Гулд) и собственную, фрейдистскую революцию. Но из этого списка, пишет Гулд, Фрейд упустил один из важнейших этапов — открытие глубинного времени, то есть необходимого связующего звена между революциями Коперника и Дарвина. Гулд пишет, что мы до сих пор испытываем большие трудности с усвоением «четвертой фрейдистской пули», трудности с реальным, органическим чувством (помимо концептуального или метафорического понимания) реальности глубинного времени. Тем не менее, как считает Гулд, именно эта революция явилась самой решающей из всех.

Именно глубинное, вечное время делает возможной слепую поступь эволюции, дает ей вечность на оттачивание и усиление мельчайших деталей мироздания. Глубинное, вечное время открывает нам возможность нового взгляда на природу, которая, пусть даже лишенная божественного «Да будет!», лишенная чуда и провидения, все равно предстает перед нами как нечто возвышенное и недостижимое «Есть определенное величие в таком взгляде на жизнь, — писал Дарвин в заключительной фразе «Происхождения видов», — «согласно которому, пока Земля обращалась и обращается по орбите, подчиняясь закону притяжения, из самых простых начал возникли и возникают бесконечные формы, наиболее прекрасные и чудесные из всего, что может увидеть человек».

Карл Никлас в этой связи пишет:

Находясь в Австралии, я видел лес антарктических буков, о которых говорили, что они — современники последнего ледникового периода. Деревьям насчитывалось около двадцати четырех тысяч лет, и они считаются самым старым организмом на Земле. О них говорят «организм» в единственном числе, потому что все деревья связаны между собой и посылают побеги и ответвления в единую сеть стволов и корней. Недавно в Мичигане обнаружили исполинскую грибницу гриба Armillaria bulbosa. Она занимает площадь около тридцати акров и, по некоторым оценкам, весит более ста тонн. Подземные волокна мичиганской грибницы являются генетически однородными, и поэтому ее называют самым большим организмом на Земле.

В таких случаях теряют отчетливость все наши представления о том, чем являются организмы или индивиды, что редко наблюдается в животном царстве (за исключением таких организмов, как коралловые полипы). Этот вопрос подробно осветил Стивен Джей Гулд в книге «Динозавр в стоге сена».

Несмотря на то что пальмы, папоротники и саговники часто бывают похожи друг на друга, на самом деле это растения, принадлежащие к разным таксономическим группам. Действительно, многие из их «общих» свойств развились совершенно независимо. Дарвин постоянно восхищался такими примерами конвергентной эволюции, когда естественный отбор, действуя в разное время, на разные формы, в разных ситуациях, помогает осуществить аналогичные способы решения сходных проблем, встающих перед видами.

Даже такой материал, как древесина, подчеркивал Никлас, возник независимо в разных растительных семействах, в каждом случае, когда была потребность в легком и прочном материале для поддержания растения в вертикальном положении. Таким образом, древовидные хвощи, древовидные плауны, саговники, сосны и дубы — все эти виды растений с помощью различных механизмов достигли способности образовывать древесину, в то время как древовидные папоротники и пальмы, не имеющие истинной древесины, выработали иной способ усиления своей конструкции, используя гибкие, но волокнистые ткани стеблей или наружные корни для поддержания стволов. У саговников сравнительно мягкая древесина, которая не отличается прочностью, но зато они укрепляют стволы оболочкой из листьев, которые придают им «панцирный» вид. Другие группы, как, например, давно исчезнувшие Sphenophyllales, обладали плотной древесиной, но не имели стволов и были совершенно не похожи на деревья.

Конвергентную эволюцию можно наблюдать и в животном царстве, например, в случае эволюции глаз у множества различных типов животных: медуз, червей, ракообразных, насекомых, гребешков, каракатиц и других головоногих моллюсков, а также позвоночных. Глаза у всех этих видов имеют разное строение и разное происхождение, но тем не менее развитие и формирование глаз происходит по программе, заложенной в одних и тех же генах. Исследование этих PAX-генов, кодирующих глаза, и других генов, таких, как гомеобоксы, определяющих морфогенез тела и органов, демонстрируют удивительно наглядно фундаментальное единство всех проявлений жизни. Ричард Докинз недавно провел превосходную дискуссию на тему развития глаз в своей книге «Пик неправдоподобия».

Сэр Роберт Шомбург описал свое волнение от находки Victoria regia:

В водоеме, под гигантскими листьями Victoria regia, как я позднее узнал, обитает странное животное, маленькая медуза Craspedacusta. Она была открыта в 1880 году и долгое время считалась первой пресноводной медузой (правда, потом выяснилось, что это медузоподобная форма гидроидного полипа Limnocodium). В течение многих лет Craspedacusta обнаруживалась только в искусственных условиях, например, в искусственных водоемах ботанических садов, но теперь она найдена и в нескольких озерах, в том числе озере Фена на Гуаме.

Отдельные растения Welwitschia живут до двух тысяч лет или даже больше — отсюда их название на языке африкаанс — tweblaarkanniedood — «бессмертная двулистка».

Моей любимой книгой были «Британские ботаники» из чудесной серии «Британия в иллюстрациях», выпускавшейся во время Второй мировой войны. Написал ее Джон Гилмор. Особенно живо и трогательно Гилмор рассказывает о Джозефе Хукере, замечательном ботанике и исследователе, сыне другого крупного ботаника, Уильяма Джексона Хукера (который после многих лет преподавания в Глазго стал первым директором ботанического сада Кью). В частности, Гилмор пишет об его отношениях с Дарвином:

«Вы — единственная живая душа, симпатию которой я постоянно чувствую», — писал ему Дарвин. С того времени, когда [Хукер] засыпал с корректурой «Путешествия на корабле “Бигль” под подушкой, чтобы начать читать книгу сразу после пробуждения, до того дня, когда он нес гроб с телом Дарвина к месту последнего упокоения в Вестминстерском аббатстве, он оставался самым близким и доверенным другом Дарвина. Именно Хукеру в 1844 году Дарвин послал первые наброски своей теории естественного отбора, а пятнадцать лет спустя Хукер стал его первым «новообращенным». В 1858 году, когда Дарвин получил от Альфреда Рассела Уоллеса эссе, в котором содержалась идентичная дарвиновской теория естественного отбора, которую Уоллес собирался вскоре опубликовать, именно Хукер уговорил Дарвина преодолеть донкихотское желание уступить Уоллесу свой несомненный приоритет. Уоллес устроил тогда знаменитые двойные чтения по теории естественного отбора в Линнеевском обществе. На торжествах по случаю столетия Дарвина Хукер, статный и бодрый в свои девяносто два года, выступил в Кембридже, чтобы воздать должное памяти друга, которому он так много помогал при жизни.

Однако если отвлечься от истории дарвинизма, то можно сказать, что Джозеф Хукер и как самостоятельная фигура был на целую голову выше многих современников — как специалист по систематике растений, географии растений и просто как замечательный ученый и естествоиспытатель.

«Мало, кто знал и будет знать растения так, как знал их он», — писал о Хукере профессор Бауэр. Молодые годы Хукер провел в Глазго, когда его отец был профессором местного университета. Дом, в котором были собраны гербарий и библиотека, составившие основу собрания Кью, находился неподалеку от ботанического сада, и Джозеф, должно быть, с утра до вечера вдыхал аромат ботаники, любовь к которой он пронес через всю жизнь.

Филип Генри Госсе в своем (анонимном) путеводителе по оранжереям Кью так описал саговники:

Год спустя в своей странной книге под названием Omphalos («Пуповина»), опубликованной всего за два года до выхода в свет «Происхождения видов», Госсе, который был одновременно блестящим натуралистом и религиозным фундаменталистом, попытался примирить существование ископаемых окаменелостей (свидетельствовавших о прошедших эпохах) с верой в единичный акт Творения. В своей теории прохронизма он предположил, что вся земная кора со всеми ее «ископаемыми» растениями и животными была мгновенно создана Богом и лишь по видимости представляется нам долгой историей прошлого. На самом же деле все это «прошлое» было создано в момент Творения, а не возникло до него. Таким образом, Госсе утверждал, что никогда не существовало живых существ, соответствовавших этим ископаемым остаткам. Таким же путем, каким Адам был сотворен в мгновение ока в виде молодого человека (он никогда не был ребенком, не рождался и не имел пуповины, хотя и обладал пупком), утверждал Госсе, так и саговники, кажущиеся нам древними, были сотворены сравнительно недавно.

Совершая воображаемое путешествие по Земле через час после Творения, Госсе приглашает читателя полюбоваться панорамой растительного и животного мира в тот момент:

Эта неординарная идея — ее нельзя назвать гипотезой, потому что ее невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть — вызвала насмешки как со стороны палеонтологов, так и богословов.

В путеводитель по Кью Филип Госсе включил эксцентричное описание росшего там Cibotium:

После того как вышло первое издание этой книги, я посетил несколько европейских ботанических садов — в Вене, Гамбурге и Мюнхене, — и каждый из них претендовал на то, что именно в его коллекции находится самое старое горшечное растение. В каждом случае речь шла о саговнике — C. circinalis, или E. Altsteinii.

Выносливость этих старых саговников и любовь, которая их окружает, поистине замечательны. Попадание бомбы во дворец Марии-Терезии во время Второй мировой войны привело к гибели почти всех растений в оранжерее, за исключением двухсотлетнего Cycas circinalis, который до сих пор живет и здравствует. В Дрездене (как пишет Локи Шмидт в своей интересной книге о ботанических садах Германии), после разрушительной бомбардировки 1945 года, уничтожившей вместе с городом и оранжерею, пострадавший, но уцелевший саговник C. circinalis, которому шла тогда третья сотня лет и весивший несколько сотен фунтов, был спасен из руин самоотверженным садовником. Этот саговник до сих пор стоит в восстановленной оранжерее и, несмотря на раны, полученные в 1945 году, продолжает расти, демонстрируя недюжинное здоровье и жизненную силу.

Невозможно смотреть на саговники в Кью без пронзительного ощущения хрупкости этих растений, без понимания того, что им все время угрожает вымирание, которое всегда угрожает редким и уникальным видам. Я особенно отчетливо это понял в садах Кирстенбоша в Кейптауне, где растут более пятидесяти видов африканского саговника рода энцефаляртос. Некоторые являются распространенными, другие — редкими. Один из них просто уникален, потому что существует в единственном экземпляре (мужского) растения. Это E. Woodii, открытый доктором Медли Вудом в 1895 году. Побеги растения удалось вырастить (размножение в данном случае является бесполым, и поэтому речь идет о клонах исходного растения), но другие деревья того же вида так с тех пор и не были обнаружены. Если же где-то существует женское растение, то находящийся в ботаническом саду E. Woodii все равно не сможет его опылить и, следовательно, так и останется последним представителем своего вида.

Созерцание одинокого растения, окруженного для защиты от воров металлической решеткой и не отмеченного традиционной табличкой, заставило меня вспомнить историю Иши, последнего представителя своего племени. Я видел здесь «саговник Иши» и подумал о том, как сотни миллионов лет назад на Земле существовало великое множество видов древовидных плаунов, древовидных хвощей и семенных папоротников, о том, как постепенно это число сокращалось до сотен, десятков, единиц. О том, что в конце концов от некоторых видов осталось по одному экземпляру, которые вскоре исчезнут, и от них останется лишь печальная память, заключенная в каменном угле.

(Еще один уникальный, единственный саговник, «женское растение Иши», Cycas szechuanensis, был недавно обнаружен в саду одного из монастырей Китая; о существовании других растений этого вида ничего не известно. Четыре других вида, автохтонных для Китая, представлены на красивых почтовых марках, выпущенных в мае 1996 года.)

В северной части Гуама находится сухой тропический лес, где преимущественно растут саговники; на Роте саговниковые леса более влажные, скажем, «умеренно влажные» — это не истинные тропические леса, которые можно видеть на Понпеи. В последние годы уничтожение уникальных лесов Роты приняло катастрофические масштабы, особенно после строительства японцами полей для гольфа. Мы видели свидетельства этого уничтожения, бродя по джунглям: огромные бульдозеры вгрызались в землю, опустошая сотни акров. Сейчас на острове три поля для гольфа, и японцы планируют строительство еще нескольких. Такое вырубание девственных лесов вызывает стремительное закисление почвы и ее сползание к рифам. Кислая среда убивает кораллы, которые обеспечивают само существование рифов. Все это может привести к тому, что джунгли станут слишком малы, чтобы самостоятельно поддерживать свою экологию, так что в ближайшие десятилетия вся экосистема Роты может рухнуть, и это коснется как флоры, так и фауны.

Чемберлен в книге «Живые саговники» писал, как он определял возраст вида Dioön edule, растения которого достигают зрелости (в дикой природе) в возрасте пятидесяти лет, а потом — в среднем ежегодно — выпускают на вершине крону из листьев. Сосчитав число чешуек на стволе и разделив это число на число листьев, появляющихся каждый год, он вычислял возраст дерева. Например, он описал один великолепный образец — дерево, которому, при таком подсчете, оказалось девятьсот семьдесят лет, хотя в высоту оно достигало лишь пяти футов. Чемберлен не раз задумывался о том, не могут ли саговники достигать возраста секвойи.

Шишки саговников широко варьируют по виду, форме и размеру: огромные шишки Lepidozamia peroffskyana и Encephalartos transvenosus могут весить больше сотни футов, а шишки самых маленьких замий весят не больше тридцати миллиграммов. Но на всех без исключения шишках присутствует упорядоченность чешуек, составляющих сложный геометрический рисунок, похожий на штопорообразный спиральный узор, какой мы видим на сосновых шишках, в упорядоченности листьев, растущих из стеблей деревьев, или упорядоченном рисунке цветков подсолнечника. Изучение этих узоров филлотаксиса веками занимало ботаников и математиков не только потому, что спирали строятся по логарифмическому закону, но и потому, что ряд дополнительных завитков (парастихий) расходятся в противоположных направлениях, и числа этих завитков находятся в фиксированном отношении друг к другу. Например, в саговниковых шишках, так же как и в сосновых, мы почти всегда видим спирали, состоящие из пяти и восьми рядов, а если мы попробуем численно выразить отношения парастихий, то получим последовательность 2/1, 3/2, 5/3, 8/5, 13/8, 21/13, 34/21 и т. д. Эта последовательность, названная по имени математика тринадцатого века Фибоначчи, сходится к числу 1,618 — цифровому эквиваленту пропорции золотого сечения.

Вероятно, этот узор представляет собой лишь оптимальный способ упаковки листьев и чешуек, не допускающей наложения их друг на друга (а не с целью создания некоего архетипического мистического идеала, как думали Гете и другие). Тем не менее эти узоры радуют глаз и стимулируют мышление. Филлотаксис очаровал преподобного Дж. С. Хенслоу (кембриджского профессора ботаники и учителя Дарвина), который описывает и обсуждает его в книге «Начала описательной и физиологической ботаники». Весьма эксцентричное и подробное (и мое любимое) описание филлотаксиса содержится в книге Д’Арси Томпсона «О росте и форме». Говорят, что Непер открыл логарифмы в начале семнадцатого века под влиянием своих наблюдений роста хвощей, а великий ботаник Неемия Грю в том же столетии заметил, что «от наблюдения растений люди могли перейти к математическим изысканиям».

Ощущение математической предопределенности (или ограниченности) природы, особенно ее органических форм и роста, очищенное от идеализма и неприятия, стало очень сильно в наши дни, особенно после появления в последние десятилетия теории хаоса и теории сложных систем. Фракталы, так сказать, стали частью нашего сознания, и мы теперь видим их повсюду — в горных и равнинных ландшафтах, снежинках, клинической картине мигрени, но, самое главное, в растительном мире, так же как Непер четыреста лет назад разглядел в саду логарифмы, а Фибоначчи, размышляя над растениями, открыл золотое сечение.

Формы растений бесконечно занимали Гете, и мы обязаны ему самим термином «морфология». У Гете не было ощущения эволюции, но он обладал феноменальной способностью к логическому или морфологическому исчислению, и полагал, что все высшие растения можно получить из простого примитивного типа, гипотетического предкового растения, которое он назвал Ur-pflanze (эта идея пришла ему в голову, писал Гете, когда он рассматривал пальму в Орто близ Падуи, и эта «пальма Гете», как ее теперь называют, до сих пор растет на прежнем месте). У гипотетического прарастения есть листья, которые в результате метаморфоза могут преобразоваться в лепестки и чашелистики, тычинки и пыльники, то есть во все сложные части цветка. Если бы Гете дал себе труд заинтересоваться безлистными растениями, то я уверен, что прарастением он назвал бы Psilotum.

Александр фон Гумбольдт был близким другом Гете и использовал его теорию метаморфоза в своей книге «Физиогномика растений» (на самом деле он расширил представления Гете и писал о космической, универсальной направляющей силе, влияющей не только на растения, но и на морфологию камней и минералов и другие явления природы). Физиогномика растительного царства, утверждает Гумбольдт, «принципиально определяется шестнадцатью формами растений». Одна из таких форм — лишенная листьев ветвящаяся форма — связывает, по его мнению, такие разные растения, как казуарины (цветковые растения), эфедру (примитивные голосеменные) и хвощи. Гумбольдт был выдающимся ботаником-практиком и очень хорошо сознавал все различия между этими растениями, но он, как и Гете, искал принцип, ортогональный биологии и всем частным наукам — общий принцип морфогенеза или морфологических ограничений.

Арборизация растений происходит не в согласии с каким-то первичным архетипом, но в согласии с простейшим геометрическим путем максимизации отношения между поверхностью и объемом, которая обеспечивает условия для эффективного фотосинтеза. Такие же экономические рассуждения можно приложить и к другим биологическим формам, например, ветвящимся дендритам нервных клеток или разветвленной морфологии трахеобронхиального дерева. Таким образом, прарастение, подобное Psilotum, лишенное листьев и иных сложных структур, является образцовой схемой одной из базовых природных структур.

(В более близкое к нам время аналог теории Гете, рассматривающий механизмы того, как все высшие растения могли развиться из псилофитов, был предложен В. Циммерманом в его теории теломов; общую аналогию с морфологией Гете можно увидеть и в некоторых современных теориях самоорганизации, теории сложных систем и универсальной теории морфогенеза.)

Такое ощущение перенесения в далекое прошлое поразило Саффорда, когда он увидел на Гуаме саговниковые леса: «их цилиндрические, изборожденные канавками стволы и жесткие, перистые и блестящие листья, — писал он, — заставляли вспомнить о каменноугольном периоде».

Подобные чувства описывал молодой Джон Миккел, писавший о хвощах:

Однако даже прогулка по улицам Нью-Йорка может вызвать духов палеозоя: одним из самых распространенных уличных деревьев (которое, видимо, успешно сопротивляется загрязнению атмосферы) является адиантум, Ginkgo biloba, уникальный, мало изменившийся потомок гинкгофитов, уцелевший со времен пермского периода.

Дарвин в «Происхождении видов» ввел термин «живые ископаемые» для обозначения организмов, которых можно рассматривать как реликты прошлого — членов группы, некогда широко распространенной, но теперь сохранившейся лишь в изолированных и отдаленных районах («где конкуренция меньше, чем в других местах»). Гинкго, например, были когда-то очень широко распространены — они были господствующим растением во флоре северо-западной части бассейна Тихого океана до великого Споканского потопа, случившегося пятнадцать миллионов лет назад, и теперь от гинкго остался единственный культурный вид, который выращивают в одной небольшой области Китая. Самыми впечатляющими примерами открытия таких живых ископаемых в нашем веке были обнаружение целаканта, кистеперой рыбы латимерии в 1938 году и в пятидесятые годы — целого класса моллюсков, которых считали вымершими еще в девонский период. (В свете этих поразительных открытий можно подумать о том, что, может быть, в исполинской океанской пучине нас ждут и другие сюрпризы — выжившие в каком-нибудь океанском «острове» трилобиты, граптолиты, аммониты или белемниты.) И в ботаническом мире случались такие волнующие вещи. Например, в 1994 году была обнаружена австралийская сосна Воллеми, голосеменное растение, считавшееся давно вымершим, а в 1997 году в джунглях Мадагаскара нашли примитивное покрытосеменное растение Takhtjania, считавшееся вымершим тридцать миллионов лет назад. (Я все еще надеюсь, повинуясь иррациональному романтическому чувству, что в один прекрасный день вдруг обнаружатся живые гигантские хвощи или плауны.)

Неожиданная адаптация крабов, начавших питаться кокосами, поразила Дарвина, описавшего их в «Путешествии на корабле “Бигль”»:

(На самом деле крабы действительно взбираются на высокие кокосовые пальмы и срезают орехи своими массивными клешнями.)

Прежде считали, что саговники опыляются ветром, как папоротники и хвойные, хотя старые авторы (включая Чемберлена) иногда удивлялись присутствию насекомых на мужских шишках или рядом с ними в период опыления.

В 1980 году Кнут Норстог и Деннис Стивенсон, работавшие в Тропическом ботаническом саду Фэйрчайлд в Майами, были удивлены отсутствием оплодотворения у завезенных во Флориду саговников, несмотря на то, что здоровые мужские и женские растения были посажены на расстоянии одного-двух ярдов друг от друга. В то же время оплодотворение у местных замий происходило без помех. Ученые обнаружили, что личинки долгоносиков питаются на мужских шишках местных замий, а затем, в процессе метаморфоза пробуравливают себе выход из микроспорофиллы, покрытой пыльцой. Может быть, именно таким способом опыляются женские растения?

Стивенсон и Норстог вместе с другими исследователями (Карлом Никласом, Присциллой Фосетт и Эндрю Вовидесом) детально и обстоятельно подтвердили эту гипотезу. Они наблюдали, как долгоносики питаются и спариваются на поверхности мужских шишек саговника, а затем проникают в них и продолжают питаться не пыльцой, а содержимым оснований микроспорофилл. Потом насекомые откладывают яйца, из которых вылупляются личинки, остающиеся внутри микроспорофилла. После того как из личинок образуются взрослые особи, они прогрызают выход через кончик микроспорофилла. Некоторые из этих долгоносиков перебираются на женские растения, источающие тепло и привлекательный запах, когда они становятся готовы к опылению. Однако дело в том, что долгоносики не могут питаться женскими шишками, так как они ядовиты для насекомых. Заползая в женские шишки через узкие трещины, долгоносики оставляют там пыльцу, а потом, увидев, что им нечего есть, возвращаются на мужские растения.

Таким образом, саговники зависят в опылении и оплодотворении от насекомых, а долгоносики — от саговников, где они находят тепло и убежище. Оба этих вида не могут выжить друг без друга. Эти интимные отношения между насекомыми и саговниками, эта коэволюция является самой примитивной из известных систем опыления и, вероятно, возникла еще в палеозое, задолго до появления цветковых растений с их цветами, привлекающими насекомых цветом и запахом.

(Опыляют саговники, как правило, жуки, преимущественно долгоносики, хотя один вид саговников опыляется пчелами — кто знает, может быть, когда-нибудь мы сможем попробовать восхитительный саговниковый мед.)

Невозможно думать об этих примерах превосходной адаптации, не считая саговники чудесным и самобытным растением; насколько же бессмысленны попытки рассматривать их как «примитивные» или «низшие» растения, уступающие на лестнице жизни верхние ступеньки «высшим» цветковым растениям. Мы, правда, обладаем непреодолимым чувством поступательного процесса эволюции или, если хотите, ее прогресса, который ведет от низших форм к высшей кульминации — естественно, к нам самим. На самом же деле нет никаких доказательств такой тенденции: природе чуждо понятие о цели и прогрессе. Эволюция, как считал еще Дарвин, — это всего лишь приспособление к местным условиям.

Никто не писал о наших иллюзиях в отношении прогресса в природе более остроумно и поучительно, чем Стивен Джей Гулд, особенно в последней книге «Аншлаг: путь к совершенству от Платона до Дарвина». Эти иллюзии, пишет Гулд, привели нас к ложной картине мира, и мы начинаем воображать, что за эпохой папоротников наступила эпоха голосеменных, а за ней последовала эпоха цветковых растений, словно более ранние формы жизни вообще перестали существовать. Однако, хотя многие ранние виды были заменены новыми, другие продолжают выживать как в высшей степени приспособленные к жизни формы, что видно на примере папоротников и голосеменных, которые занимают все ниши от тропических джунглей до пустынь (один из саговников, Zamia pseudoparasitica, за последние десять тысяч лет даже стал эпифитом).

Несмотря на то что папоротники и голосеменные появились намного раньше цветковых растений, они ни в коем случае не являются «устаревшими», они остаются интегральной частью большинства современных экосистем; мало того, они обладают устойчивостью, которой лишены более поздно развившиеся формы. Так, папоротники всегда первыми заселяют новые вулканические земли, как они первыми заселили Землю после массового вымирания видов в конце мелового периода. Покрытосеменные, господствовавшие в лесах того времени, погибли, и Землю снова захватили папоротники.

Дарвин был первым, кто утверждал, что распространение семян по морским водам может быть важным средством расселения растений по поверхности Земли, и даже ставил эксперименты с целью доказать, что семена растений могут выживать, плавая в соленой морской воде. Как обнаружил Дарвин, многие семена должны сначала высохнуть, а потом могут находиться в морской воде значительные промежутки времени: например, высушенные лесные орехи могли плавать девяносто дней, а потом прорастать при посадке в почву. Сравнив эти временные промежутки со скоростями океанских течений, Дарвин подумал, что семена многих растений могут выдержать океанское путешествие в тысячу миль, даже если у них, в отличие от семян саговника, нет плавучего слоя. «Растения с крупными семенами или плодами, — заключил Дарвин, — не могут самостоятельно перемещать их на большие расстояния, и такие семена или плоды едва ли могут перемещаться каким-то иным способом».

Кроме того, Дарвин заметил, что семена могут перемещаться на кусках дерева, плавающих в воде, а возможно, и на айсбергах. Он предполагал, что Азорские острова были засеяны семенами, доставленными плавучими льдинами в эпоху великого оледенения. Но есть еще одна форма океанического транспорта, полагает Линн Ролерсон, которую не учел Дарвин (хотя ему, несомненно, понравилась бы эта идея, приди она ему в голову), — это перемещение семян по морю на кусках пемзы, выброшенной в атмосферу во время вулканических извержений. Эти куски могут плавать годами, обеспечивая перемещение не только крупных семян, но и целых растений и даже животных. Большие пемзовые плоты, уплывающие за горизонт с кокосовыми пальмами и другими растениями, по некоторым сведениям, видели на Кусаие, через три года после извержения Кракатау.

Конечно, недостаточно только того, чтобы семена были доставлены: они должны найти почву, пригодную для колонизации и произрастания. «Насколько же малы шансы на то, что зерно упадет на благоприятную почву и станет зрелым растением!» — воскликнул однажды Дарвин. Семена саговников, несомненно, достигали северных островов Марианского архипелага — Пагана, Агрихана, Аламагана, Анатахана, Асунсьона, Мауга и Уракаса, но эти острова слишком нестабильны, там слишком велика активность вулканов, чтобы семена взошли и утвердились на них.

Схожесть внешнего вида саговников и пальм приводит к тому, что их довольно часто путают. Так, например, в просторечии Dioön edule называют «девичьей пальмой», Cycas media — «австралийской ореховой пальмой», Macrozamia riedlei — «пальмой замия», а Cycas revolutа и Cycas circinalis объединяют названием «саговая пальма». Немцы именуют саговники «Palmfernen», то есть «пальмовые папоротники». Это путаница чисто народная, с точки зрения таксономии никогда не было сомнений в том, что пальмы — не саговники. Однако путаница все-таки возникала, порой досадная, порой просветляющая, когда ученые тоже принимали саговники за пальмы, и наоборот. Примером может служить случай со Stangeria, растением, которое некогда называли S. paradoxa, с саговником, листья которого очень похожи на листья папоротника, произрастающим в Южной Африке. Когда ботаники впервые увидели это растение в начале девятнадцатого века, они решили, что это папоротник из рода Lomaria. Должно быть, первые добытые ботаниками образцы были стерильными, ибо в 1852 году ботаники Сада лекарственных растений в Челси были страшно удивлены тем, что образцы (привезенные за два года до этого) внезапно обзавелись большими шишками. Сначала возникло всеобщее замешательство и смущение, а затем растение быстро заново классифицировали и переименовали из ломарии в стангерию.

Если в случае стангерии мы имеем дело с «папоротником», который оказался голосеменным растением, саговником, то еще более удивительным представляется пересмотр таксономической принадлежности другой группы папоротников, «язык гадюки» (Ophioglossaceae), которые всегда смущали ботаников наличием некоторых, не характерных для папоротников признаков. Как выяснилось, эти признаки похожи на признаки протоголосеменных, предковой группы, давшей начало саговникам и другим голосеменным. Напрашивается предположение — возможно, достаточно еретическое, — что язык гадюки — это и в самом деле протоголосеменное растение, уцелевшее и произрастающее на Земле уже в течение трехсот сорока миллионов лет.

Есть и еще один аномальный папоротник, посконник (Isoёtes). Он также неожиданно проявил некоторые древние свойства, на этот раз давно вымершего гигантского плауна, произраставшего в палеозое. Когда это выяснилось, скромный посконник, растущий в озерах всего мира, стал поистине филогенетической знаменитостью — живой связью с невообразимо древним, навсегда потерянным миром.

История обнаружения и наименований саговников весьма занимательна и очень запутанна. Конечно, Пигафетта, плывший с Магелланом, наверняка видел саговники Гуама и Роты, но при этом его описания столь нечетки и смутны, что мы не можем принять их за достоверные. Нужен глаз ботаника или опытного специалиста по таксономии, чтобы опознать саговник и отличить его от окружающих его пальм. Только в следующем столетии появилась необходимая для этого ботаническая квалификация, и воплотилась она — практически одновременно — в двух людях, Риде и Румфиусе, чьи интересы и жизни оказались во многом схожи. Оба были служащими голландской Ост-Индской компании. Румфиус первым описал саговник на побережье Малабара в 1658 году. Рид, младший современник Румфиуса, стал губернатором Малабара и в восьмидесятые годы семнадцатого века опубликовал труд Hortus Indicus Malabaricus. Саговники Румфиуса и Рида посчитали одним и тем же растением, и оба были названы Линнеем Cycas circinalis. Когда французский ботаник Луи Дюпти-Туар обнаружил саговник на восточном побережье Африки в 1804 году, было вполне естественно, что он назвал и его Cycas circinalis, хотя четверть века спустя выяснилось, что это растение принадлежит другому виду, и его переименовали в Cycas thouarsii.

В течение нескольких последних лет предпринимаются попытки пересмотреть таксономию тихоокеанских саговников; эта задача представляется тем более сложной, отмечает Кен Хилл, что «последовательные реколонизации привели к появлению генетически отличных форм… что облегчалось водным распространением плавучего семенного материала».

Большинство ботаников в настоящее время склонны сохранить название Cycas circinalis за высоким индийским саговником (который изначально фигурировал в сочинении Рида Hortus), растущим на материке и не имеющим плавучих семян. Такова во всяком случае формулировка Хилла: он считает саговники западной части Тихого океана принадлежащими к группе Cycas rumphii, а Марианские саговники, которые он называет Cycas micronesicа, выделяет в самостоятельный вид внутри этой группы. Дэвид де Лаубенфельс, специалист по таксономии саговников из Сиракуз, соглашается с тем, что Cycas circinalis произрастает только в Индии и Шри-Ланке, но полагает, что гуамский саговник принадлежит к ранее названному виду Cycas celebica. Однако гуамский саговник уже двести лет называют Cycas circinalis, и, вполне вероятно, что употреблять его «правильное» название будут только профессиональные ботаники.

Нетронутые саговниковые леса пробуждают чувство благоговейного трепета, религиозное и мистическое чувство — и это характерно для любой культуры. Брюс Четвин пишет о Саговниковой долине в Австралии как о «месте чрезвычайной важности», о котором поется в ритуальных песнях аборигенов. Это священное место, куда аборигены перед смертью обязаны совершить паломничество. Сцена умирания в преддверии встречи с вечностью под саговниками («как под древовидными папоротниками») описана в заключительной главе «Песенной тропы» (The Songlines) Четвина.

Термин «глубинное время» придумал Джон МакФи. В книге «Чаша и сфера» он пишет о том, как люди, постоянно сталкивающиеся с глубинным временем, геологи, испытывают это ощущение, которое становится органической частью их чувств, эмоций и разума. Он цитирует слова одного геолога: «Начинаешь настраивать свой ум на шкалу планетного времени. Теперь я делаю это почти подсознательно, и это настоящее ощущение единения с Землей».

Но даже у нас, не геологов и не палеонтологов, созерцание папоротников, гинкго, саговников и других форм жизни, которые сохранились на протяжении долгих эпох, тоже должно будить самые сокровенные чувства, внушать нам новый, преображенный и трансцендентный взгляд на жизнь и ее проявления.

В тени листвы висит оранжевый огонь, В зеленой тьме, как лампа, золотом сияет он.