Она была моей пациенткой. Маленькая, и такая худенькая, что я лишний раз боялся надавить посильнее. Казалось, она и задохнется в моих руках, разомни я ее основательней.
Мне нравилось, как она ощущалась под моими уставшими ладонями. Нравилось скользить по ее теплой, разогретой коже, поглаживать твердыми натруженными пальцами, оправдывая себя тем, что я никоим образом не выхожу за рамки «врач — пациент». Мне нравилось представлять, как розовеет ее кожа от легкого оттенка белого навахо до насыщенного алого. Такой бы она была, если бы я, к примеру, растер по ее телу ягоды земляники. Мне нравился ее шелестящий, испуганный голос. Мне нравился ее тонкий ненавязчивый аромат с легкими нотками чайной розы и белого перца. Мне нравилось в ней все, за исключением того, что она принадлежала не мне.
Юлия Резник Наощупь
Аннотация
В тексте есть: сложные отношения, связанные судьбы, откровенно и эмоционально.
Глава 1
Она была моей пациенткой. Одной из тысяч других, прошедших за все это время через мои умелые руки. Маленькая, и такая худенькая, что я лишний раз боялся надавить посильнее. Казалось, она и задохнется в моих руках, разомни я ее основательней.
Мне нравилось, как она ощущалась под моими уставшими ладонями. Нравилось скользить по ее теплой, разогретой коже, поглаживать твердыми натруженными пальцами, оправдывая себя тем, что я никоим образом не выхожу за рамки «врач — пациент». Мне нравилось представлять, как розовеет ее кожа от легкого оттенка белого навахо до насыщенного алого. Такой бы она была, если бы я, к примеру, растер по ее телу ягоды земляники. Мне нравился ее шелестящий, немного испуганный голос. Мне нравился ее тонкий ненавязчивый аромат с легкими нотками чайной розы и белого перца. Мне нравилось в ней практически все, за исключением лишь того, что она принадлежала не мне…
Это был самый обычный день, но уже с утра я не мог найти себе места. Обжегся свежезаваренным кофе, зачем-то сменил четыре рубашки и распечатал новый одеколон — жутко дорогой и модный подарок начальницы. Не знаю, зачем я надушился, зачем то и дело приглаживал волосы и дергал за отросшую бороду. Все это было абсолютно бессмысленно и бесперспективно, но я… Я ни черта не мог с этим сделать. Это лилось откуда-то изнутри. Пониманием, как надо. Интуитивно, на уровне вопящих в уши инстинктов.
Весь день — сплошная нервотрепка. Пациенты один за другим, их судьбы перед моими глазами. Причудливыми тенями, неясными очертаниями, вспышками образов в голове. Уже привык. Уже не вскакиваю, не хватаюсь за голову, не бегу прочь от этого неконтролируемого потока. А когда только ослеп… Думал, с ума схожу. И не понимал, то ли от водки, которую я в то время глушил запойно, то ли… да черт его знает, от чего?
У меня ушел почти год на то, чтобы научиться хоть как-то контролировать творящееся в голове безобразие. Унять незнакомые голоса и почувствовать, наконец, блаженную, звенящую тишину. Это было самым трудным, что мне доводилось делать в моей долгой, лишенной всякого смысла жизни.
— Добрый вечер. Я… не рано? — Ее голос замер на «я» и вопросительно взмыл вверх на «не рано».
— Вы вовремя.
— Татьяна Голубкина. Мне вас очень рекомендовали… Спасибо, что все же нашли время меня принять.
— Я ознакомился с вашей картой предварительно и уже имею кое-какое представление о нашей с вами работе, но утвердиться в своих мыслях смогу, только лишь посмотрев вас.
— Посмотрев?
— Руками, — пояснил я.
— Тогда… мне, наверное, нужно раздеться.
— Конечно. И сразу ложитесь, — моя рука взмыла в направлении массажного стола, и на несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. О причинах заминки я догадался как-то сразу и, растянув губы в улыбке, пояснил: — Я незрячий. Так что меня можете не стесняться.
На какой-то миг ее дыхание замерло, а после с шумом вырвалось наружу:
— Ох…
Поразительно, но она действительно не знала о моей слепоте. Обычно эта информация выходила на первый план и бежала едва ли не впереди моего имени. Степан Судак. Слепой кудесник.
Секунду спустя ее одежда зашуршала, а я, наконец, выдохнул, благодарный за то, что она не стала говорить всяких глупостей о том, как ей ей жаль. Это приятно. Правда.
В своем кабинете я прекрасно ориентируюсь. Мне не нужны глаза. Три шага влево — и, включив теплую воду, я тщательно мою руки. Еще два — в сторону — и подхожу к столу, на котором она уже благополучно устроилась — я слышал.
Обычно я предпочитаю сухой массаж и не использую дополнительные средства для лучшего скольжения. Но ее кожа настолько нежная, что так дело не пойдет. Это просто опасно. При интенсивном растирании по сухому запросто могут появиться ссадины и царапины, поэтому нащупываю на столе бутылочку с маслом. Мне не хочется менять ее аромат, и я выбираю средство без запаха.
Она закрыта и немного напряжена. Будто бы не может расслабиться до конца, как бы ни старалась. Понимаю, что это не сиюминутная осторожность. Она такая по жизни. Настороженная, как певчая птичка, отчего-то залетевшая в курятник. Недоверчивая. Исполосованная шрамами. Хмурюсь.
— Давно у вас начались головные боли?
Таня вздрагивает под моими руками, хотя я говорю очень тихо.
— Давно… — выдыхает бесшумно, — я уже и не вспомню, когда.
— Тогда почему только сейчас обратились к врачу?
— Все… усугубилось. Боль распространилась на шею и руки… я стала терять сознание.
Киваю и молча продолжаю дальше. У Тани запущенный случай шейного остеохондроза. Нам предстоит большая работа, но это ничто в сравнении с тем, через что проходят люди, например, с ДЦП.
— Не больно?
— Нет. Хорошо…
Давлю чуть сильнее, разрабатываю мышцы, слой за слоем, проникаю глубже. Надавливаю, и воздух вырывается из ее легких, с каждым моим движением. Ощущаю, как постепенно ее тело покидает напряжение.
Пора заканчивать. На первых процедурах нельзя увлекаться, но оторваться от Тани совершенно не получается, и я, как последний маньяк — скольжу пальцами по ее узкой спине. Спускаюсь к пояснице, потираю ямочки над ягодицами. Она дрожит под моими руками, а я благодарю небо за то, что мои брюки достаточно широкие — пытка становится невыносимой. Отстраняюсь. Беру салфетку и осторожно стираю с кожи избыток смазки. Чувствую ее растерянность. Ругаю себя, что перешел черту. Да, наверное, перешел — и это абсолютно недопустимо. Я только не могу понять, почему Таня настолько удивлена своей реакции на случившееся.
— Вам уже выдали график посещений?
Я знал, что девочки на рецепции все сделали правильно, и мой вопрос был вызван скорее желанием сказать хоть что-то, чем необходимостью услышать ответ.
— График?
— Да, график… Вам должны были расписать время приема и выдать дополнительные рекомендации.
— Ох, да… Конечно. Извините… Мне все уже отдали.
— Хорошо. Я советую вам по возможности заменить один препарат из листа назначений на западный аналог. Он гораздо более эффективный. Так что… если решите прислушаться к моим словам, в рекомендациях вы также найдете его наименование.
— Спасибо, доктор. Я… Мне вас очень рекомендовали.
Молча киваю головой. Мне прекрасно известно, что я на хорошем счету в городе, да и вообще по стране. Запись ко мне на прием расписана на полгода, если не на год вперед, я занят с утра до поздней ночи и, кроме работы, ничего в этой жизни не вижу. Меня это устраивает. Это, наверное, лучшее, что могло бы со мной случиться, после всего.
Уютную тишину кабинета нарушает трель телефона.
— Извините, — неловко бормочет моя пациентка, но трубку все же берет, — Саш, я сейчас не могу говорить. Перезвоню буквально через пару минут… Что? Эээ… Сегодня? Но… у нас же…
Она не договаривает, торопливо прощается и выскальзывает за дверь. А меня окатывает волной разочарования и боли, которая от нее исходит. Уже даже не пытаюсь анализировать природу этого явления. Я просто чувствую, «вижу» посторонних, абсолютно мне незнакомых людей. Это происходит по-разному. Иногда мне приоткрываются целые эпизоды из жизни. Я как будто смотрю кино, но не с начала, а с середины фильма. Не имея представления о том, что было, и каким будет финал. Сцены из чужих жизней — единственное, что я видел за последние годы…
Но гораздо чаще посторонние вторгаются в мою голову на уровне эмоций и ощущений. Реже — я слышу их мысли. Поначалу, когда еще не научился отделять их от своих — думал, с ума схожу. Однако со временем наловчился фильтровать это все, выстраивать блоки вокруг собственных чувств. Стало немного легче.
Три последующих пациента проходят через мои руки на автомате. Мысленно я нахожусь вовсе не с ними. Злюсь на себя, но ничего не могу поделать — меня уносит. Туда… к ней. Недоволен собою страшно. Мало того, что позволил себе абсолютно непозволительное, так еще и всю последующую работу делаю без души, спустив рукава. Что называется, на классе. Хорошо, что во всех трех случаях речь идет об обычном лечебном массаже. Ничего сверх я бы сегодня не смог показать.
Когда за последним пациентом закрывается дверь — с облегчением выдыхаю. Завтра будет легче, так всегда бывает. А пока я наощупь бреду в опустевший тренажерный зал. Физические нагрузки здорово успокаивают. Когда ты выжимаешь пару сотен килограмм — тут уж не до посторонних мыслей. Возможно поэтому я и пристрастился к качалке. Сегодня день ног.
— Привет, Степ. Что-то тебя совсем не видно.
Оборачиваюсь на звук, протягиваю ладонь. Тимур — один из наших самых опытных инструкторов. Плюс тренер по борьбе.
— А ты почему здесь? — удивляюсь я. Мои часы подсказывают, что рабочий день Тима уже давно окончен.
— Тебя буду страховать. Вот какого хрена ты вчера устроил?
Так-так, это намек на то, что я жал без страхующего. Они там что, камеры просматривают? Весело.
— Размялся немного.
— Без страховки!
— Да брось, мамочка. У нас отличные страховочные упоры, — парировал я, добавляя вес.
— Ага… Я вчера как раз просматривал видео, как один придурок чуть не убился, понадеявшись на них, — голос Тимура окрасился кислыми нотками скептицизма.
— Да ладно. Кончай, Тим… Я жал без замков на грифе. Если бы что-то пошло не так, я бы просто сбросил блины.
— И то хлеб, — выдохнул Тим.
— Не учи папку жить. Давай… проваливай! Небось, девицы заждались уже.
— Какие еще девицы?
— Которые приходят на тебя пооблизываться, — хохотнул я. Это, и правда, забавно. Охочих добраться до тела Тимура было хоть отбавляй. Для здешних мужиков эта тема стала поводом для многочисленных шуточек. Взрослых дядек хлебом не корми — дай только поржать.
— И ты — Брут! — фыркнул Тим.
— Ну, вот еще… Тебе просто завидуют. Гордись! — пропыхтел я, разминаясь.
— Ага…
Разговаривать, выполняя силовые упражнения, довольно непросто. Поэтому очень скоро наша беседа сошла на нет, и в зале установилась тишина, которую разбавляли редкий звон снарядов да рваные жадные вдохи. Ошибочно полагать, что для поддержания формы в зале нужно пыхтеть часами. При грамотно составленной программе тренировок и правильно подобранном питании — лично мне достаточно двух-трех полуторачасовых тренировок в неделю. Вот и на этот раз уложился за час. Быстрый душ, раздевалка — и здравствуй, июльская жара.
Если верить часам, на улице ночь. Моя же ночь — круглосуточна и круглогодична. Уже привык. И горечи не испытываю. Моя темнота совсем другая на вкус.
По улице перемещаюсь при помощи трости. Была мысль завести собаку-поводыря, но… Я не хотел ни к кому привязываться. Это было бы лишне. Триста шагов прямо, двадцать влево. Осторожно, ступенька, дорога, и снова бордюр, между домами по вытоптанной дорожке к родной шестнадцатиэтажке.
Раздеться догола, лечь на прохладные простыни и, поддавшись искушению, которое сжирало на протяжении всего вечера, позволить себе… её. Снимаю блоки и задыхаюсь! Тону в черной, клейкой тоске. Захлебываюсь в потоках её слез. Сжимаюсь от острого болезненного чувства собственной ненужности. Таня…
Глава 2
Злюсь. В первую очередь на себя. За то, что так и не научилась отстраняться. Не свыклась, не смогла… Боль скручивает, рисует замысловатые узоры на моей исполосованной душе, заштриховывает старые шрамы, чтобы поверх них нанести свежие. Ведь, несмотря на то, что свободного места давно уже нет — моей агонии нужен простор.
В который раз руки тянутся к телефону. Ненавижу… ненавижу себя за это. Я чертова мазохистка. Или это не я? Что, если меня в принципе нет? Разве я могу быть такой?
Сжимая трубку в ладони, подхожу к зеркалу. Мне жизненно важно увидеть, что от меня прежней еще хоть что-то осталось. Вскидываю взгляд. Все еще красивая. Идеально вылепленные скулы — мой главный козырь. Как и светящаяся гладкая кожа. Иногда меня спрашивают о том, каким чудодейственным средствам я обязана своей красоте. Я смеюсь и отвечаю — слезам. Поверьте, я ни капельки не шучу. Идеальное увлажнение. Правда…
Касаюсь пальцами зеркала. Веду по губам и вверх… Вглядываюсь в отражение собственных глаз в надежде отыскать там что-то от той беззаботной девочки, которой была когда-то — и не нахожу. Ту девочку двадцать лет умерщвляли. Двадцать чертовых лет…
Жадно хватаю воздух и снова нажимаю на иконку Инстаграм. Я давно уже в курсе того, что мой муж мне изменяет. Меняются только лица… На этот раз молоденькая совсем. Симпатичная, но не более. Видимо, на каком-то этапе молодость любовницы вышла для Сашки на первый план. Может быть, он так самоутверждается и бежит от мысли о предстоящей старости? Господи… Какая нелепость, зачем я его оправдываю?!
Ноги не держат. Сажусь на кровать. То самое фото просмотрели уже несколько сотен человек. И я принимаюсь гадать, сколько просмотров приходится на членов нашей семьи. На меня, на сыновей, на сестер моего мужа… О, последние о нем знают все! У Саши с сестрами прекрасные, доверительные отношения. Впрочем, как и у меня. Только я далеко не сразу поняла, что при любом нашем конфликте с мужем брат для них останется братом, а я… Я, как всегда, останусь у разбитого корыта. Меня воспринимали всерьез ровно до того момента, пока я оставалась покладистой. Во всех остальных случаях — меня в лучшем случае игнорировали.
Я выключила телефон и подошла к окну. Слепо уставилась вдаль, но перед глазами все равно стояла фотография той девушки… Явно беременной любовницы моего мужа. Смешно… И больно одновременно. Меня душит истерика. Почему именно сейчас, господи? В двадцатилетний юбилей нашей свадьбы? Это такая насмешка? Или знак? Или… К черту.
Он даже меня не поздравил. Хотя… Разве в подарках дело? Отнюдь. Все дело в том, что для Саши прошедшие двадцать лет ни черта не значили. Все мои жертвы, все мои компромиссы… по большому счету были совершенно напрасны. А ведь я действительно верила, что с возрастом он остепенится. Поймет, как отчаянно сильно его люблю! И, наконец, оценит по достоинству… Разве можно быть такой непроходимой дурой?
Залетела в шестнадцать. Об аборте не допускала и мысли. Как я могла убить ребенка того, кого так сильно любила? Я не смогла. Все последующие годы измены мужа оправдывались тем, что, женив на себе девятнадцатилетнего парня, я не дала ему нагуляться. А значит, во всем происходящем виновата была исключительно я сама. Сколько раз я слышала эту извращенную истину? Не от него, нет! От свекрови, сестер, друзей… Не сосчитать. И я действительно винила себя — вот, что страшно! Изменял он, а винила себя. Теперь поумнела. Да только поздно, наверное. Мне тридцать семь. За плечами двадцать лет брака и мучительной боли. В какой-то момент я с ней даже сроднилась, стала ее рабой…
Сашка сказал, что задержится на работе, что у них очередной план-перехват, господи… Сколько этих планов я повидала за свою жизнь! Если бы полиция в действительности выполняла хотя бы их десятипроцентную норму, наши тюрьмы бы опустели. Все ложь…
Я всхлипнула и в страхе закрыла ладонью рот. Мальчики уже выросли, у каждого из них своя жизнь, но я все равно боюсь разрушиться у них на глазах. Мой старший — довольно успешный спортсмен, гоняет в футбол, живет отдельно и зарабатывает побольше нас с Сашей. Младший… младший сегодня сдал последний школьный экзамен. Он решил пойти по стопам отца. За ним уже закрепили местечко на юридическом факультете престижного вуза. Мои птенчики выпорхнули из гнезда, а я осталась наедине со своим мучительным одиночеством. Мне больше не на что было отвлечься. Я уже не требовалась им, как раньше. Я не могла их даже обнять. Мне вообще стало не к кому прислониться…
Телефон молчал. «План-перехват» затягивался. И моя агония тоже. Слезы лились, и я их зло стряхивала. Секунды тянулись жвачкой. Мне было тридцать семь, но порой мне казалось, что моя жизнь проходит в совершенно ином времяисчислении. Вполне возможно, мне уже сотни лет или даже, может быть, тысячи… Я чувствовала себя древней, как мир, старухой.
Чтобы отвлечься, попыталась вспомнить что-то светлое. Ведь было же мне когда-то хорошо? Наверняка было… Когда Данька родился, или Демид. Я испытала колоссальное, невозможное счастье. И после все радостные моменты моей жизни были связаны с успехами сыновей. Вот и все. Ничего личного. Персонального. Моего…
В памяти всплыл мой сегодняшний прием у рекомендованного Сашкиным начальником массажиста. Вот, кто заставил меня испытать блаженство. Практически сексуальное удовольствие. Вообще не поняла, как так получилось. Просто его руки, вкупе с тихим осипшим голосом, скрутили меня в баранку. Такое случилось впервые за всю мою жизнь. Мне плакать захотелось, когда он отнял у меня свои красивые сильные ладони. Вот, до чего я докатилась… Я так сильно нуждалась в ласке, что она мне виделась даже там, где её не могло быть по определению.
Постояв еще немного, все же улеглась в кровать. Дала себе установку спать. Уже поняла, что муж ночевать домой не придет. Не стоило себя истязать надеждой. Забыться сном, погрузиться в его волшебную анестезию. Сон — он ведь почти как смерть, которая с каждым прожитым днем для меня все желаннее…
Забытье наступало не торопясь, будто нехотя. Странное ощущение, я как будто нахожусь в трансе. Полуявь — полусон, в котором я больше не одна. Кожей чувствовала чье-то присутствие, но мне совершенно не страшно. Я настолько устала от одиночества, что кто угодно рядом лучше, чем никого. Иначе я утону в своем горе. На моей шее ожерелье измен. И эти неподъемные камни вот-вот утащат меня на дно…
Тот, кто рядом, касается моей поясницы. Неторопливо шагает пальцами по моему телу, от самого крестца и вверх по неглубокой ложбинке позвоночника. Перешагивает с одного выпирающего позвонка на другой, поглаживает шершавыми подушечками. Мое дыхание учащается. Это мой сон, я его режиссирую. А потому на месте невидимых рук представляю вполне конкретные. Нет… не мужа. Впервые — не мужа…
Может быть, я схожу с ума, может быть, это безумие — защитная реакция моего организма — я не знаю. Я просто сдаюсь в плен всему происходящему и не пытаюсь анализировать. Невидимая рука неторопливо скользит по моим длинным волосам, аккуратно перебрасывает их через плечо и тут же обхватывает мое горло. Гладит большим пальцем гортань, в то время как вторая ладонь ложится мне на живот. Дыхание перехватывает. Воздух замирает в груди и раскаленным потоком проносится по венам. Мне почти больно. Это сладкая боль, она вытесняет другую — совсем не такую приятную. Его рука на моем животе остается недвижимой, но ее тепло просачивается в меня через поры и сворачивается жарким комком внутри.
И я представляю. Его широкую распластанную ладонь на моем животе. Я вижу длинные смуглые пальцы с аккуратно подрезанными ногтями и выступающие на коже вены. Красиво. Невыносимо, невозможно прекрасно. Я могу так лежать целую вечность, но мой сон движется дальше. Как и руки моего призрачного любовника. С шеи на мочку уха, едва касаясь — вниз. Шершавыми кончиками пальцев трогает через ткань сорочки вершинку соска. Прикосновения едва ощутимы — оттого, возможно, все мои чувства обостряются донельзя. Меня разрывает мириадами противоречивых желаний. Мне хочется продолжать в том же темпе… Мне кажется, я умру, если он не остановится… Но в то же время я абсолютно уверена, что если это случится — смерть за мной придет наверняка!
Рука на животе оживает. Перемещается на бедро и дальше — к самому сокровенному. Через ткань надавливает на мою промежность, находит пальцами жаркий возбужденный бугорок. Я полностью мокрая и готовая для него. Чуть развожу ноги, давая его ласкам больший простор, и захлебываюсь стоном, когда его твердые пальцы скользят по моим лепесткам.
В мой сон врываются посторонние звуки. Я пытаюсь их игнорировать, но в какой-то момент это становится просто невозможно. Открываю веки и наталкиваюсь взглядом на виноватый взгляд мужа.
— Привет.
— Привет. Ты себя хорошо чувствуешь? Ты стонала…
Я сажусь на кровати, стряхивая с себя остатки сна. Он был настолько реальным, что я не сразу прихожу в себя.
— Да… Все нормально… Который час?
— Уже семь…
— О господи… Где ты так долго был?
Зачем я спрашиваю? Чтобы услышать очередную ложь? Это то, что мне действительно нужно? Серьезно? Живот тянет, между ног влажно и скользко. Мое настроение скатывается до отметки ноль. До чего я докатилась… Есть ли вообще в этой пропасти дно?
— Я…
— Только не говори, что был на работе, Голубкин. Даже как-то обидно, что за столько лет ты не придумал более правдоподобной легенды.
Сашка пыжится и возмущенно раздувает ноздри. Чувствую себя зрителем в театре одного актера. И все бы хорошо — да только репертуар безнадежно устарел.
— А я ничего не придумываю, Таня. Заметь, ты все озвучиваешь за меня.
Чувствую, что начинаю скатываться в истерику. Зря. Ведь все статьи, посвященные теме возвращения блудного мужа, начинаются с того, что истерики в данном случае — последнее дело. Доморощенные психологи убеждены, что неверному в родных пенатах должны быть обеспечены максимально комфортные, приближенные к санаторным, условия. Никаких скандалов и, боже упаси, никаких упреков… Улыбка на лице, вкусные завтраки, которыми, почему-то считается, любовница не озаботится. Господи, какая чушь…
— Ну, так озвучь свою версию. Кто тебе мешает?
Я могу собой гордиться. Мой голос почти не дрожит. Я встаю с постели и отхожу к окну. Иначе… Не знаю, что… Вцеплюсь в него, как питбуль. Зубами в глотку.
— Я ухожу, Таня.
— Что?
Мой голос больше похож на хрип. Я собой гордилась? Забудьте… У нас было всякое. Но до этого никогда не доходило. Никогда.
— Я ухожу. Мы давно уже чужие люди…
— Ох, избавь меня от этого! — разворачиваюсь резко, даже в глазах темнеет. Обида с силой давит на сердце, и, мне кажется, оно идет трещинами.
— Ну, вот! А ведь я хотел с тобой нормально поговорить! Как взрослые люди!
Он берет чемодан. Тот, который я покупала для поездки в Грецию, и начинает методично складывать в него свои вещи.
— Подожди… Что ты делаешь? — как последняя дура спрашиваю я и начинаю так же методично возвращать их назад.
— Тань, ну, прекрати, а? Не трави душу…
Я оседаю на пол. Театрально? Возможно. Я и не утверждала, что у нас один Сашка — актер. Мы все живем будто в чертовой Санта-Барбаре.
— Не трави душу? — повторяю, слизывая проклятые слезы с губ. — Это точно твоя реплика, Саша? Может ты перепутал сценарий?
— Бл*дь! Ну, почему всегда так?! Почему нельзя по нормальному?
— По нормальному? — смеюсь, смехом срываю горло, — Знаешь, а я тоже всегда задавалась этим вопросом. Почему нельзя? А, Голубкин? Тебе что не хватает? Жена — умница, красавица, дети — пацаны, гордость для любого нормального мужика… Дом — полная чаша. Секс… раком, боком и с прискоком, я тебе хоть в чем-то отказывала? Су-у-ука! Да я вагинопластику для тебя сделала, чтобы тебе, любимому, потуже было! Я сделала чертову вагинопластику!
— Всему дому об этом расскажи, — буркнул Сашка, дергая замки на чемодане.
— Подожди! — закричала я, вскакивая с пола. — Подожди, Сашка… — выдохнула со всхлипом, встряхнула головой. — У Демида выпускной послезавтра. Мы должны на него пойти… Вместе. Ведь мы же родители! Что я ему скажу? Что тебе не до него?
— Я могу прийти на выпускной вечер.
— Послушай… Пожалуйста, давай не так! Зачем портить ребенку праздник?
— Ему почти восемнадцать, Таня. Не такой уж он и малыш.
Конечно, ему виднее. Сам-то трах*ет не намного более старшую…
— Но все же! Зачем торопиться, Саш? Я прошу два-три дня. Потом… потом уходи, если не передумаешь, я…
Что я — я не знаю. Просто не заглядываю так далеко наперед. Неизвестность меня пугает до дрожи в коленях, и я, как малахольная Скарлетт ОꞌХара, откладываю мысли о будущем до лучшего дня. Я сама от себя бегу… Стыдно за собственное малодушие, стыдно… за ту, кем я стала. Моя женская гордость давно уже втоптана в грязь. Стерта в порошок, развеяна ветром измен. Иногда я мечтаю собрать себя по крупицам, но даже сама не верю, что найду в себе силы на это.
— Ну… Я не знаю. Я уже пообещал…
Он капитулирует. Я это вижу. И мне мерзко от облегчения, которое слабостью распространяется по всему моему телу. Его нерешительность не должна меня делать такой счастливой! Это противоестественно! Но я радуюсь… что мой неверный, гулящий муж остается со мной из жалости.
Сама себя ненавижу.
Глава 3
Не знаю, как прожил следующие тридцать шесть часов — вплоть до прихода Тани. Просто запретил себе думать о ней, отгородившись плотной непроницаемой стеной. Когда наша связь так резко прервалась, я еще несколько раз пытался ее восстановить, но ничего не выходило. Она была уже не со мной. Моя, но чужая.
Я после долго медитировал, в попытке найти баланс, но так до конца и не справился с собственными эмоциями. Таня стала для них толчком, и теперь меня раскачивало из стороны в сторону, как деревянную мачту в шторм. Мне не было покоя. Я презирал себя за то, что позволил сделать. Однако в то же время я не мог не понимать, что если бы она так сильно во мне не нуждалась, у меня ровном счетом ничего бы не вышло. Каким-то непостижимым образом наши души совпали. Поймали одну волну в бесконечном диапазоне звука, чтобы зазвучать в унисон.
Так странно… Всю свою жизнь в этой бескрайней вселенной я находился один. Кружил между галактик, прекращал существование, вновь возрождался, и снова куда-то мчал, пойманный сетью Сансары1… Подхваченный ходом времени. И так уж сложилось, что в этой жизни я видел и понимал даже больше, чем мне бы того хотелось. Но я никогда не думал, что где-то рядом, в параллельных мирах существует тот, кто мне предначертан. Тот, с кем я зазвучу, как самая лучшая песня.
— Можно, доктор?
Её голос музыкой разливается у меня в ушах. Мое тело оживает, моя душа рвется к Тане навстречу.
— Проходите, пожалуйста. Как самочувствие?
— Я… Не знаю.
— Не знаете?
— Да… простите. Глупость такая… Нет времени остановиться и прислушаться к себе. У сына выпускной в школе… — добавляет она, словно это хоть как-то оправдывает ее преступное к себе невнимание. Я слышу шорох ткани, она взволнованно проводит руками по одежде. Хмурюсь.
— А лечение?
— Ох… Я обязательно все сделаю, доктор! Только закончится эта эпопея с выпускным.
— Раздевайтесь, — еще сильнее хмурюсь я и подкатываю ближе столик со всякой нужной медицинской требухой, — без параллельного медикаментозного лечения эффективность массажа снижается в разы.
— Я в курсе… Еще раз извините.
Хочется рявкнуть. Едва сдерживаю себя. Будь на ее месте любой другой пациент, я бы просто напомнил, что хуже он делает только себе, и на этом бы тема была закрыта. Но с ней… Меня беспокоит ее невнимание к себе. Оно меня злит. Как злит и тот, кто с ней рядом. Будь Таня моей, я бы ни за что этого не допустил. Я бы следил за ее здоровьем, я бы… Господи, зачем я об этом думаю?
— Раздевайтесь, — говорю, возможно, чуть более резко, чем следовало.
Таня ничего мне не отвечает, но я слышу стук каблуков, которые она сбрасывает, и шорох одежды. Пытаюсь представить, что это может быть… Платье или брюки? Склоняюсь к мысли, что она предпочла бы платье. Перед глазами возникает ее точеная фигурка. Тонкая талия, округлые бедра, аккуратный животик и пышная грудь, скованная лифчиком цвета пыльной розы. Не знаю, почему, но я практически уверен, что мой мозг транслирует картинку в режиме реального времени. Завожусь с полуоборота. Мгновенно. Зажмуриваюсь, как кретин, но от этого кадры перед глазами никуда не исчезают. Таня отбрасывает лифчик прочь, и я вижу ее соски. Твою ж мать!
— Я готова, доктор.
Подхожу к кушетке, на которой она лежит. Меня так штырит, что не справляюсь с внутренним навигатором и врезаюсь в стол. Опрокидываю стоящие на нём пузырьки. Слышится шум — Таня вскакивает.
— Я сейчас все соберу…
— Я сам!
Она отступает мгновенно! В ней нет этого уродского желания сделать все на свой нос, во что бы то ни стало. Пусть даже ценой гордости другого человека. Да… Она отступает, а я приседаю и начинаю шарить руками по полу. Мне удается довольно быстро собрать салфетки, которые я отправляю в мусорную корзину, и две баночки с маслом для массажа.
— Слева под тумбочкой антисептик… — подсказывает Таня. Я сдвигаю ладонь чуть влево и нашариваю злосчастный пузырек. — Всё! — раздается ее тихий голос. Киваю и вытягиваюсь во весь рост. Возвращаюсь к раковине, мою повторно руки и достаю из шкафа чистые бумажные полотенца.
Меня немного выбило из колеи произошедшее. Все-таки демонстрация слабости всегда дается нелегко. Любому мужчине, даже тому, кто примирился со своим статусом человека с ограниченными возможностями.
— Сегодня мы несколько увеличим нагрузку.
— Ладно…
Я наливаю масло, грею его в ладонях и, наконец, касаюсь ее… Кажется, что в этот момент меня прошибает током, я даже вздрогнул, отчего она, удивленная, завозилась.
— Не шевелитесь, — мой голос осип. А опускаю веки и веду по узкой спине руками. Все, что я при этом испытываю, настолько мощно, что я боюсь отпустить контроль. Не знаю, что со мной случится, если впущу в себя эти чувства. С удивлением отмечаю, что дыхание Тани учащается. Будто мы, и правда, с ней одно целое — я так же жадно пью кислород. Становится жарко, хотя система кондиционирования в нашем спорткомплексе исправно функционирует. Так уж сложилось, что летом в наших широтах уж слишком тепло, а зимой довольно прохладно. И те деньги, которые мы берем за абонемент, подразумевает, что мы не только в курсе этих непреложных истин, но и готовы обеспечить клиентам комфортную температуру в любое время года. Комфортную — это такую, которая в жару не убьет их сердечным приступом. Который, клянусь, вот-вот случится со мной.
Заставляю себя сконцентрироваться на процедуре. Начинаю круговые поглаживания. Иду руками от поясницы к шее. Прислушиваюсь к Таниному частому дыханию. Чем сильнее углубляюсь в её мышцы, тем настойчивее испытываю собственные пределы. Я как будто завоеватель, вплотную подобравшийся к вовсю обороняющейся крепости. Ставлю себя под удар. Пусть тысячи стрел взмоют в небо, для меня нет обратной дороги. Она моя. Я либо сорву банк, либо все проиграю. А без нее ничего не будет… И других не будет. Никогда. Она моя истинная любовь. Я прожил сотни жизней, и каждый раз возвращался на землю лишь для того, чтобы ее отыскать. Осознание правды ставит меня на колени. От моей отстранённости не остается следа, стены падают, и меня закручивает водоворотом.
— Все в порядке? — слышу ее нерешительный голос.
Нет… Ни черта! Почему в тебе столько боли, Танечка? Почему ты вся — обнаженная рана? Мне хочется выть. Мне хочется все разнести, к чертям собачьим. Почему?! Почему я не нашел тебя раньше?
Отворачиваюсь к окну, в котором, один хрен, ничего не увижу. Дурацкая привычка. Никак от нее не избавлюсь.
— Мне нужна минуточка.
— Хорошо, — голос Тани наполнен удивлением и покорностью.
Я стою так некоторое время, и лишь обретя контроль, вновь поворачиваюсь к ней лицом:
— Вы что-нибудь слышали о массаже тибетскими чашами?
Кажется, мой вопрос ставит Таню в тупик. Она тихонько откашливается:
— Нет… Понятия не имею, что это за зверь.
Я возвращаюсь к столу. Касаясь ее плеча, приказываю:
— Ложитесь, продолжим…
Она укладывается на кушетку, и я возвращаюсь к прерванному массажу, сопровождая свои действия целым потоком слов:
— Тибетский массаж поющими чашами — это уникальная оздоровительная система, позволяющая восстановить энергетический баланс организма воздействием звука на первопричину заболевания. Методика такого массажа сводится к следующему: чаши накладываются на лежащего человека или расставляются в определенной последовательности вокруг его тела, после чего кручением специальной палочки-резонатора по краю чаши либо ударами по ней специалист извлекает из чаши звук. Из различных комбинаций таких действий и состоит виброакустический массаж.
Я замолчал, и она неожиданно рассмеялась:
— Признайтесь, вы шарлатан?
— Нет, — невольно улыбнулся я в ответ, еще глубже разбивая ее окаменевшие мышцы. Таня застонала, а я продолжил. — Скорее даже, напротив, — на секунду мой голос оборвался, но после уверенно продолжил. — Вам нужен этот массаж, Таня. Он… вызывает глубокое расслабление, уменьшает беспокойство, повышает стрессоустойчивость, способствует нормализации сна…
— А как же ваш плотный график?
— А… Да. Вот черт…
Она тихо смеется, а я, как дурак, счастлив от того, что невольно подарил ей радость.
— Если вы захотите попробовать, я найду время. Просто позвоните…
Заканчивая с массажем, накрываю ее простыней и отхожу к столу, где-то здесь должны храниться мои визитки. Нащупываю клочок картона. Лишь бы не перепутать и не отдать визитку спорткомплекса. Скольжу по картону пальцами — на моих предусмотрено специальное тиснение.
— Не вставайте… Пятнадцать минут — покой! Забыли?
— Извините…
— Нельзя так часто повторять это слово, — заметил я будто бы между прочим, — вот, здесь указан мой телефон. Позвоните, если все же захотите попробовать. В любое время.
Таня отчего-то смущается, я чувствую эту вибрацию. Выдыхаю только тогда, когда она забирает визитку из моих рук. У нас пока нет других точек соприкосновения, но мое желание ей помочь выходит на первый план, и здесь подойдут любые варианты.
Остальное время молчу. Не хочу быть навязчивым — это может ее испугать. Таня и так довольно настороженно отнеслась к моему предложению массажа. Она не была глупой и, очевидно, поняла, что я далеко не для всех готов менять свой рабочий график. А потому мне нужно быть осторожным. В Тане так много трещин, что, боясь распасться на части, она будет бежать от всего, что может хоть как-то её поколебать.
Время стремительно убегает. Таня встает и одевается, и я не могу ее больше задерживать. Да и у меня полно дел. За дверью, я уверен, уже дожидается один известный широкой общественности футболист. А я, как ни как, профессионал. Напоследок не выдерживаю, напоминаю Тане о своем предложении. Слышу ее голос от двери:
— Да-да, тибетские чаши… Я помню.
— Тибетские звуковые чаши, Танюша! — врывается в наш разговор посторонний голос. — Ну, где бы мы еще встретились?!
— Марик?! Какими судьбами? Ты почему не на сборах?!
— Таким потрепанным жизнью старичкам, как я, положены льготы! Ты разве не знала?
— Брось! Тебе всего тридцать два!
— И твой двадцатилетний сыночек уже метит на мое место! Степан, скажите, разве это не преступление, когда у настолько шикарной дамы такие взрослые нахальные детишки?
Таня смеется, обзывает центрального форварда национальной сборной страны безбожным льстецом и, сославшись на срочные дела, торопливо прощается.
Я растерян. У Тани есть дети, это, в принципе, ожидаемо. Но я и представить не мог, что они настолько взрослые.
— Смотрю, ты неплохо знаешь мою предыдущую пациентку, — будто бы невзначай бросаю Марку. Парень довольно разговорчив и моментально подхватывает тему. На это и был расчет.
— Таню? Её все наши знают. Она мать Данила Голубкина. Красотка! Да и он хороший парень… Если бы еще не дышал мне в затылок — цены бы ему не было.
Я больше ничего не спрашиваю. Приходится концентрироваться на работе.
К счастью, мой последний пациент отменяется. И я получаю возможность сделать то, что задумал. Звоню в один из салонов красоты, принадлежащих моей самой близкой подруге наряду со спорткомплексом, в котором я и тружусь. Прошу к телефону Женю. Я редкий и желанный гость в их заведении, поэтому, ничего не спрашивая, она соглашается задержаться допоздна. Приходится взять такси. Хотя я не люблю в них ездить, задерживать Женьку из-за собственной дури мне категорически не хочется. Когда я приезжаю, в салоне царит тишина, и это означает, что рабочий день уже давно закончен.
— Ну, рассказывай, по какому поводу срочность? — раздался прокуренный голос.
— Да без повода. Обреешь меня?
— Под ноль?
— Да. И бороду…
— И не жалко тебе… — сокрушается Женя, подталкивая меня к креслу.
— Так надо, — отмахиваюсь я, не желая обсуждать эту тему. Женька понятливая, с мозгами. В душу не лезет, но при случае с ней можно поговорить обо всем.
Во многих религиях мира считается, что, пройдя пострижение, человек полностью обновляется — как бы рождается заново. Но я стригусь не поэтому. Мне нужно обновить свою тонкую энергию, дабы легче очистить свое сознание. Это поможет мне быть сильнее, если Таня все же обратится за моей помощью.
_________
Сансара1 — круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии: душа, тонущая в «океане сансары», стремится к освобождению (мокше) и избавлению от результатов своих прошлых действий (кармы), которая является частью «сети сансары»
Глава 4
Чувствую себя наркоманкой, под ударной дозой дури. Я, наверное, и выгляжу так — ненормально. Глаза лихорадочно блестят, движения дерганные и суетливые. Момент истины приближается, а я только и могу, что запрещать себе думать об этом. Уснуть не получается, несмотря на нечеловеческую усталость. Это худшая пытка — хотеть спать до рези в глазах, и не иметь такой возможности. Легкие седативные не помогают. Валерьянка… Валерьянка сейчас настолько дерьмовая, что даже кошки, недоуменно поглядывая, без всякого интереса проходят мимо. Что уж говорить о конченых неврастеничках, вроде меня?
Сегодня у Демида выпускной, а у меня все валится из рук. Еще столько всего нужно сделать, а я никак не могу прийти в норму. Общественная работа на посту главы родительского комитета, которая, несмотря на все нюансы, раньше доставляла лишь удовольствие — теперь ничего, кроме желания удавиться, не вызывает. Тупые вопросы горе-родителей, ответы на которые были озвучены в нашем совместном чате уже, наверное, тысячу раз, сводят зубы. И я всерьез опасаюсь, что если кто-то еще хоть раз спросит, что мы дарим классной руководительнице на выпускной — я сорвусь и обрушу этот чертов чешский сервиз прямо ему на голову.
— Танюша, привет! Подскажи, что-то я прослушала… Как наши дети добираются до ресторана?
— С родителями…
— А разве не проще было бы нанять автобус?
Закатываю глаза и медленно выдыхаю! Это тоже проговаривалось тысячу раз! Централизованные выезды детей требовали стольких согласований, что даже я, имея мужа начальника уголовного розыска, не смогла бы их получить, не поседев.
— Нет, Маргарита. Это очень сложно организовать…
— Но было бы лучше…
— Извини! Мне пора бежать — привезли цветы для оформления зала!
Вру! Вру безбожно! Цветы привезли еще ночью, и композиции для украшения столов в ресторане мои девочки-флористы составляют уже несколько часов. Наш бюджет в этом отношении был весьма ограничен, для многих родителей живые цветы показались непозволительной роскошью, но я все же не отказалась от этой идеи. Мне принадлежал небольшой цветочный магазинчик, и я могла приобрести шикарные сезонные розы по довольно демократичным закупочным ценам.
— Лесь, сколько еще осталось?
— Две композиции на родительские столы…
— Отлично, давайте я чем-нибудь помогу…
Занять руки. Занять голову. Не думать, не думать, не думать… Втыкая веточки черноплодной рябины между кремовых роз и листьев папоротника, я повторяла эти слова как заклинание, но страх все сильнее захлестывал. Он был иррациональным. Во всяком случае, вряд ли бы его понял любой другой человек. Никто не мог уразуметь, почему я так долго терплю измены мужа. Меня считали мазохисткой, мне даже никто не сочувствовал, как это обычно бывает в таких случаях. Глядя на меня, люди скорее крутили пальцем у виска. Им казалось, что это так просто — взять и перечеркнуть все, что было. Стереть из памяти, выдрать из сердца. Разрушить семью… А я не могла! Для меня семья была неприкасаемой. Самым ценным, что вообще может быть. Возможно, оттого, что я сама росла сиротой. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было всего два года. Воспитывала меня старенькая бабушка. Ласковая и добрая… Но даже она не могла заменить мне маму и папу. А потом, как-то сразу из детства, я попала во взрослую жизнь. И, наверное, просто с нею не справилась…
— Тань… Таняяя…
— Да? — очнулась я.
— Телефон…
Я растерянно смотрю на молоденькую девочку, подрабатывающую у меня флористом, и перевожу взгляд на вибрирующий айфон, лежащий чуть в стороне. Увидев, кто звонит, резко хватаю трубку.
— Привет, старший сын… — щедро сдабриваю голос радостью.
— Привет, ма. Ну, рассказывай, как вы там…
— Ничего. У Демида сегодня выпускной, ты помнишь?
— Забудешь тут. Мы с ним чатились вчера до полночи… Все уши мне прожужжал.
— Он может. — Улыбаюсь, почти по-настоящему. Я безумно рада слышать Данила. Он мне нужен сейчас. Очень нужен.
— У вас все хорошо? С папой и…
Голос Данила обрывается, и мое сердце обрывается вместе с ним. Я догадывалась, что и для него беременность отцовой любовницы — не новость, но… даже сейчас не была готова обсуждать эту тему.
— Нормально… Расскажи лучше, как проходят твои сборы!
— Мам… — он ничего не говорит. Между нами повисают непроизнесенные слова и тысячи километров. Я бы хотела его обнять. Моего маленького большого сына. Я бы так хотела его обнять…
— Я ужасно по тебе соскучилась, Данька… Ужасно!
— Я тоже, мама. Ты… ты держись, ладно? И… может, к черту его?! Ну, правда! Сколько можно?!
Сглатываю колючий ком в горле и зажмуриваю глаза. Я не одна… Я не хочу сломаться у посторонних на виду.
— Давай потом, ладно? — наконец выдавливаю из себя.
— Ладно, — вздыхает мое сокровище, — но ты подумай над тем, что я тебе сказал.
Бормочу что-то невнятное в трубку, и разговор постепенно сходит на нет. Откладываю телефон, отворачиваюсь к крошечному окну. Подумай… Над тем, чтобы бросить мужа. Данька, конечно же, намекает на это. Интересно, что бы он сказал, если бы знал, как дело обстоит на самом деле? Что бы он сказал, если бы знал, что это Саша бросает меня? Что это именно я из последних сил цепляюсь за убитый с особой жестокостью труп наших с ним отношений? Что это именно я, как последний маньяк, откапываю его из могилы? Перестал бы он меня уважать, как я уже себя уважать перестала?
— Таня…
— Да?
— Композиции готовы, ты сама их отвезешь в ресторан, или…
— Да, Оль, грузите в машину. Мне все равно еще нужно проследить за украшением зала шарами.
Скольжу взглядом по рядам аккуратных цветочных композиций, составленных в одинаковом стиле. Разница только в том, что для украшения столов выпускников использовались белые розы, а для родительских — темно-алые. Я очень люблю свое дело. Возможно, именно оно не дало мне свихнуться. Цветы — это всегда маленькая радость, а я могу ими любоваться, сколько будет душе угодно. Обычно мне это помогает отвлечься. Обычно… но не сегодня.
Встряхиваюсь, помогаю девочкам разместить цветы в огромном багажнике моей, возможно, не самой женской Toyota RAV4. Моя машина — подарок сына. Свой первый значимый гонорар он потратил на подарок мне. Вот так вот… Возможно, в этой жизни я все делала неправильно, но сыновья у меня получились чудесные! И, наверное, это с лихвой компенсирует все остальное.
В ресторане все под контролем. Сцену украшают гелиевыми шарами, все идет точно по графику. Я с облегчением выдыхаю. Мое время расписано буквально по минутам, и любая задержка некстати. Через полчаса меня ждут в салоне красоты. Я записана на прическу и макияж. На что я рассчитываю — толком сама не знаю. Просто не хочу подвести сына — убеждаю себя. Вряд ли все эти приготовления впечатлят моего мужа настолько, что он передумает от меня уходить. Вздрагиваю. И снова гоню прочь мысли об этом.
Спустя пару часов возвращаюсь домой. Красивая и еще более взвинченная, чем в начале дня.
— Ну, слава богу! Я думал, мне уже никто не поможет с этим чертовым платком!
— Не сердись… — улыбаюсь сыну и отвожу его руки от модного шейного платка, который тот пытается повязать, — отец еще не приехал?
— Нет! — бурчит сынок.
Если сравнивать с Данилом, Демид более гонористый и резкий. Пытаюсь понять, в чем дело на этот раз. Обычное волнение перед ответственным днем?
— Вот… Так гораздо лучше. Ну-ка. Посмотри.
Вместе мы поворачиваемся к зеркалу.
— Ну… Ничего вроде.
— Ага! Тебе сделали отличную укладку.
— Этот козлина сказал, что приедет прямо в школу… — выпалил сын, отворачиваясь.
— Демид! Ты… ты зачем так?
— А ты зачем?! К х*рам гони этого уёб…
— Демид! — одергиваю сына. Меня трясет, я пытаюсь взять себя в руки, но это нелегкая задача. Выдыхаю. — Так, давай договоримся… Сегодня у нас праздник! Мы не думаем о плохом и получаем удовольствие от происходящего. Все остальное решаем… Решаем завтра. Договорились? — смотрю требовательно в глаза сына, так похожие на мои. Он высокий, и мне приходится задирать голову. Удивительно, что наши с Сашкой дети вымахали такими. Ни он, ни я не отличаемся особым ростом.
Демид ничего не отвечает. Просто смотрит на меня как-то странно. А потом молча уходит в свою комнату. А я отправляюсь в свою. Мне нужно переодеться.
— Демид! Выдвигаемся через десять минут! — кричу я, извлекая из шкафа белое платье. У меня не было свадьбы. И, возможно, моя любовь к белым вечерним туалетам объясняется этим. Мой образ дополняют серебристые босоножки, маленький клатч и лихорадочный румянец на щеках.
Выдыхаю только тогда, когда Саша с опозданием появляется в дверях школьного актового зала. Как продержалась до этого — бог его знает. Затылок ломит от напряжения, и все свои усилия я концентрирую на том, чтобы не сорваться. Щеки сводит фальшивой улыбкой. Демида уже вызывают на сцену, когда его отец подходит к нам. Сын улыбается и нарочно задевает его плечом, прокладывая себе дорогу. Сашка плюхается в кресло рядом со мной, пронизывая меня злым, колючим взглядом. Делаю вид, что ничего не произошло. Я счастлива! Мой младший сын окончил школу с отличием. Мне есть, чем гордиться.
— Хорошо хоть этому мои мозги достались, — тихо-тихо комментирует происходящее муж, но я вздрагиваю так, будто бы он вдруг заорал во всю глотку. Саша знает, на что давить. По понятным причинам, я не имела возможности получить высшее образование, и всегда, когда муж хотел меня задеть — данный факт ставился мне в упрек. Я уже привыкла к этому. И сейчас моя болезненная реакция была вызвана вовсе не очередной попыткой меня унизить. Мне до слез стало обидно за старшего сына, которого Сашка… Не сказать, что не любил, нет… Просто… винил, наверное, так до конца и не простив, что моя беременность первенцем вынудила его значительно подкорректировать планы на жизнь. Будто бы это Данька был в том виноват! А не мы сами. Желание впиться в сытую морду Голубкина стало непреодолимым.
Праздничный вечер прошел для меня в каком-то угаре. Сама не знаю, как его пережила. На запланированную встречу рассвета меня уже не хватило. Препоручив Демида одной знакомой супружеской паре, жившей по соседству, я, сославшись на головную боль, пошла к машине.
— Подвезешь?
— Конечно, — покладисто соглашаюсь, разглядывая изрядно подвыпившего мужа. — Куда везти хоть? — не могу удержаться от колкости.
Тот зыркнул на меня и выплюнул зло:
— Домой. Вещи надо забрать!
— Какая необходимость уходить на ночь глядя? — тихо спрашиваю я, сжимая руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Большая! Меня, может, ждут!
Молчу в ответ. Иначе… не знаю! Сорвусь. Наделаю глупостей. По ступеням подъезда поднимаюсь, как на голгофу. Он уйдет. Уйдет прямо сейчас, и что тогда? Что я буду делать, как жить? Ради чего? Саша столько лет был центром моего притяжения, что без него я… просто уплыву в открытый космос. В чертов открытый космос. Стаскиваю надоевшие босоножки. Ноги гудят. Отрешенно рассматриваю лопнувшую мозоль на косточке большого пальца. Обхватив себя руками, закрываю пробоину в сердце.
— Не рекомендую тебе настраивать детей против меня… — уже у самой двери оборачивается Саша.
— Против тебя? — моргаю я, чувствуя, как жуткая черная ненависть, переполнив чашу терпения, устремляется вниз по моему телу. — Ты думаешь, я бы стала это делать, Саша?
Захлебываюсь болью. Мы двадцать лет вместе, а он и не знает меня толком… Сжимаю руки сильнее.
— А то ты не видела, как Демид себя вел!
Я стискиваю кулаки и буквально цежу каждое слово:
— Он вел себя по обстоятельствам. Ты сам заслужил такое к себе отношение. Трудно уважать отца-кобеля, который тр*хает все, что движется…
— Заткнись! Я тебя предупредил, Таня! Станешь их подстрекать — со света белого сживу. Поняла?
Саша подходит вплотную ко мне и хватает за горло. Мне не страшно, хотя мой муж далеко не пай-мальчик. Ну, серьезно? Чего мне бояться? Даже если его пальцы сожмутся сильнее, и я умру. Это не страшно… Вполне возможно, это — лучшее, что может со мною случиться. Я сдвигаю голову, чтобы очутиться как можно ближе к нему, наплевав на все усиливающееся чувство удушья. Практически касаюсь губами уха, шепчу:
— А не пошел бы ты на х*й?
Глава 5
Я вскакиваю, как будто от толчка. Сердце колотится, как сумасшедшее, пот струится по лицу. Мне тысячу лет не снились кошмары. Справиться с ними было непросто, но те практики, которыми я овладел в Тибете, со временем позволили мне вернуть гармонию и в собственную жизнь. Тем непонятнее было то, что случилось. Сделав несколько глубоких вдохов, я спустил ноги с кровати. Прошел к окну, нащупал ступней коврик для медитации и опустился на него. Попытался максимально расслабиться, чтобы заглянуть внутрь себя, понять причину беспокойства. Еще раз глубоко вдохнул, чувствуя, как жаркий поток кислорода распространяется по всему моему телу. Сейчас я должен почувствовать легкость… Но этого не происходит. Моя тревога все сильнее нарастает. Тогда я снимаю блоки и устремляюсь вслед за ней.
Что-то с Таней. Вскакиваю на ноги, проверяю время, и в отчаянии провожу рукой по бритой голове. У меня нет ее телефонного номера! Я не знаю, где она живет… Я вообще ничего о ней не знаю, дьявол все забери! Два часа ночи… В спорткомплексе никого нет, а сам я в жизни не отыщу ее контакты в компьютере! Мечусь по квартире, каждой клеткой ощущая, как вся моя хваленая выдержка летит к чертям. Впервые чувствую себя настолько беспомощным. Успокаивает только одно — несмотря ни на что, Таня жива. Чисто физически ей ничего не угрожает. О состоянии ее психики я бы не брался судить. Там все сложно… Вдруг вспоминаю, что сегодня у ее сына выпускной. Это случилось там? Или после? Злюсь, что ничего не вижу. Дьявольски злюсь…
В семь утра не выдерживаю. Звоню нашему администратору и прошу отыскать мне номер Татьяны Голубкиной, вру что-то несвязное, оправдывая срочность, но все же настаиваю! В девятом часу Леночка приезжает в спорткомплекс, хотя открываемся мы не раньше десяти. Спустя еще пять минут закрываюсь у себя в кабинете и диктую Сири заветный номер. Долго слушаю гудки, и в самый последний момент слышу хриплое «алло».
На секунду в трубке повисает тишина. Я ругаю себя, что за столько времени не придумал, как начну разговор. Не нахожу ничего лучше, чем:
— Таня…
— Да… — опять же хрипло и удивленно, а мне ее голос — как наждачкой по спинному мозгу, — а я с кем говорю?
— Это Степан. Степан Судак… ваш врач-реабилитолог.
— Степан Николаевич? Что-то случилось?
— Эээ… — блею, дурак-дураком. — Вообще-то да. Извините за ранний звонок, но… у меня совершенно неожиданно освободилось местечко! И, если вы хотите провести пробный массаж тибетскими поющими чащами, дабы сориентироваться, нужен ли он вам, то мы могли бы попробовать прямо сегодня.
— На сегодня у нас с вами назначен массаж лечебный…
— Да, я помню. Одно другому не мешает.
— Дело не в этом, — Таня откашливается, и ее голос приобретает странные звенящие нотки, — просто я… травмировала спину, и…
В моих висках ломит, а за грудиной печет. Я стискиваю зубы.
— Что-то серьезное? — спрашиваю довольно спокойно, будто это не у меня внутри все звенит от напряжения.
— Нет, обычный ушиб. Я такая неловкая…
Она врет. Не знаю, почему, но я в этом абсолютно уверен.
— Вы были у врача?
— У врача? Зачем? Я просто поскользнулась в ванной.
— Это может быть опасно, — настаиваю, — я могу организовать вам нормальный осмотр в травме без очередей и…
Я замолкаю, и Таня молчит. Между нами повисает невысказанное. Наконец, целую вечность спустя, слышу ее мягкий, напрочь лишившийся всякой колючести голос:
— Спасибо вам. Правда… спасибо. Но я действительно в полном порядке.
— Не поверю, пока не удостоверюсь лично! У вас какие планы на утро?
— Ну… в первую очередь нужно открыть магазин. Мне… принадлежит небольшой цветочный на Набережной.
— Это займет у вас много времени?
— Нет… — вконец теряется та.
— Значит, я вас жду у себя сразу после открытия.
Интуитивно понимаю, что по жизни Таня привыкла уступать. Иду ва-банк. Терять уже нечего. Если я не увижу ее в ближайшее время, то просто сойду с ума. Сам не верю своему счастью, когда она, прежде чем положить трубку, шепчет:
— Хорошо…
И снова ожидание, наполненное колючей тревогой. Она как паутина оплетает меня и зудит на теле. С меня будто бы сняли кожу — настолько остро чувствую эти касания. Вся моя жизнь теперь — это чувства. Я бы должен уже привыкнуть, но в этот раз все происходит настолько остро, что я снова начинаю сходить с ума. И я слышу… обрывки злых фраз, упреки… Чувствую чужие руки, сжавшиеся у меня на шее и отбирающие мой кислород. Ощущаю сладкий смрад перегара и немного кислый — духов. Не её! А потом глаза застилает алым.
— Стёпа… Степан?!
Как сквозь сон, до меня доносится обеспокоенный голос начальницы.
— Привет, Золото, — шепчу я, стряхивая с себя остатки наваждения.
— Все хорошо?
Моей щеки касается мягкая женская ладонь с дрожащими от волнения пальцами.
— Хорошо, — подтверждаю я.
— Ты добрился… — рука скользит вверх и гладит мою голую макушку.
— Да, забегал к Жене недавно.
— Не расскажешь, что за срочность сегодня была?
Пожимаю плечами. У меня нет секретов от лучшей подруги. Но и говорить пока не о чем. Я сам до конца не понимаю, что происходит.
— Так надо, — выдаю, наконец. — Веришь?
Стелла молчит. Наверное, она просто смотрит на меня в попытке найти слова и, наконец, обнимая меня, шепчет куда-то в подмышку:
— Верю, Степочка. Только волнуюсь за тебя… очень.
Обнимаю ее в ответ:
— Я знаю, — выдыхаю печально.
— Извините, я… кажется, рано?
Я поворачиваюсь на звук и с облегчением выдыхаю. Стелла отстраняется.
— Нет, вы как раз вовремя. Проходите…
Раздаются тихие шаги, и в кабинете вновь устанавливается тишина.
— Не буду вам мешать, — раздается голос Стеллы через некоторое время. Я киваю головой, не сводя глаз с того места, где, как мне казалось, стоит Таня.
— Начнем? — спрашиваю у нее, когда дверь за подругой захлопывается.
— Наверное… Что я должна сделать? Раздеться?
— Нет. Это совершенно не обязательно. Укладывайтесь вот на эту циновку, а я приготовлю все необходимое.
Я тянусь к шкафу, где хранится весь необходимый инвентарь. Злюсь, что не догадался захватить из дома кое-что получше, и мысленно делаю зарубку все исправить, если Таня все же решится ко мне прийти в следующий раз. О том, что этого может и не произойти, стараюсь не думать. Извлекаю чаши, расставляю их вокруг пациентки, сопровождая свои действия небольшой вводной лекцией:
— Тибетские поющие чаши известны с давних времен. Это древние бесценные сокровища…
— Насколько древние? — спрашивает Таня, но я не вижу ее реальной заинтересованности в беседе. Складывается впечатление, что она просто заштриховывает тишину словами. Будто тишина — ее худший враг.
— О, очень древние…
— И эти?
— И эти, — заканчиваю приготовления, накрываю Таню хлопковой простыней. — Но все же данные чаши предназначены для массового использования.
— А есть и другие?
— Да. У меня дома. Чаши непревзойденного качества… Мои сокровища.
— И чем же определяется качество этих штуковин?
— На самом деле здесь очень много параметров. Наиболее важные — широта спектра звука, его механика вибрации, длительность звучания, сплав, из которого изготовлена чаша, ну и, конечно, культурная ценность.
Я замолкаю и приступаю к процедуре, выполняя бесконтактный прозвон основной чашей. Три раза, последний — до полной остановки вибрации. Веду резонатором по краю чаши, закрываю глаза, прислушиваюсь к звукам. Вибрация нарастает, и Таня потихоньку расслабляется. Я осторожно перемещаюсь вокруг нее и извлекаю звуки из всех задействованных чаш сначала каучуковым стиком, а потом — в той же последовательности — деревянным. Комбинирую направление воздействия относительно часовой стрелки и осей тела. И завершаю процедуру бесконтактным прозвоном основной чашей по всему телу. Дожидаюсь затухания звука.
Осторожно касаюсь Таниной руки и натыкаюсь на марлевую повязку. Хватаю ртом воздух, глотаю рвущиеся наружу вопросы. Во-первых, потому, что процедура еще не окончена до конца. Во-вторых, наседать на нее вот так — значит, лишний раз отпугнуть. А мне кровь из носу нужно докопаться до сути…
— Сейчас вы должны сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, а затем пошевелить пальцами рук и ног.
— Готово, — несколько секунд спустя шепчет она.
— Потянитесь… Перевернитесь на правый бок и полежите так две-три минуты.
Отступаю в сторону, подхожу к столу, где при помощи чаши приготовил заранее один хитрый травяной чай. Я все еще не знаю, что произошло у Тани, и это меня убивает, но… Теперь я, по крайней мере, уверен, что она не наделает глупостей. Ей лучше, после массажа. Я чувствую.
— Это нужно выпить, — протягиваю ей чашку и усаживаюсь напротив в позе лотоса. Даю ей несколько минут, чтобы прийти в себя, и только потом спрашиваю: — Ну, как?
— Волшебно… Нет, правда! Вы не представляете, насколько мне легче, — в ее голосе снова появляются хриплые удивленные нотки. — Где вы этому научились?
— В Гималаях, в горах Аннапурна и Кайлас, вблизи священных озер Ракшастал и Манасаровар…
— Никогда не думала, что это так… — шепчет она, — спасибо вам огромное… Вы даже не знаете, как мне это было нужно.
— Или знаю, — признаюсь я, но тут же перевожу тему: — Как ваш ушиб?
— Болит, да и только…
— А что с рукой?
— Порезала… Такая глупость — ваза упала.
Таня не успевает даже договорить, как у меня перед глазами возникает сцена — летящие на пол алые, как кровь, розы, и прозрачные осколки стекла.
— Я, пожалуй, пойду, — в ее голосе сейчас преобладают кобальтовые оттенки. Так выглядит ее невозможное одиночество. Я вижу его глазами Тани, иначе оно бы имело вкус, а не цвет.
— Таня…
— Да?
— Если вам будет нужна какая-то помощь, или просто захочется поговорить… неважно, на какую тему, обещайте, что позвоните мне.
— Вы это предлагаете каждому своему пациенту? — негромко интересуется она после короткой паузы, когда я уже, было, решил, что зря это все затеял.
— Нет. Только вам.
— Выходит, я какая-то особенная? — в ее голосе слышится слабая вымученная улыбка, и я не нахожу ничего другого, кроме как ответить:
— Для меня — да.
Она никак не комментирует мои слова, просто выходит за дверь. Только тогда до меня доходит, что мы так и не договорились о следующей процедуре массажа. Выдыхаю с шумом и бьюсь затылком о стену.
Маюсь целый день, я уже не помню, как жил до ее появления. Везде она… Теперь везде она. Не помогают ни зал, ни медитация. И как ей объяснить это все? Как донести, чтобы поверила? Как рассказать, и не прослыть безумным? Она сейчас — открытая рана. Она сейчас — целиком на другом помешана. Или… Закрываю глаза. Чувствую скольжение рук по рукам. По неровным рекам вен, по загрубевшей на солнце коже. Она обнимает меня со спины, касается теплыми губами позвонков у основания шеи, переплетает свои тонкие нежные пальцы с моими — массивными и обветренными. И я задыхаюсь. Мои руки конвульсивно сжимаются, и, наверное, если бы все происходящее было реально, я бы сделал ей больно. Заставляю себя расслабиться, ее губы смещаются ниже, а руки, напротив, стремятся вверх, обхватывают мою лысую голову. Язык чертит жаркую полосу вверх по спине, оставляет влажный след, а кондиционированный воздух холодит мою кожу. Дыхание учащается, когда ее теплая мягкая ладонь осторожно обхватывает мою отяжелевшую мошонку. Шиплю, утыкаюсь лицом в подушку, зубами прихватываю край. А ее зубы смыкаются на моей выдающейся трапеции.
— Таня…
Глава 6
Его голос в моей голове — и я вскакиваю. Тело сводит от неудовлетворенного желания, низ живота тянет, между ног снова влажно, а руку жжет, как будто я, и правда, прямо сейчас ласкала его тяжелую налитую плоть. Подрагивающими пальцами отвожу волосы от лица. Если бы не его тихий голос — неизвестно, куда бы завел меня этот странный… нет, наверное, даже не сон. Понятия не имею, как объяснить то, что со мной происходит. Возможно, я слишком далеко зашла в своем желании избавиться от одиночества, которое, по какой-то неведомой причине, отступало в обществе Степана Судака — моего незрячего массажиста.
Встаю с кровати, подхожу к окну, выходящему на закрытый двор нашего многоквартирного дома. Прислоняюсь боком к стене и непроизвольно морщусь. Конечно, я не поскальзывалась в ванной. Я наврала Степану, потому что стыдно было признаться, как я получила свою травму на самом деле. Да и зачем ему эта грязь? Не знаю, почему, но я твердо убеждена, что более чистого человека, чем он, в этом мире найти нереально. Меня преследует совершенно дикая в своем безумии мысль о том, что, вполне возможно, именно благодаря его свету я все еще не потерялась в своей бесконечной ночи.
В мою реальность врываются тени. Картинки вчерашнего вечера. Наш разговор с мужем, его ярость… Самое гадкое, что мне не на что жаловаться! Я сама его спровоцировала. Саша был пьян, и сделать это было очень легко. Вопрос в том, зачем мне это понадобилось? Не знаю! Возможно, чтобы боль физическая заглушила другую боль. Ту, что тупыми кинжалами кромсала мне сердце. Но, скорее, оттого, что я — конченая мазохистка, и мне просто важно знать, что муж еще испытывает ко мне хоть что-то. Ненависть, презрение, жалость… Что угодно, но не равнодушие. Мы были вместе двадцать лет. Больше, чем жили порознь. Я не могу смириться, что эти годы ничего после себя не оставили. Я не хочу утверждаться в мысли о собственной ничтожности. Это нестерпимо больно…
Тру поясницу. Я здорово приложилась о туалетный столик, когда Сашка меня отшвырнул. В нем клокотала ярость, а я, как оголодавший вампир, впитывала ее в себя.
— Шлюхе своей угрожай, — сипела, хватаясь за край столешницы в попытке удержаться на ногах, но голова противно кружилась от недостатка кислорода, и меня все равно качало из стороны в сторону, будто из нас двоих именно я была пьяная.
— Она нормальная девочка, а вот ты, похоже, совсем еба*улась!
— Нормальные девочки не разрушают чужие семьи! Не уводят мужиков из семьи! На это способны лишь низкопробные шлюхи!
Доведенная до предела, я схватила стоящую на столе вазу и, что есть силы, запустила ею в изменника. Может быть, он и прав. Может быть, я и правда схожу с ума. Никогда себе такого не позволяла… Моя ярость копилась долгие годы. Внутри я кипела, как огромный вулкан. И в какой-то момент просто утратила контроль над его стихией.
— Ты, на хрен, совсем больная? — взревел мой муж, сопровождая свои слова метким обратным выстрелом.
Он уклонился. Я — нет. В него летел целый сосуд. В меня — тяжелый осколок дна с неровными краями. Чудо, что он зацепил лишь руку. Возможно, если бы Сашка больше времени уделял своей физической подготовке, как того требует его должность, а не отлынивал от нее, чтобы в очередной раз наставить мне рога, его бросок и вышел бы более точным. И моя агония прекратилась бы…
Трясу головой, отгоняя грешные мысли. В который раз убеждаю себя, что нужно держаться хотя бы ради детей. Возвращаюсь к кровати, беру телефон и принимаюсь разглядывать фото, сделанные на выпускном Демида. Мы с ним отлично смотримся вместе. До сих пор не могу поверить, что он почти на голову выше меня. На одной из фотографий в кадр попал Саша. Движением пальцев увеличиваю изображение на экране и вглядываюсь в родные, знакомые не хуже собственных черты. Мой муж — блондин с яркими голубыми глазами. Невысокий, теперь коренастый, а раньше стройный, как эльф. Симпатичный, не старый. Сорок всего… Для многих в этом возрасте жизнь только начинается! Люди женятся, обзаводятся детьми, а я, может, скоро бабушкой стану. По крайней мере, Данька уже лет пять встречается с одной и той же девочкой, и понятно, к чему дело идет. А может, и лучше? Родят маленького, буду им помогать, отвлекусь хоть немного…
В кровать возвращаюсь ближе к утру. Зарываюсь носом в соседнюю подушку, но не нахожу того, что искала. Белье пахнет кондиционером и свежестью. Тогда я закрываю глаза и вспоминаю аромат, окутывающий меня в кабинете Степана. Ладан… Там пахло ладаном и миртом.
А утром с внеплановым визитом ко мне нагрянули родственнички.
— Алла, Тоня… Какими судьбами?
— Пришли узнать, как ты тут… — прокомментировала старшая сестра моего мужа, бесцеремонно отодвигая меня вглубь квартиры.
— Вас, что, Сашка подослал? — выгибаю бровь.
— Сашка — не Сашка! Какая разница? Где Дёма?
— Демид на турниках… — пожимаю плечами и шлепаю в кухню, понимая, что мне от них уже не отделаться. — Чай, кофе?
— Да ты что, жара такая!
Жара? Да, наверное. Но внутри у меня такой холод, что я постоянно мерзну.
— Ну, так, как ты тут? — повторяет свой вопрос Алла, а я смотрю в ее светлые глаза, так похожие на глаза моего мужа, и не знаю, что ей ответить. Чего она ждет? Что я буду биться в истерике? Может быть. Это мы проходили… Когда я еще верила, что им действительно на меня не плевать.
— Нормально, — пожимаю плечами и морщусь — место ушиба простреливают пули боли.
— Саша сказал, что у тебя случился нервный срыв. Может быть, тебе стоит обратиться к психотерапевту.
Снова пожимаю плечами. Уже привыкла к тому, что сестры мужа раздают советы даже тогда, когда их об этом не просят.
— Думаю, Саша преувеличил проблему, как обычно, интерпретировав мое поведение так, как ему было удобно.
Алла с Тоней переглянулись и на некоторое время замолчали. Несвойственная им тишина. Обычно сестры без умолку болтали или смеялись… Громко.
Пожимаю плечами и заливаю воду в кофемашину. Может, им и жарко, а я никак не проснусь. Сыплю зерна и, опустив веки, вдыхаю их особенный аромат. Каково это — жить, ничего не видя?
— Таня… — голос Тони — средней сестры, звучит непривычно серьезно. Совершенно невольно я напрягаюсь. — Ты должна понять!
— Правда?
— Ну, конечно! Ты ведь была в аналогичной ситуации…
— Это когда же? — немного подумав, добавляю в свой кофе ложку сахара, хотя и пью его обычно черным. Но сейчас во мне столько горечи, что… В общем, сахар — неплохой выход.
— Когда забеременела Данькой!
Я обернулась, неверяще качая головой:
— Я не гуляла с женатым, Тоня. Ты что-то путаешь.
— Я сейчас не об этом! — вспыхнула та. — Ну, подумай, Тань… Она молоденькая, беременная! Конечно, ей нужна поддержка мужчины. Неужели тебе ее совсем не жалко?
Не верю своим ушам. Хлопаю глазами, как последняя дура, в то время как моя нижняя челюсть все сильнее опускается вниз. Я даже слов не нахожу от такой наглости, но, как обычно в таких ситуациях, начинаю сомневаться в себе.
— Не жалко, — наконец выдаю я, бахая банкой с сахаром о столешницу.
— Нет, Тань, мы и тебя понимаем, ты не подумай… Но ему… Вот, что ему, по-твоему, нужно было сделать?
— Ему? Ну, даже не знаю… — из меня сочится сарказм. — Возможно, не гулять, как последний кобель.
— Танечка, ты же прекрасно знаешь, что большинство мужчин такие, так стоит ли портить себе нервы?
Отворачиваюсь к окну, щелкаю кнопкой кофемашины и медленно выдыхаю. Я уже давно не ищу справедливости. Но ее отсутствие все равно задевает. Как и пять — десять лет тому назад. Хотя в чем-то они и правы. Нервы себе портить не стоит, а вот с тем, что все мужики гуляют — лично я никогда не соглашусь. Так просто удобно думать. В равной степени и изменниками, и тем, кому изменили.
— А я и не порчу, Тоня. И вообще… никого не держу.
— Ну, ты-то тоже не горячись! Столько лет терпела, и здесь не стоит опускать руки. Молодежь эта… Сама знаешь, какая ветреная. А Сашка к размеренной жизни привык. Надоест ему скоро эта Вика. И вернется он домой, как миленький. Туда, где все комфортно и привычно.
Искренне смеюсь под их подозрительными взглядами. Нет, я, конечно, понимаю, что каждый мыслит исходя из собственного опыта и субъективного понимания ситуации, но это… Это какой-то сюр. Как вообще можно так лихо всё вывернуть и вывалить передо мной, в надежде на то, что я в очередной раз съем их гнилую правду? Смахиваю слезы смеха с глаз и в который раз за день качаю головой. Сама виновата. Слишком долго прощала, раз они думают, что можно вот так, запросто, с этим ко мне прийти.
— Нет, дорогие. Вы уж извините, но прощать я устала. Все, что угодно, но не ребенок на стороне. Это за гранью даже моего поистине удивительного терпения.
Я озвучиваю то, что давно уже следовало, затыкая глотку воющей внутри безнадеге. Так правильно. Я не имею права прощать. Если хочу, чтобы от меня самой еще хоть что-то осталось. Если не хочу окончательно себя возненавидеть и потерять в той безвольной женщине, которую я все чаще не узнаю в зеркале.
— Ой, Тань, ну что ты из себя недотрогу корчишь?! Тебе ли не знать, что это наиболее легкий способ захомутать мужика?! Это же и дураку ясно, что она специально залетела!
— Как и ты… Ты хочешь добавить — как и ты!
— Нет, я ничего подобного не хотела!
— Да ладно, Алл. Только знаете, что? Ничего я не планировала… Я танцевала отлично, могла построить карьеру. Меня в тот год на Европу пригласили с партнером… Буквально перед тем, как я узнала о своем положении. Так что, вполне возможно, я тоже многое потеряла! Но для меня рождение Даньки компенсировало все, подчистую! Жаль, что не для его отца.
Сестры замолчали, наш разговор зашел в тупик. Пожалуй, впервые мне удалось дать им отпор, и я бы радовалась этому, если бы не чувствовала себя настолько опустошенной. Вскоре с площадки вернулся потный Демид. Он неприветливо поздоровался с тетками, заказал блинчики и пошлепал в душ. А я, сославшись на уйму дел, выпроводила гостей за порог.
После стояния у плиты у меня разболелась голова. Если бы не это — я бы нашла, чем себя занять, а так — бесцельно щелкала пультом, сидя перед телевизором. Боль усиливалась, и чтобы себя отвлечь, я стала вспоминать, как мне было хорошо, когда меня мял Степан. После нескольких процедур с ним мигрень была уже не такой интенсивной, как раньше. А может, так повлиял массаж тибетскими поющими чашами. Я давно не чувствовала себя настолько хорошо, как после этой странной расслабляющей, казалось, каждый мой нерв процедуры. Щелкнула пальцами и вскочила с дивана, вспомнив, что мы так и не договорились о следующем посещении. Схватила телефон, не давая себе шанса передумать:
— Степан Ни…
— Просто Степан, Таня.
Слышу его тихий низкий голос, и уже от одного только этого испытываю блаженство. Очень странно это все. Очень…
— Эээ… Ладно. Я тут вспомнила, что мы не успели договориться о следующей процедуре и… Скажите, у вас еще есть время?
— Конечно. Через два часа, вас устроит?
— Да!
— Тогда буду вас ждать, — ответил он, прежде чем положить трубку.
Теряюсь от такой поспешности, но тут же понимаю, что он просто банально занят! У него пациентов полно! И что-то внутри мне подсказывает, что он никогда не берет трубку, когда работает. Я действительно исключение. Как он мне и сказал… И это подкупает, как ничто другое. Для меня, преданной и неоцененной — это самые желанные слова из всех существующих слов в этом мире. Мне все равно, что за ними скрывается. Мне просто необходимо чувствовать себя нужной, мне это жизненно важно!
Меня охватывает возбуждение, я несусь в душ, сушу волосы, наношу на запястья новый аромат, который совсем не похож на тот, которым я пользовалась всю свою прошлую жизнь, и мчусь в спорткомплекс. Приезжаю почти на полчаса раньше. Нервно улыбаюсь девочкам на рецепции, прохожу по уже знакомым коридорам к белой двери, дергаю ручку — и ничего.
— Степан занимается в зале, — докладывает мне шикарная блондинка, когда я оборачиваюсь. Мы с ней уже виделись.
— Стелла Золото. Я хозяйка спорткомплекса и лучшая подруга Степана. Пойдемте, я вас провожу…
Киваю головой и безропотно следую за женщиной, не до конца понимая, зачем мне прерывать его тренировку. Я действительно пришла раньше, у него было еще полчаса и… Замираю, выхватывая взглядом мощную фигуру Степана. Я никогда не видела его тела. Он всегда был в просторном белом… чём-то, более напоминающем кимоно, и вот теперь… Я ошеломлена. Этот мужчина — он не просто большой… Полный там, или сбитый. Его фигура — это фигура атлета — большие мышцы, плоский рельефный живот и соразмерные всему остальному мышцы ног. Он идеален. Абсолютно ошеломляюще идеален.
Глава 7
Я чувствую Таню прежде, чем мне сообщают о ее появлении. Что, впрочем, происходит не сразу, ведь Стелла в принципе не спешит прерывать мою тренировку. Я понимаю ее замысел и с трудом сдерживаю смех. Моя подруга решила, что, увидев меня во всей красе, женщина, которая понравилась мне впервые за долгие годы, впечатлится. Это так по-женски… Улыбаюсь, несмотря на все опасения и тревоги. И, конечно, не желая подвести Стеллу, играю мышцами изо всех сил. Она фыркает, зная меня, как облупленного, а Таня молчит.
Время не резиновое, я завершаю упражнения и медленно подхожу к своим зрителям.
— Здравствуйте. Вы сегодня действительно раньше.
— Да, я… Извините.
— Ну, что вы… Это вы извините, мне еще в душ. Стелла, попросишь девочек открыть мой кабинет? Думаю, ожидание там будет гораздо комфортнее.
— Конечно.
Резво несусь в душевую, быстро смываю пот, переодеваюсь и так же торопливо возвращаюсь к себе. На секунду теряюсь. Мне тяжело угадать, где сейчас находится Таня, и будто бы понимая мое затруднение, она подает голос:
— Я тут.
— Отлично. Начнем?
Таня располагается на полу, я, как и накануне, расставляю вокруг нее чаши, но это другие сосуды. Не те, что вчера, хотя и они были достаточно хорошего качества. Но это… Это нечто совсем другое. Уникальное, я бы сказал.
— Вам лучше?
Таня с шумом выдыхает и говорит негромко:
— Настолько, насколько это вообще возможно.
Мои руки на секунду замирают, а затем продолжают свое плавное движение.
— Расскажи мне, что с тобой происходит? — перехожу на «ты», потому что довольно странно выкать человеку, от которого тебя ведет, и с которым отношения давно уже вышли за рамки рабочих.
— Зачем? — ее голос едва слышен, и вся она слаба.
— Будет легче.
— Я не знаю… Это так странно. Мы ведь почти незнакомы…
— Тем более. Так проще. Расскажи, Таня… Поделись. Почему в тебе столько боли?
— Это настолько заметно?
— Мне — да. Я слеп, но порой замечаю намного больше, чем все остальные люди. Парадокс моей жизни.
— Это от рождения? Или… — Таня уводит разговор от себя, а мне, в принципе, это не так уж и важно. Главное, что мы перешагнули черту. И вообще разговариваем.
— Я потерял зрение по собственной дурости. Как врач, я долгое время принимал участие в боевых действиях. Потом комиссовался с ранением… И огромным ПТСРом, с которым не справился. В общем, я стал пить. Опустился. Это довольно быстро происходит, если на себя плевать. И ослеп в результате отравления паленой водкой. Это одно из осложнений. В подобном суррогате обычно содержится яд. Метанол. Однократное его употребление может вызвать нарушение нервной системы и слепоту. Вот и вся история.
Вот так, очень сжато, я рассказал Тане практически обо всей своей жизни. Я не любил вспоминать о том времени. Да и в памяти осталось не так чтобы много, ведь когда ты постоянно пьян — в голове вообще ничего не задерживается. Только дни бегут, и времена года сменяют друг друга. Но тебе до этого дела нет. Тебе вообще не до чего нет дела. Твоя жизнь, как кошмарный сон.
— Какая несправедливость… — прошептала Таня.
— Сам виноват… Тань, а, может, ну его… Это все? Пойдем, погуляем?
— Погуляем? — прошелестела она.
— Да! Ты и я. Или… есть что-то, что тебя останавливает? Кто-то… — добавил после короткой паузы.
— Нет! Нет… Вообще-то, мой муж меня бросил. Буквально на днях ушел к ровеснице нашего сына.
— Значит, он дурак. А мне повезло.
— Правда?
Ее голос настолько удивленный, что я только утверждаюсь в мысли о том, как мало она в своей жизни видела. Мои кишки полосует боль.
— Ну, конечно. Так, что? Пойдем?
— А как же чаши? И твоя работа…
— Сегодня воскресенье. По воскресеньям я работаю до обеда, ты — мой последний пациент. И твой массаж мы можем провести позже.
Она соглашается, кажется, даже сама удивленная этим решением. Торопливо переодеваюсь за ширмой. Ругаю себя, что напялил спортивные штаны и простую трикотажную футболку. Не лучший выход для первого свидания, хотя, наверное, как-то глупо мужику моего возраста переживать на этот счет.
Мы выходим на жаркую, воняющую раскаленным асфальтом улицу, и только там я понимаю, что идея с прогулкой в такое пекло — далеко не самая удачная.
— Ух, как парит!
— Да… Может быть, тогда в кафе? Есть здесь неплохое на съезде.
— Отлично. Степ… А ты не против, если мы доберемся машиной? Там кондиционер…
Я пожимаю плечами. Глупо отказываться от хорошего, в принципе, предложения. У Тани шикарная тачка. Меня это заставляет напрячься. Я не уверен, что смогу ей обеспечить тот уровень жизни, к которому она, судя по всему, привыкла.
— Японец?
— Да, Тойота. Сын подарил. Сумасшедший!
В голосе Тани впервые за долгое время слышится радость. Она любит своих детей, очень любит. Я представляю, что это могли бы быть наши дети, и… Нет, лучше не думать. Это больно. А у нас… еще многое впереди.
— Удивительно, что у тебя такие взрослые пацаны.
— Да… Даньку я родила в семнадцать.
— Осуждали?
— Посторонние? Да плевать мне на них! Я такой счастливой в то время была! Не знаю, как все на себе тянула. Саша… мой муж, он сначала в казарме жил при школе милиции. Потом с нами, но все равно учился. Стипендия — копеечная, денег не хватало катастрофически. Помаялись мы так полгодика, и пошла я работать в ночную на хлебопекарню. Днем с Данькой — по дому, а ночью — у печи. Мне тогда казалось, я спать даже стоя могла, — тихо рассмеялась Таня, и я, как оголодавший, впитывал в себя ее смех. — Измученная! Худющая! Одни глаза на лице, но счастли-и-ивая! Кажется, никогда после я такой счастливой не была.
Я слушал Танин рассказ со смешанными чувствами. Удовольствием от того, что она решила открыться, и нестерпимой искрящейся яростью на ее горе-мужа. Учился он, мудак изнеженный, а она на своих плечах… девчонка, семнадцать лет! Как только справилась?!
— Потом снова забеременела! Шок! Неделю плакала. Стояла над раскатанным тестом, из которого вручную лепила булочки, и слезы капали прямо на них. Я в то время уже не была такой наивной. Понимала, что никто эту новость с радостью не воспримет. Даже моя бабушка, которая отдавала нам последнее из своей крошечной пенсии и помогала нянчиться с Данькой, была не в восторге. Что уж говорить о Сашиных родителях, которые и первому внуку не слишком обрадовались? Степан… Мы, кажется, приехали! Кафе называется «Корона»?
— Ага… — я выпрыгнул из машины и обошел ее, чтобы открыть Тане дверь. Не знаю, почему так поступил — меня не учили манерам. Перехватил Танину узкую ладошку, помогая выбраться из машины, и не отпускал.
— Это заведение я не слишком хорошо помню, поэтому просто меня веди и говори о препятствиях. — Соврал ей впервые в жизни, потому что просто не мог отпустить, а хватать ее вот так пока не имел права — мне нужен был предлог.
— Ладно. Здесь бордюр…
Поздно. Я споткнулся.
— Вот черт!
— Осторожно. Низкие ступеньки. Справа дверь… Здесь не очень много народу. Где расположимся? Может быть, у окна?
— Я бы предпочел отдельную кабину. Когда незрячий ест… В общем, не хочу, чтобы на нас пялились.
— Ох… Прости. Я не подумала.
— Ты и не должна была. Все хорошо.
Мы располагаемся в отдельной, отгороженной со всех сторон кабинке. Нам приносят меню.
— Мне… мне прочитать тебе, или…
— Нет, я здешнюю кухню довольно неплохо знаю. Я буду стейк и овощи гриль. Если ты мне расскажешь о своих предпочтениях я, возможно, даже смогу тебе что-то порекомендовать. Или же мы можем пригласить официанта.
— Нет… Лучше ты.
Улыбаюсь и молча киваю. Поверить не могу, что мы вместе. Просто не могу в это поверить.
— Рыба, мясо, морепродукты?
— Морепродукты…
— Здесь вкусные мидии в сливочном соусе и чесноке и неплохие креветки.
Она выбирает креветки и теплый салат с тунцом. Когда официант уходит, над столом повисает смущенная тишина.
— Что-то не так?
— Нет-нет! Просто… думаю о том, что как-то неожиданно это все.
— Тебе неловко? Я тебя смущаю? Может быть, моя слепота?
— О господи, нет!
Меня радует решительный протест в ее голосе. Он омывает мое тело, и я расслабляюсь.
— Тогда расскажи еще что-нибудь о себе.
— Даже не знаю. В моей жизни не происходит ничего интересного. Все до зубовного скрежета однообразно и монотонно.
Я понимаю, что слова Тани — это не очередная попытка перевести разговор. Моя спутница правда не понимает, насколько интересна сама по себе. У нее и мысли нет, что её внутренний мир может заинтересовать хоть кого-то. Таня настолько растворилась в муже и детях, что напрочь забыла о том, что она — отдельная от них единица, и теперь, когда осталась одна… Она не совсем понимала, как ей жить дальше. Я чувствовал ее растерянность. И знал, что ей может помочь.
— Знаешь, мне кажется, тебе нужно срочно что-то менять в этой жизни.
— Может быть… Только как? Понятия не имею.
— Найти себе занятие по душе. То, чем всегда хотела заняться. Ну, не знаю… Пойти в бассейн, на курсы актерского мастерства или прыгнуть с парашютом.
Таня тихо смеется, а я представляю, как это могло бы выглядеть. Как она откидывает голову с шикарной копной каштановых волос, как растягивает губы в улыбке и неловко прикрывает узкой ладонью рот… Как щурятся ее огромные зеленые глаза — красивые и немного испуганные.
Мои размышления прервало появление официанта, и мы замолчали на некоторое время, в ожидании, пока нас обслужат.
— Я любила танцевать! — выдала Таня, когда мы вновь остались одни.
— Танцевать?
— Да! Бальные танцы. С детства ходила в местный ДК, и с партнером мне повезло. На конкурсы ездили, однажды даже попали на чемпионат Европы, представляешь? Но… я как раз забеременела.
Мне больно осознавать, скольким она пожертвовала в этой жизни. Невозможно больно. Никогда бы не подумал, что чужие переживания могут восприниматься настолько остро. Но они врезаются в мою душу битым стеклом. Наверное, когда искренне любишь, не может быть как-то иначе. Ты просто впускаешь в себя другого человека. Со всеми его слабостями и недостатками, со всеми демонами, обитающими в его тьме, со всеми шрамами и разломами. Сорвав маски, видя все уловки, ты капля по капле пускаешь его по венам. И постигаешь любовь… Любовь, которая станет твоей слабостью, и твоей самой непобедимой силой одновременно.
— Ну, вот… Танцы. Почему бы и нет?
— Ты серьезно? — рассмеялась Таня. — Мне тридцать семь… А кружки до которого возраста, ты не знаешь?
— Сейчас нет абсолютно никаких ограничений. Я бы тебе что-то порекомендовал, но в нашем спорткомплексе практикуются только короткие мастер-классы. Зимой танцевали румбу, весной — ирландскую чечетку.
— И ты танцевал?
— Нет! — я притворно возмутился, потому что ее шаловливый вопрос подразумевал именно такую мою реакцию. Все еще улыбаясь, провел по ежику на голове — волосы отрастали быстро. Замер, когда ее пальцы коснулись краешка моих губ.
— Соус, — прошептала она.
Перехватил ее ладонь и опустил наши сплетенные руки на стол. Другой рукой нащупал салфетку, промокнул губы:
— Так лучше?
— Все просто отлично. Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что отвлек меня от проблем. Последнее время я только ими и жила.
— Хм…
Снова за столом повисает пауза, но на этот раз мы оба не спешим ее нарушать. Наши пальцы переплетены, наше будущее — запутано.
— Все равно странно, — настаивает Таня, очерчивая влажными холодными пальцами выступающие вены на моих руках.
— Чему ты все время удивляешься? — не могу не улыбнуться в ответ.
— Тому, насколько легко мне рядом с тобой. Обычно я сложно схожусь с людьми.
— Разве в этом есть какая-то тайна? Все просто! Я — твой человек, Таня. А ты — мой, — я решаюсь озвучить свою правду в надежде на то, что она её не отпугнет. Фактически сейчас я ставлю на кон так много, что меня накрывает волной панической атаки, и совершенно по-детски хочется вернуть свои слова назад.
— Правда? А… как ты это определил?
Глава 8
Как и большинство людей, я — убежденная материалистка. Хотя, возможно, если бы моя жизнь сложилась как-то иначе, я бы и продолжала верить в чудо и сказку. Реальность же не оставила мне ни единого шанса. Я стала циничной и недоверчивой. Я стала совершенно другой.
— По какому принципу я делю людей на своих и чужих? — уточняет Степан.
— Да.
— Во-первых, я это чувствую, — он поднимает левую руку и кладет ее на сердце, а я в который раз залипаю на их красоте. Вспоминаю, что ощущала во сне, когда они меня ласкали, и стыдливо отвожу взгляд, будто бы Степан мог по глазам прочитать мои мысли.
— А во-вторых?
— Ну, не знаю… Здесь много всяческих факторов. Как по мне, они очевидны и довольно не новы. Например, мой человек никогда не бросит в беде. Всегда прикроет спину.
— Как Стелла? — надеюсь, в мой голос не прокрались ревнивые нотки. Это вообще довольно глупо — ревновать практически незнакомого мужчину, но я ревную. Она очень красивая — его начальница и подруга. И мне важно знать, что их связывает. Глупость какая…
— Да. Она — мой человек. Сто процентов.
Оу. Это больно. Иррационально больно, необоснованно! Господи, глупость какая! Сашка прав. Я — чокнутая. Похоже, я что-то придумала себе, чтобы спастись от одиночества, и сама же в это поверила. Мои сны… Они ведь совершенно ненормальны! Может быть, никакого Степана нет? Может быть, и он, и тот покой, что ощущаю, находясь рядом с ним — лишь фантазия моего больного воображения? Иначе почему его так много в моей голове? Откуда все те чувства, что я рядом с ним испытываю? Будто я тысячу лет его знаю. Будто мое тело звенит рядом с ним.
— Стелла исключительная. Но не мне предначертанная.
В его голосе нет сожаления. Я медленно-медленно выдыхаю. Степан как будто понимает все мои страхи и моментально их пресекает. Это вообще нормально? Его пальцы чуть сильнее сжимают мою ладонь, и словно ток проникает в меня.
Это ново. Это остро. В моей жизни был только один мужчина. Тот, который меня предал и не оценил. Но я настолько в него вросла, что никого другого не видела. Их просто не существовало… Других. У меня даже мысли не было поступить с мужем так же, как он поступал со мной. Проучить его, или отомстить таким образом. Даже в самые страшные, наполненные ревущей тоской и безнадегой ночи, когда меня в очередной раз предавали, пришпиливая гвоздями к кресту, что я тащила за собой все это время, я и не помышляла об этом. Будто бы мое тело — храм мужу. И любое на него посягательство — кощунство.
Но теперь… меня преследуют мысли о другом. Большом… сильном… бритом под ноль мужчине — полной Сашкиной противоположности. Я пытаюсь разобраться, что со мной происходит. Размышляю над тем, как далеко готова зайти в наших отношениях со Степаном, и с каким-то ужасом даже понимаю, что если на этой планете и существует человек, которого я могла бы подпустить к себе, то это он! Степан Судак. Слепой кудесник в спортивных штанах.
— Степан…
— Да?
— А почему ты решил подстричься? — я решила сменить тему, а заодно задать вопрос, который волновал меня вот уже несколько дней.
— Чтобы укрепить свой дух. Ты никогда не пробовала медитировать?
— Нет. Я совершенно далека от этих практик.
— А хочешь попробовать?
Вопрос Степана ставит меня в тупик. Я никогда ни о чем таком не думала. Медитация — это что вообще? Шаманская практика? Модное веяние альтернативной медицины? Но глядя на сидящего напротив мужчину, я понимаю, что это нечто, гораздо более глубокое.
— Я не знаю…
— Это совсем несложно даже для новичка, зато медитация очень эффективна в вопросах самопознания. Смотри… Медитирующий человек учится удерживать внимание на своих внутренних процессах, наблюдая за ними как бы со стороны. В любой сложной или стрессовой ситуации — это лучший способ обрести спокойствие и уверенность в собственных силах.
— Да уж… — горько замечаю я, хотя дала себе слово не омрачать наше неожиданное свидание со Степаном нерадостными мыслями, но это не так и легко — заткнуть им глотки. — Иногда моя жизнь мне напоминает разогнавшуюся машину — чем сильнее я разгоняюсь, тем мне сложнее ею управлять. А сейчас мне и вовсе кажется, что я несусь прямо в бетонную стену. — Впервые озвучиваю свои мысли и сама вздрагиваю от того, как они безнадежно звучат.
— Так… думаю, нам нужно все же попробовать. Подскажи, где официант?
Я верчу головой и, замечая мои телодвижения, к нам устремляется симпатичный парень, который нас обслуживал до этого.
— Счет, пожалуйста.
Я волнуюсь. И это состояние нравится мне гораздо больше, чем апатия, в которой я живу последнее время. Чем бы ни обернулась наша медитация — я радуюсь, что вообще на это решилась. Что мне есть, чем заняться и куда пойти.
Счет приносят пару минут спустя. Я гадаю, озвучивать ли Степану сумму, и доставать ли кошелек, но он прерывает все мои размышления, извлекая из кармана штанов пластиковый прямоугольник карты, который кладет прямо на принесенный чек. А еще через несколько минут выясняется, что в заведении какие-то проблемы с терминалом, и нам предлагают оплатить счет наличными. Степан хмурится, лезет в другой карман за телефоном:
— Попрошу кого-нибудь из ребят привезти наличку. Я ее с собой не ношу, за исключением совсем мелких купюр.
— Это ничего. Сейчас многие так делают — в конце концов, везде можно расплатиться картой, — подбадриваю Степана.
— Дело не в этом.
— А в чем же? — удивляюсь я.
— Не хочу вводить людей в грех. Знаешь, сколько раз мне неправильно давали сдачу?
Я теряюсь. Мое сердце сжимается от обиды и какой-то черной, колючей злости. Кем нужно быть, чтобы наживаться на чужой беде? Мне обидно почти до слез за этого стойкого несгибаемого мужчину. Мне обидно до слез… Моргаю, чтобы прекратить сопливое безобразие, хватаю собственную сумочку и извлекаю из кошелька необходимую сумму. В отличие от Степана, я предпочитаю платить наличкой. Возможно, потому, что раньше, в свои голодные годы, мечтала о том, что когда-нибудь мой кошелек будет раздуваться от купюр.
— Степ, не нужно никуда звонить. У меня есть необходимая сумма.
— Предпочитаю платить за нас самостоятельно.
Киваю головой, забывая, что он меня не увидит, и тут же покладисто соглашаюсь:
— Хорошо. Значит, компенсируешь мне эти деньги при первой возможности.
Он все еще хмурится, но уступает. Уходим, не дожидаясь сдачи. Я опять не могу не думать о трудностях, с которыми сталкивается незрячий человек каждый свой прожитый день.
Мы возвращаемся в спорткомплекс, идем рядом по коридорам, в которых Степан прекрасно ориентируется, и снова оказываемся в его кабинете. Здесь мне уже все привычно. Это место ассоциируется у меня с покоем и тишиной. Я озвучиваю свои мысли Степану, а он отвечает, что это как раз то, что нам нужно.
— Я переоденусь. Ты, кстати, тоже можешь, если есть желание. В шкафу халат. Гораздо удобнее медитировать, когда одежда не сковывает тело.
Я послушно беру халат и расстегиваю пуговицы на своей шелковой блузке. Степан заходит за ширму, чтобы меня не смущать, но я имею возможность беспрепятственно за ним наблюдать в отражении зеркала и беззастенчиво этим пользуюсь.
— Медитация учит отстраненности. Со временем такая отстраненность появляется и в обычном состоянии. Ты как бы абстрагируешься от того, что происходит у тебя внутри. Например, если тебя снедает ревность, ты, вместо того, чтобы ей поддаться, просто фиксируешь ее возникновение и останавливаешь этот импульс. Ревность не завладевает тобой, так как остается некая часть тебя, которая спокойно наблюдает за происходящим со стороны. И у тебя появляется возможность этому чувству противостоять. Медитация поможет научиться навсегда отсеивать ненужные эмоции. Она наделит тебя уверенностью в том, что ты сможешь себя контролировать в любой ситуации. Она поможет сохранить спокойствие в условиях жесточайшего психологического прессинга, позволив тебе остаться собой.
Все, что он говорит — довольно интересно. Возможно, даже жизненно важно для меня в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь. И, наверное, мне стоит более внимательно прислушаться к его словам, но вместо этого… Я просто смотрю на Степана. Пожираю его взглядом. И впитываю, впитываю в себя! Втираю в раны собственной женственности. И чувствую, как она во мне воскресает.
Какой же он красивый! Как древнегреческий бог. В нем каждую мышцу видно, каждую! И не верьте тем, кто говорит, что их возбуждает в мужчине лишь интеллект. Скорее всего, в их окружении просто не было по-настоящему красивых мужиков. Либо же те не выказали своей заинтересованности. Это так естественно — хотеть подчиниться самому красивому самцу в стае. Это так по-животному… Без шелухи, образованной сотнями лет эволюции, и насаждаемой кем-то морали.
Проталкиваю в себя застрявший в горле кислород, он царапает мое горло и жжет изнутри. Я делаю жадные рваные вдохи, но не насыщаюсь. Мое тело меня предает. Мне кажется, Степан отчетливо слышит, как участилось мое дыхание. Стыд опаляет щеки, и я резко отворачиваюсь. Грудь ноет, прикосновения к ней кружевного лифчика — неприятные и болезненные. Щелкаю застежкой и стаскиваю его тоже! Степан ясно сказал — мне должно быть комфортно. Не теряя больше ни секунды, запахиваю на себе белый хлопковый халат. Чувствую на нем аромат Степана. Мое возбуждение достигает опасной черты, стоит мне только представить, как эта же ткань, которая сейчас касается моего возбуждённого тела, еще совсем недавно касалась его.
— Что дальше? — сама не узнаю свой голос. Он непривычно хриплый и низкий.
— Присаживайся. Закрой глаза и расслабь веки. Выпрями спину, плечи расслабь…
Я делаю все, что мне велит Степан, и чувствую себя при этом довольно странно. Будто бы это со мною уже происходило когда-то. Мистическое чувство, которое полностью меня захватывает.
— Почувствуй каждый свой вдох и выдох, словно они проходят прямо через твое сердце. Представь, как через сердце с дыханием проходит луч света. А теперь просто задавай себе вопрос «Кто я?» Он должен исходить из твоего сердца, погружайся в себя все глубже… Не спеши, позволяй ответам прийти…
Я убаюкана его голосом, но в то же время никогда в жизни я не ощущала такой концентрации. Это так странно. Каждой клеткой я чувствую энергию. Она вливается в меня искрящимся звенящим потоком. Мне кажется, все мои мысли, мое дыхание, я сама — все обладает волшебной силой. Мои границы исчезают, растворяются. Я вся — Вселенная. Я пульсирую с ней в едином ритме, я несусь среди звезд и планет, и почему-то вижу себя как будто со стороны. Глазами Степана! Я чувствую его энергию, я растворяюсь в ней. Кто я? Чувства нарастают. Меня скручивает узлами странного, не поддающегося описанию желания. Я вся — удовольствие. Медленно открываю глаза, но мои чувства никуда не деваются. Я смотрю на Степана и наблюдаю странное свечение. Оно разноцветной гирляндой проходит по его телу, а самая мощная «лампочка» сияет над его бритой головой.
Я вскакиваю. И все исчезает. На смену эйфорическому счастью приходят непонимание и страх. Что это было?! Что это, мать его, было?! Я судорожно стаскиваю с себя халат и ищу свое белье. Лифчик… Зачем я его сняла?!
— Таня, послушай…
— Мне нужно идти!
— Поговори со мной!
— Не могу… Не сейчас… Может быть, потом.
— Послушай, я могу все объяснить, это все очень неожиданно даже для меня, но этому есть объяснение! Клянусь!
Я лишь качаю головой, зная, что он этого не увидит, и выскальзываю за дверь.
Глава 9
Меня трясет, как после самого жуткого запоя в моей жизни. Я ни черта не понимаю, но одновременно понимаю так много, что осознание истины напрочь выбивает из меня все дерьмо. То, что между нами случилось… не было невозможным, нет. Но такого единения на ментальном уровне люди добивались долгими годами практики. А у нас банальная медитация абсолютно незапланированно переросла в самый настоящий тантрический секс. Нет, я понимаю, что женщине, принимающей сознанием мужчину и желающей близости с ним намного проще синхронизироваться с партнером, но может ли это произойти без соответствующей подготовки? Поднимаюсь с колен и похожу к окну.
Мужчины, имеющие высокую точку сборки1, всегда пользуются повышенной популярностью у женщин. Вот и моя «высокочастотность» воспринимается женщинами более низких каст как сексуальная привлекательность. Я солгу, если скажу, что не понимал, что Таня хочет меня чисто на низшем физическом уровне. Но я недооценил ситуацию. Даже находясь с ней ментально в одной постели, я списывал это на собственные паранормальные способности. Я не допускал мысли, что это наш с ней Эгрегор2, который, по идее, возникает при полной синхронизации энергетических систем партнеров во время сексуальной близости на верхних чакрах3. Это недоступно для низших каст. Выходит, что я каким-то немыслимым образом подтянул Таню до своего духовного уровня.
Подрагивающими руками растираю лицо. То, что шокировало Таню, стало не меньшим шоком и для меня самого. Я, наконец, понял, что со мной происходит в последнее время. Я полностью выпадаю из ощущения самоконтроля. Мое личное «Я», мое индивидуальное сознание исчезает, становясь частью Эгрегора. Меня больше нет, есть мы. Именно поэтому я настолько остро, как никогда в жизни, чувствую Таню.
Я прозрел, став слепым. Я познал себя… И это полностью изменило мою жизнь. В том числе и ее сексуальную составляющую. Меня перестали возбуждать те женщины, которые привлекали раньше. Мои отношения теперь строятся лишь на уровне верхних чакр — любви, разума, сознания. И все мои сексуальные механизмы запускаются лишь командой уровня Сознания. Никаких рефлексов. Я просто не могу заниматься сексом с женщиной, которая не тронула мою голову. А Таня… Таня, сама не понимая, влетела в меня на полной скорости. Наши души проникли друг в друга.
Все усложнилось настолько, насколько это вообще возможно. Я не знал, как объяснить Тане все происходящее. Я боялся за ее психику. Даже мне было нелегко уместить в голове все, что происходило, а ведь этому предшествовали долгие годы практики и медитации. Я учился, я постигал эту науку… А на мою женщину это просто обрушилось. На мою несвободную женщину. Это тоже все усложняло. То, что она столько лет была сосредоточена на другом…
— Степан…
— Да, Стелла?
— Все хорошо? Я видела, как Таня вылетела отсюда, как ошпаренная…
— Я не знаю, Золото… Я не знаю.
— На свете существует не так много вещей, которые могли бы вызвать твое недоумение.
— Это как раз тот случай.
— Хочешь поговорить?
Я задумываюсь над вопросом Стеллы. Хочу ли? Она могла бы понять. Я ей много всего рассказывал об этом, объяснял. В теории она была довольно неплохо подкована.
— Все сложно, знаешь ли. Таня моя. Только она находится далеко не на том уровне, чтобы осознать этот факт и принять его.
— Но это ведь поправимо?
— Наверное. Если она найдет в себе силы довериться мне. Похоже, я здорово все усложнил сегодня.
— Мне жаль…
— Не знаю, почему все пошло псу под хвост! Во-первых, я касался Тани до этого, во-вторых, мы довольно плотно пообедали! Я понятия не имею, как это произошло при таких условиях…
— Да, что произошло, Степа?!
— Мы слились… Мы практически полностью с нею слились!
— Эээ… полагаю, речь идет не о физическом контакте?
— Правильно полагаешь, — я вскочил на ноги и заметался по кабинету, — чакры засветились! Она испугалась… Резко все оборвала — так тоже нельзя!
— Да, вылетела она, явно не в себе… Мы столкнулись в дверях.
— Вот! Ты видела… И как мне теперь поступить? Как объяснить человеку, далекому от всего этого, что между нами произошло?
— Слушай, Степ, а не лучше ли пока просто не вдаваться в детали? Если ваша духовная связь настолько сильна, то, вполне возможно, что она сама все поймет. Постепенно… Ты ее манишь… Для женщины это немаловажно.
— Физика — это здесь, — я опускаю распрямленную ладонь к полу, — А у меня вот тут ядерный взрыв, — стучу костяшками по лысой черепушке.
— А ты начни с того, что понятно ей. Нельзя впервые поставить человека на лыжи и отправить его на зимнюю олимпиаду.
Ладошка Стеллы скользнула по моему лицу — успокаивая. Я обнял ее тонкую талию и опустил лицо в ароматные волосы. Своей жизнью, всем, чем я сейчас являюсь, я обязан этой стальной женщине. Она вытащила меня. Дала новые ориентиры. Именно благодаря ей я попал сначала в Индию, а потом в Тибет.
— Я не знаю, что мне делать, Золото. Я не знаю… Если она меня пошлет…
— Выжди пару дней. Дай ей успокоиться. А после позвони.
И я выжидал. Медитировал и выжидал… И нервничал. Потому что, как я ни старался слиться с Таней — у меня ничего не выходило. Складывалось впечатление, что она отгородилась от меня невидимой бетонной стеной. Я жил, но жил лишь вполсилы. Как наполовину парализованный инвалид. Спустя сутки я не выдержал и набрал ее номер. Она взяла трубку только с третьего раза. Длинные гудки ревели у меня в голове, и я с такой силой прижимал трубку к уху, что еще чуть-чуть, и корпус бы попросту лопнул.
— Да…
— Таня!
— Привет, Степан.
Я зажмуриваюсь и представляю ее лицо. Впитываю в себя ее настороженный голос и дрожу внутри. Я дрожу, как чертов осиновый лист…
— Привет… Скажи, мы можем увидеться?
— Зачем? — ее голос какой-то странный.
— Если я скажу, для того, чтобы окончить назначенный курс массажа, ты мне поверишь?
— Нет.
— Тогда я не буду этого говорить. — Делаю паузу, откидываюсь затылком на стену и устало растираю виски. — Я скучаю по тебе, Таня. Я ужасно по тебе скучаю.
— Правда?
Я почти уверен, что еще немного, и она заплачет. С ней что-то случилось помимо нашего секса. Что-то плохое. Я это чувствую, но все тот же барьер мешает мне увидеть ситуацию глазами Тани.
— Правда, — делаю паузу. — Приедешь ко мне? Хочешь, я что-нибудь приготовлю… Или проведу с тобой еще один сеанс массажа. Я забрал чаши домой, когда понял, что ты не придешь больше…
— Я не знаю…
— Соглашайся! Все будет так, как ты захочешь… Мы можем просто поговорить.
Она замолкает надолго, а после просит продиктовать адрес, что я и делаю, перекрикивая оглушительный грохот сердца в ушах.
Таня приезжает довольно быстро. Я даже не ожидал, поэтому, когда слышу ее голос с трубке домофона, на секунду теряюсь. Излишне шумно гремлю замками. Моя квартира на первом этаже. Секунда — и дверь открывается. Меня сбивает с ног волной дикого болезненного отчаяния. Острой ревности и соленой обиды.
— Степан…
— Да?
— Я не хочу есть, и не хочу массажа…
— А чего же ты хочешь? — сглатываю я.
— Прямо сейчас я не хочу быть одна.
Я слышу, как одна за другой расстегиваются пуговицы на её одежде, а после ткань с шорохом опускается на пол. Туда же отправляются босоножки, сначала одна — потом другая. Таня делает шаг, и её тело замирает в каком-то сантиметре от меня. Я чувствую его жар. Стелла советовала начинать с малого… и я позволяю Таню себе…
Медленно поднимаю руку. Касаюсь ее лица, ощупываю, изучаю… Лепные скулы, лучики первых морщинок у глаз, дрожащие четко очерченные губы. Раскрываю их и проникаю пальцами в рот, касаясь ее языка. Подавляющее большинство людей, читая ту же Камасутру, не могут понять, зачем «извращаться» в сексе, если аналогичного эффекта можно достичь, абсолютно не напрягаясь. В действительности, эти позиции и правда не имеют абсолютно никакого значения для тех, кто не способен ощутить магию перетекания энергии. Я прижимаю пальцем язык к верхнему небу Тани и замыкаю энергетический круг. О, да… Языку в сексе отведена очень важная функция… Таня всхлипывает. Мои влажные пальцы покидают ее рот и по шее опускаются вниз. Пожалуй, на сегодня хватит магии… Нужно себя тормозить… Нужно начинать с малого. Сжимаю пальцы на ее отвердевших сосках, взвешиваю в ладонях тяжелую сочную грудь.
— Ты — красавица, Таня.
— Откуда ты знаешь? — сипит она.
— Я все знаю… Пойдем в кровать.
Разворачиваю Таню спиной к себе, и вместе мы идем в спальню. Она дрожит. Я чувствую вибрацию ее тела.
— Боишься?
— Нет… Просто… у меня был только один мужчина…
Я понимаю. Я все понимаю… Ей нелегко решиться. Тот… человек, он слишком много для нее значил. Его слишком много в ней! Таня хочет повернуться, но я не разрешаю. Укладываю ее на живот, сам нависаю сверху. Ей нужна разрядка. И будет лучше, если в этот момент она не будет переживать о том, кто ей её дает.
Отвлекаюсь на пару секунд, чтобы снять с себя всю одежду. Возвращаюсь к ней. Отодвигаю в сторону волосы, целую выступающие позвонки, медленно спускаюсь вниз по позвоночнику. Таня извивается и тоненько хнычет, подставляясь под мои губы. Спускаюсь к пояснице и ниже — к округлым дугам ягодиц. Прихватываю зубами нежную кожу. Таня чуть сгибает ногу в колене и невольно отодвигает в сторону. Провожу двумя пальцами по ложбинке ануса и надавливаю на сжавшееся кольцо. Она испуганно отстраняется. Ладно… К этому тоже нужно прийти… К пониманию прелести всех видов секса… Прелести соединения различных чакр… К эйфории, вызванной перетеканием энергии по соответствующим энергетическим меридианам и каналам. Половые органы — Свадхистана. Анус — Муладхара. Руки — Анахата. Язык — Аджна…
Таня немного прогибается в пояснице и, опираясь на одно полусогнутое колено, со стоном выпячивает попку. Мои пальцы движутся вниз — прямо к сочной пряно пахнущей сердцевине. Делаю жадный вдох. Я хочу ее до звона в яйцах. Не просто проникнуть изнывающим, сочащимся смазкой членом, а навсегда потеряться в ней. Чтобы мы вместе жили в том Эгрегоре, который создали, поклоняясь нашему божеству. Первое касание языка подобно удару тока. Я чувствую, как меня пронзает запредельное удовольствие. Я перекатываю на языке ее напряженный клитор и растягиваю ее двумя сложенными пальцами. Таня настолько тугая, что я начинаю сомневаться, сможет ли она меня принять.
— Пожалуйста, Степа…
Дергаю ее на себя, устраивая поудобнее, приставляю головку и… Шипим в унисон. Обхватываю ее грудь, подталкиваю выше. Таня упирается в стену руками и откидывается мне на спину. Я все еще в ней. Плотно, до боли в уздечке. Осторожно толкаюсь, сжимаю пальцы на ее спелой груди, придавливаю соски, оттягиваю, заставляя ее петь для меня. Меня ведет, контроли слетают. Я вбиваюсь жестче, обхватываю рукой ее лицо — мне нужны ее эмоции. Я считываю их пальцами… Которые она безжалостно прикусывает и втягивает в жаркий плен рта. Язык к нёбу. Меня подхватывает поток кипящей магмы, мы устремляемся ввысь и падаем-падаем-падаем…
______
Точка сборки1 — что такое точка сборки (ТС) — описано в книгах Карлоса Кастанеды. Точка сборки — орган, воспринимающий мир. Точка сборки подобна бегунку радиоприемника, а чакры подобны конкретным частотам передающих станций. Т. е. чакры — это положение, в которое можно поставить ТС. Точка сборки — некое устройство, которое позволяет нам воспринимать внешний мир. И каждый человек может самостоятельно настраивать это восприятие.
Эгре́гор2 (от древне-греческого «бодрствующий») — в оккультных и новых (нетрадиционных) религиозных движениях — «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями группы (общности) людей и обретающий самостоятельное бытие; душа вещи (реликвии).
Чакра3 — с древнего санскрита «чакра» переводится как «колесо». За человеческую жизнь отвечает семь основных чакр, в том числе и упомянутые в тексте Свадхистана, Муладхара, Анахата, Аджна. Они располагаются вдоль позвоночного столба. У каждой из чакр свои функции. Одни отвечают за физическое здоровье. Другие — за умственное развитие. Третьи — за душевное состояние человека. Из центра каждой чакры отходит своеобразный стебель, который соединяет ее с позвоночником. Благодаря этому чакры получают доступ к Сушумне. Это самый важный энергетический канал, проходящий вдоль всего позвоночника. Он идет снизу к голове человека и является связующим звеном между энергиями Космоса и Земли.
Именно свечение чакр наблюдали наши герои при своем незапланированном сеансе тантрического секса. В идеале во время тантрического секса светятся чакры, а на головах расцветает цветок лотоса. Но для этого людям вместе нужно практиковать, возможно, не одну жизнь. То, что это у героев случилось практически сразу, и вызвало удивление Степана.
Глава 10
Я как на подушке лежала на мощной груди Степана и мелко подрагивала. Это что вообще было? Секс? Смерть? Жизнь? Это всегда так? Или только с ним? Я никогда такого не испытывала. Даже в те редкие моменты, когда Сашка вспоминал о моем удовольствии и действительно старался. Что, впрочем, случалось нечасто. Я чуть наклоняю голову и тайком втягиваю в себя аромат кожи Степана. Он пахнет ладаном и миртом. Этот запах идет ему намного больше, чем модные духи, которыми от него несло в нашу первую встречу. На мою голову ложится его тяжелая ладонь. Осторожно гладит по волосам и замирает. От его нежности мне хочется плакать.
Моя душа наполнена покоем, а тело — воздушной негой. Мне так хорошо, как, наверное, до этого никогда не было. Блаженное чувство успокоения. Забвения, словно где-то здесь, совсем рядом, находится мой собственный рай. Я хочу купаться в этом чувстве, я хочу впитывать его в себя, дышать им! Запастись им, как верблюды запасают свои горбы жиром, который питает их во время долгих переходов через Сахару, чтобы потом и я, в отсутствие счастья, могла питаться этим запасом.
Нагло веду рукой по его рельефному прессу, очерчиваю каждый продолговатый кубик, и выше, к по-настоящему огромным мышцам груди. Его рука чуть сильнее прижимает меня к себе. Словно счастье обнимает за плечи. Мы молчим. Слов нет. То, что творится в душе, настолько мощно, что я просто не представляю, как это озвучить. Что сказать Степану, чтобы он понял, как много сделал сейчас для меня. Он словно собрал меня заново из тех кусочков битого стекла, что от меня остались.
Чуть меняю положение головы и касаюсь груди Степана губами. Я думала, мне будет противно с чужим мужчиной, но то, что я испытываю сейчас, и близко не похоже на отвращение. Напротив. Я принимаю его. Мне хорошо с ним настолько, что необходимость возвращаться домой убивает. Я не хочу покидать тихую гавань его рук. Мне так в них спокойно! Моя душа была разбитой чашей, а стала цельным витражом. А я не знала даже, что эти острые уродливые осколки с зазубренными краями могут на что-то сгодиться. Я ведь не знала даже…
Касаюсь его ладони у меня в волосах, переплетаю пальцы и немного меняю положение. Целую тыльную сторону руки, веду языком по выступающей вене. Меня завораживают эти реки, отчетливым узором, проходящие по его скульптурным рукам. Мое любимое занятие — плыть по ним пальцами… или языком, и ни о чем не думать. Обхватываю губами большой палец Степана и вспоминаю, что чувствовала, когда они были во мне одновременно с его членом. Я как будто мчалась по невидимому светящемуся кругу… Мне было так хорошо. Невыносимо…
Нашу тишину нарушает урчание в моем животе.
— Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю? — шепчет Степан мне в висок, и от его дыхания по моему телу расходятся теплые волны.
— Мне уже, наверное, пора… — отвечаю нехотя, едва слышно, — который час?
— Еще и девяти нет…
Я сомневаюсь. Меня беспокоит Демид. После того, что случилось вчера… Не знаю, возможно, мне стоит быть дома.
— Я не знаю…
— Соглашайся, Таня… Я просто тебя покормлю. Дай нам час-полтора, не больше…
И я соглашаюсь. На подрагивающих ногах встаю с кровати и чувствую, как из меня вытекает сперма. Это шокирует. Я совершенно по-дурацки всхлипываю.
— Что? — спрашивает Степан, перехватывая мою ладонь. Меня удивляет, как точно он ориентируется в пространстве.
— Мы… не предохранялись… — растерянно замечаю я.
Степан напрягается:
— Это проблема?
Я окончательно теряюсь. Проблема ли это? Наверное — нет. У меня спираль, я — чистая, Степан, очевидно, тоже… Он ведь врач. Просто… глупости, конечно, но со мной тысячу лет такого не случалось. Секс с мужем — только в презервативе. Я не доверяла ему, не могла поручиться, что он где-нибудь что-нибудь не подцепит и не принесет домой. Спираль же я поставила скорее для надежности. Чтобы уж точно не забеременеть. Сашка называл меня кошкой, оба раза — и с первой попытки. Не стоило рисковать…
Я перевожу тему, так и не решив, что ответить:
— Мне нужно в ванную… — озвучиваю очевидное.
— По коридору налево.
Подхватываю свое платье и выхожу из комнаты. Только сейчас обращаю внимание на интерьер. До этого я была слишком взвинчена. Необычно. Абсолютно белые стены, темный деревянный пол, натяжной потолок с подсветкой, большая низкая кровать, шкаф-купе у стены напротив окна. Коридор такой же белый. Он бы мог показаться стерильным, если бы не предметы искусства, развешанные по стенам и красиво подсвеченные. Что-то индийское, или тибетское… Ванная — тоже белая, соединена с туалетом. В ней, как и во всей квартире, царит идеальный порядок. Над раковиной нет зеркала — вот и все отличие от любой другой такой комнаты. В стаканчике — одна зубная щетка. Рядом — тюбик с зубной пастой и лосьон после бритья. Мыло в дозаторе. Я моюсь и с сомнением поглядываю на единственное висящее полотенце. Нет, я абсолютно не брезгую. Как можно, после всего, что было? Просто… просто как-то странно вытираться им.
— Тань, я принес тебе чистое полотенце.
Смело открываю дверь — он все равно ничего не увидит, благодарю и, наконец, завершаю свой туалет.
В кухню иду по запаху. Пахнет кари и еще какими-то специями. На огромной сковородке с толстыми стенками Степан обжаривает овощи, добавляет в них кусочки курицы и осторожно помешивает лопаткой. Я сглатываю слюну. Мне так непривычен вид готовящего мужчины, что я просто любуюсь этой картиной. Саша не мог и яичницы себе пожарить. За готовку всегда отвечала я. Даже когда у меня был токсикоз, я была вынуждена стоять у плиты.
— Очень надеюсь, что ты всеядна… Как-то я не додумался спросить о том, что ты любишь.
— Чтобы это ни было — аромат у него просто изумительный. Тебе помочь?
Я нисколько не вру. Пахнет действительно вкусно, но из рук Степана я бы ела все, что угодно. Залипаю взглядом на его мощной спине. Он надел борцовку и свободные треники. Любой другой мужчина в подобном виде выглядел бы как бомж, но не Степан, у которого такая фигура, что, реши он заняться стриптизом, дамочки бы передрались в очереди за право первой сунуть купюры ему в трусы. У него отличная задница.
Отворачиваюсь неловко, растираю руки. Меня смущает собственная реакция на этого мужчину. Но распущенной я себя не чувствую. Смертельно больным людям для облегчения боли положены опиаты. Это не делает их наркоманами — это облегчает боль. Как и Степан облегчает мою…
— Тебе помочь? — обнимаю его за пояс, шепчу куда-то в спину, чуть ниже лопаток. Без каблуков я настоящий карлик по сравнению с ним. Я чувствую свою женственность и ранимость. Так хорошо, что мне не нужно казаться сильной…
Степан замирает под моими губами, откладывает лопаточку и накрывает мои руки своими — огромными.
— Хочешь, завари нам чай… Я расскажу, как.
— Хорошо…
— Слева на полке чаша. Чуть выше — травяной сбор.
— Вижу.
— Всыпь две столовых ложки и залей горячей водой. Кипятком нельзя, дай воде немного остыть.
В молчании мы накрываем на стол. Еду по тарелкам раскладываю я. Степан говорит, что так выйдет аккуратнее, и я не спорю. Садимся за небольшой прямоугольный стол у окна и принимаемся за свой поздний ужин.
— Расскажешь, что у тебя случилось? — спрашивает уже за чаем, и несмотря на то, что мне даже мысленно не хочется возвращаться к событиям вчерашнего вечера, я чувствую, что должна ему все рассказать. Иначе — будет неправильно. Степан дал мне так много, что я просто обязана вернуть ему хотя бы правду. Жадно втягиваю в себя воздух и медленно выдыхаю:
— Вчера нас… — хмыкаю неловко, — почтил визитом мой муж… бывший, или я даже не знаю, как его называть теперь. Формально мы до сих пор женаты…
Степан кивает головой, давая понять, что внимательно меня слушает, и я продолжаю:
— Не знаю, зачем он приходил. Сказал, за вещами… А тут Демид… Это мой младший сын. Он хороший парень, но вспыльчивый. И то, что отец ушел — понять не смог. Как и простить того. — Снова вздыхаю. Говорить тяжело, я силой выталкиваю слова наружу. — Ну, и завязались они. Слово за слово… Чуть не подрались. Сашка-то хотел ему отцовского леща отвесить, вот только не учел, что вместе с утратой авторитета потерял и право кого-то воспитывать. Демид кинулся на него в ответ. Такая безобразная сцена… Это, конечно, шоком для Сашки стало. И он с чего-то решил, что это я Дёму против него настраиваю… Можно подумать, у восемнадцатилетнего парня своих мозгов нет… Вылетел он, как ошпаренный, и думать забыл о том, что что-то хотел забрать.
Может быть, со стороны казалось, что ничего особенно страшного не произошло, но для меня вчерашний вечер стал каким-то кошмаром. Я заигралась в идеальную семью… Я так упорно поддерживала видимость счастья, чтобы мои дети не знали всей этой грязи, чтобы та их, не дай бог, не запачкала, что когда правда всплыла наружу — я абсолютно не была к ней готова. Перепалка Демида с отцом меня просто дезориентировала. Я поняла, что ничего уже не вернуть. Что мои дети выросли и давно уже все осознали. Возможно, они стали взрослыми даже раньше, чем я могла бы подумать. Что творилось в их душах в этот момент? Почему я недосмотрела? Возможно, я была им нужна больше, чем когда-либо, но я потерялась в собственном горе и ничегошеньки не заметила.
Я не стала рассказывать Степану, что после ухода Саши он мне еще звонил. Что сыпал проклятьями и угрозами, абсолютно меня не слыша. И не желая слышать. Правда была не в его интересах. Гораздо проще было поверить, что я настраиваю детей против него, чем в то, что он сам виноват в происходящем. Потом я пыталась поговорить с Демидом, но он закрылся, и все мои слова не достигали цели. Сын был таким же упертым, как его отец, и таким же скрытным, как и я сама. Я волновалась за него. И молила небо, чтобы он сгоряча не наделал глупостей.
— Ты вырастила отличных парней. Не пойму, почему тебя удивляет, что один из них без колебаний встал на твою сторону. Уверен, что и Данил не сплохует.
— Я бы не хотела, чтобы они ссорились с Сашей. Как бы то ни было, он их отец и наши с ним проблемы не должны сказываться на их взаимоотношениях.
— Они должны быть защитой и опорой матери. Точка.
Я говорила, что меня ведет рядом с этим мужчиной? Что я не могу спокойно реагировать, чтобы он ни говорил или ни делал? Отставляю чашку, веду рукой по столу, пока наши пальцы снова не переплетаются. Где-то за пределами этого дома — я несчастна и растеряна. Я сломлена и разбита… И только здесь, в этой тишине, изредка нарушаемой словами, я чувствую, что, возможно, для меня еще не все потеряно.
— Спасибо тебе, Степан Судак… Мне кажется, я бы не справилась без тебя в эти дни.
Он подносит мою руку к губам. Целует коротко, прижимает к своей щеке. Не припоминаю, чтобы мне нравились лысые, в отличие от большинства женщин я никогда не находила это сексуальным, но он… Он нравится мне нереально.
— Неправда. Ты очень сильная, Таня.
Качаю головой:
— Если бы ты знал подробности моей жизни, то не говорил бы так. Меня даже уважать не за что. От той Тани, что я была девчонкой, ничего не осталось. Меня так долго по кусочкам резали… Я сама себя резала… Что, наверное, один скелет и остался.
— Не говори так.
— Это правда. Ведь давно уже можно было все прекратить… Отрезать раз по живому… После первой… ладно, второй измены. А я этого не сделала. Он жрал меня, как раковая опухоль, а я, однажды побоявшись скальпеля, спасалась «химией» самообмана, от которой мне становилось с каждым разом все хуже. Годы шли, опухоль шла метастазами, и сейчас я уже не уверена, что она не поглотит меня совсем. Боюсь, что поздно я решилась на операцию.
— Иди ко мне…
Я вздыхаю. Отрицательно качаю головой, все время забывая, что он этого не увидит.
— Нет, Стёп. Мне, правда, пора… Извини, что испортила вечер. Не нужно тебе это все.
— Не решай за меня. Мне всё нужно, что тебя касается.
Я вскидываю влажный взгляд. Мне снова хочется плакать. Я жалею, что позволила своему прошлому проникнуть в кухню Степана. Даю себе обещание, что в следующий раз, если он, конечно, будет, я буду думать только о нем. Встаю из-за стола, складываю посуду в раковину. Почему-то уверена, что он не позволит мне ее вымыть…
Касаюсь лицом лысой макушки:
— Мне пора…
Глава 11
Очередная бессонная ночь. Я так возбужден визитом Тани, что никак не могу успокоиться. Не физически возбужден, хотя и на этом уровне я хочу ее невероятно. У меня не вышло ограничиться банальным сексом, как то рекомендовала сделать Стелла. Я ощущаю энергию, я монтирую свой окружающий мир сквозь призму своей же внутренней силы. И от этого уже никуда не деться. Когда мы с Таней соединяемся лишь через половые органы — я накапливаю и выравниваю наш энергетический уровень, когда мы включаем в игру руки или язык — наша энергия перетекает по различным энергетическим каналам и меридианам. Я просто не могу игнорировать это чувство. Я улетаю гораздо дальше, чем это может понять любой другой человек.
Ощущаю себя оголенным нервом. Мое чувственное восприятие болезненно обострено. Я выхожу на улицу и делаю жадный вдох. В воздухе пахнет грозой и пылью, чуть прибитой дождем. Жара отступила, разжала свои удушающие объятья — прохлада волной прокатывается по моему разгоряченному телу. Мои эмоции такие яркие, что мне кажется — я прозрел. Хочется в голос рыдать или, напротив, заливаясь смехом — ржать, как гиена. Не передать… не описать словами, каким бы богатым ни был мой словарный запас.
Перехожу дорогу, между домами — к небольшому, поросшему высокой травой пустырю. Опускаюсь на задницу, прямо на землю. Поднимаю лицо к небесам. Я все так же слеп. Но я вижу серый сланец бескрайнего неба. Я вижу мерцание звезд и таинственный лунный свет. Где-то вдалеке вспыхивают и гаснут молнии, сердито рокочет гром, а мое небо безоблачно. А на моем небе — ни пятнышка. Выдергиваю колосок, прикусываю зубами. Пыльная трава… Но сейчас ее вкус ощущается как лучшее, что я когда-либо пробовал. Достаю телефон, задаю Сири команду и слушаю длинные-длинные гудки.
— Алло! — голос Тани звучит придушенно, будто она запыхалась.
— Привет.
— Привет.
— Ты нормально добралась?
— Да. Спасибо, что спросил, — ее голос теплеет, обнимает меня, и я таю, таю, таю…
— Все хорошо?
— Все хорошо, — подтверждает Таня. В трубке что-то шуршит, я представляю, как она устраивается на кровати.
— Как сын?
— Сердитый немного, злой… Но пока без глупостей. Мне бы до того, как Данил вернется, продержаться. Ему брат быстро мозги вправит.
— Вот и хорошо. Тогда не буду мешать. Отдыхай. — Заставляю себя свернуть разговор, но слова рвутся из глотки. — Таня…
— Да?
— Я ужасно по тебе скучаю.
Слышу ее жадный вдох в трубке. Будто она никак не ожидала, что я могу такое сказать. Будто мои слова шокировали Таню настолько, что отобрали ее кислород.
— Я… я…
— Сладких снов, — избавляю ее от необходимости отвечать. — Я буду с тобой этой ночью.
Возвращаюсь домой. Не могу не думать о том, как у нас все запутано. Мы вместе. Мы связаны стальными цепями, но, тем не менее — порознь. Наша пара образовалась давным-давно, в наших прошлых воплощениях. Мы настолько сильно настроены друг на друга, что это никогда уже не отпустит. Мы можем умереть, но, запертые в одном Эгрегоре, мы синхронно родимся заново. И мы будем бродить по одним и тем же дорогам, посещать одни и те же места, пока однажды не встретимся снова. Наш Эгрегор будет тащить нас навстречу друг другу…
Проблема в том, что в нашей паре эта истина открыта лишь мне. Потому что я смог накопить огромный энергетический потенциал, в то время как Таня свой подчистую растратила на другого. Я как горячий чай, наполняющий пустую чашку и передающий ей свое тепло. И теперь, каждый раз ощущая мою энергию, Таня просто не может адекватно на нее реагировать.
Дерьмо.
Утром первым делом звоню своему старому приятелю. Мы вместе служили, нас крутило в одной мясорубке, воспоминания о которой были слишком болезненными для того, чтобы давать им волю.
— Сан Саныч, привет. Судак беспокоит. Помнишь еще такого?
— Степка?! Ну, привет! Только недавно о тебе думал. Как дела, чертяка?
— Живы будем — не помрем. Я по делу.
— Вот так всегда… — притворно вздыхает Сан Саныч, как будто и правда думал, что я мог позвонить просто так. Поболтать. Непревзойденный артист. Жаль, пошел не по той дорожке. Он даже воевал артистично. Будто играл роль супергероя в каком-нибудь голливудском блокбастере, а не ходил по краю на самом деле.
— Мне нужна информация. О человеке…
— Большой человек?
— Да откуда такому в моей жизни взяться, Сан Саныч? Ты не волнуйся, там не тот уровень, который смог бы вызвать конфликт интересов…
— А я и не волнуюсь, Степа. Ты мне главное скажи, что ты знать хочешь?
— Самую общую информацию. Понимать хочу, что за мужик. Чем могут грозить проблемы с ним.
— Тебе?
— Да что ж он мне сделает? Нет. Другому человеку.
— Скинь смс-кой данные. Или… с этим могут возникнуть трудности?
— Нет, я надиктую. Современные технологии здорово облегчают жизнь, знаешь ли.
— Ну-ну, давай уже, технология, — передразнил меня Саня. — Как что-то будет в ответ — наберу.
Как только я понял, с чего мне стоит начать — стало легче. Главное, Таню защитить. А со всем остальным — разберемся. Я не верю, что ее муж так просто уйдет. Такие не уходят с насиженного места. На время — да. Пока жизнь праздником кажется. До первого серьезного потрясения. Такие всю жизнь находятся в движении. Он уже, вроде, покинул вас, но все никак не уберется. Проходит время, и все возвращается на круги своя. Вот это меня и пугает. Он может вернуться в любой момент. И я понимаю, что в Тане недостаточно силы, чтобы этому противостоять. Что рецидив в любой момент может случиться. И я потеряю ее, не успев излечить. Гоню невеселые мысли прочь. И концентрируюсь на нашей с ней связи.
Рабочий день проходит своим чередом. Поток людей, поток боли. У кого-то большей, у кого-то меньшей. Адский труд, но я не хочу другого. Тане не звоню. Её время — последнее в моем графике. Испытываю её предел. Придет без напоминания или нет, вновь испугавшись того, что случилось.
К семи часам извожусь. Кажется, еще мгновение, и я брошусь ее разыскивать. Благо адрес мне теперь известен. И место её работы. Когда дверь медленно открывается, я вздрагиваю.
— Таня…
— Я не рано?
— Нет. — Наша с ней беседа всегда начинается одинаково. Я улыбаюсь и вытягиваю руку перед собой. Она ступает в мои объятья без тени раздумий. Никаких пауз. Мое приглашение — и вот она уже рядом. Обтекает меня своим телом. Между нами лишь ткань одежды.
— Я тоже по тебе скучала. Прости… что не сказала тогда, я…
— Ничего. Ничего…
Опускаю голову. Сегодня обувь Тани явно на плоском ходу, и ее макушка едва дотягивается мне до груди. Вдыхаю ее, дышу ею, живу рядом с ней…
— Спина больше не болит? — шепчу, перебирая пальцами ее шелковистые пряди.
— Что?
— Как твой ушиб? Мы можем продолжить курс медицинского массажа или ограничимся чашами? — я провожу большими пальцами по пояснице, обхватив руками ее тонюсенькую талию.
— Нет-нет, все хорошо. Давай продолжим.
— Раздевайся тогда, — целую в висок. Не могу её не касаться. Мы так и продолжаем стоять, когда Таня вскидывает руки, чтобы стянуть футболку через голову. Преграда между нами становится тоньше. Лишь мой халат и ее невесомый лифчик. Впрочем, и он остается на ней недолго. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Мне нужно сконцентрироваться. Очень нужно!
— Ложись. — Даже мне самому мой голос кажется непривычным. Хриплым, как будто надтреснутым. Таня устраивается поудобнее, и мы начинаем массаж. После того, что между нами случилось, я могу позволить себе некоторые вольности. Как следует отработав воротниковую зону, спускаюсь все ниже и ниже. Я не ограничен временем и могу делать все, что душа пожелает, к тому же Таня совсем не против. Осторожно поглаживаю попку, разминаю бёдра, икры, беру в ладони ее маленькую ножку. Она вся — маленькая и компактная. За исключением разве что довольно тяжелой груди. Нажимаю на точки, осторожно прорабатываю одну ступню и вторую. Улыбаюсь, слушая, как она, совсем не стесняясь, мурлычет. Это совершенно волшебные звуки.
Завершаю процедуру и осторожно склоняюсь к Таниному уху:
— Полежи немного. — Накрываю ее простыней и бреду наощупь к столу. Беру банку, засыпаю травы в чашу.
— Как ловко у тебя выходит, — слышу сонный голос Тани.
— К этому привыкаешь.
— К слепоте? Да, наверное. Но это трудно понять.
— Когда-нибудь я тебе покажу, как это, — обещаю я, — можешь вставать.
Мы пьем чай. Я хочу спросить, и трушу, как последний кретин:
— Он больше не объявлялся?
— Кто? Сашка? Нет. Он теперь, наверное, нескоро придет.
— А если все же появится? Попросится назад?
Таня замолкает. Надолго замолкает, и я уже не уверен, что хочу слышать ответ.
— Я не знаю, — тихо шелестит она. — Танцы на граблях — наша семейная забава.
Как это комментировать? Понятия не имею. Мне бы радоваться, что она ответила честно, но я испытываю лишь суеверный страх. И я отшучиваюсь:
— Ну, и хорошо, что не знаешь. Люди, которые знают все — танцуют на граблях с особым изяществом.
— Степ…
— Да?
— А поехали к тебе? У тебя так спокойно… Мне плакать хочется.
На дорогу уходит каких-то десять минут, даже пешком путь до дома не вызывает у меня много времени, что уж говорить о машине? Вообще я не люблю ездить на пассажирском сиденье, срабатывает внутренний барьер. Но с Таней мне ехать не страшно. Машину она ведет уверенно и плавно.
Первым делом дома идем на кухню.
— Ты голодна?
— Нет. А вот тебя покормить не мешало бы. Хочешь, я что-нибудь приготовлю? Сегодня моя очередь, — её улыбку я не вижу, а слышу в её голосе.
— Если ты этого действительно хочешь. Погоди только, я сейчас…
Выхожу в коридор, отодвигаю в сторону дверь шкафа. Где же он? Щупаю попадающуюся под руки одежду, пока не нахожу его — тонкий шелковый шарф. Когда-то давно я зачем-то его купил в Китае. Мне понравилось, как он ощущался под руками. Возвращаюсь.
— Я здесь.
Иду на звук, поднимаю ладонь, веду пальцами по её красивому лицу.
— Повернись спиной.
Дыхание Тани испуганно учащается, но она делает так, как я прошу. Осторожно сворачиваю шарф в несколько слоев и плотно повязываю у нее на глазах.
— Не давит?
— Нет. Все в порядке. — Ее голос слаб, я с трудом различаю слова.
— А теперь приступай.
— К чему?
— К готовке. Я ведь обещал тебе показать, как это — жить наощупь.
На секунду она теряется. Потом медленно кивает головой:
— Ладно. — Таня несмело тянется к пакету с овощами.
— Что ты видишь?
— Ничего. Темноту. И какие-то светящиеся пятна.
— Так видит темноту любой зрячий человек. А вот как ее видит незрячий, зависит от того, в каком возрасте он потерял зрение. Если как и я — в зрелом, человек мыслит теми же образами, что и зрячие люди. Просто информацию о них он получает с помощью других органов чувств. Ощущаю жар на коже — представляю яркий солнечный свет, слышу шелест листвы — вижу зеленые деревья. Вдыхаю дым костра — и перед глазами золото осени. А вот аромат чайных роз для меня теперь навсегда связан с тобой. — Чуть наклоняю голову, вдыхаю ее нежный аромат. По коже Тани проносится стая мурашек. Я чувствую их пальцами. Я осязаю ее волнение.
— Степан… — выдыхает она.
— Что ты сейчас представляешь? — подношу к носу Тани дольку огурца.
— Огурец, — улыбается Таня. — Это легко.
— Какой он?
— Зеленый.
— Свежий?
— Это можно определить по запаху?
— Можно, но тебе пока будет проще — наощупь. — Нахожу руку Тани, вкладываю в нее огурец и жду ее реакции.
— Я представляю зеленый свежий не слишком большой огурец.
— Видишь? Все просто. Управишься с салатом? А я разогрею мясо.
Таня справляется со своим заданием, хотя и сокрушается, что порезала овощи кое-как. Она отказывается от мяса, но соглашается на салат. Наш ужин на этот раз сопровождается ее сосредоточенным сопением. С моих губ не сходит улыбка. Самый обычный прием пищи для незрячего человека поначалу напоминает квест.
— Слушай, где ты купил такие вкусные овощи? Обалдеть ведь, как вкусно!
— В моих овощах нет ничего особенного. Просто в отсутствие зрения все другие твои чувства обостряются. Абсолютно все… — привстаю, склоняюсь над столом и, наконец, касаюсь ее губ губами.
Глава 12
На вкус Степан — чистое счастье. Его язык проникает в мой рот, и я полностью ему подчиняюсь. Толкаюсь навстречу своим языком, прихватываю губы губами. Удивительно, но мы целуемся с ним впервые. И может быть поэтому, а может оттого, что на моих глазах до сих пор оставалась повязка, мои ощущения какие-то запредельные. Мне кажется, я умру, если это сейчас прекратится.
Тянусь руками к шарфу, но Степан протестует. Перехватывает мои пальцы на тугом узле, отрывается от моих губ:
— Не нужно. Оставь. Так будет острее…
Господи, куда больше? — хочется крикнуть мне, но я послушно отвожу руки. Мою ладонь перехватывает рука Степана. Я раньше не знала, сколько счастья содержится в этих простых касаниях. Не думала, что держать мужчину за руку настолько приятно. Не потому ли, что раньше мне не на кого было опереться? Или, может, дело конкретно в этой ладони? Широкой ладони с камушками мозолей на внутренней стороне. Веду по ним большим пальцем, чуть царапаю ногтями, в то время как наши губы исследуют друг друга. Мы не соприкасаемся телами. И в этом тоже что-то есть.
Так продолжается бесконечно долго. Самые сладкие поцелуи в моей жизни теперь будут ассоциироваться с ароматом зелени и огурцов. Эта мысль заставляет меня рассмеяться.
— Что тебя так развеселило? — спрашивает Степан, прокладывая жаркую влажную дорожку к моей шее и ниже.
— Наши поцелуи пахнут укропом. Представляешь, теперь, каждый раз проходя мимо овощных павильонов, я буду их вспоминать и впадать в горячку…
— Разве это плохо?
Степан ведет носом к моему уху, прихватывает зубами серебряную сережку. Его жаркое дыхание выпускает из своих укрытий сотни мурашек, которые устремляются в забег по моей коже.
— Нет… Наверное, нет…
— Пойдем…
Мне совсем не страшно идти за Степаном наощупь. Прохладу кухонной плитки под ногами сменяет уютное тепло паркета. Еще несколько шагов, и мы оказываемся в спальне. Я понимаю это по запаху — здесь пахнет Степаном намного сильней. Он подводит меня к кровати, кладет мои руки себе на грудь:
— Сними.
Я послушно тяну вверх футболку и наконец касаюсь ладонями его скульптурной груди. Кожа теплая и золотистая. Я так явно представляю происходящее, что совершенно забываю о повязке, поэтому она чуть не слетает с меня, когда я резко отбрасываю прочь свое платье.
— Мне нравится тебя трогать, — признаюсь чуть севшим голосом.
— А мне нравится, когда ты это делаешь.
Осторожно направляя меня, Степан вытягивается на постели. Я недоуменно свожу брови.
— Что ты делаешь?
— Даю тебе увидеть. Увидеть нас. Просто почувствуй это… Отпусти все контроли. Иди туда, куда тебя зовет сердце.
Я не уверена, что до конца понимаю все, что говорит Степан. Мне кажется, он вкладывает в свои слова гораздо больше, чем я могу осмыслить. Это расстраивает. Мне хочется быть лучше для него. Но он человек такой внутренней силы, что рядом с ним я чувствую себя песчинкой. В его спокойной уверенности и абсолютно непоколебимой мужской «самости» как в зеркале отражается моя уродливая слабость. Я не хочу об этом думать сейчас. Гоню прочь из головы всё плохое и максимально расслабляюсь.
Мне нравится его касаться. Да. Скольжу подушечками пальцев по груди, рукам, очерчиваю вены, немного надавливаю. Я чувствую вибрацию, как будто его тело звучит. Так странно. Спускаюсь пальцами ниже, мне кажется, проходит не один час, прежде чем я решаюсь коснуться его члена. Это тоже впервые наяву, но во сне так уже было. Мне знакомо это ощущение тяжести в ладони. Веду вверх по стволу, царапаю уздечку, поглаживаю особенно чувствительное местечко чуть ниже головки. Дрожу, как осиновый лист, а ведь Степан меня не касается даже. Но ведет! Ведет так, что по телу вверх, как по цепочке, заряд детонирует. Короткими жаркими всполохами. Яркими разноцветными вспышками в тех местах, в которых я уже однажды видела свечение. Тогда это зрелище меня испугало. Сейчас же мне не хочется ломать голову над природой этого явления. Я снова концентрируюсь на своих ощущениях.
Степан чуть смещается. Садится на кровати, подпирая стену спиной, и осторожно увлекает меня за собой. Я послушно сажусь сверху, обхватывая его талию своими ногами. Мы соприкасаемся самым откровенным образом. Мое дыхание останавливается.
— Дыши со мной… — приказывает Степан. — Я выдыхаю, ты — делаешь вдох.
Мышцы на моих ногах дрожат. В местах нашего соприкосновения разгорается настоящий огонь, невольно я начинаю о него тереться. Там… Где все по нему изнывает. Степан шумно выдыхает.
— Дыши! — напоминает мне своим низким голосом. Я подчиняюсь. Диафрагма чуть поднимается, и мои соски сплющивает его грудь. Из глотки рвется стон, но прежде губы Степана накрывают мои. Мы смыкаем губы и дышим одним воздухом. Кислород очень быстро подходит к концу, наше дыхание учащается, и когда мне кажется, что я уже не выдержу — Степан отстраняется. Сердце колотится, как сумасшедшее. Я на грани жизни и смерти, мое желание им обладать так велико, что я, как дикарка, теряю контроль и с силой на него опускаюсь. Шиплю. Его руки скользят вверх по моей спине, а губы прижимаются к уху:
— Не торопись… Чувствуй!
И снова — он выдыхает, я — делаю вдох, и снова на двоих одно дыхание, до всполохов перед глазами. Я медленно-медленно раскачиваюсь. Меня подхватывает поток невероятного искрящегося удовольствия. Границы стираются. Меня нет, как будто нега в венах растворила мою плоть. Я поднимаюсь выше и выше. Я лечу…
— Тшш… Помедленнее. Старайся оттягивать удовольствие… Не стремись к нему. Весь смысл в процессе.
Слыша шепот Степана в моих волосах, замедляюсь. Волна оргазма отступает. Я что есть силы сжимаю его мышцами внутри и плавно скольжу вверх — вниз. Снова подхожу к черте, и опять замираю у края. Мои глаза слепы — но я вижу яркие краски! Чуть меняю позу, откидываюсь на локти, не разъединяя наши тела, качаюсь на нем и наблюдаю… я наблюдаю за нами как будто со стороны! Словно я взмыла вверх и зависла где-то у потолка. Я вижу свечение, исходящее от наших тел, но мне больше не страшно. Я словно вернулась домой. Наконец-то домой… Где я не одна. Я сердцем чувствую, что в этом уютном коконе есть кто-то еще. Тот, рядом с кем мое счастье становится бесконечным.
— А теперь кончай…
Слова Степана как будто запускают во мне атомный реактор, в котором наша энергия разгоняется и с бешенной скоростью устремляется вверх. Прямо в голову. Я вижу яркую вспышку. Я ослеплена и наполнена этой энергией под завязку. Во мне так много всего, что слова приходят лишь целую вечность спустя:
— Ты это тоже видишь?
— Да. — Он даже не уточняет. Просто констатирует факт, будто бы наверняка знает, что я хотела спросить.
— Что это, Степа?
— Так светятся наши с тобою чакры.
То, что мне объясняет Степан, находится за гранью моего опыта и понимания. И мне жаль, что у меня не получается уложить его слова в ту жизненную модель, которая мне доступна. Но я вслушиваюсь в то, что он говорит, я стараюсь стать к нему ближе.
— Чакры — это энергетические центры человеческого тела. В них сосредоточена наша сила. Когда мы занимаемся любовью, наша совместная энергия начинает двигаться по неким кругам. Мы их замыкаем, когда включаем в сексуальную игру пальцы и язык, или затрагиваем определённые точки на теле.
— Эрогенные зоны?
— Да… наверное, это определение подходит. Так вот, энергия может замыкаться на разных уровнях. На самом нижнем, на уровне повыше, либо, как у нас, достигать головы.
— То есть существует множество вариантов?
— Именно. Кольцо может состоять из одной-двух чакр, а может — из всех семи. В таком случае получается настолько тесное слияние двух организмов, что возникает третий организм.
— Ребенок? — слабо улыбаюсь я.
— Нет, Таня. Образуется Эгрегор — божество, состоящее из двух человек.
Я вздыхаю. По позвоночнику проходит холодок. Я не думаю, что готова и дальше углубляться в эту тему. Все… слишком странно. Степан понимает мои колебания. Его руки скользят по моей голове и снимают с моих глаз повязку. Мои глаза, оказывается, здорово привыкли в темноте. Даже без света я вижу прекрасно, как кошка. Вскакиваю, когда понимаю, как много прошло времени. Мы занимались любовью почти два часа! С ума сойти. Степан — марафонец.
И мы снова не предохранялись.
— Господи, как уже поздно! Что я скажу Демиду?
— Почему ты обязана что-то ему говорить?
— Да он же мне телефон оборвал! — одной рукой натягиваю на себя платье, второй — подношу к уху трубку.
— Дёмка, привет! Ты чего звонил, милый?
Слушаю бурчание сына, который меня потерял, и наблюдаю за Степаном. Как он плавно встает с кровати, как под смуглой, опаленной солнцем кожей перекатываются его мощные мышцы. Перевожу взгляд на член, который до конца не опал, и невольно облизываю губы. Он так много мне дал сегодня! Я даже бледной тени подобного не испытывала за все тридцать семь лет свой жизни. Но… Существовало большое «но»! Даже этого с ним мне было мало. Меня охватила тоска. Словно я поставила не на то и проиграла. Словно я могла сорвать джек-пот, а выиграла пару сотен. Вроде бы, не в накладе, но все не то…
— Стёпочка, мне нужно бежать…
— Беги, раз такое дело.
В его словах нет упрека. Но чувствую я себя хуже некуда. Как будто воспользовалась им. Дурацкое ощущение, ведь мы оба получили то, что хотели. И это было прекрасно. Это было настолько прекрасно, что ему не могло не понравиться. Веду рукой по щеке, целую чуть выше места, где бьется сердце. Чувствую его размеренные удары и вспоминаю, как мы с ним дышали в унисон — и не было понятно, где заканчивается он и начинаюсь я.
— Позвонишь? — спрашиваю напоследок.
— Позвоню, — улыбается он, — будь осторожна, Таня. — Целует меня в лоб и осторожно подталкивает к двери.
Сегодня душная ночь. Завожу двигатель, включаю климат-контроль. На моем телефоне не только пропущенный от сына. Почему-то я всем очень резко понадобилась. Только успеваю об этом подумать, как телефон снова звонит. Голубкин. Плавно трогаюсь, включаю динамик.
— Алло, — вкладываю в свой голос как можно больше равнодушия. А сердце все равно замирает.
— Тааанюша, привеет!
По тому, как мой будущий бывший муж растягивает слова, я понимаю, что он явно выпил.
— Привет. Ты что-то хотел?
— Угу! Сидим вот с Михалычем… Помнишь Михалыча? Вспоминаем, как отдыхали в горах! Костер! Палатки… ромааантика! Там еще Дёньку какая-то гадость укусила. Вот он орал!
Я притормаживаю у обочины и, вмиг утратив все силы, опускаю голову на сложенные на руле руки. Зачем он это делает? Боже… Зачем он снова вовлекает меня в игру под названием «отрезание хвоста по кусочкам»? Мы ведь это уже проходили… И слезливые, давящие на жалость sms-ки, и фальшивые признания в любви… И больные полные раскаянья глаза, которым я поначалу верила. Что, да… Вот этот раз точно последний. И долгие ремиссии в отношениях, когда казалось, мы абсолютно счастливы, а потом опять узнавала, что — нет… И задыхалась в отчаянье.
— Я все помню, Саша. Это все?
— Нет. Нет… Танюх, слушай… Ты не злись на меня, ладно? Я тебя ведь люблю… — Закусываю костяшку на большом пальце, чтобы не завыть в голос, — ты ведь мать моих детей! Я в тебя корнями пророс!
— К чему эта лирика, Саша? — шепчу, едва находя в себе силы.
— А почему бы и нет?
— Ты выпил, Сашка. Мелешь всякую чепуху. Закругляйся ты там уже. Это я твои загулы терпела, а молодая… Даст тебе пинка под ср*ку и правильно сделает.
Отбиваю вызов и чувствую, как мою освобождённую душу вновь до краев заполняет тоска.
Глава 13
В ту ночь сны мне не снились. Я спокойно спала аж до самого утра. Бессонница отступила, что было довольно странно, учитывая мое психологическое состояние и тот хаос, в который превратилась моя жизнь.
Я встала с кровати, умылась, надела халат и пошла в кухню готовить завтрак. Сегодня мне предстояла встреча с недобросовестным поставщиком, который почему-то решил, что может мне подсовывать некачественный товар. Флористы давно уже жаловались, что цветы с этих поставок несвежие, да я и сама это прекрасно видела, только никак не могла настроиться на серьезный разговор. Мне вообще довольно нелегко проявлять твердость. Моя неуверенность в себе распространялась на все сферы жизни.
— Привет.
— Доброе утро, дорогой. Ты чего так рано вскочил?
— Не спится, — буркнул младший. — Слушай, ты мне расскажешь, что происходит?
— Ты о чем, Дёмка?
Открываю холодильник и пристально изучаю его содержимое. Почему-то смотреть в глаза сыну ужасно неловко.
— Отец вообще свалил, ты где-то до ночи ходишь… Я за тебя беспокоюсь! И Данил! Вот где ты вчера была?!
Вот так. Оказывается, я тема номер один в разговорах моих сыновей. Извлекаю лоток яиц и неловко пожимаю плечами:
— Извини. Я… решила прогуляться. Развеяться. Это плохо, что я не заперлась в четырех стенах?
Демид задумчиво почесал живот.
— Нет, это как раз хорошо. Просто непривычно как-то, я думал…
— Что я буду рыдать у окна? — вскидываю взгляд на сына. Понимаю, что не могу и дальше откладывать наш разговор. Мы так и не обсудили Сашкин уход, как и то, что к нему привело. Собираю в кулак все свое мужество. Я задолжала детям. Жаль, что Данька сейчас не с нами. Это не та тема, в которой я хотела бы повторяться.
— Мам…
— Ты ведь все знаешь, так?
— Знаю. — Демид сводит светлые брови и смотрит на меня исподлобья.
— И как это случилось?
— Да какая разница? Разве в этом дело?
— Не в этом, конечно… Просто нам всем, наверное, нужно привыкать к мысли, что у отца другая семья, что у вас будет… ээээ сводный брат, или сестра.
— У меня есть только один брат! — отрезает мой сын, гневно сверкая глазами. — А то, что этот… где-то там подженился, еще не означает, что и мы примем его шалаву с распростёртыми объятьями.
— Демид!
Мой сын слишком резок. Тон, избранный им в разговоре с матерью недопустим. Я осознаю это в полной мере и поэтому протестую! Но какая-то часть меня не может не радоваться тому, что сыновья, не раздумывая, встали на мою защиту.
— Это правда! — бычится Дёмка. — Извиняться не стану. И не проси.
Отставляю миску с яичной смесью, вытираю руки полотенцем и подхожу вплотную к сыну. Обнимаю его за пояс. Как и всякий мальчик, однажды посчитавший себя большим, он не любит «телячьих нежностей». Но мне нужен этот контакт. Я многое ему не смогу рассказать, и объяснить не смогу многое… В первую очередь опасаясь еще больше расстроить их отношения с Сашкой. Я лишь могу постоять вот так некоторое время. Делясь с ним своим теплом и любовью. Чтобы он никогда не сомневался в том, что с уходом отца между нами все осталось по-прежнему. Что своих детей я все так же беззаветно люблю.
— Не надо извиняться, мой хороший… Не надо.
Дёмка неловко треплет меня по плечу. Его явно смущает сложившаяся ситуация, но он мужественно терпит мою нежность. Я откидываюсь в его руках и улыбаюсь:
— Так что, ты меня до которого часа гулять отпускаешь?
— Гулять?
— Ну, да… А что здесь такого? Дома меня никто не ждет. Буду наверстывать упущенное. Может быть, в клуб какой-нибудь даже пойду, — закинула удочку я, проверяя реакцию сына.
— В клуб?! — Дёня выпучил на меня глаза, а я рассмеялась.
— Ну, а почему нет? Никогда не была. Мне ведь шестнадцать было, когда мы с папой поженились. Я… кроме этого, ничего в своей жизни не видела.
Мои слова заставили Демида призадуматься. Под его изучающим взглядом я вернулась к приготовлению омлета.
— А хочешь, вместе пойдем? — выдал он.
— Куда?
— В клуб! У Даньки есть возможность попасть даже в самые крутые заведения!
— И тебя протащить, — я с намеком покосилась на сына, выливая взбитые яйца в сковороду.
— Почему бы и нет? Мне уже восемнадцать. Ну, так как? Ты с нами?
— Нет, уж, дорогой. Давай-ка соблюдать субординацию. Вы — налево, я — направо, чтобы друг другу не мешать. И не смущать ваших девчонок, — добавляю лукаво.
— Это да, — с намеком шевелит бровями Дёма, заставляя меня качать головой из стороны в сторону. Позер! Знает, что симпатичный, и пользуется этим безбожно.
— Дём…
— А?
— Ты не забываешь пользоваться презервативами?
— Мам!
— Прости, дорогой, но…
— Ты не хочешь, чтобы история повторилась, — кривит губы сынок.
— Я просто волнуюсь за вас. И хочу защитить. Зачем тебе сейчас лишние проблемы?
— Ты жалеешь, что…
— Нет! — не даю Дёмке даже договорить. — Не выдумывай! Ни о чем я не жалею. Вы самое лучшее, что есть в моей жизни.
Демид кивает головой и достает тарелки из шкафа. Завтракаем мы вместе.
Встреча с поставщиком проходит в одном из многочисленных кафе неподалеку от моего магазина. Смотрю на нервного мужичка напротив и прихожу к мысли, что зря я это все затеяла. Мне такого матерого не переговорить. Я ему слово, он мне — тысячу. Вот только вряд ли после этого бесконтрольного потока сознания мои каллы и герберы станут свежее. Нужно разрывать договор, а я ни черта в этом не соображаю. Прав Сашка по поводу моих мозгов — мелькает мысль, но я тут же глушу её, ощущая, как в душе поднимается мутная, как болотная трясина, злость. Эта злость подхлестывает меня, и я делаю то, на что бы никогда раньше не решилась — неторопливо встаю, беру сумку с соседнего стула…
— Эй, послушайте… Вы куда это, Таня?
Я не разрешала называть себя по имени. Оборачиваюсь:
— Знаете, думаю, наша беседа зашла в тупик, и нет никакого смысла в ее дальнейшем продолжении. Последние четыре партии поставленного вами товара были откровенно некачественными. Но вы это отрицаете и, как я понимаю, исправлять ситуацию не планируете. Мне такой вариант не подходит, уж извините. Думаю, нам не остается ничего другого, кроме как расторгнуть наш договор.
— Послушайте, Татьяна, давайте обсудим…
— Нет, — отрезаю я, прежде чем ухожу. Впервые ухожу, оставив за собой последнее слово. Господи, какую легкость я чувствую! Не передать! Как же важно, как жизненно важно говорить «нет» вещам, которые тебя не устраивают! Я только сейчас до конца поняла, как часто, ломая себя, соглашалась с тем, с чем мириться не стоило. Желая понравиться, опасаясь разочаровать, или разочароваться… Но еще чаще — из страха остаться одной. Как много важных «нет» я не сказала!
Чувствую себя почти счастливой. Я еще не знаю, как буду жить дальше, но постепенно, по капле, ко мне приходит понимание того, что с Сашкиным уходом моя жизнь не закончилась. А может быть, даже наоборот! Я возвращаюсь к себе. Медленно, черепашьим шагом, но возвращаюсь… Выхожу из машины возле своего магазина. В теле легкость — мне хочется петь! Едва не подпрыгивая, бегу к двери, а потом резко останавливаюсь. Оборачиваюсь и несколько испуганно смотрю на внушительную вывеску на другой стороне улицы — «Адвокат». Захожу в магазин, нахожу папку с договорами и решительно откалываю нужный. Может, Саша и невысокого мнения о моих умственных способностях, но лично я считаю, что каждый должен занимать своим делом. Поэтому, с договором в руках, я снова выхожу на улицу.
К адвокату прихожу без предварительной записи, поэтому мне приходится подождать. Зато когда мой черед все же доходит, для того, чтобы разобраться в моем вопросе, ей хватает каких-то пяти минут. Оказывается, я могу расторгнуть договор в одностороннем порядке. Зря только переживала. Благодарю удивительно яркую, как для юриста, женщину и устремляюсь к выходу. А после замираю на полпути. В голове шумит:
«Ты никто без меня…»
«Какой цветочный? Что ты смыслишь в бизнесе?»
«Что-то у тебя там раз**ано, Танюха. Будто ты слона родила, а не ребенка…»
«Ну, тр*хнулся разок. С кем не бывает!»
«Хорошо, хоть у Демида мои мозги…»
Медленно оборачиваюсь:
— Извините…
— Да? — вскидывает черные дуги бровей теперь уже мой юрист.
— Скажите, — во рту пересыхает, я пытаюсь сглотнуть, но ничего не выходит, мое горло дерет, — вы занимаетесь бракоразводными процессами?
— Да, конечно. — Женщина откладывает в сторону модные очки, а я тупо киваю головой.
— Хорошо…
— Вас записать на консультацию?
— Что? — вскидываю взгляд, хлопаю растерянно глазами. — Ах… Да, да… Запишите, — с каждым словом мой голос становится тише. Мне кажется, еще чуть-чуть, и из моего рта хлынет алая кровь. Мне физически больно, будто слова — лезвия, которые вспарывают мою глотку. Не знаю, как надолго хватит моей решимости. Я вообще не понимаю, откуда она взялась — еще несколько дней назад я всерьёз опасалась, что умру, если Сашка уйдет. А сейчас… Сейчас я сама готова поставить точку в наших с ним отношениях. Сказать «нет» агонии. «Нет» психологическому насилию и изменам. Я больше не могу это терпеть. Сейчас мне нужна передышка. Время на себя. На то, чтобы узнать, кто я. Вне мужа и вне детей.
— Тогда я запишу вас на четверг… В три часа дня. Вам подходит?
— Да… Да, конечно.
— Секретарь выдаст вам список документов, которые мне понадобятся. Просьба заранее скинуть сканкопии на указанный электронный адрес и иметь при себе оригиналы в следующий ваш визит, — мой адвокат ненадолго замолкает, протирает очки, водружает их на нос и, глядя на меня поверх модной оправы, спрашивает: — Алименты? Раздел имущества?
— Простите?
— Вы будете подавать на алименты и раздел имущества? — терпеливо уточняет она.
— Не знаю, — развожу руками в стороны. Мое решение подать на развод было спонтанным, и уж конечно я не продумывала детали. А, наверное, следовало бы. Надежда Георгиевна вздыхает и заходит с другого бока:
— У вас есть несовершеннолетние дети?
— Нет, наши сыновья уже взрослые парни.
— Возможно, они получают образование?
— Да, младший как раз поступил в университет. — Я растираю озябшие плечи и отворачиваюсь к окну. От Голубкина мне ничего не нужно. Если он захочет помогать Демиду — я не стану мешать, ну, а если нет — просить тоже не стану. Прибыль от магазина хоть и не слишком большая, зато стабильная — на двоих с сыном, думаю, хватит вполне. А если нет — найду подработку. Чего-чего, а работы я не боюсь.
— До четверга у вас еще есть время подумать, — успокаивает меня адвокат. Выдавливаю из себя улыбку и качаю головой:
— Тут не о чем думать. Мы вполне обойдемся без денег мужа.
— Отлично. Тогда вам осталось решить, как быть с совместно нажитым имуществом.
Пожимаю плечами:
— Даже не знаю. Саша… он ведь ни на что не претендует.
— А вы уверены, что так будет продолжаться и впредь? Я рекомендую своим клиентам решать такие вопросы на этапе развода.
Я вытираю вспотевшие ладони о юбку:
— Думаю, мы договоримся цивилизованно.
— Как знаете. Это ваше решение.
Из кабинета адвоката я выхожу непривычно возбужденной и дерганой. Адреналин бурлит в крови, хотя ничего такого и не случилось. Я просто навела справки. Но даже это для меня — просто гигантский шаг вперед. Меня трясет, как в лихорадке. Не могу поверить, что решилась на это. Недоверчиво озираюсь через плечо. Вглядываюсь в свое отражение в зеркальной витрине. Это действительно я? Откуда во мне столько непоколебимой решимости? Откуда этот горящий взгляд? Абсолютно дикий… сумасшедший какой-то!
Мне страшно! Господи боже, как же мне страшно! Как я боюсь остаться одна — ненужная, никому не нужная… Паника накатывает, когда кажется — я со всем справилась. Останавливаюсь посреди улицы, машины сигналят, а я царапаю горло ногтями, не в силах сделать следующий вдох. А потом происходит что-то невероятное. Меня будто обнимают за плечи сильные теплые руки. Они успокаивающе скользят по спине и путаются в моих волосах, они утешают и дарят спокойствие.
— Ты не одна, Таня. Я нашел тебя. Наконец нашел…
Глава 14
Танин муж — мент. Не знаю, почему, но меня это абсолютно не удивляет. Лишнее время, левые деньги… Все возможности для того, чтобы гулять от жены. Начальник уголовного розыска. Пять лет уже. Характеристики стандартные. Без особых регалий. Должность получил скорее потому, что на тот момент ее больше некому было отдать, чем за реальные заслуги. Пару лет назад была неприятная история, после которой Голубкина обвинили в превышении полномочий, но дело как-то замяли. Как я и думал, он далеко не милашка. И еще неизвестно, как отреагирует на то, что Таня теперь моя. Все мои мысли теперь, все мои чувства сосредоточены на том, чтобы полностью обезопасить мою женщину на случай, если ее бывший слетит с катушек. А в том, что он точно слетит — лично я даже не сомневаюсь. Он — герой, пока знает, что в любой момент сможет вернуться, пока уверен, что его ждут любым, и примут, после всего. Но стоит Голубкину уразуметь, что пути назад отрезаны — он запоет совсем по-другому. Я знаю таких людей. Мелкие, как лужи после грибного дождя. Им самоутверждаться надо за счет таких женщин, как Таня. И чего бы они не добились в жизни, какие бы посты ни занимали, над ними довлеет осознание собственной мелкоты и ущербности.
Я спокоен только лишь потому, что Голубкин еще ничего не знает о наших с Таней отношениях. Но, видит Бог, я готов к тому, что это рано или поздно случится. Я сумею защитить Таню. Я сделаю все, чтобы он ни словом, ни делом ее не обидел. Я уничтожу его за одну только попытку. До сих пор киплю, когда перед глазами мелькают тени их последнего скандала. Не знаю, как сдерживаюсь. Наверное, чудом.
Провожаю последнего пациента и устало откидываюсь в кресле. Таня сегодня не звонила. Но я больше не лезу на стены в ее отсутствие. Я просто нахожусь рядом. Всегда рядом с ней. Это удивительно, но, видимо, в прошлых воплощениях наша пара, наш Эгрегор достиг такого уровня развития, что теперь мне совсем необязательно быть физически рядом с Таней, чтобы быть вместе с ней. Знаю, как странно это звучит для непосвященных. И понимаю, как сложно ей будет принять эту истину. Но другого пути у нас нет. Мы связаны. Образовавшись, пара не может распасться. Сонастройка в Эгрегоре настолько сильная, что если это существо возникло и начало жить, то оно уже никогда не отпустит.
Растираю лицо, заставляя себя взбодриться, переодеваюсь и вызываю такси. Вместе с информацией о Голубкине мне подкинули данные и о его близких. Теперь я знаю, где находится Танин магазин, и я диктую его адрес водителю. Доезжаем быстро. Я выхожу, но, кое-что вспомнив, чуть возвращаюсь назад. Захожу в соседний цветочный, больше пропахший химией, чем цветами.
— Я могу вам чем-нибудь помочь?
— Да, конечно. Мне нужен букет. Для того, чтобы определиться с выбором, мне необходимо понюхать цветы. Вас это не затруднит?
— Эээ… Нет. Все в полном порядке. Начнем с роз?
Продавщица в магазине была удивительно терпеливой. Она давала мне на пробу ирисы и тюльпаны, розы и гвоздики, орхидеи и герберы, пока я не нашел то, что искал.
— Вот это мне подойдет…
— Отличный выбор. Очень красивые чайные розы, — обрадовалась продавщица.
— Какого они цвета?
— Кремовые. Выглядят очень нежно. Вашей даме они точно понравятся, — в голосе девушке слышу улыбку. Шучу в ответ:
— Она владелица цветочного магазина. Не подведите меня.
— Никогда! — смеясь, обещает цветочница, вручая мне довольно тяжелый букет.
О приходе нового покупателя Таню оповещает звонок колокольчика, висящего на двери. В моем случае он звенит два раза. Когда я открываю дверь, и когда нечаянно задеваю его головой.
— Степан! — выдыхает она, и я слышу, как вибрирует деревянный пол под ее торопливыми шагами.
— Привет. Это тебе, — протягиваю букет, который остаётся в моих руках чуть дольше, чем того требовали обстоятельства. Пытаюсь понять причину заминки, настраиваюсь на Таню. Чувствую соль на языке.
— Цветы? Мне?
— Конечно. Тебе не понравились?
— Что?! Нет, конечно понравились! — букет резко перекочевывает из моих рук в ее. Ощущение соли на языке усиливается. Мне кажется, Таня вот-вот расплачется. Я не могу понять, что не так. Это нервируют. Но все мои опасения испаряются, когда её ладошка оказывается в моей руке: — Мне просто тысячу лет не дарили цветов. У меня ведь их целый магазин, и… Считается, что этого вполне достаточно.
Те чувства, что я испытываю — абсолютно неправильные. Так нельзя. Нет более разрушающего чувства, чем ярость. Но она рвется из-под моих блоков, и я ни черта с этим не могу сделать. Мне хочется убивать.
— Пойдем… — Тяну Таню за руку прочь из магазина в надежде, что на свежем воздухе рядом с ней меня хоть немного отпустит.
— Погоди… Мне нужно взять сумочку! Там документы. И девочек предупредить.
Киваю головой. В какой-то момент я забыл, что мы не одни. Наверное, сейчас нам здорово перемоют кости. Но мне плевать.
— Я готова.
— Пойдем, — беру Таню крепко за руку и выхожу прочь из магазина. — До набережной далеко?
— Нет, здесь метров пятьсот, — теряется Таня.
— Пойдем. Прогуляемся…
— Боюсь, цветы завянут. Жалко ведь!
— Ничего, я тебе новые подарю. Пойдем, Тань?
Не могу. Не могу стоять на месте. Мне нужно что-то делать, иначе я просто взорвусь! Мы спускаемся по ступеням, подходим к перилам… Я обнимаю Таню двумя руками и кладу подбородок ей на макушку.
— Здесь очень красиво, Степа. Мне так жаль, что ты видишь лишь ночь… — шепчет она, поглаживая мои ладони на своем животе.
— А я не жалею. Рано или поздно все уйдет в кромешную тьму. Останется лишь любовь. Навсегда. Вне времени и пространства.
Таня молчит. Трется щекой о мою грудь, прижимается губами там, где слышны размеренные удары сердца.
— Ты прав. Ничего не останется…
Мы еще долго стояли вместе, глядя на реку. В воздухе пахло стоячей водой и водорослями. Лучи уходящего солнца плавно скользили по нашим телам. Высоко в небе перекликались птицы. И время словно застыло.
— Я тебя люблю.
— Степан… — Таня захлебывается моим именем. Оборачивается резко, обхватывает ладонями мои небритые щеки.
— Не говори ничего. Потом… — говорю ей.
А она так и продолжает стоять, обхватив мои щеки руками. Не знаю, сколько это все длиться.
— Я сегодня приняла решение развестись. Даже побывала у адвоката.
Таня пока не может ответить мне взаимностью. Но она ценит то, что между нами происходит. Её слова — отчаянная попытка донести до меня эту информацию. Я понимаю. Осторожно обхватываю ее затылок рукой и касаюсь губами губ.
— Это хорошо. Это очень хорошо, Таня, — шепчу между жадными влажными поцелуями.
— Ты мне нужен, Степочка. Ты мне так нужен…
Я знаю. Боги, я знаю, потому что чувствую то же самое. Желание ею обладать подчиняет себе мою сущность. Вне ее меня уже просто не существует.
— Поедем ко мне? — спрашиваю, когда наши поцелуи заходят уж слишком далеко.
— Поедем, — шепчет мне в губы и снова тянется ртом к моему горлу. — Мне только Дёме нужно позвонить…
— Звони сейчас. Потом не отпущу ни на секунду…
Слушаю, как Таня торопливо что-то объясняет сыну, и, не в силах остановиться, скольжу руками по ее совершенному телу. Какая же она красавица. Здесь мы тоже совпали. Гармония между нами повсюду. Даже на самом примитивном визуальном уровне Таня — женщина моего типа. Мне всегда нравились такие, даже в юношестве. Здесь включаются кармические наработки. Очевидно, что в прошлых воплощениях я был влюблен в красивую шатенку небольшого роста. Оттого и искал такую в своих следующих жизнях.
— Пойдем, Степан, пойдем, мой хороший…
Усилием воли беру под контроль свои чувства. Держась за руки, возвращаемся к машине. Я чувствую ее напряжение, прежде чем она произносит хоть слово.
— Вот черт.
— Что случилось?
— Алла. Сестра моего бывшего. Она нас увидела.
— Это проблема?
Таня на секунду останавливается, я ощущаю, как она смещает корпус, чтобы лучше меня рассмотреть.
— Я не знаю, — растерянно шепчет она.
— Ты разводишься. И ничего ему не должна. Он сам сделал свой выбор, — напоминаю я, чувствуя все сомнения, что враз обрушились на Таню. Ощущая их горький вкус и аромат. Это больно. Это мучительно больно. Но я справлюсь со всем. Она станет сильнее, и все у нас будет хорошо.
— Привет, — говорит она кому-то, отпуская мою руку. Мне выть хочется. Она до сих пор не понимает, кто подпитывает ее на всех уровнях…
— Привет. Не ожидала тебя увидеть вот так.
Женский голос, который я слышу — мне не нравится категорически. Слишком громкий. Слишком!
— Правда?
Не очень-то многообещающее начало.
— Представишь своего спутника?
Таня отошла от меня на шаг, но я чувствую, как вибрирует ее тело. Она как будто боится. Эту женщину? Ничего не понимаю.
— Конечно. Это — Степан Судак. Степан, а это — Алла. Сестра моего бывшего мужа.
— Вот, значит, как…
— Не пойму, что тебя удивляет, — голос Тани тоже дрожит, но она все же держится.
— Да нет, ничего. Просто я тут подумала тебя развлечь… Да вижу, ты не сильно-то и тоскуешь.
— Ну, извини, что не залезла в петлю!
Мое тело будто пронзает молния. Я пытаюсь понять — были ли слова Тани гипотетическими. И снова тону в вязкой трясине безнадеги.
— Ну, и к чему этот драматизм, Таня? Ты всегда была склонна к театральщине!
— Ты права, — после некоторой паузы отвечает моя лучшая половина, — нужно избавляться от этой привычки.
Голос Тани напоминает шелест. Я понимаю, как нелегко ей дается сила. Как она, капля по капле, выдавливает ее из себя. И из меня. Мне не жаль. Я готов разделить с ней все, что имею. Абсолютно все.
— Извини, Алла. Мы торопимся, — бросает она и вновь берет меня за руку. — Машина чуть левее. Примерно в десяти метрах.
Молча усаживаемся в тачку. В салоне играет радио, но Таня выключает его. Перехватываю ее ладонь. Сжимаю руку.
— Ты в норме? Сможешь вести?
— Да. Только немного отдышусь. Ты извини, наверное, некрасиво вышло.
— Вот за это тебе уж точно не стоит переживать. Поехали. Я знаю, что тебе поможет вернуть гармонию.
Едем молча. Молча заходим в квартиру. Включаю в прихожей свет — мне он без надобности, а вот Тане, скорее всего, уже ничего не видно. Она разувается, а я протягиваю руку и направляю ее в сторону ванной.
— Я хочу провести сеанс с чашами. Он поможет тебе успокоиться. Ты вся дрожишь, — перехватываю ладонь Тани и прижимаю к своей колючей щеке, — но сначала я тебя искупаю. Вода смоет все…
— Хорошо…
Снимаю с Тани одежду, расстегиваю лифчик.
— Какого он цвета? — указательным пальцем поддеваю кружево между чашечек, и только после этого он падает вниз с ее совершенной груди.
— Синего.
Голос Тани садится. Я рад, что физическое желание заслоняет собой ее тревоги, но это не то, чего бы мне хотелось в идеале. Проникаю пальцами под резинку трусиков, медленно-медленно стаскиваю их вниз. Её дыхание учащается, становясь довольно поверхностным. Поглаживаю выпирающие косточки на бедрах. Кожа Тани такая нежная, что я могу это делать часами. Касаться ее. Любить. Однако я отрываюсь от своего занятия, чтобы включить краны.
— Забирайся, — команду я и, раздевшись сам, ступаю за Таней следом. Взбиваю в пену брусок травяного мыла, скольжу руками по всему ее трепещущему телу, вбираю в себя эту дрожь. Таня подставляется под мои руки и тихонько постанывает. Не думаю, что она осознает, что издает какие-то звуки. Её чувственность меня убивает.
Скользкими пальцами в пене — по соскам и бедрам, и дальше — между ног, где все тоже скользко, но совсем по другой причине. Прикусываю кожу у нее на затылке и врезаюсь двумя сложенными пальцами в ее сердцевину. Таня прогибается в спине, предоставляя моим рукам больший простор, но я отвожу руку. Еще слишком рано. Моя женщина разочарованно стонет. Я смываю с нее пену и нащупываю полотенце, которое разворачиваю перед ней.
— Степан… — тихонько возмущается она.
— Тшш… Верь мне.
Веду Таню за руку в комнату, раскатываю тонкий матрац, накрываю его полотняной простыней.
— Ложись.
Таня выполняет мою просьбу. Я накрываю ее обнаженное тело и принимаюсь расставлять чаши. Сегодня я хочу сделать кое-что особенное. Прозваниваю Таню и сам, сосредоточившись на звуке. Вожу стиком по чаше, обхожу ее по кругу, а после усаживаюсь у Тани в ногах. Звук усиливается. Я добиваюсь непревзойденного созвучия, которое вибрацией проходит через наши тела. Таня начинает мелко подрагивать. Я беру в руки чашу и осторожно устанавливаю её на Танином животе. Смещаю чуть вниз. К вибрации звука добавляю свой голос. Пою. Голос взмывает выше и выше, и вместе с ним к звездам возносится моя женщина. Звук медленно затихает, как и ее оргазм.
Глава 15
То, что случилось — невозможно прекрасно. Но мне невыносимо жаль, что этот момент со мной не разделил Степан. Мое тело как будто невесомо, я чувствую себя легким облаком счастья. И покоя. Мое умиротворение бесконечно, как бесконечна вселенная. Мне кажется, прямо сейчас я бы не смогла думать о плохом, даже если бы очень хотела. Но такого желания нет. Есть счастье. Бескрайнее, абсолютное. Есть я и он. Человек, который заставляет петь не только мое тело, но и ту часть меня, которую я считала давным-давно утратившей эту способность. Мою душу.
Нащупываю его руку. Открывать глаза мне не хочется. Вспоминаю слова Степана о том, что мы слились с ним в Эгрегоре, и мне кажется, я понимаю, о чем он говорит.
— Спасибо… — шепчу слабо, хотя сил во мне сейчас через край.
— Пойдем в постель…
Мне нужно домой. Если Алла начнет распространяться о том, что видела нас со Степаном, мне следует быть рядом с детьми. Мне надо успеть рассказать им правду до того, как она подаст ее под нужным им с Сашкой соусом. Я не хочу больше быть жертвой. Я должна защитить Степана. Но он ведет меня в постель, и я не противлюсь. Ложимся рядышком. Тело к телу. Мы идеально совпадаем. Мне нравится лежать на его груди и рисовать пальцами узоры на бронзовой коже. Выводить наши с ним имена…
— Расскажи мне об этом… Эгрегоре.
Степан берет длинную паузу, прежде чем мне ответить:
— Не знаю, что добавить к тому, что уже тебе рассказал. Наш Эгрегор родился еще в прошлых жизнях. Он стал нашей путеводной звездой, которая в итоге привела нас друг к другу.
— Почему же это случилось так поздно? — мне действительно непонятно. Я все еще пытаюсь найти рациональное зерно там, где его искать, наверно, не стоит.
— Не знаю. Вполне возможно, что мы встречались и раньше. Не удивлюсь даже, если это случалось довольно регулярно, но тогда нам что-то мешало узнать друг друга.
— Или кто-то мешал, — шепчу, намекая на Сашу.
— Да, — не спорит Степан.
— Связь между нами… это обычное явление для любого буддиста?
Он громко смеется, но мне совсем не обидно.
— Нет! Нет, конечно. Это большая редкость, доступная избранным людям с высоким уровнем развития самосознания.
— Никогда бы не подумала, что меня можно к таким отнести. Тебя — да, но не меня.
Степан замялся. Я почувствовала это каким-то непостижимым образом, как это уже неоднократно случалось, и чему я больше не удивлялась. Он словно что-то недоговаривал. Я привстала, пристально его разглядывая.
— Скажем так… Сейчас в нашей паре я сильнее. Обычно в таких отношениях партнеры находятся примерно на одном уровне развития — духовном, социальном, культурном… Отношения с бывшим мужем тебя истощили. Но происходящее между нами предполагает объединение энергетических оболочек. И если один из партнеров в чем-то отстает, то этот пробел заполняется за счет энергии другого партнера. Как-то так, если простыми словами.
— То есть, фактически, я оттягиваю тебя назад? Иссушиваю, как вампир свою жертву? — шокированная, я сажусь на кровати. Но беспечный смех Степана и его слова некоторым образом меня успокаивают:
— Никакой ты не вампир. Придумала же… — смеется Степан в мои волосы и снова укладывает меня на себя.
— Но… ты ведь сам сказал, что делишься со мной своей жизненной силой.
— Скажем так, я вкладываю в наше общее будущее. Без тебя, Таня, меня все равно нет. Уже нет. А значит, и выбора у меня нет тоже.
— Звучит пугающе, — признаюсь я.
— На самом деле в этом нет ничего страшного. Многие пытаются достичь единения подобного рода, но далеко не у всех получается. Понятный тебе обряд венчания — это ведь тоже своеобразная попытка создания Эгрегора. Вспомни, венчальные короны над головой, благодаря которым пытаются активизировать Сахасрару-Чакру…
Я молчу. Мне нравится думать, что в этой жизни есть мужчина, который любит меня безусловно. Это окрыляет и вселяет уверенность. Но опять же, мой рационализм вылезает наружу:
— Но… ведь и церковные браки распадаются? Или… это в порядке вещей для Эгрегора?
— Нет. Если он родился в паре, то он уже никуда не денется. Это мощнейшая связь, которая влияет на людей во всех следующих жизнях. Что же касается венчания… Как я уже сказал, это всего лишь попытки создания Эгрегора. В большинстве своем неудачные. Но иногда у священника все же получается его создать. Такие браки распадаются гораздо реже.
— Но все же распадаются? — настаиваю на своем.
— Это довольно сложный вопрос. Видишь ли… Венчание в церкви — магическая процедура, в то время как развод — бумажная. Ты можешь развестись, но Эгрегор тебя не отпустит. Эту связь рвать гораздо сложнее. Однако и это возможно, если ты обладаешь достаточным потенциалом энергии. В таком случае связь снимают как, скажем, сглаз или порчу.
— А что при этом происходит с Эгрегором?
— Разрушая связь — ты его убиваешь.
— Какой кошмар…
Степан целует мои вмиг озябшие руки и шепчет в волосы:
— Нам это определенно не грозит.
Закусываю губы. Кажется, всё, что бы я сейчас ни сказала — прозвучит ужасно банально. Как комментировать слова Степана, если я в полной мере не способна их осознать? Я теряюсь в происходящем. Я боюсь, что он разочаруется, а потому молчу. Но чувства распирают меня изнутри. Мне хочется быть к нему ближе, мне хочется показать, как важно и ценно все, что он доверяет мне.
Осторожно приподнимаюсь, опираясь на предплечье. Касаюсь губами квадратного подбородка Степана, спускаюсь на мощную шею. Касаюсь языком места, где в бешеном танце бьется пульс. Не могу не думать о том, получилось ли у меня замкнуть таким образом хоть какой-то энергетический канал. Я ведь ни черта в этом не смыслю! Прислушиваюсь к себе. Перекидываю ногу через бедра Степана и веду влажную дорожку вниз по скульптурной груди. Я не считаю себя хорошей любовницей. Наверняка Степан более искушенный в искусстве любви. Но я стараюсь. Я отдаю всю себя и надеюсь, что этого будет достаточно.
Прихватываю зубами вытянутую мышцу на его животе. Зализываю укус. Дую на влажную кожу, наблюдая, как по его мощному телу волной прокатываются мурашки. Опускаюсь еще ниже. Замираю нерешительно, жадно разглядывая эм… самое интересное. Понятия не имею, как такая щедрая порция вместится у меня во рту. Но мне так хочется этого удовольствия, что я не могу хотя бы не попытаться. Слизываю прозрачную каплю смазки, смыкаю губы на головке и осторожно втягиваю в себя. Степан с шумом вдыхает, а я смелею… Открываюсь еще сильнее, максимально вбирая его длину. Медленно отстраняюсь и снова возвращаюсь к нему. Не представляла, что, лаская мужчину, можно так завестись самой! Время растягивается, как и мои неторопливые движения. Степана бьет дрожь. Он осторожно подталкивает меня наверх и, спрятав лицо у меня на груди, со свистом дышит.
— Иди ко мне, милая… Иди сюда… — бормочет хрипло, поглаживая мою спину. А я отчаянно протестую! Я хочу довести дело до конца. Я хочу отблагодарить его за всю ту нежность, что он мне подарил. Касаюсь губами губ. Есть что-то грешное в том, что я делюсь со Степаном его же вкусом.
— Я хочу до конца. Позволишь? — я снова спускаюсь вниз, задевая его бедра возбужденными сосками. Короткие волоски на ногах царапают их — вкусная изысканная ласка. Обхватываю каменно-твердый член рукой, впускаю в рот и остаюсь с ним до конца. Даже когда Степан перестает себя контролировать и срывается в по-настоящему бешенный темп. Мне все нравится. Это то, чего я и добивалась. Задыхаться от его несдержанности, упиваться своей властью над ним. Он выплескивается мне в рот, и происходит нечто странное — мне кажется, я тоже кончаю.
В себя прихожу нескоро. Мне так не хочется возвращаться в свою привычную жизнь, но ведь надо! Надо возвращаться… Шепотом делюсь своими переживаниями со Степаном. И почти плачу, когда слышу его ответ:
— Не грусти. Это поначалу кажется, что именно та нерадостная жизнь — твоя действительность. А на самом деле жизнь подобна чистому холсту. Пиши на нем все, что хочешь. Тебе все подвластно. Каким будет твой новый день? Будет ли в нем место для чуда?
Не дыша, я заканчиваю свой туалет, застегиваю последнюю пуговицу и подхожу к Степану. Мои руки привычно ложатся ему на грудь, и я шепчу:
— Мне кажется, чудо со мною уже случилось.
Я не могу и дальше тянуть, целую на прощанье Степана и выхожу в душный июльский вечер. На телефоне ни одного пропущенного. Этот факт заставляет меня напрячься. Я ожидала, что покоя мне уже не видать, а тут — тишина. Как затишье перед бурей. Успокаиваю себя тем, что Сашка ушел. Между нами все кончено, а значит… Значит, я свободная женщина и могу жить, ни на кого не оглядываясь. Что, впрочем, сделать не так уж и просто. Я все еще завишу от своего прошлого. Оно, словно камень, тянет меня на дно, но я отчаянно сопротивляюсь.
Демид встречает меня, как ни в чем не бывало. Значит, его еще не успели обработать. Хорошо. Медленно выдыхаю. Страх разжимает костлявые пальцы на моем колотящемся сердце.
Принимаю душ и бреду в кухню.
— Ты ел?
— Угу. Как погуляла?
Поднимаю взгляд на Демида, который наблюдает за мной, подперев широкими плечами дверь холодильника.
— Нормально. Дём… Нам нужно поговорить.
— Снова об отце? — хмурит брови мой сын.
— И о нем тоже. Я… сегодня ходила к адвокату.
— Зачем?
— На консультацию по поводу развода. Не думаю, что с этим стоит тянуть, учитывая все детали.
Дёма скручивает крышку на баночке с йогуртом и отворачивается к окну:
— Поступай, как считаешь нужным. Мы с Данилом решили так.
— Эээ… хорошо. — Не думала, что это будет так просто. — Но я должна сказать еще кое-что…
— Говори, раз должна.
— Я знаю, что для тебя это будет очень неожиданно. В общем, когда отец ушел, я… Я тоже встретила одного человека. Степан очень помог мне пережить это все, он очень хороший и добрый, и…
— И?
— И я просто хочу, чтобы вы знали об этом.
— Черте что! — прокомментировал Демид, проводя рукой по модно подстриженным светлым волосам.
— Почему? Дём… разве плохо, что я счастлива?
— Нет! Не плохо, но… Блин, вы как с ума посходили на старости лет!
— Ну, спасибо, — мои дрожащие губы растягиваются в легкой улыбке. Демид вздыхает и снова отворачивается к окну.
— Так ты все это время была с ним?
— Да. Была. Я не хотела вам говорить правду, пока сама не разобралась в собственных чувствах.
— А теперь, значит, разобралась?
— Не до конца, — отвечаю максимально честно. Дёма наблюдательный парень, он вмиг просечет неискренность. — Но о наших отношениях со Степаном случайно узнала Алла, и я побоялась, что она преподнесет тебе эту информацию под каким-нибудь извращенным соусом.
— Например? — обернулся Демид.
— Ну, не знаю… Она могла бы сказать, что это я изменила отцу. Но это совершенно не так! Клянусь… Саша всегда был единственным для меня. Вплоть до своего ухода. — Я неловко отворачиваюсь к раковине и принимаюсь за мытье посуды. Это совершенно не обязательно — посудомойка работала исправно, но меня нервирует наш разговор. Демид молчит. Наверное, он тоже чувствует неловкость, обсуждая с матерью настолько щепетильные вопросы.
— Не думаю, что сейчас готов к знакомству с твоим… эээ…
— Мужчиной. С моим мужчиной.
— Да. Именно… с ним.
— Я и сама не готова, Дёмка. Просто… вы имеете право знать. Это все, чего бы мне хотелось на данный момент. Ничего другого я не прошу.
— Ладно! Это странно, конечно, но… Ладно! — повторяет, как попугай. Я киваю головой и возвращаюсь к приготовлению чая.
Глава 16
Таня звонит первая. Непривычно шумная и возбужденная.
— Я рассказала о нас Демиду! — выпаливает она, прежде чем я успеваю поздороваться, — а тот уже, наверное, и Данилу все разболтал!
— Отлично, — по-настоящему радуюсь я. — Как он восприняли эту новость?
— Вроде бы нормально. Но я все равно беспокоюсь. Стёп, скажи честно. Тебе не кажется, что я поспешила? — сомневается Таня, а я жмурюсь, наслаждаясь теплой волной, которая каждый раз рождается у меня в животе, когда она называет меня по имени.
— Нет, не кажется. Если ты так решила — значит, так тому и быть. Я всегда готов к знакомству с твоими детьми.
— Ладно… — вздыхает, но я чувствую, что она так и не успокоилась. Пребывая в раздумьях, достаю чайный сбор. — Тань…
— Ммм?
— А хочешь, поедем куда-нибудь? Все бросим и поедем.
— К-куда? — запинается Таня, но не отвергает мою идею сразу, как это могло бы быть.
— Куда хочешь! В Индию, или Китай…
— Я не знаю… Сейчас, наверное, не время. Может быть, когда все окончательно встанет на свои места, мы так и сделаем! По крайней мере, мне бы этого хотелось не меньше, чем тебе. Правда! — тараторит она.
— Ладно. Тогда давай хотя бы за город выберемся. К реке. Просто прогуляемся… Позагораем…
— Сегодня?
— Сейчас! Хочешь, я за тобой заеду?
— На такси? Зачем? Нет, Стёп, не надо! Я сама! Только приготовлю Демиду завтрак. Ты лучше скажи, что мне надеть?
Мне нравится, что она интересуется моим мнением. Это так правильно!
— Надевай что-нибудь свободное. Желательно из натуральных тканей.
— Это действительно принципиально? — удивляется Таня, а я снова улыбаюсь. Моя женщина очень замороченная. Она любит вникать в тонкости происходящего. Очевидно, это качество — своего рода защита. Ей нужно держать под контролем каждый аспект своей жизни, чтобы быть готовой к абсолютно любому её повороту. Когда-нибудь она поймет, что так не бывает, и отпустит себя на волю. Когда-нибудь…
— Я тебе потом расскажу. Но приготовься к тому, что тебе придется попотеть.
— Попотеть? Зачем? Не люблю потеть. Это мерзко… — Моя улыбка достигает ушей. Ее подрагивающий голос — абсолютный запредельный кайф. А еще я помню, что в моих руках — она потела с большим удовольствием. Моя плоть оживает.
— Тебе полезны физические нагрузки, — делюсь своими соображениями. — Я хочу составить для тебя индивидуальную программу тренировок, а для этого мне нужно прямо сейчас понимать, на каком уровне находится твоя физическая подготовка.
— На минус первом, — фыркает она. — Я абсолютная развалина. И в тренажерном зале, в отличие от тебя, не была ни разу в жизни.
— Никогда бы не подумал. Твое тело находится в прекрасной форме.
— Спасибо, — голос Тани становится низким и тягучим, будто липовый мед, — мне просто повезло с генетикой. Так, что… Может, мне не стоит тратить время на это все? — спрашивает с надеждой.
— Ну уж нет, моя бесценная. Даже не проси, — смеюсь, а у самого сердце колотится, — я буду любить тебя любой, но… Это твое здоровье, Таня. Тебе нужно укрепить мышцы. И… — замираю в нерешительности.
— И-и-и? — она подстегивает меня, и мне почему-то кажется, что прямо сейчас ее сердце стучит с моим в унисон.
— Наша любовь тоже потребует от тебя определенной выносливости.
Слышу ее шумный вдох, чувствую, как замирает кислород в ее бронхах. Дыши, моя хорошая, ты только дыши…
— Хорошо, — шепчет она, — я… я буду стараться.
— Тогда беги, я буду ждать тебя.
Сбрасываю вызов. Подношу к губам чашку с уже успевшим остыть отваром. Я не шутил, когда сказал, что решил вплотную заняться тренировками с Таней. Ей на самом деле положены физические нагрузки. Крепкие мышцы помогут ей избавиться от болей в шее и спине. Поначалу я рассматривал вариант с пул дэнсом, в котором Таня могла бы совместить и свою тягу к танцам, и достаточно серьезные физические нагрузки, но стоило мне только представить, как на нее будет пялиться местное мужичье… В общем, лучше уж обычные тренировки. Со мной. После закрытия комплекса. Когда нас никто не увидит.
Да, я пещерный человек.
Собираюсь быстро и сижу у двери, как дурак, в ожидании, когда Таня подъедет. В такие моменты я не то что жалею о том, что слеп… Хотя, нет, наверное, все же жалею — я бы очень хотел сам делать то, что сейчас мне не под силу. Но (вот странность!) все мои сожаления вмиг отступают, стоит ей оказаться рядом. Она успокаивает меня.
Чувствую Танино приближение, как верный пёс ощущает скорое возвращение любящего хозяина. Мне кажется, встань я с банкетки, я бы и вел себя соответствующе — метался бы по квартире и нетерпеливо скулил. Мое нетерпение пахнет Таней. Мое ожидание — Таня на вкус.
Она приезжает часа через два после нашего разговора. Открываю дверь, утыкаюсь носом в пахнущие выпечкой волосы:
— Ты вкусно пахнешь, — комментирую очевидное.
— Пекла Дёме блинчики… — шепчет в ответ, целуя меня в ямку под горлом. Бедная — для этого ей пришлось встать на самые пальчики. Я склоняюсь, чтобы Тане было удобнее. — Не успела помыть голову, — продолжает она. — Эти волосы… сохнут целую вечность, а я хотела быстрее к тебе.
— Мне нравятся твои волосы, и мне нравится, как они пахнут. Ну, что? Пойдем?
— Что-то уже не хочется… — признается Таня, медленно задирая вверх мою борцовку.
— Эээ, нет, милая. Так дело не пойдет, — смеюсь и с сожалением отстраняю ее ладошки. Таня тоже смеется.
В ее машине как всегда пахнет цветами, влажной землей и ее нежными духами. Я наощупь пристегиваюсь.
— Знаешь дорогу на Карловку?
— Мимо старого завода и складов?
— Ага, по объездной. Там, помнится, было красиво. Песчаный пляж, ивы до самой воды… Если ничего не поменялось — тебе понравится.
— С тобой мне понравится везде, — заверяет меня Таня и плавно трогается.
Некоторое время мы едем в молчании. Пока я не чувствую на языке острый вкус ее интереса:
— Спрашивай, — командую я и расслабленно откидываюсь на прохладный кожаный подголовник.
— Эээ… От тебя ничего не скроешь, да? — ухмыляется Таня.
— Не-а. Абсолютно. Но мы в равных условиях — при желании ты точно так же можешь почувствовать и меня.
Таня никак не комментирует мои слова. Но я уверен, что они не вызвали в ней отторжения. И это главное.
— Так что ты хотела узнать?
— Почему буддизм? — робко интересуется она после некоторой паузы.
— Хм… Мне близка эта философия. Знаешь, есть такой французский политолог Доминик Муази. В своей книге «Геополитика эмоций» он развивает идею о том, что существуют три базовые эмоции, управляющие миром. Это — страх, унижение и надежда. Западная культура — это культура страха. Запад боится всего на свете — массовой миграции, экстремизма и так далее… Они живут в постоянном страхе, в то время как исламский арабский мир существует в унижении. Унижении от терроризма. И только в юго-восточной Азии — Индии, Китае, Корее балом правит культура надежды.
— Ты очень мудрый, Степан. Я…
— Не продолжай. Не надо! — бесцеремонно перебиваю Таню, понимая, что она снова запоет песню о своей недостойности. Злюсь от этого так, что скулы сводит. Не на нее злюсь. На мужчину, который втоптал в грязь ее чувство самоуважения.
— Смотри, какую черешню продают! — она вдруг резко меняет тему, бьет по тормозу и слишком резво сдает назад, — давай купим, а?
— Конечно. Только я сам.
— Даже не сомневаюсь, — который раз за день Таня фыркает, и я почти вижу, как она закатывает глаза.
Да, я невыносим.
Выхожу из машины. Она послушно ждет, когда я открою ей дверь и ставшим привычным жестом берет меня за руку.
— Влево три метра, — шепчет мне на ухо.
Очевидно, на прилавке придорожной продавщицы находится не только черешня. В воздухе пахнет специями. Корнем хрена, сушеным укропом, листочками вишни и смородины. Всем тем, что обычно люди кладут в маринад. Дыхание Тани учащается, и, понимая причину этого, я снова смеюсь. Я смеюсь с ней столько, сколько не смеялся за всю свою прошлую жизнь.
Укроп. Ее возбудил аромат укропа…
— Два килограмма черешни. Хватит? — оборачиваюсь к Тане, а живот сводит смех.
— Вполне.
— Берите-берите! Не пожалеете! Сла-а-адкая, как мед. Дайте-ка я вам дам еще один пакетик…
— Зачем? — удивляется Таня.
— Люди ненадежные, думаешь, пакет будет? Бери, красавица… Мне целлофана не жалко.
Черешню забираю я. Расплачиваюсь. Подхватываю Таню за руку, и вместе мы возвращаемся к машине.
— Степан…
— Да?
— А в Эгрегоре есть место изменам?
Вздыхаю. Видимо, философия продавщицы вновь натолкнула мою женщину на невеселые мысли. Растираю ладонью затылок, переплетаю наши пальцы. Врать Тане я не стану, ни при каких обстоятельствах.
— Магический секс — это мощнейший энергетический процесс. Мужчина — источник энергии, женщина — ее потребитель. От Ян идет к Инь. Если мужчина отдает столько, сколько женщина способна принять — в их паре царит гармония. Если же он вырабатывает больше энергии, чем нужно его женщине — мужчине не остается ничего другого, кроме как разрядиться где-то на стороне. И наоборот. Если женщине мало — она ищет дополнительный источник питания.
— То есть ты считаешь, что измена — это нормально?
— Пойми… Здесь нет места морали. Это чистая физика. К тому же, не забывай, что мы говорим исключительно о магическом сексе. Твой прошлый опыт к этому не имеет абсолютно никакого отношения.
— Может быть. Просто… я не уверенна, что смогу пережить измену еще один раз.
— Между нами такого не случится. Верь мне.
Таня молчит и снова целует мою руку. Еще спустя несколько минут машина плавно сворачивает на грунтовку, ведущую к реке. Я слышу, как шуршит песчаная почва под колесами и как высокая трава царапает днище.
— Пожалуйста, выключи кондиционер. Я хочу открыть окна.
Жужжит стеклоподъемник. В салон врывается аромат луговых трав и тихое умиротворение. Выхожу. Поднимаю лицо к небу. Возле воды не так жарко, но солнце все равно опаляет.
— Ты взяла солнцезащитный крем?
— Да, догадалась…
— Думаю, слишком жарко для кардиотренировки.
— Правда?!
— Я смотрю ты не слишком расстроилась! Лентяйка!
Таня хихикает, стремительным движением подхватываю ее на руки и чуть подбрасываю вверх. Она пищит, чередуя протесты против такого несерьезного поведения с громким смехом. Он вливается в меня, рисует внутри замысловатые цветочные узоры. Я счастлив. Энергия переполняет меня и выплескивается наружу. Таня чувствует это, оттого ее дыхание вновь учащается.
Игнорируя огонь в крови, расстилаем коврики для йоги, которые я специально захватил с собой. В тени вековых ив намного прохладней.
— Думаю, тебе вполне по силам йога для начинающих…
Таня — талантливая ученица. Она довольно гибкая, но ей не хватает силы находиться в одной асане нужное количество времени. Мы заканчиваем занятие через сорок минут. Ей достаточно.
Снимаем одежду и растягиваемся на песке. Привычно сплетаем пальцы и, не сговариваясь, запрокидываем головы. Над нами простирается тихое бескрайнее небо. Внутри у нас — бесконечность. Ей нет начала и нет конца. Мы практически боги.
— В такие минуты мне кажется, что для счастья нужно не так уж и много, — шепчет Таня целую вечность спустя.
— Не знаю… Умные люди считают, для того, чтобы стать счастливым, нужно либо ограничить свои потребности, либо приумножить свои возможности.
— А ты так не думаешь?
— А я думаю, что нам ничего не мешает делать и то, и другое.
— Какой ты хитрый, — Таня потирается носом о мой бок. Я мгновенно воспламеняюсь. Подминаю ее под себя, нависаю сверху, сминая своей каменно-твердой грудью её полную нежную грудь.
— Очень… очень хитрый, — подтверждаю ее слова, прежде чем окунуться в нее с головой.
Глава 17
Каждый раз со Степаном мне кажется, что лучше уже просто не может быть. И каждый раз он мне доказывает обратное. С ним я совсем другая. С ним все, что бы ни происходило, воспринимается удивительно гармонично. Как будто иначе просто не может быть. Как будто иначе никогда и не было. Я полностью открыта перед ним, я свободна в своих движениях, смела в ласках. Я готова абсолютно к любому новому опыту, каким бы он ни был. И пусть все, что он делает со мной, кому-то покажется запредельным, мне все равно. Для меня в этом нет ни капли грязи. Я поклоняюсь Степану, как он поклоняется мне.
Мне нравится ощущать на себе его тяжесть. Мне нравится, как плавно скользит между ног его мощный ствол. Как он раскрывает мои сомкнутые губы, смешивает наши соки и, устремившись выше, надавливает на мой возбужденный клитор головкой. Мне нравится вдыхать кислород, который он со свистом выдыхает, и скользить по его губам своими — искусанными и немного шершавыми. Мне нравится, как умело он мнет мою грудь, как неласково щиплет соски, чтобы потом, раздраженные и немного саднящие, зализать их своим умелым бесстыдным языком.
Каждый раз, занимаясь любовью, Степан выбирает новые позиции. На этот раз — совсем простая. Лицом к лицу. Пикантности происходящему добавляет только то, что одна моя нога закинута ему на плечо, в то время как другая покоится на песке. Я максимально открыта. Он погружается глубоко, растягивает меня до предела и медленно отступает. Время от времени чередуя расположение моих ног. Я понимаю, что сегодня Степан не намерен оттягивать удовольствие. Возможно, все дело в том, что наш покой могут в любой момент потревожить. В этой позиции, да и вообще всегда с ним, мне не требуется дополнительной стимуляции. Хватает его мощных, размеренных движений. Я взрываюсь, разлетаюсь на части, физически — я полностью удовлетворена, но почему-то мне мало происходящего. Я чувствую себя обманутой. Всхлипываю, в горячке подкидывая бедра еще и еще…
— Тихо, бесценная, тихо… Сегодня обойдемся без магии, да?
— Нет… — хнычу, качая его в колыбели своих бедер. Извиваюсь, трусь о Степана, как кошка, сжимаю его твердость в себе. Я кончила, но мне мало! Мне не хватает! Не хватает полета…
— Шшш…
— Сделай так, как было… Пожалуйста, Стёпа…
Я почти злюсь! Я не могу понять, что произошло, и почему мне этого так ничтожно мало. К тому же он сам не кончил! Ощущая мое недоумение, Степан подчиняется. Не выходя из меня, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Жестко толкается еще несколько раз и под мой негодующий стон покидает тесный плен моего тела. Я хнычу, но образовавшуюся у меня внутри пустоту практически сразу же заполняют его сложенные вместе пальцы. Еще секунду спустя к их смелым ласкам подключаются губы и язык. Степан таранит меня изнутри и снаружи, но все не то! Я понимаю, что не так далеко не сразу. А после, мысленно отругав себя, хватаю ртом его сочащуюся смазкой головку. Степан рычит, эта вибрация проходит через мой клитор и ударяет в мозг. Набрасываюсь на него, как оголодавшая. Жадно, порой давясь, но не утрачивая энтузиазма.
— Не торопись, позволь себе насладиться. Прислушайся к себе… — сипит он, прижавшись лбом к внутренней стороне моего подрагивающего от напряжения бедра.
Я подчиняюсь. Залипаю на том, что Степан делает и как… Как он неспешно и со вкусом меня ласкает. Невольно подхватываю его ритм, следую за ним, полностью погружаясь в эту сладкую размеренность. Мне мало кислорода. Я как будто впадаю в транс. Внутри меня рождается то самое чувство бескрайнего счастья. Наши границы стираются. Мы вместе — вселенная, пульсацию которой я ощущаю. Вот, к чему я так долго стремилась… К чувству невозможно прекрасной неги, к безграничному удовольствию единения с ним.
Я не знаю, как долго это все продолжается. Я почти теряю сознание, когда Степан выплескивается мне в рот, но в тот самый момент и я дохожу до точки.
Происходящее должно было меня утомить, однако, напротив, я ощущаю небывалый прилив сил. Словно во мне ключом бьет живительный источник энергии. Вспоминаю слова Степана о том, что это он меня подпитывает. И мне становится страшно. Что, если своей настойчивостью я ему навредила? Ведь была же какая-то причина, по которой он решил ограничиться обычным сексом? Наверняка была…
— Извини меня, — шепчу, когда эмоции от происходящего отступают.
— За что? — искренне недоумевает Степан.
— За то, что настояла… Я не хочу высасывать из тебя все соки, я… — замолкаю, понимая двусмысленность сказанного, но не смеюсь в ответ на его тихий смех.
— А мне понравилось. Я бы не отказался повторить… — жарко шепчет мне в ухо Стёпа и плотно прижимается пахом к моей попке, тем самым давая понять, что и правда не шутит. Мои страхи чуть отступают.
— Тебе правда нравится… секс со мной? Тебя все устраивает?
Сама не знаю, почему меня снова окутывает неуверенность. Я ведь чувствую, как Степану со мной хорошо. Иногда мне вообще кажется, что я ощущаю весь спектр его эмоций. Но это так… ненормально, что ли… что я сама себе не верю.
— Абсолютно. Ты моя женщина, с тобой мне нравится абсолютно все.
Осторожно высвобождаюсь из Стёпиных рук. Подхватываю развешенную на ветках одежду.
— Ты мне не веришь?
— Я… верю. Просто… Саша… — Господи! Я не знаю, как это сказать, и вообще стоит ли говорить об этом.
— Просто Саша? — вскидывает бровь Степан и тоже встает с подстилки.
— Саша говорил, что я слишком большая… там… Господи, прости, это мерзко обсуждать… Я понимаю… Прости, пожалуйста, прости! — тут же иду на попятный. Мне стыдно почти до слез.
— Тебе не за что просить прощения, — отрезает Степан. — Не твоя вина в том, что неумелый заяц полез на кобылу.
— Кобылу? — я настолько ошарашена его ответом, что вмиг забываю обо всем. В том числе и о своем недавнем стеснении.
Степан вздыхает и, ничуть не сердясь, терпеливо объясняет:
— Залогом счастливого существования и духовного единства в паре является сексуальная совместимость партнеров. В Камасутре Ананге-ранге и других древневосточных трактатах о любви очень много говорится о совместимости различных женских и мужских типов. Авторы этих трактатов весьма откровенно рассуждают о размерах мужских и женских половых органов. Совместимость между мужчиной и женщиной во многом определяется совместимостью данных размеров. Но особенно принципиальным этот вопрос становится в случаях, когда своим лингамом, то бишь пенисом, мужчина так и не научился пользоваться.
Степан хмурит брови, а мне почему-то становится смешно.
— Последнее тоже написано в древневосточных трактатах?
— Нет, это я уже от себя добавил.
Никогда не видела его таким… Раньше мне казалось, что Степана невозможно вывести из себя. Но сейчас он совершенно определенно ревнует. О Боги… Он ревнует меня!
— Так что там с размерами? — отгоняю прочь ненужную радость.
— Ты, правда, хочешь об этом поговорить?
— Ну, интересно же… — шутливо оправдываюсь, ощущая, что градус настроения снова зашкаливает.
— Камасутра выделяет три основных женских типа в зависимости от размера половых органов. Газель, кобыла и слониха.
— Видимо, градация идет по возрастающей? — хихикаю я.
— Ты правильно понимаешь, — косится на меня Степан.
— А у мужчин эээ… кого выделяют?
— Зайца, быка и коня. Совпадение размеров как раз и обеспечивает гармонию в интимной жизни.
— Никогда не думала, что это настолько важно. Выходит, врут, когда говорят, что не в размере дело? — интересуюсь с умным видом, как если бы мы обсуждали какую-то новую сверхважную научную теорию, но смех в голосе, по-моему, выдает меня с головой.
— Человек — существо сложное, и одними размерами половых органов его трудно удовлетворить. Если твое сердце не лежит к партнеру, то никакая физическая совместимость не поможет. Точно так же, как ее отсутствие не встанет на пути у истинных чувств. На этот случай та же Камасутра предлагает использовать позиции «баланса и равновесия»
Откашливаюсь:
— А мы… мы подходим друг другу?
— А ты не чувствуешь? — отвечает вопросом на вопрос. Что ж… Он имеет право.
— Мне с тобой лучше, чем когда либо в жизни, — ничего не тая, признаюсь в самом сокровенном.
— Вот и хорошо, моя бесценная… Вот и хорошо.
Степан целует меня. Жарко, сладко, как он один умеет. И все остальное становится неважным.
— Кобыла и бык. Хорошая пара, — некоторое время спустя шепчет мне Степа на ухо.
— Что?
— Ты — кобыла, я — бык. Идеальное совпадение.
Я стряхиваю с себя морок желания и с трудом понимаю — Степан шутит, как и я совсем недавно.
— Бык — второй. Хм…
— И что это «хм» означает?
— Что у третьего, как, бишь, его?
— Коня.
— Вот-вот! Коня! Больший размер, чем у быка?
— Это ж надо, какая ты наблюдательная! — притворно восхищается Степан, но его плечи под моими ладонями мелко-мелко подрагивают, он, как и я, еле сдерживает смех.
— Хм… И каков же размер половых органов у… ээээ… коня?
— Двадцать пять сантиметров. Мне до такого еще далеко.
— Серьезно? Ты думаешь, у тебя меньше?
Широкая, до ушей, улыбка обнажает его крепкие белые зубы. Испуганный смешок слетает с моих губ, ему вторит раскатистый смех Степана. Он льется над рекой, поднимается ввысь над деревьями, подхваченный ветром, несется вдаль. Мне легко, мне так невозможно легко!
— Я люблю тебя.
О Боже! О, Боже мой! Я это сказала! Я это действительно произнесла! Поверить не могу! Смех замирает на губах. Тишина становится оглушительной. В ней так отчетливо слышен стук! Так стучит наше сердце?
— Таня, Танечка…
И вместе с именем в унисон. Тук… тук-тук. Огромное сердце. Одно на двоих. Открываю глаза, только когда его загорелые руки обхватывают мои пылающие скулы. Когда они хаотично и как-то нескладно начинают меня поглаживать. Будто бы мой Степан в этот самый момент не в силах совладать со своими чувствами. Его пальцы надавливают мне на глаза, из которых почему-то хлынули слезы. Он осторожно их растирает. Гладит меня по голове, путаясь в моих взмокших растрепанных волосах, касается пульса на шее и жадно водит по припухшим от поцелуев губам.
— Ты моя красавица… Моя любимая… моя. — Его слова говорят о многом, но для меня намного более красноречивы — вот эти непонятные, для кого-то, возможно, странные движения рук. Мне вместо любых слов — его дрожащие чуткие пальцы.
— Твоя. Навсегда… Люблю…
После всего возвращаться в реальность непросто. Физически непросто. Будто приходится себя от него отрывать.
— Не хочу уходить, — шепчу, припарковавшись у дома Степана.
— Не хочу, чтобы ты уходила, — вторит мне он. — Переезжай ко мне, Тань… Зачем эти расставания?
Теряюсь. Не знаю, как правильно объяснить то, что и сама не до конца понимаю. Не понимаю, почему я должна на кого-то оглядываться.
— Я не могу. Развод еще не оформлен. И мальчики…
— А когда же это случится?
Странно о таком говорить, прерывая слова поцелуями, но мы не можем друг от друга оторваться. Ведем себя, как какие-то подростки.
— Бумаги готовы. Остается только поговорить с Сашкой. Возможно, если он не будет против, нам удастся это как-то ускорить. Я все же надеюсь, что мне не придется идти в суд.
— Не могу дождаться, когда ты станешь моей…
Еду домой, а в ушах слова Степана звенят. Вспоминаю день, проведенный с ним. И мне кажется, что теперь я вообще не смогу о чем-то другом думать. Улыбаясь, поворачиваю ключ в замке, но улыбка замирает на губах, как только я переступаю порог.
— Явилась, — комментирует мой пока еще муж.
— Привет, Голубкин. Какими судьбами?
Стаскиваю пыльные кеды, мельком ловлю в зеркале свое отражение. Я выгляжу как чёрте что. Ужасно счастливое чёрте что. Мне нравится. Улыбаюсь.
— Ну и чему ты лыбишься? Я тебя полдня прождал. Ты почему не берешь трубку, когда тебе звонят?!
— Трубку, — растерянно оглядываюсь, вспоминаю, что последний раз видела телефон в машине, в которой он, очевидно, и сдох. — Разрядился, наверное, — пожимаю плечами. — Так что ты хотел?
— А я, что, домой просто так прийти не могу?
Замираю у входа в кухню. Оборачиваюсь недоуменно. Сердце тревожно сжимается, а мне больше нравилось, когда оно пело.
— Очевидно, можешь. Только каким боком здесь я?
Несколько секунд он просто на меня смотрит. И меня охватывают странное, непонятное чувство. Отголоском прошлого в мой самый счастливый день просачивается отрава.
— Вот, значит, какая ты смелая стала с новым хахалем?
Глава 18
Моя челюсть медленно опускается вниз. Сашкины слова настолько абсурдны, что я даже не знаю, как их комментировать. А потому, как рыба, выброшенная на берег, просто нелепо хлопаю ртом. Голубкин же приближается.
— Что? Нечего сказать? — замирает в каких-то сантиметрах от меня, приковав к себе холодным взглядом таких знакомых льдисто-серых глаз.
— Нечего, — послушно киваю головой, отступая на полшага в кухню.
— Ну, так давай я тебе подскажу…
— Не надо! — этому нет объяснения, но тревога во мне возрастает.
— Почему же?! Помнится, ты была такая разговорчивая в нашу последнюю встречу. Просила не уходить… А теперь, что? По-другому запела?
— А теперь я поняла, что ты был прав!
— Это в чем же? — обманчиво ласково интересуется Голубкин, обхватывая мою шею, прямо поверх растрепанных и до сих пор влажных волос.
— Нам действительно следует развестись.
— Развестись? — задумчиво и как-то снисходительно даже повторяет мой бывший.
— Именно. Развестись. Официально. Чтобы ты мог жениться на своей новой пассии и дать имя своему ребенку.
— У тебя все так просто, Таня… Так благородно, — он приближает ко мне лицо и шепчет практически в губы, — что аж тошно. Потому что мы оба знаем, откуда взялось твое благородство, Танечка… И все вокруг знают. Хочешь меня виноватым сделать? Показать всем, какой я кобель, в то время как ты бедная обманутая жена? Жертву из себя корчишь в очередной раз? А вот хрен тебе, поняла? Выкуси!
Он не говорит. Он шипит, как ядовитая, смертельно опасная кобра.
— Отпусти меня. Ты делаешь мне больно! — прошу, как можно спокойнее, но разве Голубкин слышит? Его рука лишь еще сильнее сжимается на моей шее, и мне становится по-настоящему страшно. Я мысленно отстраняюсь, вспоминая все, чему меня учил Степан. Сейчас главное — не спровоцировать бывшего мужа.
— Какие мы нежные. А знаешь, что в некоторых странах делают с неверными женами?
Моим телом проносится дрожь. Меня колотит, как при ознобе. Я просто не узнаю человека, с которым прожила двадцать лет. Его лицо искажено уродливой маской. В узкой прорези глаз — убийственный холод, в кривой улыбке — хищный оскал. Он обманчиво выдержан и спокоен, но я ни на секунду ему не верю. Меняю тактику:
— Где Демид?
— О, надо же… Ты еще помнишь, что у нас есть дети.
Его большой палец ласково поглаживает мою щеку, в то время как рука все сильнее тянет меня за волосы. На моих глазах выступают слезы.
— О детях я помню всегда.
— Даже под ним? Ты ведь под ним провела этот день, правда, Тааанечка? Я узнаю этот взгляд.
Не выдерживаю, отталкиваю его от себя что есть силы.
— Тебя это не касается!
Окидываю взглядом кухню в поисках стационарного телефона. Хвала господу — трубка на базе. Двумя стремительными шагами преодолеваю расстояние до неё, но так и не успеваю хоть что-нибудь предпринять. Сильные мужские руки смыкаются у меня на талии и оттаскивают в сторону.
— Ну, что за спешка, Танечка? Разве мы завершили нашу беседу? — шепчет мне в ухо Голубкин, а после больно прихватывает мочку зубами.
— Отвали, — хриплю я, отчаянно вырываясь.
— Ну-ну, тише, Танечка, тише… Ты же мне никогда не отказывала…
Я всхлипываю, его руки больно сжимаются у меня на груди, шарят по ней в поисках пуговиц, чтобы после вырвать те с мясом.
— Отвали, Голубкин! Я кому сказала? Убери от меня свои мерзкие руки!
Но он не слышит! Он абсолютно меня не слышит! А я не могу, не имею достаточной силы, чтобы ему противостоять. Саша никогда бы не одолел Степана, а вот меня…
— Уйди! — кричу я, срывая голос, — оставь меня в покое!
Такие желанные раньше, сейчас его прикосновения не вызывают ничего, кроме отторжения. Мне кажется, если это не прекратится — я просто умру. В отчаянной битве за жизнь в ход идут острые ногти и зубы. Я дерусь, я рычу и кусаюсь, я вою, как раненый зверь. Он закрывает мой рот своей широкой ладонью и впечатывает меня в стену. Больно ударившись головой, я на несколько секунд отключаюсь. В себя прихожу, когда его руки уже пробираются мне в трусы. Мне страшно. Мне так невыносимо страшно…
— Понравилось, как он тебя драл? Понравилось, сучка?
Истерично смеюсь, слизывая непонятно откуда взявшуюся кровь с губ.
— Очень понравилось, Саша. Вот что значит умелый любовник и полноценное… хм… оснащение.
Оглушительная пощечина становится платой за удовольствие, полученное от мелочной мести. Но мне нет дела до боли! Совершенно неожиданно у меня открывается второе дыхание. Я готова сражаться за себя и за нас со Степаном до последнего вдоха.
— Какого черта здесь происходит?
Я медленно оборачиваюсь и вижу Даньку, застывшего в дверях. От облегчения подкашиваются ноги. Громкий всхлип срывается с губ.
— Выйди вон! — рычит Голубкин на сына.
— Убери от нее руки! — не менее яростно парирует тот, делая шаг к нам навстречу.
Мне таки удается вырваться, и, размазывая по лицу слезы, я лечу к сыну. Падаю в его объятья, противно стуча зубами. Силюсь что-то сказать, как-то взять себя в руки, но все мои попытки терпят сокрушительное фиаско.
— Все хорошо, мама. Все хорошо… — Данька нежно гладит меня по волосам.
— Ты… давно приехал? — спрашиваю я, хаотично шаря подрагивающими руками по его поджарому телу. Дурацкий вопрос, особенно учитывая ситуацию, в которой он нас застал. Я не знаю, радоваться мне или огорчаться такому повороту событий. По большому счету, если бы не Данька… Нет, я не могу об этом думать. Не мо-гу!
— Утром. Хотел сделать тебе сюрприз. Рассказать кое-что.
Наконец решаюсь поднять взгляд на сына:
— Так расскажи.
— Сейчас это неважно. Потом.
Его губы дрожат. Беззащитно, по-детски. Словно мы отмотали годы и вернулись в его беззаботное детство. Только было ли оно таким беззаботным, как я надеялась? Моей горящей от удара щеки касаются его холодные чуть влажные пальцы. Данил резко вскидывает голову и делает шаг навстречу отцу:
— Я убью тебя.
— Нет, Данька! Нет!
По сравнению со мной, Данил огромный, у меня нет шансов ему помешать, но я оплетаю его руками и упираюсь лбом в мощную грудь.
— Пожалуйста, сынок, не надо… Он… он уже уходит!
— Мама…
— Пожалуйста! — настаиваю на своем. — Убирайся, Саша! Тебе здесь не рады!
Медленно оборачиваюсь. Не могу не отметить, что Голубкин постепенно приходит в себя, хотя его лицо все еще неестественно искажено.
— Это и мой дом тоже! — находится он.
— Я так не думаю. Уходи, Саша. Правда…
Выдыхаю только когда Голубкин, прислушавшись к моим словам, таким знакомым растерянным жестом растирает подбородок и проходит мимо нас с сыном. Тело Даньки замирает под моими руками.
— Не надо, — как мантру шепотом повторяю я. Как же хорошо, что это именно Данил! С Демидом я бы не совладала. У того темперамент взрывной, моих просьб он бы даже не услышал. В коридоре щелкает дверь. Я захлебываюсь кислородом, наконец, сумев сделать вдох.
— А если бы я не пришел? — потерянно шепчет Данька. А я не знаю, что ему сказать. Что я бы не выжила? Осторожно пожимаю плечами и стискиваю разорванную одежду на груди.
— Ставь чайник, Данил. Буду тебя кормить… А я пока… я пока переоденусь.
Данька начинает спорить, но я делаю вид, что не слышу его протестов. Бреду в спальню, достаю из комода домашний костюм. Застываю, глядя на собственное отражение в зеркале. Как пить дать, будет синяк. Касаюсь пальцами щеки, опускаю взгляд ниже. Губа припухла, в уголке запеклась кровь. Я прожила двадцать лет с мужчиной, но так и не поняла, что он за человек. Так страшно… Достаю чистое полотенце и, шаркая ногами, бреду в ванную. Долго стою под прохладными струями, неспешно вытираюсь и наношу крем. В голове пусто.
— Вот, приложи холодное, — командует Данил, стоит мне выйти. Забираю из его рук упаковку замороженного горошка, обмотанную веселеньким полотенцем в цветочек. Послушно делаю, как он велел. Между нами повисает тишина. Волнение Данила выдают желваки, скачущие на скулах. Мое — нервные движения пальцев, которыми я растираю лицо.
— Что… что это было, мам?
Зябко обхватываю себя руками. Хотела бы я иметь возможность соврать. Но Саша не оставил мне шансов.
— Ты же все видел, Даня. К моему большому сожалению.
— Дерьмо!
Мне не дает ответить оглушительный стук в дверь.
— Не хочу никого видеть. У Демида есть ключ, а остальные… — отрицательно качаю головой, но стук не утихает.
— Я все же посмотрю, кто там такой настойчивый.
Данька идет к двери. Без особого интереса я следую за ним. Дверь распахивается, и в квартиру буквально вваливается Степан. Резко озирается по сторонам, отодвигает в сторону моего сына, как будто тот игрушечный, и делает уверенный шаг ко мне. Мое сердце стучит, как сумасшедшее. Но стоит его груди коснуться моей, как все затихает. Совершенно определенно, он знает какой-то волшебный способ успокоить все мои страхи.
— Скажи, что я успел, — сипит Степан. Только сейчас я замечаю, как часто поднимается его грудь, как отчаянно жадно он дышит.
— Ты успел, — шепчу ему в губы. А у самой в голове проносится: боже мой, боже мой… как я так долго без него жила?
— Мам…
— Это мой Степан, Даня…
Я, вроде бы, объясняюсь с сыном, но все мои мысли сосредоточены на другом. Накрываю огромные руки поверх своих на щеках, и плевать, что они давят прямо на расползающийся синяк. Радуюсь, что Степан не видит, на кого я похожа. Не хочу его боли. Она во стократ страшнее моей собственной. Прикрываю глаза, вдыхаю влажный жар его кожи, только сейчас понимая, как он, должно быть, спешил. Сердце сладко сжимается. Каждый раз, когда он мне так нужен — Степан оказывается рядом. И я больше не ищу тому рациональных объяснений. Просто смотрю на него до рези в глазах. Тянусь вслед за его сухими руками. Вплавляюсь в его каменно-твердое тело. Мне так жаль, что столько лет я, как мотылек, летела на свет тусклой керосиновой лампы и не замечала огромное солнце, рожденное для меня… Глупая, я была невозможно глупая.
— Он обидел тебя, — не спрашивает — утверждает.
— Не успел. Данька не позволил.
Степан выпрямляется в полный рост и плавно протягивает руку вперед.
— Чуть левее, — подсказываю я, выжидающе глядя на сына. Пожалуйста, маленький, не подведи. Пожалуйста, Данька, пожалуйста! Данил хмурит брови, но руку Степану пожимает.
— Данил.
— Степан. Извини, что не успел раньше.
Мой сын коротко кивает. Как и мне в свое время, ему предстоит привыкнуть к тому, что Стёпа не видит.
— Мать есть кому защитить.
— Да, есть, — соглашается мой мужчина без тени улыбки. И я думаю, Данил прекрасно понимает, что в первую очередь Степан имеет в виду себя. — Тебе нужно переодеться?
— Зачем? — мои глаза широко распахиваются.
— Я забираю тебя к себе, — терпеливо объясняет он, как нечто, само собой разумеющееся, — так тебе надо переодеться, или мы уходим прямо сейчас?
Перевожу растерянный взгляд на Данила, который все сильнее хмурится.
— Матери ничего не угрожает. Мы здесь.
— Но ваш отец все еще имеет неограниченный доступ в эту квартиру. Собирайся, Таня, пожалуйста.
Мои глаза мечутся от сына к любимому мужчине, в то время как сердце замирает от сладкого ужаса. Ведь я знаю, какой сделаю выбор. И не боюсь, что Данил не поймет. Совершенно неожиданно ко мне приходит понимание, что ради Степана я готова абсолютно на все. Потому что он прав. Есть только мы. И только это имеет значение.
— Дай мне пять минут, — улыбаюсь, как будто выиграла в лотерею.
— Мама!
— Данил, я потом все объясню, не сейчас… Хорошо? Присмотри за Демидом сегодня, а завтра мы поменяем замки и что-то придумаем.
Степан принимает решение, что мне не стоит вести машину, поэтому к нему мы возвращаемся на такси. Сидя в салоне пропахшей дешевым стеклоомывателем Шкоды, молчим и держимся за руки. Чтобы не пугать людей своим видом, я надела огромные солнцезащитные очки, которые делают меня практически слепой в сгущающихся сумерках душного вечера. И в этот невесомый зыбкий момент между светом и тьмой, когда уходящий день вот-вот окрасят чернила ночи, ко мне приходит видение. Я вижу золотой лик божества. Я сама на время становлюсь им, обретая нечто, гораздо более ценное, чем я когда бы то ни было имела. Время останавливается, или растягивается до бесконечности. Мне так сладко, что хочется плакать.
Не знаю, почему, но по квартире Степана… по нашей с ним общей квартире я передвигаюсь с закрытыми глазами. Прохожу в спальню, сбрасываю с себя легкое платье, белье и укладываюсь в кровать. Настороженной кошкой замираю в ожидании его ласковых прикосновений. Степан бесшумно ложится рядом. Песок на его коже проходит по мне наждачной бумагой — он даже не успел принять душ, перед тем как помчаться за мною следом. Целую его горячие шершавые ладони. Люблю до боли в груди.
Глава 19
Мой контроль зиждется на тонкой, натянутой до предела нити. И только Таня, лежащая рядом, удерживает меня от безумия. Я глажу ее хрупкую спину, очерчиваю пальцами камушки позвонков. Время от времени касаюсь волос губами, а потом, не в силах сдержаться, жадно скольжу своими раскаленными шершавыми ладонями по ее младенчески-нежной коже, оставляя на ней ссадины и ожоги. Мне хочется выдернуть Таню из влажного кокона простыней и ото всех спрятать. Увести на край света, где никто и никогда не посмеет ее обидеть. Где нас никто уже не разлучит. Чтобы там, на краю мира, встречать с ней рассветы, наблюдая ее глазами, как, окрашивая небо розовым, рождается новый день. Еще один день нашей с ней вечности…
А пока Таня ворочается, царапает острыми сосками мою грудь, прижимается влажной открытой промежностью к моему бедру. Я тону в ее чувственности, уплываю в сонном мареве обжигающе знойного лета, рассыпаюсь на сотни песчинок и рождаюсь заново, орошённый дождем ее поцелуев.
— Я люблю тебя.
— Я люблю тебя.
Одновременно. Губы в губы. Таня вдыхает воздух со свистом, с ее уст срываются нежные тихие звуки, которые еще сильнее заводят меня. Она полностью открыта. Ведет языком влажную дорожку по моему животу, бесстыдно обхватывает рукой отяжелевшую мошонку и втягивает в рот член. Опускаю обе руки ей на голову, сжимаю крепко, задавая ритм, осязаю припухлость на ее щеке. Огненным цветком внутри распускается ярость.
— Что случилось? — сипит она, медленно отстраняясь.
— Он тебя бил, — утверждаю, не спрашиваю.
— Нет… Нет, Степа! Никогда раньше… только сегодня. Отвесил пощечину. Не знаю, что на него нашло. Но мне даже не больно, правда.
Плавно отодвигаю Таню от себя и, не находя места, вскакиваю с постели. Не то, чтобы я не почувствовал этого раньше, или не понял, что происходит. Но «увидеть» это пальцами… Это совсем другое. Отворачиваюсь к окну, обхватив гудящую голову руками. Слышу ее мягкие, кошачьи шаги. На пояс ложатся дрожащие ладони, чуть ниже лопатки — влажные поцелуи.
— Все хорошо, мой любимый, все хорошо.
Она меня утешает! До ломоты в затылке стискиваю челюсти.
— Что ты ему сказала? Почему он…
На секунду Таня замирает, а после ее руки сжимаются чуть сильнее.
— Ничего. Ничего не сказала… После того, как нельзя сказать «я люблю тебя», все остальные слова теряют всякий смысл.
Таня выбивает из меня все дерьмо своими словами. Я понимаю, о чем она говорит.
— Я так боялся не успеть, — шепчу едва слышно. Нет, я не пытаюсь тем самым усилить драматический эффект, мое горло действительно сжимается, стоит только представить, чем все могло бы закончиться. Меня накрывает волнами паники.
— Но ты успел. И Данька… Господи, он мне очень помог. Но даже если бы этого не произошло… Я бы не позволила случиться самому страшному. Я чувствовала невероятную силу. Как будто я действительно могла ему дать отпор. Понимаешь?
Медленно киваю и, обернувшись, изо всех сил впечатываю ее в себя. Я понимаю… Именно на такой случай я ее и подпитывал.
— Я в долгу перед Данилом. Ты правильно воспитала сына.
Таня кивает головой, и некоторое время мы молчим. Просто впитываем нашу близость, наслаждаемся тем, что нам никто не может помешать.
— О чем ты думаешь? — интересуюсь через некоторое время.
— О детях.
— Они у тебя чудесные, — повторяю в который раз.
Таня кивает головой и, словно желая заглянуть мне в глаза, немного откидывается в моих руках.
— Конечно. Но я не об этом.
— А о чем же?
— Как так получается? Почему в неподходящих парах вообще рождаются дети?
— Потому что это обычная физика, опять же не имеющая отношения к магии. Помнишь, мы уже говорили о том, что мужчина — накопитель и преобразователь космической энергии? Он может ее просто концентрировать, или же передавать.
— Женщине. Я помню.
— Да. Она захватывает эту энергию посредством матки и яичников, чтобы воплотить её в физическом плане. При оплодотворении возникает якорь — материальный объект-носитель, на который «записывается» тот, кому суждено родиться. Проще говоря, в процессе секса вихрем энергии захватывается Душа будущего ребенка.
— А чем отличается процесс зачатия в магическом сексе?
— Ничем и всем сразу.
Хреновое объяснение, я понимаю. Таня неуверенно кивает и, не задавая больше вопросов, вновь кладет голову мне на грудь.
— Ты не подумай, я ничего такого не планирую… Интересно просто, — вдруг выпаливает она.
— Чего такого? — осторожно уточняю я.
— Ну… детей там… И… В общем, я не стала бы привязывать тебя к себе ребенком.
Это больно. Это, мать его, очень больно. Осторожно запрокидываю ее лицо.
— Ничего не привяжет меня к тебе сильнее, чем ты сама. Даже если мы родим десяток детей, которых я, признаться, очень бы хотел.
— Хотел бы?
Не знаю, почему ее голос звучит настолько шокированно.
— Да. Я хочу детей. Потому что я люблю тебя. Потому что общий ребенок станет точкой закрепления нашего Эгрегора и его проявлением. Обладая абсолютно другим уровнем сознания, он будет совершенно особенным. Я в этом не сомневаюсь.
— Вот и все отличия? — через некоторое время потрясенно шепчет она.
— Да, в конечном итоге, — чередую слова и мягкие поцелуи. Наш разговор о детях немного притушил мою ярость, направив мысли в совершенно ином направлении.
— Я ведь старая, Стёпа… Никогда не думала, что решусь на это еще раз…
— Ну, какая старая? Ну, что ты опять выдумала? Ты у меня самая красивая, нежная, ласковая… — перечисляю, осторожно ее лаская. — Я люблю тебя. К тому же нам абсолютно некуда спешить. Впереди у тебя масса времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью.
Дыхание Тани замирает, а после срывается с губ с легким всхлипом. Подхватываю ее под попку, довольно ворчу, когда она послушно оплетает меня ногами, и делаю шаг к разворошенной постели. Опускаюсь на кровать вместе с ней. Веду руками вверх по спине, ощущаю хрупкие дуги ребер:
— Осталось еще шесть процедур массажа.
— Я помню.
— Тогда напомни и мне, потому что с тобой я забываю совершенно обо всем.
Опускаю голову, провожу носом между полных грудей, покрытых испариной, вдыхаю ее сумасшедший сладкий аромат, раскрываю пальцами припухшие от желания губы. Соприкасаемся с ней, совпадаем. Вдруг Таня толкает меня, опрокидывая на спину и, смеясь, нависает сверху. Хватаю ртом изнывающий сосок и резко втягиваю в себя.
— Нет, — возмущается она, тяжело дыша, — сегодня я главная.
Все, что хочешь, любимая. Абсолютно. Замираю под ее исследующими мое тело губами. Дрожу от ее нежности. Таня спускается вниз по груди, к бедрам, минуя самое интересное. Щекочет языком кожу на коленях, сползает вниз по икрам. Обхватывает ступни с поджавшимися от удовольствия пальцами. Втягивает ртом большой, чуть прикусывает. Запрокидываю голову, чувствую, как натягиваются сухожилия на шее и мое далеко не бесконечное терпение. Сливаясь, наша энергия устремляется по бесконечному кругу. Предвкушаю, что будет, когда мы все сделаем правильно.
— Перевернись на живот.
Сместив вес на предплечье, медленно подчиняюсь. Таня ложится на меня, позволяя почувствовать каждый миллиметр ее тела. Совершенно невольно мои бедра дергаются, хлопок простыней царапает плоть. Губы Тани нежно ласкают спину. Мне даже интересно, чем обернется ее исследование. Мягкие ладошки опускаются на поджарые мышцы ягодиц, слегка царапают их и в нерешительности застывают.
— Анальный секс в Тантре…
— Да?
— Какой он? Только ли мужчина может… хм… взаимодействовать с женщиной подобным образом?
Мое тело дрожит от желания, но я должен ответить на Танин вопрос. Знаю, как нелегко ей было на него решиться. Упираюсь лбом в бицепс согнутой на подушке руки.
— Нет. Ты тоже можешь меня ласкать, задействуя чакру Муладхара.
Дыхание моей любимой сбивается, ей едва хватает сил, чтобы продолжить:
— Как? Как я могу тебя ласкать?
— Языком, или пальцами. Включая их в нашу любовную игру. Например, когда я погружаюсь в тебя, ты можешь стимулировать мою простату. Говорят, это очень приятно.
— Говорят?
Я не слышу ее последний вопрос, я его чувствую.
— Я не практиковал такого рода любовь, — поясняю, чтобы унять все сомнения Тани и страхи.
— Никогда? Почему?
— Физическая сторона любви никогда не играла для меня такой уж существенной роли. Я хочу и могу любить только тебя. На определенном уровне самосознания сексуальный механизм становится совершенно другим.
— И… только со мной тебе хочется…
— Стимуляции простаты? — смеюсь в предплечье. Обучение Тани доставляет мне непередаваемое удовольствие.
— Степан! — одергивает меня она, но, все же посмеиваясь, укладывается рядом на бок. Поворачиваю к ней лицо. Отбросив все шутки, разговор у нас выходит довольно серьезный.
— Пойми, секс сам по себе абсолютно неинтересная штука. Другое дело — Магический секс, который несет в себе довольно многоуровневый смысл. В физическом плане — это продолжение рода, в эмоциональном — получение колоссального удовольствия, в энергетическом — регулировка всех систем организма, но главное — это мощнейший толчок к развитию Сознания, рождению Эгрегора, через которого человек начинает воспринимать окружающий мир впоследствии. Эти эгрегориалыные состояния и есть тот самый улет, о котором ты, должно быть, наслышана. И которые, я знаю, успела испытать. — Таня кивает головой, опаляя мой бок своим учащенным дыханием, а я продолжаю: — Периодически испытывая их, человек привыкает и постепенно начинает воспринимать собственный Эгрегор, образованный всеми структурами прошлых воплощений.
Отвлекаюсь на мгновение — уж слишком большое искушение — моя возбужденная женщина. Немного меняю ее позицию, так, чтобы она легла на живот. Смещаюсь и опускаюсь ниже, чуть отвожу в сторону ее идеальную ножку.
— Резюмируя вышесказанное и возвращаясь к вопросу стимуляции простаты, — снова беспричинно улыбаясь, целую Таню в коленку, — все эти ухищрения имеют смысл только в случае, если человек способен ощутить движение энергии по кокону. Когда энергия Ян и Инь движется между различными энергетическими точками пары.
Опускаюсь еще ниже, обхватываю ладонями полумесяцы совершенной попки, осторожно касаюсь ануса пальцами, а следом и языком. Таня настороженно замирает под моими ласками, чтобы со стоном капитулировать уже через пару минут. Я знаю, как ей хорошо. Мы чувствуем это вместе. Это может продолжаться бесконечно, но я вынужден отступить. Секс такого рода требует дополнительной подготовки — и я готов подождать, чтобы она могла не беспокоиться об этом. После… мы сделаем все правильно после. Сгибаю ноги в коленях, опираюсь предплечьем о кровать и мощно в неё врываюсь.
Оргазм отнимает Танины силы. Она проваливается в сон, а я выбираюсь из нашей постели. Совершенно определенно, еще не время расслабляться. По крайней мере, мне. Нащупываю телефон, выхожу прочь из комнаты. Первым делом звоню знакомому слесарю. Хороший парень, который часто шабашит в нашем спорткомплексе. Он без проблем соглашается мне подсобить с замками в квартире Тани. Второй звонок тоже касается ее безопасности.
— Сан Саныч, привет. Опять Судак беспокоит. Извини, что так поздно звоню.
— Степка? Вот это новости! Это чем же я заслужил такое внимание? Второй звонок за пару недель!
— Топтуны нужны, Сан Саныч. За девочкой одной приглянуть.
— Уровень подготовки?
— Стандартный. Там бывший муж — дурачок, а не профессиональный охотник, так что без фанатизма. Заплачу, сколько надо будет…
— Заплатишь, — веселясь перебивает меня Сан Саныч, — у меня опять спина того…
— А я говорил — курс повторить!
— Так дела ведь, Стёпочка, дела! Пока петух жареный в ж*пу не клюнет — сам знаешь.
— Знаю. Ну, так что? Можно кого-нибудь по-быстрому организовать?
— За тем майоришкой приглянуть?
— За ним.
— Будут люди. А к тебе? К тебе кого-нибудь приставить?
— Нет. Ко мне он не сунется. Кишка тонка. А вот за девочкой — боюсь, не услежу. Глаза бы мне…
— Глаза… Ты и без глаз побольше многих видишь. Скажи хоть, где соломки подложить?
— Да что ж я тебе — экстрасенс? Знал бы — не обращался.
— Ага… Ну, ты смотри там, аккуратнее. Адрес твоей девочки найду, фото тоже имеется. Сейчас подыщем кого-нибудь.
— Спасибо.
Наживаю «отбой», набираю еще один номер.
— Стелла? Привет!
— Привет!
— Как карапузик?
— Пинается. Как ты? Как выходной?
— Отлично… Просто отлично. Ты мне вот что скажи… Зеленский трепался насчет мастер-классов по бальным танцам…
— Ииии…
— Мы не могли бы как-то ускориться?
— Ускориться? Зачем? Лето ведь, Стёп. Кто на них ходить будет?
— Моя Таня! Знаешь, как она любит танцевать?
Глава 20
Несмотря на то, что покидать наш со Степаном дом мне совершенно не хочется, к вечеру следующего дня я возвращаюсь в свою старую квартиру. Вынужденная мера, необходимость которой я прекрасно осознаю. В первую очередь, я делаю это ради сыновей, которым действительно нужно привыкнуть к изменениям в наших жизнях. И хоть Степан мягко настаивал на том, что я никому ничего не должна, кроме как быть счастливой, я не могу вот так запросто оставить в прошлом свои убеждения. Даже если они неправильные. Ведь я привыкла сначала думать о детях и муже, а уж потом о себе. Эта привычка укоренялась во мне годами. Теперь её так просто не выкорчевать.
От мыслей меня отвлекает громкий стук во входную дверь.
— И чего ты шумишь? — открываю Дёме и отступаю в сторону.
— Ключи новые забыл!
— А грубить зачем? Вот же они, на полке.
Демид бормочет что-то невнятное и склоняется, стаскивая с ног кроссовки. Я морщусь. Пахнет он не то чтобы хорошо, но и не так уж и плохо. Как любой здоровый ухоженный парень после полуторачасовой тренировки. В голове мелькает мысль, что на почве спорта они могли бы неплохо сойтись со Степаном. Улыбаюсь.
— Я пропустил что-то смешное?
Улыбка тухнет на лице, я в полной мере осознаю, что просто не будет. Вопрос только, насколько все усложнится.
— Ты смешной. Взмыленный и пыхтящий, — пытаюсь перевести все в шутку, лохмачу взмокшие волосы на голове сына, будто ему четыре. Он уклоняется и, нахмурившись, топает в ванную.
— Что-то не так? — кричу ему в спину.
— Ничего. Кроме того, что какой-то мужик распоряжается в нашем доме.
Сглатываю, судорожно подыскивая слова:
— Он не распоряжается, Демид. Он меня защищает.
— От кого? От отца?
Отвожу взгляд. Мне стыдно за то, что случилось, и за то, что невольно в эту грязь были втянуты дети. И я не могу… физически не могу обсуждать с ними эту тему. Особенно с Демидом, который узнал обо всем от брата, и, наверное, все же не в полной мере осознает, какому ужасу я подвергалась.
— Да. От него.
— Дурдом!
Демид захлопывает дверь. Некоторое время смотрю на нее, застыв посреди коридора. Все чаще я замечаю, что когда мне требуется что-то обдумать, принять решение или просто успокоиться, я словно отключаюсь, выпадаю из происходящих событий. В таком состоянии я, например, нахожусь, когда мы медитируем со Степаном. Я чувствую, как становлюсь сильнее, выносливее. Не столько физически, сколько духовно. Что-то во мне необратимо меняется. Те события, которые еще месяц назад надолго бы выбили меня из колеи, теперь не способны вызвать и половины когда-то привычных эмоций. Я стала намного более устойчивой в эмоциональном плане, более стабильной. В моей душе поселилась гармония.
Готовлю ужин, решив оставить в покое демонстративно дующего губы Демида. Я понимаю, что ему нелегко, но прав Степан. Он — взрослый человек, которому бы не мешало понять, что его мать сама вправе решать, как ей жить дальше. Я исполнила перед ними свой материнский долг. Пришла пора жить для себя.
Дема недовольно сопит и нарочно громко гремит посудой, шаря в кухонных шкафчиках в поисках нужной насадки на блендер. Я молчу. Косо на меня поглядывая, сын всыпает в чашу протеиновую смесь и замороженные фрукты. Добавляет молоко. У меня звонит телефон. Степан! Улыбаюсь, на время забыв о сыне, и принимаю вызов. Мое «Алло» тонет в реве включенного мне назло блендера. Спокойно ловлю Демин взгляд и, ни слова не говоря, выхожу из кухни. Мы болтаем недолго, но все это время с моих губ не сходит улыбка. Радуюсь, что несмотря ни на что, я все же обрела счастье. Счастье, которое прямо сейчас с воодушевлением рассказывает мне о запланированных в спорткомплексе мастер-классах по бальным танцам. Будто бы он всю жизнь мечтал о том, как будет пыхтеть со мной у станка. Улыбаюсь, представив Степана в балетном трико. Я беспечна, как никогда в жизни.
К приготовлению ужина возвращаюсь еще более умиротворенной. Замечаю в мойке грязный стакан, в котором Дёма взбивал свой коктейль, и невымытый нож. На идеально чистой поверхности стеклянного стола растекается молочная лужица. Сделав вид, что мне нет дела до этого свинства, возвращаюсь к разделке мяса.
— Да уберу я, уберу! Сейчас выпью это дерьмо и вытру! — не выдержав моего молчания, начинает оправдываться Демид. — Я нечаянно ляпнул, когда переливал в стакан. Ну, что ты смотришь?
Опускаю взгляд, шарю под мойкой в поисках пакета с картошкой.
— Ты что, обижаешься?! — не сдается мой сын, а я тайком улыбаюсь. Вот, как выходит, стоит только лишь замолчать, как человек сам начинает что-то додумывать. И в принципе мысли сына движутся в верном направлении. — Говорю же, сейчас уберу!
Демид проходит мимо меня, хватает тряпку. Сначала вытирает со стола, после моет посуду. Хороший все-таки мальчик. Совестливый. Случайно сталкиваемся у холодильника.
— Осторожнее, мам!
Молчу, смотрю на него без всякого выражения. И хоть моей вины в нашем столкновении нет, раньше я бы улыбнулась и извинилась. А сейчас — молчу. Понимая, что прав Степан — когда извиняешься не по делу, извинения теряют свой изначально глубокий смысл. Может быть, и энергия слов истончается, если ими злоупотреблять? Надо будет спросить у Стёпы.
— Ну, ладно. Я сам виноват!
Еще бы. Молчу.
— Кухня тесная, не развернуться.
Молчу.
— Ну, извини, ма. Я же нечаянно тебя толкнул… Да что ты молчишь?! Чего нервы мне треплешь?
Прохожу мимо сына, ласково погладив его по щеке, и все же открываю злосчастный холодильник.
— Почисть картошки, мой нервный, привыкай к самостоятельной жизни.
— Эй, что ты этим хочешь сказать?
— Только то, что ты взрослый парень, а значит, вполне можешь сам о себе позаботиться.
— Это как?
— Закинуть вещь в стиралку, убрать в доме, приготовить поесть…
— С чего бы мне это делать?
— А с чего это делаю я? Мы теперь на равных, Дёма. Я готова тебе помочь на первых порах, но, думаю, ты и сам понимаешь, что здесь я уже не останусь. Это ваша с Данилом квартира.
— Бред какой-то, — хмурится мой сын.
— Ну, хочешь, переезжай со мной? — я знаю, что Демид ни за что на это не согласится, но не могу не предложить сыну альтернативу.
— К твоему мужику? — скептически кривит губы Дёмка. — Ну, ты как скажешь!
Обтираю руки бумажным полотенцем, подхожу вплотную к сыну. Обнимаю его за пояс, вспоминая, как только за счет них и держалась.
— Он хороший, сынок. Он, правда, очень хороший. И если ты отбросишь свои собственнические чувства, то увидишь, какой счастливой я стала благодаря ему.
Дема закатывает глаза, но не отстраняется. Неловко похлопывает меня по плечу. Я медленно отступаю, и вдруг, кое-что вспомнив, интересуюсь у сына:
— Ты не в курсе, о чем со мной хотел поговорить Данил?
— О свадьбе. Этот придурок надумал жениться, — беззлобно фыркает сын. Я поднимаю брови:
— Серьезно?
— Ну, они вроде как долго встречаются, и все такое…
Ставя мясо в духовку, я все еще осмысливаю слова Демида. Нет, я конечно, рада за старшего, но, как и Дёма, не могу не думать о том, насколько молод Данил. Уж не слишком ли он торопится? И ведь я понимаю, что успешность брака зиждется отнюдь не на возрасте брачующихся… Но все равно довольно скептично отношусь к таким ранним союзам. Я не могу не думать о том, достаточно ли влюблен Данил, чтобы связывать себя этими узами? Не упустит ли он, как и я в свое время, нечто большее? Нечто бесценное?
Около семи мне звонит Тоня.
— Привет, Танюшка! Ты мне по делу нужна. Заезжала к тебе в цветочный, да что-то тебя не застала.
— Привет. Взяла выходной. Если хочешь, подтягивайся к ужину.
— Ну, давай, тогда, до скорого.
Мне не приходится долго гадать о том, что от меня понадобилось сестре мужа. Уже через полчаса, шумная и излишне разговорчивая, она вваливается в мою прихожую. Скольжу по ней внимательным взглядом, недоумевая, почему так долго боялась ей не угодить. Улыбаюсь и приглашаю в кухню.
— Я по поводу цветов для администрации, — заявляет она, доставая приборы.
— Да?
— Скоро ведь день города, администрация готовится вручать грамоты и медали… Человек на пятьдесят. Надо бы организовать букеты. Богатые, чтобы меру не стыдно было их в руки брать, но подешевле. В общем, все, как всегда. Только бюджет в этом году, — Тоня комично расширила глаза и покачало головой из стороны в сторону, — в общем… денег и нет толком.
Она говорит — я молчу. Мне понравилась эта тактика. Надо будет рассказать о ней Стёпе. Он посмеется. Разглядываю женщину, сидящую напротив, тонкие морщинки у губ, чуть глубже — в уголках глаз, перепаленные пергидролем локоны. Удивляюсь, что чуть было не остригла свои шикарные волосы после ее слов о том, что носить такие нынче не модно. И понимаю, с каким-то невообразимым облегчением понимаю, что отпустила от себя обиду. Уже не больно, я больше не ломаю голову над тем, почему Сашкины сестры меня не оценили, и не ищу причины в себе. Мне просто… все равно, почему так случилось. Это теперь не имеет значения. Это больше надо мною не властно.
— Ну, чего молчишь? Из-за денег? — Тоня пережевывает очередной кусочек мяса по-французски и нервно на меня поглядывает. — Да ладно, ладно… Найдем мы деньги! Ну, че молчишь? Ведь правда, с финансированием плохо дело… Но я найду, не дуйся.
А я не дуюсь. Я улыбаюсь. Молчанье — золото.
Не найдя в моем лице достойного собеседника, Тоня поспешно ретировалась. Я же приняла душ и, еще сама не зная, зачем, расстелила в спальне сложенную в несколько раз махровую простынь. Улыбнулась, вспомнив о том, как старательно Тоня делала вид, что не замечает расплывшегося на моей щеке синяка, и медленно опустилась на пол. То, что Степан далеко, никак не мешало мне предаться медитации самостоятельно. Я чувствую, что мне нужно, и не вижу причин, почему бы не сделать этого. Я стала удивительно чутко ощущать себя.
После довольно успешной медитации я уснула младенческим сном. Утром привлекла к приготовлению завтрака упирающегося Дёмку и поговорила по телефону с Данилом. Он обещал нанести нам визит вместе со своей избранницей сразу, как только все наладится. Думаю, он имел в виду время, когда с моего лица сойдут следы отцовской несдержанности. Неудобно было сыну демонстрировать невесте мать — жертву домашнего насилия, хотя мы уже были знакомы.
Я замерла с трубкой, приложенной к уху, вдруг с удивлением осознав, что для меня больше не являются тайной мотивы чужих поступков. Я вижу их… Невероятно!
— Мам? Ты уснула?
— Нет-нет, Данил. Конечно, приходите. Может быть, в пятницу? Я приготовлю что-нибудь вкусненькое.
Сын ответил мне что-то невнятное, и в скором времени наш разговор сошел на нет.
— Я весь воняю, — насупился Дёма, принюхиваясь к себе и одновременно с этим переворачивая уже успевшие подгореть оладьи. Мой сын делает успехи! Смеюсь.
— Ничего, примешь душ. И включи уже вытяжку на полную мощность!
— А ты куда?
— На массаж. А после работа, которую тоже никто не отменял. Можешь, кстати, прийти помочь. Если, конечно, хочешь подзаработать.
— Я просто так приду, — бурчит сынок. Ну, золото мое ясное. Бука, но ведь хороший!
Быстро собираюсь и мчусь в спорткомплекс. Девочки-администраторы озабоченно хмурятся, о чем-то докладывая нахмурившей брови Стелле.
— Таня! О Господи, как хорошо, что ты пришла! — воскликнула она, делая пару шагов мне навстречу. Мое сердце тревожно сжалось:
— Что-то случилось? — хрипло спросила я, опуская на пол рюкзак, который вдруг стал неподъемным.
— Когда ты последний раз видела Стёпу?
— Вчера около трех, — сглатываю я застрявший в горле ком, но спазм, сковавший горло, свел все старания на нет. Я едва могла говорить. — А что? Что-то случилось?
— Он не пришел на работу, и не позвонил. И дома… его тоже нет.
Глава 21
Страх. Первое, что я ощущаю. Стискиваю горло рукою, но так только хуже дышать.
— Таня, тебе нехорошо?
Нехорошо? Я не знаю…
— А вы проверяли дома? Может быть, ему стало плохо и… — говорю и не верю сама себе. Ну, какой плохо? Он ведь здоров, как бык! Он ведь здоров…
— Мы заходили, да. В спорткомплексе хранится связка ключей на всякий случай, — в отличие от меня, Стелла более собрана, но даже ее голос дрожит.
— И ничего?
Подруга Степана прикусывает губы и, не отрывая от меня взгляда, медленно качает головой из стороны в сторону.
— Никаких зацепок.
Отворачиваюсь. Не хочу, чтобы кто-то чужой видел мои эмоции. Я не уверена, что мне удалось их обуздать. Потерянно растираю виски.
— Я так понимаю, раньше такого не случалось?
— Нет… — Стелла меняется в лице, а после выпаливает: — Только в самом начале несколько раз… Когда он срывался.
— Срывался?
Стелла быстро осмотрелась по сторонам. Наклонилась ко мне:
— Он ведь пил. Ну, и…
Понятливо качаю головой. Я знаю о том, что Степан — бывший алкоголик, хотя мне все еще сложно представить его в такой ипостаси. Настолько сильно с ним не вяжется это все сейчас. Осматриваюсь. Девочки на рецепции продолжают кому-то названивать. Степану? На всякий случай и я достаю телефон. Открываю его фотографию. Сердце сжимается от невероятной, невозможной любви. Он смотрит на меня с экрана. Незрячие глаза скрыты стеклами солнцезащитных очков… Самое обычное статичное фото, но в нём целый мир. И кажется, будто Степан снова рядом — в каждом движении секс. Гладит меня своими горячими, как лето в пустыне, ладонями, оставляя ожоги на коже… Судорожно провожу по шее рукой, проверяя, на месте ли крохотные метки, оставленные Стёпой совсем недавно. Как будто боюсь, что вместе с ними сойдет и его любовь… Выдыхаю с шумом, понимая, что никуда они не исчезли. Касаюсь небольших ранок дрожащими пальцами. Как святыни касаюсь.
— У вас как, все нормально? — некоторое время спустя интересуется Стелла.
— Все хорошо… Ты думаешь, он мог бы снова запить?
— Нет-нет! Это исключено… Но я уже не знаю, что думать.
Я все же набираю номер Степана, однако слышу то же, что и все — аппарат абонента находится вне зоны действия сети. Паника стискивает пальцы на моем горле.
— Девочки, сделайте Тане чая… — командует Стелла, осторожно берет под руку и куда-то меня ведет. Действительность ускользает. Я, которая еще совсем недавно чувствовала себя на удивление цельной, сейчас распадаюсь на части. Меня нет без него. Он — ось, вокруг которой вращаюсь. Он — непоколебимая константа моей жизни. Он — центр всего. В мои дрожащие руки вкладывают чашку чая:
— Он уже не горячий, пей!
Делаю глоток, но напиток вызывает лишь отвращение, поэтому я отставляю посудину на стоящий возле дивана столик.
— Может быть, стоит обратиться в полицию? — без особой надежды спрашиваю я.
— Они не примут заявление. Слишком мало времени прошло.
Киваю головой. Я тоже где-то об этом слышала. Дрожь с рук переходит на тело.
— Тань… Да не волнуйся ты так! Найдется.
Мне бы ее уверенность! Я прогоняю в голове события прошедших дней в попытке найти зацепку, но ничего толкового в голову не приходит. А телефон все так же молчит. Плохо… мне физически плохо. Встаю со своего места.
— Я поеду.
— Куда?
— Не знаю. Искать его! Ну, не могу я на месте сидеть. Не могу! Понимаешь?
— Ты глупости-то не говори. И успокойся! Степа, если узнает, что ты в таком состоянии села за руль, и мне и тебе задаст!
— А тебе-то за что? — улыбаюсь из последних сил, узнавая в словах Стеллы своего любимого.
— За то, что тебя отпустила! Ты это… — Стелла растерянно осмотрелась, отбросила волосы от лица, а после безжалостно скрутила в хвост льняные пряди, — может быть, по-другому попробуй, а? Как вы это умеете.
— Как по-другому? — удивилась я. — О чем ты?
Золото остановилась посреди кабинета. Поймала мой взгляд, как будто хотела прочитать что-то в его глубине.
— Насколько я понимаю, вы как-то связаны с ним духовно. Вот и используй эту связь! Попытайся… ну, я не знаю, почувствовать Степу!
— Почувствовать? — я, должно быть, выгляжу довольно глупо, нелепо моргая, но я правда не понимаю, о чем она говорит. Догадка приходит в голову лишь спустя пару бесконечно долгих секунд. — Ты о нашем Эгрегоре? Думаешь, я могу от него узнать о том, что случилось?
Стелла пытливо смотрит на меня. Из чего я делаю вывод о том, что именно так она и считает. Обхватываю себя руками. Не знаю, как ей объяснить… Я никогда не пыталась вступить в связь с Эгрегором. Я не знаю, можно ли это сделать в принципе. Я лишь растворялась в нем, занимаясь сексом. Но после он всегда исчезал. Всегда… Степан рассказывал мне, что в процессе всяческих сексуальных практик это существо постепенно становится разумным, а породившая его пара перенимает все, что было в сознании Эгрегора, опыт тех божественных состояний, когда они сливаясь, становились Богом. Но можно ли посредством Эгрегора «увидеть», что происходит с твоей половиной в физическом плане? Я не знала ответа на этот вопрос.
— Я не умею… Никогда раньше не пробовала… — я как раз пытаюсь объясниться со Стеллой, когда ко мне приходит понимание. А я ведь связывалась со Степаном раньше! Тогда, в те самые первые дни, когда он приходил ко мне под покровом ночи! Я ведь сама как-то его зазывала, чтоб не сойти с ума! И ведь получалась… Но, как? Господи боже, как я это делала?
— Думаю, тебе сейчас стоит побыть одной. Вдруг что-то получится?
Я соглашаюсь со Стеллой коротким кивком головы, а после, опомнившись, кричу ей вслед:
— Подожди! Подожди… Скажи, вы ведь можете открыть его кабинет?
— Конечно.
— Тогда я лучше там побуду. Можно?
— Несомненно. Пойдем…
Минуту спустя я закрываю за собой дверь кабинета. Медленно по нему прохожусь. Веду пальцами по предметам, которых и он касался. Я в таком ужасе, что хочется выть, но, заткнув глотку всем своим страхам, я медленно опускаюсь в кресло Степана. Закрываю глаза. Заставляю себя расслабиться, поначалу это дается мне нелегко, но в процессе все становится на свои места. Дышу, как Степа меня учил. Размеренно — вдох, выдох. Вдыхаю знакомый аромат септиков и моего любимого… И тело окутывает спокойствие. Нет ничего, кроме этого. Я забываю о проблемах, о страхах, я абстрагируюсь от мира вокруг, ведь в этом весь смысл — чтобы сосредоточиться на одном, нужно забыть о другом.
И у меня получается. Золотоликое божество. Наш Эгрогор. Границы моего собственного сознания размываются. И я впитываю в себя информацию нашего воплощения, как сухая земля — летний дождь. Я спокойна. Я безмятежно спокойна, как и Степан в том месте, где он находится. Из кабинета выхожу, улыбаясь краешком рта. С меня еще не спала эта нега, и возмущение в душе еще не поднялось.
— Ты что-нибудь выяснила?
— Ага. Поехали…
— Как поехали? Куда? — всполошилась Стелла.
— К Степану. Да не переживай так, с ним будет все хорошо.
Должно быть, я выгляжу как блаженная. Степкина подруга искоса поглядывает на меня всю дорогу, в то время как я уверенно веду машину.
— Полиция? Степан в полиции?!
Пожимаю плечами, неторопливо отстегиваю ремень и спрыгиваю с высокой подножки прямо в мелкую лужицу на асфальте. Поднимаю взгляд. В небольшой просвет между крыш высоких серых домов мне ласково улыбается солнце. Небо такое синее, что кажется, кто-то неосторожный пролил на него лазурь. В моих ушах звенит смех. Может быть, этот кто-то теперь смеется над своей шаловливой проделкой, притаившись за вон тем розовым облаком, обрывок которого только-только показался на горизонте?
Встряхиваю головой. На спине под распущенными волосами в мелкий прозрачный бисер собирался пот. Зной умер накануне, сраженный внезапным дождем, и еще не родился вновь, но мне все равно жарко. Это жар идет изнутри, как будто мое сердце превратилось в огромный пылающий факел. Бисер витиеватым узором ложится между грудей. Перебрасываю волосы на плечо и, наконец, перевожу взгляд на крыльцо. Пора.
Дверь открывается. Сначала появляется невысокий сухопарый мужчина. Его цепкий взгляд явно выдает в нем человека отнюдь непростого, наделенного властью, а следом за ним выходит Степан. Он слепо ловит мой взгляд. Тут же. Одно мгновение… Я знала, что иначе не будет. Мы замираем каждый на своем месте, глядя другу другу в глаза.
— Испугалась?
— Немножко. С тобой хорошо обращались?
— Конечно… Не стоило тебе сюда приходить.
— Вот еще… Иначе я не могла, и ты бы не смог.
Молчит. Мы вообще не произнесли ни звука. Слова рождаются где-то там, где, кроме нас, никого нет. Ветер подхватывает концы тонкого шелкового шарфа, которым я прикрывала следы его страсти, и они, как змеи, взмывают в воздух. А уже через секунду сильные руки Степана, подхватывают меня. Смотрю из-за его плеча на приближающегося мужчину.
— Спасибо, — шепчу ему, едва слышно.
— Не стоит благодарности.
Степа касается губами моего виска:
— Это Сан Саныч, мой командир. Он мне… он мне помог немного.
— Я знаю…
— Хорошо, — улыбается во весь рот.
А я качаю головой из стороны в сторону, раздираемая тысячей противоречивых эмоций. Мне хочется прокричать: ну, что здесь смешного, дурья твоя башка?! Но еще больше хочется сжать в объятьях и остаться в них навсегда.
Степан радуется, что я стала сильнее и сумела почувствовать… нас. Я же радуюсь, что, несмотря ни на что, он в порядке.
— Ну, что, тогда по машинам? — прерывает наше молчанье Сан Саныч. Я отвожу взгляд от Степана, протягивая руку с брелоком от машины Стелле:
— Сможешь повести?
К спорткомплексу нас подкидывает молчаливая подруга Степы. Изредка она бросает в нашу сторону взгляды, но все больше — внимательно следит за дорогой. Домой к Степану идем пешком. Этот путь известен ему до последней кочки, и поэтому он не нуждается в моих подсказках.
— Не говори ему ничего. Не связывайся, — вдруг предостерегает меня Степан.
— То есть, как это — не говорить? Тебе подбросили наркотики, Степан! Разве ты не понимаешь, что это сделано по указке Голубкина?
— Понимаю. Он меня и пытал.
— Что делал? — внутри меня с противным звуком обрывается тонкая, натянутая до звона нить.
— Допрашивал. Меня допрашивал он!
— Ты же сказал: пытал? Он бил тебя? Издевался? — я сыплю вопросы один за другим, а Степан снова во весь рот улыбается.
— Он? Меня? — насмешливо уточняет он.
— Степа! Это ни черта не смешно!
— Не ругайся…
— Не ругаться? Тебе всё шутки?!
— Нет. Не шутки. Но он бы, правда, не смог бы меня одолеть.
— В честном поединке! А в наручниках и противогазе?!
— Ты насмотрелась детективных сериалов, — снова смеется он, ласково обнимая меня за плечи.
— Он тебя точно не бил? — недоверчиво щурюсь я.
— Точно-точно.
— А наркотики? А предъявленные обвинения?
— Да нет никаких обвинений. Сан Саныч все порешал.
— А если бы не Сан Саныч?! Ты понимаешь, чем все могло обернуться? И ты говоришь мне не вмешиваться?! Да я с него шкуру спущу, пусть только попадется мне на глаза!
— Ты… к нему… не подойдешь, — делая внушительные паузы между слов, чеканит Стёпа. — На нем и так слишком много всего. В том числе незаконное задержание с явным превышением полномочий. Да и без этого всего… хватает.
— Откуда ты это знаешь? — закусываю губу.
— Ну, какая разница, Тань? Главное, что ты под защитой. Да и до меня ему, как видишь, не добраться. Руки коротки. И вообще… Это все не имеет значения!
— А что имеет?
Степан тормозит на самом краю дороги, оборачивается ко мне. Пробегает по моей подбитой щеке своими чуткими пальцами.
— Мы.
Поднимаюсь на носочки. Касаюсь его губ своими. И все равно, что вокруг катится жизнь, сигналят машины, и чужие люди качают с осуждением головами, глядя на нашу внезапную нежность. Ничего нет. Никого нет. Есть только мы.
Глава 22
— Ты знал, что Голубкин пойдет по беспределу? — спрашивает Таня, когда сытые и довольные, мы, наконец, вытягиваем ноги перед телевизором, на котором включен какой-то музыкальный канал. Обнимаю ее за плечи, устраиваю поудобнее.
— Скажем так: я предполагал, что это может случиться.
— И ничего мне не сказал! — в тихий любимый голос закрадывается упрек. — Зато сам подготовился! Даже Сан Саныча подключил. Кстати, кто этот человек? — она чуть отклоняет голову, словно в попытке заглянуть мне в глаза. На секунду я зависаю, пытаюсь подобрать слова. Слова, которые бы все объяснили.
— Понимаешь, когда тебя кусают бешеные собаки, действовать приходится незамедлительно. Укол против бешенства имеет эффект в первые минуты после укуса, а не недели спустя. Именно поэтому моя вакцина была заготовлена заранее. Жаль только, тебя не уберег, — мои пальцы соскальзывают на щеку любимой и осторожно очерчивают контур.
— Ты не мог предположить, что он взбесится! — возмущенно протестует Таня. — Даже я не могла…
Данный факт меня никак не оправдывает, но спорить с Таней я не собираюсь. Я знаю, как с большим толком потратить наше с ней время.
— Ты подумала насчет танцев?
— Нет. Как-то не до этого было, знаешь ли!
— Ну, не сердись…
— Я не сержусь. Я переживаю. Очень. Лучше бы тебе не знать, как.
— Но я ведь знаю, — не могу не улыбаться. Таня медлит с ответом, но понимая, о чем я говорю, заливисто смеется.
— Это так странно, — через некоторое время заявляет она, хрустя сочным зеленым яблоком.
— Это — прекрасно, и ничего странного в этом нет, — не соглашаюсь я.
— Прекрасно! Но все равно странно. На какое-то время я словно стала тобой.
— Ты и была мной, Таня.
Она молчит. Тихо играет музыка, и постепенно к нам возвращается умиротворение. Как будто не было этого дня. Моего задержания, подброшенной дури, допроса, в котором я, и правда, не очень-то пострадал. В какой-то мере я был даже рад, что встретился с этим… лицом к лицу. Рано или поздно это должно было произойти. По крайней мере, теперь он тысячу раз подумает, стоит ли вообще заходить на мою территорию. Трогать меня, но, главное, мою женщину. Теперь он понимает, что на крючке. Сан Саный объяснил. Я не потрудился. Все, что я произнес за все время, проведенное в участке — наркотики мне подбросили при задержании. Все. Он пытался меня запугать, пыжился и бравировал, уверенный в том, что разговаривает со мной с позиции сильного. А я не разубеждал. Мне было неинтересно и скучно. Я даже не испытал удовольствия, когда в конце концов его осадил. Победа над червем никоим образом не возвеличивает. После такого хочется отряхнуться брезгливо и больше не вспоминать. Как хорошо все же, что Сан Саныч меня не послушался и, невзирая на мои слова, приставил ко мне своего человека. Иначе мой арест мог затянуться.
Спокойно скользящие по телу любимой руки постепенно становятся жадными. Пальцы все глубже и глубже пробираются под одежду, но снова отступают назад. Дразню ее.
— Скажи, а в парах, подобных нашей… Всегда такой мощный сексуальный накал? Или… он пройдет со временем?
— Это вряд ли. И ты, и я — последние из Рода.
— И что это означает?
— Хм… — я глажу отросшую бороду, вновь подбирая слова. — Любая сексуальная энергия напрямую связана с Родом. С той генетической линией, от которой пошел человек. Ни у тебя, ни у меня уже не осталось родни. Родителей, братьев, сестер… А значит, вся собранная Родом энергия теперь идет через нас. Это сравнимо с рекой. Там, где она течет единым потоком — энергия воды запредельна. Но в дельте, там, где река разделяется на рукава и протоки, она практически сходит на нет.
— Что ж, — задумчиво тянет она, — по крайней мере, теперь я понимаю, почему в старину процветало братоубийство.
— Да. Было дело. Древние люди понимали намного больше, чем мы. Человечество утратило многие важные знания.
— Но не ты…
— Но не я.
— Хм… Но ведь я не последняя, Степа? У меня есть сыновья.
— Это ничего не меняет. Чтобы приобрести себе достаточно мощный сексуальный потенциал, достаточно прирезать всех родственников по какой-то одной линии.
Колокольчиком звенит ее смех:
— Как хорошо, что передо мной не стоял этот выбор!
Улыбаюсь в ответ. Чувствую себя невесомым и одновременно с этим сильным, как никогда.
— Болтушка!
— И мне это нравится! Рядом с тобой я стала нравиться себе гораздо больше!
— Ты и была совершенством.
— Вот уж нет! Я вообще пришла к неожиданному, но, как мне кажется, очень точному выводу.
— Это к какому же? — заинтересованно поворачиваю голову на звук ее хрустального голоса.
— Женщина, сама по себе, вообще ничего не значит. Значит мужчина, который обратил на нее внимание.
Не спорю с Таней. Просто радуюсь тому, что она делится со мною своими мыслями. Что не боится, что я ее не пойму. Мне кажется, со мной она говорит обо всем, а раньше такого не было. Может, не так уж она неправа? Улыбаясь, гоню прочь непонятно откуда взявшееся тщеславие.
— Наш разговор все время уходит от самого главного…
— От чего же?
— Танцев. Ты пойдешь? Или я зря убеждал Золото провести мастер-классы посреди лета?
— А ты убеждал?
— Еще как. Мне ведь нужно поддерживать имидж идеального мужчины.
— Тебе это удается, — Таня хихикает и трется об меня холодным носом.
— Кондиционер убавить?
— Не нужно! А на твои мастер-классы, я, конечно, пойду. Только вот, знаешь ли, латиноамериканские танцы славятся своей откровенной страстью, и я боюсь…
— Да? — вскидываю бровь, уловив хулиганские нотки в ее голосе.
— Я боюсь, не станет ли меня ревновать к партнеру мой идеальный мужчина?
Молчу. Снимаю с коленей Таню, опираясь на ладонь, встаю.
— Я что-то не то сказала? — в голосе Тани скользит удивление и, наверное, легкий испуг. Протягиваю ей руку, помогая подняться, чуть тяну на себя. Она вбивается в мое тело, она с ним совпадает. Обхватываю ее шею ладонью, мне нравится ощущать, как колотится Танин пульс.
— Как ты вообще могла подумать, что это буду не я?
— Ты? Ты хочешь со мной танцевать? Это правда? Потому что ты не обязан!
— Не обязан. Но хочу. Как ты там говорила? Латиноамериканские танцы полны страсти? Ты готова мне ее показать?
Она мышкой замирает под моими руками. Мне непонятны ее колебания, я терпеливо жду.
— Я же… Я ведь уже толком ничего и не помню, Степа…
— Так не бывает. Просто закрой глаза и слушай музыку. Тело вспомнит нужные па.
Таня шумно сглатывает:
— Ладно… Я попробую.
Довольно долго мы просто стоим друг напротив друга. Потом она плавно поворачивается ко мне спиной. Мою голую грудь щекочут тяжелые пряди ее волос. А потом она проделывает какое-то движение, как-то так изгибается, и медленно возвращается в предыдущее положение, очерчивая ногой дугу на полу.
— Думаю, нам стоит остановиться на румбе. Потому что среди всех бальных танцев именно она характеризуется наиболее глубоким эмоциональным содержанием. Такт четыре на четыре.
Таня отсчитывает вслух «раз, два, тори, четыре, раз, два…» и медленно-медленно скользит по моему телу, давая почувствовать мне свой танец. Это невыносимо сексуально. Я завожусь, она не может этого не заметить, но, не останавливаясь ни на секунду, продолжает рассказ:
— С течением времени румба приобрела многие черты, характерные для блюза. Контраст эротичности самого танца и драматичность музыки создают неповторимый эффект. Румба — это танцевальное воплощение эротических чувств, но в прошлом также — свадебный танец…
Подняв вверх мою руку, Таня проскальзывает под нее, сделав несколько плавных шагов.
— Вот это движение, которое я сейчас провернула, называется Алемана. Полный поворот под твоей рукой. От обычного поворота на месте он отличается тем, что шаги партнерши здесь распределяются по-особенному. Сначала из Позиции веера она шагает вперед, — Таня повторяет шаг, — а после делает шаг от партнера и снова шаг навстречу ему. Ну, что скажешь?
— Скажу, что сейчас меня занимают мысли о немного других па и позициях.
Разворачиваю Таню волчком и прижимаюсь грудью к ее спине.
— Каких же?
— Например, позиция какможноглубжевтебе…
— Это что-то из французского? Хм… А я ведь думала, ты по востоку, — Таня отшучивается, но хриплый голос выдает ее с головой. Она воспламенилась. Она хочет меня. Ухмыляюсь. Веду зубами по ее трапеции, чуть прикусываю. Нашу страсть прерывает звонок телефона. Таня тянется за моей лаской, но я медленно ее отстраняю:
— Ответь. Вдруг что-то срочное.
Без всякой охоты она отстраняется. Я слышу легкие шаги, звук открывающейся молнии на Таниной сумке.
— Данька? Привет…
Прислушиваюсь к ее разговору с сыном, но не совсем понимаю, что они обсуждают. Мне понравился Данил. Но я отдавал себе отчет в том, что это не означает, что и я понравился ему тоже. Мужчины в большинстве своем — собственники. И если отца они по понятным причинам терпят, то с новым мужчиной матери, как правило, все обстоит иначе. Он воспринимается как конкурент на место в её сердце. Как если бы он действительно собирался вытеснить их из него. Как если бы это было возможно…
Таня вернулась ко мне непривычно притихшая. Я уже успел отвыкнуть от нее такой. Задумчивой, тихой, несмелой…
— Данька надумал жениться.
— Это ведь хорошо? Или… нет?
— Не знаю, как по мне, он еще слишком молод, но дело даже не в этом… Как бы я ни хотела уберечь его от разочарований, я понимаю, что не смогу.
— Так что тебя так расстроило?
— Необходимость встречи с Голубкиным.
— А это еще зачем?
— Данька хочет просить руки по всем правилам. Пригласить родителей невесты, ну и, конечно, нас в ресторан… Устроить что-то по типу сватовства. Помнишь, так делали раньше?
— Даже не знаю, что и сказать, — честно признаюсь я.
— Вот и я не знаю, что делать, — растерянно пробормотала Таня. — Отказаться сыну в просьбе я не могу, а видеть рожу Голубкина… Сам понимаешь. С другой стороны, мы не можем его не позвать, хотя Данька, Данька-то, представляешь! — не хотел приглашать его до последнего. Пришлось убеждать! Но я тут подумала… — руки Тани оплетаются вокруг моего тела, а губы касаются шеи, — может быть, мне удастся под этот шумок договориться с Сашкой о разводе? По-человечески… Надавлю на его совесть, если она у него еще есть! Мы ведь так по-нормальному и не поговорили. Все на эмоциях, которых я не пойму…
— Что тут понимать? Собака на сене.
— Собака? А я думала — заяц, — чувствую, как губы на моей шее растягиваются в улыбку, и хотя мне совсем не смешно, я не могу не улыбнуться в ответ.
— Одно другому не мешает. Впрочем, если вдруг тебе снова придется встретиться с этим животным, знай — я где-то рядом.
— Угу, — покладисто соглашается Таня, разворачиваясь ко мне спиной, — Стёп…
— Ммм?
— Ты еще помнишь, на чем мы остановились? Это все хорошо, конечно… Но мне интересно только одно животное. То, которое обещало мне показать позицию какможноглубжевомне.
— Нет. Прости, я передумал, — озаренный пришедшей в голову мыслью, я делаю медленный шаг назад.
— То есть, как это?
— Я хочу тебе кое-что показать. Попробовать… Тебе понравится.
— И что же?
— Это кое-что невозможно прекрасное, абсолютное запредельное удовольствие.
— Я готова!
Таня явно воодушевлена, но она еще не знает, что я задумал. Полагаю, потом её энтузиазм может в значительной мере поубавиться.
— Это очень хорошо. Для этого нам нужно несколько дней воздерживаться. В идеале даже не касаться друг друга…
— Я не могу тебя не касаться! — тут же протестует она.
— Так нужно. Придется потерпеть, потом все усилия компенсируется, обещаю.
— Не могу сказать, что мне по душе такая затея…
Улыбаюсь. Знаю, что впоследствии она изменит мнение, и практика воздержания войдет в наши с ней отношения навсегда.
— Доверься мне…
Глава 23
— Господи, как шумно! Не расскажешь, зачем мы сюда пришли? — обмахиваюсь врученными в процессе долгого хождения по магазинам рекламными проспектами и растерянно озираюсь по сторонам.
— Выбрать тебе красивое платье для сватовства. Ты в курсе, что ты теперь сваха? — шевелит темными бровями Стёпа.
— Фу, какое противное слово!
— Ну, уж какое есть, — смеется он.
— У меня полно всяких платьев! — продолжаю капризничать и сама себя не узнаю. Настроение вообще ни к черту. И я знаю, что послужило тому причиной.
— Но ты ведь их уже надевала!
— Ну, и что? Мне там не перед кем красоваться!
— Это как же? А перед сыном? — не соглашается со мной Степан. — Ну же, капризуля, пойдем. Мне понравилось то алое платье…
Меня уже не удивляет, что незрячий Степан может меня увидеть. Но я все еще не могу привыкнуть к тому, с каким вниманием ко мне относится этот невозможный человек. Он совсем не из той породы мужчин, которые с мученическим выражением лица сидит у примерочной. Степа принимает самое активное участие в моем затянувшемся шопинге. И это невероятно трогательно.
— Я не буду заново его надевать. Купим без повторной примерки!
— Как скажешь, моя хорошая.
Фыр! Ну, и разве можно на него злиться? Конечно, нет! Но я все равно накалена до предела. Так что, кажется, еще немного, и воздух заискрит. И больше всего меня добивает то, что Степа прекрасно знает, почему я бешусь! Не потому ли его губы дрожат от смеха?
— Степа! — шиплю возмущенно.
— А я что?
— Ты? — негодующе подпираю бока, как самая настоящая сварливая баба, которых я всегда недолюбливала. — А то ты не понимаешь!
— Понимаю, моя хорошая. Потерпи, — в его низкий вибрирующий голос вкрадываются теплые ласковые нотки, и меня чуть отпускает.
— Я не могу, — жалуюсь, совершенно по-детски надув губы, — не могу без тебя больше!
— Осталось лишь немного подождать…
— Не могу! Мне кажется, еще чуть-чуть, и меня разорвет на части…
— Это потому, что в тебе сконцентрировано слишком много энергии.
— Еще бы! Я ведь не могу ее выплеснуть! Часом, не знаешь, почему? Ей богу, это воздержание меня доконает! Разве не ты мне говорил, что женщина создана природой, чтобы дарить мужчине творческую энергию созидания?
— Говорил, — качает головой Степан и опять улыбается. — Но эту энергию женщина может отдавать не только посредством секса. Через взгляд, через прикосновение…
— Ты запретил нам касаться друг друга!
— … через пищу, которую она готовит, через одежду, которую она погладила своими руками, и через многое-многое другое…
— Я поняла, ты предлагаешь мне погладить твои рубашки!
Он в голос смеется и, все же легонько меня приобнимая, шепчет в висок:
— Ну, как вариант…
Сдаюсь. Не могу на него злиться. Степан знает, что делает. Мне нужно как-то остыть.
— А что же мужчина?
— Обычному мужчине достаточно просто любоваться женщиной. Посредством глаз человек может отдавать до пятидесяти процентов своей энергии. Именно по этой причине иконы, и статуи, и картины приобретают некую магическую силу. Подобно аккумуляторам, они накапливают энергию тех, кто ими любуется, а потом начинают эту энергию отдавать. Но, как понимаешь, этот способ не подходит для меня… Ну, так мы идем за платьем? — резко меняет тему Степан.
Я задумчиво киваю, растревоженная его словами, и в полном молчании мы идем в магазин.
В ресторан я приезжаю вместе с Данькой и его девушкой. Через несколько минут появляются ее родители. Позже всех — Голубкин. Он плохо выглядит, замечаю как-то на автомате. Без всякого злорадства и нездорового интереса. Я простила его. И сама удивилась, как мне было легко это сделать. Я столько лет положила на то, чтобы он осознал, как много теряет, растрачивая нашу семью на измены, и лишь совсем недавно поняла… Нельзя разбудить того, кто лишь притворился спящим.
Я перевела взгляд на сына. Лучшее, что сделал Голубкин в своей жизни. Красивый правильный парень. Настоящий мужчина. Он волновался, это было так сильно заметно. Руки Даньки дрожали, когда он протягивал невесте коробочку с кольцом. И мое материнское сердце колотилось в такт, словно оно было связано невидимой ниточкой с дрожащими пальцами сына.
Мать невесты тоже расчувствовалась. Мужчинам же это было не по чину, поэтому они из последних сил мужались, неловко отводя взгляды. А как только с церемониями было покончено, синхронно облегченно вздохнув, опрокинули по рюмашке. Еще через некоторое время сын пригласил невесту на танец, их поддержали родители Маши, и мы остались с Голубкиным наедине.
— Ты сегодня шикарно выглядишь, — как-то странно на меня поглядывая, выпалил Сашка.
— Спасибо. Ты тоже ничего, — соврала я.
— Таня, я хотел извиниться…
— Пустое. Я не держу на тебя зла.
Я впялилась в стол, и от нечего делать принялась сворачивать в трубочку кружевную салфетку. Все-таки хорошее заведение Данька выбрал для этого вечера…
— Мне, правда, очень жаль. Не знаю, что на меня нашло.
— И когда Степана скрутил, не знал тоже? — я отвлекаюсь от своего занятия и резко вскидываю взгляд. В глазах Голубкина мелькнула растерянность, даже не так… беззащитность. Не могу вспомнить, чтобы он когда-нибудь так на меня смотрел. Мое сердце тревожно сжимается.
— Он влез в семью.
— Ты серьезно вообще?
— У нас и до этого были сложные периоды в отношениях, — не сдается Сашка, — но это не означает, что мы планировали развестись!
— Ты сам ушел, Саша. У тебя там ребенок.
— Еще неизвестно, мой ли, — бормочет тот, отводя взгляд, а меня от его слов буквально подкидывает! Сжимаю руки на приборах, за которые взялась, чтобы отведать принесенные официантом гребешки.
— Знаешь, что… Ты ведь и обо мне так думал! Что ж ты мужик-то такой, что все у тебя кругом виноваты? Как можешь так беспечно сыпать обвинениями? Ты с ней спал? Спал! Вот теперь и расхлебывай! А если в чем-то не уверен, то сначала получи доказательства, а вот так… лишь бы болтать да чернить… не смей! Не смей, слышишь, еще одной дурочке портить жизнь.
Отбрасываю чертову вилку прочь и резко встаю из-за стола. Перед глазами мелькают черные точки, ведь мы со Степой воздерживаемся не только от секса, но и постимся, ограничивая себя в еде. Господи, мы прикладываем столько усилий, чтобы укрепить свой дух, а Голубкин одним своим словом сводит на нет все наши старания! Что ж он за человек такой? И за счет чего я так долго его терпела?
Включаю холодный кран в туалете, подставляю под мощную струю запястья, в которых бешено бьется пульс, и долго-долго гляжу на воду. Вода смывает все…
Домой возвращаюсь разбитой. Данил как будто видит, что со мной что-то не так, но при девушке, щебечущей о прошедшем вечере, никак не комментирует ситуацию. Лишь у подъезда выходит следом за мной из машины и тихонечко спрашивает:
— Мам, у тебя все в порядке? Он тебя чем-то обидел?
— Нет… нет, Данька, ты что? Я просто расчувствовалась очень. И переволновалась за тебя.
— Правда, все хорошо?
— Все отлично, сын. А ты — большой молодец. Я тобою горжусь.
Кадык на шее Данила дергается, выдавая волнение. Галстук он давно уже снял, да и дорогущий пиджак от Том Форд валялся где-то в машине. Сейчас он выглядел молодым и растерянным.
— Беги, не задерживай Машку.
— Ничего… Подождет! — отмахивается мой сын.
— Лучше не надо испытывать ее терпение, — качаю я головой, — беги!
— Я тебе позвоню завтра, — обещает Данил.
Приобнимаю его напоследок. Может быть, позвонит, а может — забудет. Это нормально, я понимаю. Дети растут, обрастают своими заботами, и родители отходят куда-то на второй план… Возможно, это даже хорошо, что Степан настаивает на ребенке. Удивительно, что можно начать все заново, когда казалось, что все позади…
Демид поджидает меня дома, гоняя в Плейстейшн. Он все еще настороженно относится к нашим отношениям со Степаном и не идет на контакт — я выжидаю. В этом вопросе, как и во многих других, расставить точки поможет лишь время.
— Ты не хочешь есть?
— Я сам себе ужин готовил, — бурчит сынок.
— Вот и отлично! Девочки любят, когда мужчины готовят, — я улыбаюсь, лохмачу младшему сыну волосы, а он с громкими протестами увиливает от меня.
— Лучше расскажи, как все прошло? Данила захомутали?
— Не-а, ты так говоришь, словно он бычок на веревочке. Куда потащили — туда и пошел.
— А разве это не так?
— Надеюсь, что нет. Мне хочется верить, что у моих сыновей гораздо больше мозгов.
— У меня так точно, — смеется Дёма.
— За любые события, происходящие в жизни взрослого человека, ответственность несет только он сам. Запомни это, Демид. Он сам, что бы ни происходило.
— Чего это тебя на философию потянуло? — подозрительно щурится Дёма.
— Да, так. Любят мужики поныть, что все у них виноваты. Не уподобляйся. Это довольно жалкое зрелище.
Не найдясь с ответом, Дёмка смотрит мне вслед, а я неспешно выхожу из комнаты. Стаскиваю с себя красивое алое платье, спонжами удаляю довольно яркий вечерний макияж. С этим мне тоже подсобил Степан. Оказывается, Стелле, помимо всего прочего, принадлежали и несколько салонов красоты, в одном из которых меня приняли как VIP-клиента.
Степану я позвонила после душа. Не хотелось с ним говорить, не смыв с себя негатив минувшего дня. Он ответил практически мгновенно. Будто бы трубка все это время находилась у него под рукой.
— Привет…
— Привет…
— Ну, как ты? Как все прошло?
— Отлично, только я безумно устала. И вся моя энергия, которую я так долго копила, куда-то ушла, — жалуюсь, в блаженстве вытягиваясь на постели.
— Энергия не уходит сама по себе. Энергию забирают. Вампиры, проникающие в твой энергетический кокон, и живущие в нем, паразитируя, как самые настоящие глисты.
Не могу не рассмеяться, хотя ответ Степана совсем невеселый. Но ведь смешно…
— Что же дальше? Заяц, собака на сене и самый настоящий глист!
— Посмотрим по обстоятельствам, — ухмыляется Стёпа, — он сильно тебя доставал?
— Было дело, — признаюсь, чуть помедлив. — Представляешь, этот гад уже сомневается, что ребенок его! Ну, вот как так можно? Я думала, меня разорвет от злости!
— А вот этого точно не надо. Реагируя на него, ты источаешь все больше энергии. Этот червяк жрет ее и растет внутри тебя, а ты становишься меньше и, что немаловажно, ниже его по уровню вибрации. Это позволяет ему тебя подчинить, взять верх, поработить и жрать безнаказанно дальше.
— Именно поэтому я так долго его терпела?
— Ты сама все понимаешь.
Я закусываю губу, в который раз пораженная тем, как все просто обстоит в этой жизни. И одновременно восхищенная какой-то невероятной мудростью своего мужчины.
— И что же мне делать? — спрашиваю у него после короткой паузы.
— Игнорировать. Не включаться. Не сочувствовать и не злиться, не решать его проблем, не осуждать, и не радоваться. Быть в себе… И во мне, — добавляет хрипло.
— Я хочу этого больше всего на свете.
— Я тоже. Ужасно по тебе скучаю.
— Скажи, что завтра ты покажешь мне все? Пообещай, что я смогу любить тебя и касаться.
— Ты можешь меня касаться. Подумай, как…
Я прикрываю глаза, отбрасываю прочь простынь, которая ощущается на теле бетонной плитой. Мои чувства обострены, как клинки, заточенные его низким голосом. Отсекаю от себя все второстепенное, шум машин за окном, пляшущие лазеры фар. Кажется, словно чьи-то сильные руки проникают под подол моей ночной сорочки. Развожу ноги и прогибаюсь в спине, так явно ощутив чей-то жаркий рот на своем напряженном до боли соске. Дыхание Степана в трубке становится частым и поверхностным, дышу с ним в унисон и мысленно включаюсь в игру. Очерчиваю его выдающиеся мышцы, скольжу языком по жаркому атласу кожи, обхватываю рукой его поджавшиеся яички и вбираю головку ртом. Понимаю, что нам ни в коем случае нельзя дойти до конца, иначе прахом пойдут все наши усилия, но… Ласкаться-то мы можем? Хотя бы так… Ментально. Чувствую, как его плоть наливается до предела, как сильное тело дрожит под моими руками… Отстраняюсь. Жадно целую губы, делюсь с ним его же вкусом. Так невозможно прекрасно. Рука Степана оставляет в покое мои соски и, неторопливо поглаживая, устремляется вниз. Пальцы замирают у кромки волос, поглаживают их шелк и снова отступают. Я приглашающе веду тазом. Степан еще некоторое время дразнит меня, но все же касается моего воспаленного клитора. Я знаю, что сегодня не кончу. Что буду гореть в огне ночь напролет, но я не могу отказаться от этой ласки. Еще сильнее развожу ноги и с вымученным стоном принимаю в себя его крупные пальцы.
Глава 24
Ночь нежна. Легкий ветерок приятно холодит мои выбритые до синевы щеки, пахнет скошенной травой и высаженной на клумбах петуньей. Я жду, пока Таня переоденется, меряя шагами стоянку перед спорткомплексом. Основной поток людей уже схлынул. И только Таня со Стеллой, да и еще пара знакомых по залу девушек задержались, делясь впечатлениями о проведенном накануне мастер-классе. Девочки такие девочки. И мне нравится, что Таня запросто влилась в их компанию.
С легким звуком открывается и закрывается входная дверь. Ритмичный стук каблуков отсчитывает расстояние между нами:
— Скучаешь? — спрашивает Таня, замирая в шаге.
— Каждую минуту без тебя.
Она медлит. Пикает брелоком, отключая сигнализацию в своей машине, и, будто бы между прочим, интересуется:
— Ты точно не передумал? Мы едем к тебе?
Улыбаюсь. Мне понятно ее нетерпение.
— Я ведь обещал. А значит — не передумал.
Дыхание Тани сбивается. Знаю, драгоценная, знаю… И сгораю в том же огне, что и ты.
— Хорошо… — шепчет она, — машина вправо — три метра.
В салоне прохладно и пахнет свежестью, но все равно нам нечем дышать. Воздух вязкий от сгустившегося вокруг напряжения. Мы — два оголенных провода под напряжением в тысячи вольт.
— Господи, мое сердце колотится так, словно я на грани инфаркта, — с губ Тани срывается испуганный смешок.
— Прижми язык к небу и чуть откинь голову. Под языком расположен внутренний энергетический канал, который питает органы грудной клетки. Станет легче.
— Спасибо… — говорит она некоторое время спустя, — от скольких бы болезней мы избавились, если бы знали эти нехитрые приемы?
— Большинству людей эти знания не помогут, — качаю головой.
— Почему? — Таня переключает скорость и чуть касается моих пальцев своими. Как и её, меня потряхивает от нетерпения. И я рад, что могу отвлечься на разговор:
— Потому что их энергетические каналы закрыты. Например, Анахата — сердечная чакра, отвечающая за способность дарить и принимать любовь.
— И что же это означает? Человечество разучилось любить?
— А разве нет? Разве не безразличие стало нормой человеческих отношений? Под соусом великой любви подают все, что угодно… Лужу выдают за океан, легкий сквозняк — за бурю… У этого явления на самом деле множество причин. Мы не умеем любить, потому что не чувствовали любви в детстве, мы привыкли лишь получать и ничего не давать взамен, а теперь удивляемся, почему чувства утратили ценность. Анахата ведь отвечает не только за любовь между мужчиной и женщиной. Ее функция — любовь во всех ее проявлениях: к детям, друзьям, самой жизни… Это чистая любовь, не имеющая никаких условностей. Зачастую заболевания сердца — это случаи наглухо закрытой Анахаты, когда наша человеческая сущность требует любить и быть любимым, а получить любовь не удается, ведь её так мало вокруг…
Таня молчит и все сильнее стискивает в ладошке мою руку. Слышу, как шевелятся мысли в ее голове, и как кипят ее чувства.
Заболевания сердца нам не грозят.
— Иногда я думаю, чем заслужила такое счастье…
— О, начинается… — я обреченно запрокидываю голову вверх. Мой голый затылок скользит по прохладной коже подголовника.
— Ну, извини, — в голосе Тани слышу улыбку, — это ведь очевидно, что без тебя ничего бы не было.
— Как и без тебя. Ты сама меня нашла. Забыла?
— А ты пришел в мои сны, когда был так нужен.
— Все сны сплетены из одной паутины…
Машина останавливается. Таня глушит мотор и, повернувшись ко мне, шепчет:
— Мои сны так точно… Давай воплотим их в жизнь?
Сглатываю, заставляя сердце замедлить бег. Беру Таню за руку. Ступеньки, замок, распахиваю перед ней дверь и мягко подталкиваю к спальне. Улыбаюсь, ощущая ее удивление и восторг.
— О Боже, Степан, как красиво!
Признаться, я намучался, украшая нашу спальню. Передо мной стояла нелегкая задача — скрыть все прямые линии и углы драпировками и цветами, аромат которых теперь витал в воздухе.
— И свечи… — голос Тани предательски дрогнул. Девочка… Моя недолюбленная девочка.
— Свечи намного лучше электричества. Ток имеет частоту, не сопоставимую с изменениями, происходящими в теле при эротическом возбуждении.
— А зеркала? Здесь столько зеркал…
— А зеркала тебе помогут раскрепоститься и раскрыть свой эротический потенциал.
— Но… Степа… А как же ты?
— А я и так бесстыжий, — улыбаюсь во весь рот, перечеркивая улыбкой все сомнения Тани и все её тревоги.
— Ты невозможный, — вздыхает она, обнимая меня руками.
— Погоди… В кухне я приготовил кое-что из еды… Нужно принести, и выкупаться.
— Мы же только из душа?
— Не спорь…
Моемся быстро, по очереди. И возвращаемся в спальню.
Это так важно — угадывать без слов желания любимого человека. Но я незряч. Мне не по силам расшифровать её, заключенные во взглядах и жестах, посылы… Я разговариваю с Таней совсем на другом языке. На языке её легких вдохов.
Подхожу к любимой вплотную. Легонько касаюсь возбужденных сосков, наслаждаясь тем, как замирает ее дыхание. Тяну вверх тонкую футболку, поддевая пальцами, приспускаю трусы, поглаживаю гладко выбритый лобок. Знаю, что в Тане, как и в большинстве женщин, живет подсознательная тяга к эксгибиционизму. Ей бы понравилось, если бы я мог ее увидеть. Моя слепота лишила нас этого, но я кое-что придумал. Разворачиваю ее спиной к себе, так, чтобы она видела свое отражение в зеркале, и прошу:
— Расскажи, что ты видишь.
Она медлит, вдыхая часто-часто, как пойманная охотником лань.
— Я не понимаю…
— Расскажи, что ты видишь. Опиши мне себя. От кончиков волос и дальше… вниз по телу.
Некоторое время она молчит. Я слышу лишь звуки ее дыхания. Частого и поверхностного. Чуть отхожу в сторону, так, чтобы мое отражение не сбивало любимую с толку.
— Ну… мои волосы немного влажные после душа. Из-за этого же они завились и теперь находятся в полнейшем беспорядке. Мои глаза… выглядят довольно дико. А губы жаждут твоих поцелуев.
Таня замолкает. В тишине комнаты отчетливо слышно, как она сглатывает, смачивая пересохшее горло, и чтобы как-то ее подбодрить, я говорю:
— Отлично, у тебя хорошо получается. Продолжай.
— На моей шее бешено бьется пульс, моя грудь напряжена в ожидании ласки. Соски потемнели и стали невыносимо чувствительными. — задыхающимся голосом выполняет мою просьбу любимая. Я снова подхожу к ней, обхватываю сзади руками пышную упругую грудь и чуть прижимаю пики сосков большими пальцами.
— Продолжай, — повторяю свою просьбу на ухо.
Таня с шумом выдыхает.
— Ладно… Живот… его сводит желанием. Даже кожа мелко-мелко подрагивает — так я тебя хочу.
— Здесь? — пальцы спускаются вниз, задевают скользкий горячий клитор. Таня захлебывается стоном:
— Даааа.
— Как это выглядит? — откидываю ее на себя и чуть развожу рукой ее ноги.
— Стёпа! Это… не слишком?
Смущенная… Ей еще столько всего предстоит понять.
— Нет. В Тантре нет места стыду. Между двумя половинками целого его просто не может быть. Тантра не отвергает плотскую, телесную сторону жизни и принимает человека со всеми его страстями, чувственными желаниями и потребностями. Так что ты видишь?
— Я… влажная, припухшая и невероятно открытая. Я очень тебя хочу… — Таня прячет лицо на моем плече, неестественно вывернув голову, но влажный жар ее йони говорит мне о том, что я все делаю правильно. Ее донельзя возбудила наша прелюдия.
— Не стесняйся, пожалуйста. Я просто хотел увидеть тебя сейчас.
— Я понимаю…
Поворачиваю Таню к себе. И впервые касаюсь губ. Она впускает в свой рот мой язык, посасывает, покусывает губы. Отстраняюсь ненадолго и прижимаюсь лбом к ее лбу:
— Сейчас я буду ласкать тебя по-особенному. Представь, что это место во рту напрямую соединено тонкой прозрачной трубкой с твоим возбужденным клитором. Почувствуй, как перетекает энергия.
Дождавшись ее понимающего кивка, вновь возвращаюсь к поцелую, толкаюсь языком, облизываю верхнюю пухлую губку, проникаю в рот и ласкаю нёбо. По венам разливается жидкий огонь. Мои руки путешествуют по телу любимой, поглаживают и пощипывают соски, прижимаются к колотящемуся пульсу и по спине опускаются к бедрам.
Таня постанывает. Я обожаю звуки, которые она издает, занимаясь любовью… Я готов их слушать часами и вторить им своии хриплыми рыками. Я спускаюсь по Таниной шее к груди. Жадно открытым ртом всасываю ее мягкость. Втягиваю в себя как можно больше плоти, и в ответ слышу, как Таня кричит. Впивается в мою спину длинными острыми ногтями. Шиплю в экстазе и опускаюсь перед ней на колени. Веду дорожку укусов к бедру. Царапаю зубами выпирающую косточку, чуть прикусываю. Развожу ослабевшие ноги в стороны и дую на раскаленный страстью узелок клитора.
Как же сладко она кричит…
Моей женщине нужно немного прийти в себя. Поэтому я укладываю ее на живот, а сам, устроившись между ее разведенных ног, осторожно поглаживаю округлые ягодицы:
— Ты в норме?
— Более чем. Это что-то невероятное, Степа…
— Я знаю.
Мои руки успокаивающе скользят по ее подрагивающей спине, бедрам, касаются промежности, поднимаются вверх и осторожно трогают анус. Нащупываю тюбик смазки, успокаивающе шепчу:
— Просто расслабься и верь мне.
Не спеша разрабатываю ее пальцем, вращаю им, надавливаю, пока, разгоряченная, она не начинает толкаться навстречу моим движениям. Только тогда к указательному пальцу добавляю средний. Развожу их внутри, как ножницы, и сквозь тонкую перегородку осторожно надавливаю на шейку матки, чтобы вновь услышать, как Таня кричит.
— Держись!
Крепко удерживаю любимую за талию, выпрямляюсь в полный рост, так, что ее голова оказывается на уровне моих гениталий, а она сама… раскрытая и манящая — прямо напротив моего жаждущего рта. Поясницу простреливает током, когда ее губы обхватывают мой член. Тормози, Степан, тормози! Сосредотачиваюсь на собственных ласках, как и должно быть. Эта позиция для нее… Я хочу довести свою женщину до оргазма, при этом — не кончив сам. Обхватываю губами клитор, втягиваю в себя. Вылизываю нежные губки, ритмично тереблю бугорок.
Энергия во мне разгоняется до скорости света. Я стараюсь не думать о том, как глубоко проникаю ей в рот, отстраняюсь. Ловлю ее ритмы. Таня мелко-мелко дрожит, я понимаю, как она близка… И в то же мгновение она взрывается у меня на языке с громким криком, который вибрацией проходит по моему члену.
Как же хорошо…
Основная задача мужчины — сделать так, чтобы женщина быстро и часто достигала оргазма. Природа женщины такова, что во время оргазма она лишь накапливает энергию, в то время как мужчина ее отдает. Я хочу, чтобы сегодня Таня кончала раз за разом. Лишь потом я смогу себя отпустить.
Возвращаю любимую на кровать, укладываюсь рядом. Нежно целую влажный затылок и одновременно шарю рукой в поисках угощений. Ей нужно пополнить силы. Выбираю самую крупную ягоду клубники. Веду по ее губам, растираю между пальцами, выдавливаю сок на язык. Таня ест из моих рук, облизывает пальцы, как кошка. Чуть отвожу ее ногу и, наконец, погружаюсь в пышущее жаром нутро. Любимая судорожно втягивает носом воздух, а ртом — мой указательный палец. Нам некуда торопиться. Мы плавно качаемся на волнах одного на двоих удовольствия, пока я не дохожу до черты. А тогда в два мощных удара довожу Таню до оргазма и резко из нее выхожу, оставляя внутри лишь головку своего лингама. Выгибаюсь до хруста в костях, ощущая, как тяну на себя ее энергию инь.
— Чувствуешь, как твоя энергия перетекает в меня? — шепчу, лаская головкой вход в ее тело.
— Да… — едва слышно выдыхает она.
— Один эзотерический тибетский текст называет этот прием «доением Небесной Коровы».
Таня едва слышно смеется, хотя волны оргазма все еще расходятся рябью по ее телу.
— Ну, я — кобыла, ты — бык. Почему бы и нет?
— Смеешься?
— Если только совсем чуть-чуть, — голос Тани слаб от усталости. Но все равно в ответ на мои скользящие движения она подается попкой навстречу.
— Тогда, думаю, тебя особенно порадует одна из поз Ананги-ранги… Она называется «Корова», — мой голос осип, слова царапают горло, я переворачиваю любимую на живот и терпеливо продолжаю рассказ: — В этой позе женщина становится на четвереньки… — тяжело дыша, Таня следует моим указаниям, — мужчина прижимается своим животом к ее пояснице… — устраиваюсь позади любимой, — а после овладевает ею, подобно быку, — резко толкаюсь внутрь, не боясь её повредить. Знаю, что она максимально растянута и готова. Даже к самой отчаянной скачке. Плавно выхожу и снова с силой толкаюсь.
Мы переживаем Великое Освобождение, после которого наверняка станем свободными… Свободными от собственных заблуждений, пороков и иллюзий. После которого мы станем частью великого пространства любви, омывающего весь окружающий мир.
Глава 25
Мое счастье бескрайнее. Оно разливается по венам чистым эфиром, напитывает душу, разглаживает шрамы… Я легкая-легкая, словно облако. Внутри меня простирается космос, который мне помог увидеть Степан. Он пробудил меня ото сна, заставил отбросить прочь навязанные обществом стереотипы и показал мне жизнь совсем в другом измерении. С моих глаз будто спала непроницаемая повязка. Мое тело словно избавилось от оков.
Мы много времени проводим вместе. Не знаю, как это ему удается. Степан Судак действительно очень востребованный специалист. Но, несмотря на занятость, этим непостижимым мужчиной наполнена каждая минута моей жизни. Короткие смс, когда мы не вместе, долгие разговоры по ночам… Он мой партнер по танцам, он мой персональный тренер, он мой самый страстный любовник и самый преданный друг. Везде и всегда он. Мне без него не дышится.
Все так хорошо, что даже не верится. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и щипаю себя, чтобы убедиться в том, что это не сон. А потом, удостоверившись, что Степан — реальность, не сплю до утра, заново перебирая в памяти подробности наших встреч. И не понимаю… Я просто не понимаю, как раньше без него жила.
Жизнь прекрасна. Ложкой дегтя в ней — нежелание Голубкина развестись. Отчаявшись с ним договориться, обращаюсь с заявлением в суд. Не могу, не хочу, не желаю даже просто на бумаге быть связанной с ним. Я Степана. Вся — от макушки, до пяток. Все мои мысли, все мои чувства, все мои чаяния и надежды только ему принадлежат. Я вся для него. Даже мое тело меняется, подстраиваясь под нужды любимого. Я чувствую, как с каждым днем становлюсь сильней и выносливей. Наши совместные тренировки не проходят бесследно.
Признаться, поначалу меня не слишком вдохновила идея потеть в спортзале. Но Степан заставил меня изменить свое мнение, наглядно показав, какие преимущества дает сила в плане получения чувственных удовольствий. Пользуясь моей гибкостью, он скрутил меня в какую-то немыслимую позу и отлюбил до звезд перед глазами. Так я усвоила урок о пользе упражнений на растяжку.
Мы очень часто занимаемся любовью. Приглашением к любовной игре может стать все, что угодно. Поцелуй, касание, слово… Степан виртуозно играет на моем теле, выжимает из него все соки, дает мне по пять, шесть, семь оргазмов за раз, а сам все чаще предпочитает воздерживаться. Поначалу мне трудно было понять, почему он так поступает, но Стёпа успокаивает мои страхи довольно простым объяснением:
— Пойми, чтобы получить удовольствие, мне совершенно не обязательно исторгать семя. Семяизвержение или воздержание от него — это результат нашей взаимной сонастройки. Я просто чувствую, когда мне нужно извергнуться, а когда стоит повременить, дабы укрепить тело и дух. Но это никак, абсолютно никак меня не обделяет.
И я верю ему.
Конец сказки приходит неожиданно. Как, наверно, всегда и бывает… Лето подходит к концу, сжимает вечерний город в своих прощальных объятьях. Я возвращаюсь от Степана, твердо для себя решив, что это наше последнее с ним расставание. Завтра я перееду к нему… И плевать на то, что развод еще не оформлен. Я не могу больше. Не могу без него…
Сашка сидит на скамейке у дома. Погруженная в свои мысли, я замечаю его далеко не сразу. Да и он на меня не смотрит.
— Саша?
Не знаю, отчего мой голос осип. Отчего костлявой рукой на сердце сжалась тревога.
— Привет…
Его голос тихий и какой-то надломленный. В нем нет агрессии, но почему-то он пугает меня до дрожи в коленях. Мой страх дикий, иррациональный… Я не нахожу ему объяснений и оттого нервничаю еще сильней.
— Ты почему не поднимаешься? Или Демки нет дома? Ты, наверное, к нему?
Голубкин моргает. Проводит по волосам знакомым до боли жестом.
— Нет… Нет, я к тебе.
Мое сердце обрывается и, удерживаясь на тоненькой-тоненькой ниточке, зависает над пропастью.
— Ко мне? — взволнованно облизав губы, уточняю я.
— Да… Я хочу поговорить. Попросить тебя… Я…
Еще ничего не произошло. Но каким-то непостижимым образом я понимаю — это конец. Земля под ногами качается, и неуверенная, что устою, я опускаюсь на скамью рядом с Голубкиным.
— О чем попросить?
— Попросить разрешения вернуться.
— Вернуться? В квартиру? А как же твоя эээ… девушка?
— Давай не будем о ней…
— Хорошо, — я покладисто качаю головой, потому что, признаться, Сашка выглядит настолько подавленным, что мне совершенно не хочется лезть ему в душу. — Тебе повезло. Завтра я как раз планировала съехать.
— Съехать? Куда? — удивленно моргает Голубкин.
— Саш… Ты ведь все понимаешь…
— Нет, — он растерянно качает головой и мне становится страшно, просто до жути, — у вас правда серьезно?
— Очень.
Я замолкаю, не зная, что еще сказать. Прожив со мной двадцать лет, Голубкин должен был понимать, что я никогда бы не стала встречаться с мужчиной, если бы не любила его. Серьезно ли это? Конечно.
— Я хотел тебя попросить, — повторяет свою просьбу мой бывший.
— Да. Я слышала. Ты хотел вернуться. Я не против.
— Ты меня не поняла. — Он долго молчит, прежде чем продолжить. — Я не в нашу квартиру хочу вернуться. Я хочу вернуться к тебе.
— Это исключено, Саша. Извини, — торопливо объясняю и снова вскакиваю на ноги. Я вижу его боль. Еще не зная, чем она вызвана, я вижу её… И замираю от ужаса. Пожалуйста, боже, пожалуйста…
— У меня рак, — Голубкин выдыхает это так тихо, что я скорее читаю по губам, чем действительно слышу, что он говорит. Стук сердца в ушах становится оглушительным.
— Мне очень, Сашка… Мне, правда, очень-очень жаль.
— Мы проходили ежегодный медосмотр… Ну, ты знаешь, как это бывает…
— Мне так жаль…
— Затемнение на УЗИ. Пункция… Результаты.
— Мне безумно-безумно жаль, — я повторяю одно и то же, как последняя дура. Слизываю слезы с губ, и опять шепчу бессвязные слова утешения… Саша не смотрит на меня. Смотрит в пол… И говорит, говорит, говорит… А я не хочу, господи, как же я не хочу… это слышать… Не поступай так со мной, пожалуйста, не надо…
— Рак простаты. Насмешка, правда?
Я молчу. Я не знаю, что ему отвечать… Я могу поделиться той истиной, что мне открылась совсем недавно, и объяснить, что болезни предстательной железы напрямую связаны с отсутствием внутреннего права на получение удовольствия, которое каждый раз толкало его в объятья все новых и новых женщин… Но я не уверена, что это то, что действительно нужно Сашке.
— Я не знаю, что сказать…
— Да что тут скажешь? — Голубкин растерянно пожимает плечами и снова опускает взгляд.
— А что врачи говорят?
— Говорят, что повезло — выявили на ранней стадии.
— Так это чудесно, Саша!
— Да, наверное…
Не находя слов, мы вновь замолчали. Становилось все холоднее, я зябко растерла плечи, но теплее не стало. Этот нечеловеческий холод шел откуда-то изнутри и вряд ли был связан с погодой.
— Ты простишь меня? — наконец выдавил Голубкин.
— Что?
— Мне кажется, если ты меня простишь, у меня будет шанс.
— Послушай, — я взволнованно облизываю губы и еще крепче обхватываю себя, — я ведь давным-давно тебя простила. Неужели ты так и не понял?
— Тогда я могу вернуться? — он, наконец, отводит взгляд от земли и сосредотачивается на мне. — Ты примешь меня назад? Поможешь мне это все пережить? Поможешь?
Мои зубы выбивали дробь. Мне было так холодно, что казалось, еще немного, и моя задубевшая кожа лопнет, вывалив на асфальт замерзшие внутренности.
«Пожалуйста, боже, пожалуйста… Не делай этого с нами…» — скулила моя душа.
— Я больше не люблю тебя, Саша.
— Неправда. Так не бывает, Тань… Я знаю, что многое делал неправильно, но… Пожалуйста… Ты так мне сейчас нужна!
Я запрокинула голову к небу, не сумев удержать рвущиеся из груди рыдания. Почему? Почему сейчас, господи? Мне хотелось кричать. Выть. Проклинать судьбу, которая была ко мне так жестока…
— Я могу тебя поддерживать. Посещать врачей… Но я не могу быть с тобою, как раньше.
Ничего не ответив, Сашка встал со скамейки и поддел носком ботинка валяющийся на асфальте камень. Похудевший, осунувшийся…
— Мне так страшно, — прошептал он.
Я прикрыла глаза. Лед сковал мое тело.
— Пойдем домой, — наконец выдавила я, едва шевелясь от усталости, — утро вечера мудренее.
На лице Сашки мелькает бледная тень улыбки. Я же не могу дождаться, когда избавлюсь от его общества. Когда, закрывшись ото всех, я притворюсь, что абсолютно ничего не изменилось…
Дёма удивляется приходу отца, но ничего не спрашивает, видя, что я стелю Сашке на диване. На телефоне несколько пропущенных от Степана. Конечно, он почувствовал, что со мною что-то не так. Мое израненное сердце истекает кровью. Я ложусь в кровать и как ребенок, прячущийся от кошмара, накрываюсь одеялом с головой.
— Привет…
— Привет…
— Все хорошо?
Первая соленая капля срывается с ресниц. Его низкий спокойный голос так контрастирует с тем хаосом, что я сейчас ощущаю…
— Нет.
Слова даются с трудом. Спазм перехватывает горло. Слезы душат.
— Хочешь, я прямо сейчас приеду?
— Нет… — я все же всхлипываю.
— Тогда, может быть, ты хочешь об этом поговорить?
— Я не знаю… Я не уверена, что в состоянии вести разговоры…
— Ты вернешься к нему?
— Нет! — С моих губ срывается отчаянный протест, который я тут же глушу, потому что не могу ему врать. Не могу… — Я не знаю, Стёпочка. Я запуталась…
— Это его борьба. Не твоя.
— Я знаю, любимый… Я знаю.
— Но? Есть ведь какое-то «но»?
— Да… К сожалению, есть. Он не справится сам. Он не справится… — Мой голос сходит на нет. Я озвучиваю свой самый главный страх. Я озвучиваю свой приговор.
— Ты ведь уже все решила…
Своими словами Степан выбивает мой кислород. Он всегда знал меня лучше, чем даже я сама себя знала. Вот и сейчас он облачает в слова то, что я физически не могу… Не могу…
— Я люблю тебя, — шепчу абсолютно не в тему, — я люблю тебя так, как только можно любить…
Я хочу, чтобы он понял меня. Я уверена, что он сумеет меня понять. И простить…
— Я тоже очень сильно тебя люблю.
— Хорошо, — шмыгаю носом, отгоняю от себя прочь все сомненья. Сегодня ночью Степан еще мой…
— Ты… придешь на завтрашнее выступление?
Господи… Я ведь даже забыла! Серия мастер-классов подошла к концу, и завтра у нас назначен небольшой отчетный концерт. Мы танцуем со Степаном румбу… Боль как бешеный пёс вцепляется в мое горло. Мне нечем… нечем дышать.
— Обязательно. Я приду…
Весь следующий день мы мотаемся с Голубкиным по врачам. Его шансы на выздоровление достаточно высокие. Клиники Германии дают отличный прогноз. Но лечение там стоит огромных денег, которых у Сашки нет.
— Исключено. Я не вытяну такое лечение… Уж лучше сразу сдохнуть, — горько ухмыляется тот, пряча свой страх за улыбкой. А я не знаю, чем ему помочь. Даже если мы продадим квартиру, этого хватит лишь на операцию, которая не даст никакого эффекта без дальнейшего дорогостоящего лечения
— Погоди ты… сдыхать. Мы что-нибудь придумаем, — обещаю я, устало растирая глаза.
Мы возвращаемся домой, я купаюсь и наношу яркий сценический макияж.
— Ты куда собираешься? — спрашивает Голубкин, заглядывая в зеркало из-за моей спины.
— На танцы. У нас сегодня отчетный концерт.
— На танцы? Ты ходишь на танцы?
Вскидываю на него взгляд. Мучительная боль, от которой я целый день бежала, в конце концов меня догнала. Я сглотнула и прошептала:
— Уже нет. Это будет… мой последний танец.
Ничего не помню, ничего… Ни дороги, ни того, как переодевалась. Замерев посреди танцпола, я нервно разглаживаю складки на невозможно красивом платье… Платье, которое Степан выбирал для меня, и пью… пью его взглядом. Какой ты красивый, Степан Судак, какой ты нереально красивый.
Звучит музыка. Я чувствую его волнение, и как он отсчитывает такт. Отстраняюсь от боли. Гоню эту суку прочь. Делаю шаг навстречу… Я знаю, что это будет мой лучший танец…
Я люблю тебя, Степан Судак.
Прости меня, пожалуйста, прости…
Глава 26
Я как будто машина. Механический бездушный робот. Ничего не чувствую… Ничего. Не позволяю себе. Иначе не уверена, что смогу выжить. А без меня и Голубкин пропадет. Наверное, если бы не эта всеобъемлющая бесчувственность, я бы возненавидела его за то, что он забрал у меня… Или я сама отдала, пригвожденная чувством долга? Пришпиленная им к кресту, я не знала, что вся моя прошлая жизнь — это лишь путь к Голгофе.
— Мама…
— Да, Дём? — поднимаю равнодушный взгляд на своего непривычно притихшего сына и не нахожу в себе сил хоть как-то его утешить. Он — взрослый парень. А я… я, вообще, еще есть? Хотелось бы думать.
— Там тетки обещали зайти…
— Хорошо.
— Ты как сама?
— Отлично, — киваю головой, медленно встаю с дивана. Наверное, я должна что-то сделать. От меня ведь чего-то ждут?
— А ты куда собралась?
— Поставить чайник? — спрашиваю, не отвечаю.
— Мам… Сядь, по-моему, ты не в себе.
Я несколько медлю, а после послушно возвращаюсь на место.
— Таня…
На пороге кухни появляется Голубкин. Ну, почему им именно сейчас приспичило поговорить?
— Да?
— Мне Данька звонил… Отругал, что мы ему по поводу денег на лечение не сказали. Пообещал оплатить счета.
Я растерла виски и пробормотала:
— Хорошо… Это, наверное, хорошо…
— Наверное? — насупил брови Голубкин.
— Просто… как-то странно принимать помощь от детей.
— Это ведь не прихоть, Таня! Ничего плохого лично я в этом не вижу.
Я оглянулась. Голубкин намекал на машину, которую мне подарил Данил. Видимо, она в его понимании была прихотью. Он всегда завидовал нашим теплым отношениям с сыном.
— Ты прав, Саша. Просто я никак не могу привыкнуть к ним таким взрослым и самостоятельным.
— Время быстро летит.
— Да…
Не желая продолжать этот бессмысленный разговор, я тенью выскользнула за дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно скатилась на пол. Я всего несколько дней не видела Степу. Всего несколько дней… А как будто вечность прошла… Я не могу без него. Не могу. Без него я словно пустая… От меня осталась лишь оболочка, в которой ничего нет. Ни света, ни тьмы… Бесконечная гладь одиночества.
Чтобы не сойти с ума, я цепляюсь за воспоминания. Перебираю их в памяти, подношу к солнцу. Я никому не рассказывала о Степе. Наша история только для нас, и мне не хочется ею делиться. Хватит уже того, что вся моя прежняя жизнь была на виду. Я боялась быть не такой, как все, не соответствовать чьим-то идеалам… Мой Инстаграм завален фотографиями, весь смысл которых — показать, что мы живем не хуже других. Вот мы с Голубкиным в ресторане, а вот на отдыхе в Греции… Вот Данька дает интервью о своей первой результативной передаче, вот Демка на выпускном… Мои шикарные голубцы (я ведь отличная хозяйка!), моя новенькая машина (подарок умнички-сына)… На виду каждый мой шаг. Бесконечная летопись какой-то нелепой гонки, в которую превратилась наша жизнь. В этой летописи нет лишь упоминания о Степане. И никогда не будет. Потому что лучшее, что было со мной, я хочу оставить лишь для себя. Шкатулка памяти полна сокровищ. Здесь каждый его жест, каждое слово, и поцелуй… Я жадно оберегаю их. Это только мои богатства!
Заставляю себя встать, дойти хотя бы до спальни, где меня уже никто не потревожит. Ложусь обратно в постель. Степан открыл мне глаза на столько вещей… И теперь мне было о чем подумать, убегая от одиночества. Жизнь и смерть. Рай и ад… Он говорил, что рай у каждого свой, и выглядит он так, как человек готов увидеть его по итогам своей последней земной жизни. Кому-то Валгала, кому-то ангелы с Иисусом, кому-то белоснежный пляж Мальдив. Наверное, он, как всегда, был прав, и я уверена, что если бы умерла прямо сейчас, мой рай бы принял очертания Степана…
— Таня, Та-а-ань… Тут Тоня с Аллочкой пришли. Выходи, а?
Подушкой глушу готовый сорваться стон. Я не хочу их общества, я ничего не хочу… Почему меня нельзя оставить в покое?
Сидим за небогато накрытым столом. Раньше бы я расстаралась к приходу гостей. Сейчас — все равно. Принесенный ими рулет в центре да дымящиеся чашки с чаем. На лицах скорбные мины. Как будто они не в гости к брату пришли, а на поминки. Даже Сашке стало неловко.
— Тонь, Алл… ну, что вы такие поникшие?
— Можно подумать, есть повод веселиться, — бормочет Тоня, прикладывая уголок салфетки к краешку глаза.
— Я еще не умер, Алка! Кончайте этот траур!
— Не умер он! Ты ведь знаешь, как рано ушел отец!
Застываю с занесенным над треклятым рулетом ножом.
— Зачем ты об этом вспомнила?
Я, правда, не понимаю! Неужели она не осознает, что Сашке сейчас меньше всего нужно думать о том, что от аналогичной болезни за считанные месяцы сгорел их отец? Как можно быть такой непроходимой дурой?
— А что, если мы сделаем вид, что этого не было, то ситуация как-то изменится?
— Ваш отец до последнего не обращался к врачам! Конечно, когда диагностируют рак последней стадии с метастазами по всему телу, надеяться не на что! У Саши другая ситуация! Лучшие клиники! Ранняя диагностика! Перестаньте его хоронить!
На секунду за столом воцарятся тишина. Тоня с Аллой переглядываются, растерянно хлопая глазами, не до конца понимая, кто это перед ними. Прежняя Таня возможно бы промолчала. У Тани нынешней не было сил слушать весь этот бред. Я слишком много поставила на то, чтобы вытащить Голубкина. Я за его жизнь свою отдала. Отдала…
— Ты что… Ты как…
— Хватит! Хватит этой истерики! У него великолепные шансы! Великолепные! Слышите?! — Я все же выпустила из руки нож. С громким лязгом он ударился о стеклянную поверхность стола и отскочил в сторону. — Давайте уже пить этот проклятый чай!
Выпалив это все на одном дыхании, я без сил упала на стул. Сердце колотилось, как сумасшедшее, еще немного — выпрыгнет из груди. Тело горит, будто его поджаривают. И если Степан — мой рай, то все эти люди — чистилище. О, как он был прав, когда говорил, что ада, как такового, нет! Что ад и есть наше земное пребывание! Мы замкнуты в аду своим телом, совестью, чувством долга… И вырваться из него — невозможно.
А мне ведь почти удалось…
— Ладно-ладно… И правда… Ты извини, Тань, мы просто ночи не спим…
Киваю головой, отсекая дальнейшие объяснения. Иначе Алла зайдет на второй круг, а это никому не надо. Некоторое время молчим. Только ложки изредка позвякивают о края чашек. Никем нетронутый рулет так и стоит в центре стола.
— Так вы уже определились с клиникой?
— Нет, пока еще выбираем между двумя.
— Не тяните, Саша! Ты же знаешь, как это… — заводит шарманку Тоня, но Алла толкает ее в бок, и она замолкает.
— Да не тянем мы, Тонь! Но ты же понимаешь, пока визы… Пока то, се… Хорошо, что Данька помогает. Не знаю, что бы мы делали без него.
— Так и должно быть! Вы тоже в него сколько всего вложили! Вон сколько мотались с ним по тренировкам да по спортивным лагерям, чтобы из него что-то толковое вышло!
Вскидываю взгляд. Это никогда не прекратится. Никогда. Они неисправимы. Заставляю себя не реагировать. Просто не реагировать на них. Глотаю готовые сорваться с губ слова о том, что Сашка-то, как раз, к воспитанию сына имел весьма посредственное отношение. Потому что это я! Я моталась с ним и по тренировкам, и по лагерям! Неслась с одной работы на другую, а в перерыве умудрялась забрать его из школы. Потом вдвоем с Данькой мы ехали на метро, чтобы, проехав еще несколько остановок маршруткой, добраться-таки, до стадиона, где я подрабатывала в кафетерии в те несколько часов, что он занимался… Данька-то и машину мне подарил в благодарность за эти наши бесконечные вояжи. Которой Голубкин меня сегодня в очередной раз попрекнул.
Так… Стоп. Стоп… Встряхиваю головой и под каким-то предлогом торопливо выхожу из-за стола. Чувствую, как в воронку всколыхнувшейся в душе злости уходит моя энергия. Эта прожорливая тварь иссушивает до дна мои силы. Возвращает в те времена, когда я была слабой и безвольной…
— Ты куда собралась?
— Извините. Я совсем забыла, что у меня встреча…
Под пристальными взглядами родни в коридор за мной выходит Демид. Сую ноги в простые летние сандалии без каблука, но те изо всех сил сопротивляются, цепляясь за влажную кожу кожаными ремешками.
— Мам… что происходит?
Толкаю ногу еще сильнее, смахивая злые слезы.
— Я же сказала… Мне нужно отъехать по работе.
— Мне кажется, ты сейчас немного…
— Не в себе? Ты повторяешься, Дёма!
— А ты делаешь глупости! Там больной отец, а ты? Вот куда ты надумала? К этому…
— Не смей! Не смей, слышишь?! — Я отбрасываю свои чертовы сандалии и, резко выпрямившись, хватаю Демида за футболку. — Ты ни черта не знаешь. Ни черта…
Он потрясенно смотрит на меня. Я медленно расцепляю пальцы. Моя грудная клетка яростно вздымается… Делаю шаг назад. Медленно опускаюсь на корточки, нашариваю в обувном шкафу древние растоптанные сабо и так же медленно выпрямляюсь. Поворачиваю защелку, оборачиваюсь к застывшему сыну и повторяю зачем-то:
— Ты ни черта не знаешь…
Мне кажется, если я прямо сейчас не уберусь отсюда, то просто развалюсь на части. Рассыплюсь на атомы… И меня засосет черная воронка внутри.
Он не знает… Никто не знает. И не поймет… Да я и не жду этого. Никто не узнает, чем я пожертвовала. От чего отказалась… Я жила только мыслью, что это не навсегда. Я надеялась, что когда Сашка поправится, я, наконец, освобожусь. И тогда… Я сделаю все. Господи! Я сделаю все, чтобы Степа меня простил. Потому что я… я бы простила ему все, что угодно.
Только остановив машину, я поняла, куда приехала. Набережная. Река… Опускался закат, от воды тянуло холодом. А когда мы здесь были со Степой, стояла невыносимая жара. Мы были вместе чуть больше двух месяцев. Так мало… и так много. Целую жизнь… Как жаль, как безумно жаль, что такую короткую…
Я подошла к перилам, у которых мы стояли. Коснулась их, как святыни, провела пальцами. Опустилась вниз по ступеням к воде и плюхнулась на холодный бетон. Степан бы не одобрил моего состояния. И чтобы ему не было за меня стыдно, я приказала себе собраться. Самым худшим из того, что случилось, была даже не моя боль.
Его… Его боль, которую я чувствую, как свою. Вот что страшно.
Мне нужно что-то решать. Как-то брать себя в руки. Но все, что я могу — это цепляться за обрывки прошлого и бежать… бежать от настоящего, которое меня убивает. Я не понимаю, чем смогу помочь Голубкину, если не справлюсь с собой. А тогда моя жертва будет и вовсе бессмысленной.
Чувствую, как холод проникает под платье. Степану это бы не понравилось тоже. То, что я мерзну, то, что сижу на сыром… Он уже не рядом, но я все равно сверяю с ним каждый свой шаг. Не хочу его расстраивать или волновать. Как будто это не я воткнула кол в его сердце.
Встаю со ступеньки, отряхиваю руки и, бросив последний взгляд на реку, возвращаюсь в машину. Открываю дверь, сажусь на пассажирское сидение, там, где всегда сидел Степан, и обнимаю себя руками. Чуть сдвигаю голову, вдыхаю его аромат, которым пропиталась кожа обивки. В беззвучном крике открываю рот. Веду им по мягкой коже… Я не могу! Не могу…
Глава 27
Жизнь продолжается. Занятые своими делами перед глазами снуют люди. В зале ожидания слишком многолюдно и шумно. Голубкин сидит рядом со мной на не слишком удобном, обитом дерматином стуле и противно стучит пальцами по подлокотникам.
— Перестань, Саш. И так нервы ни к черту.
Он косится на меня, но свои движения прекращает.
— Мы точно ничего не забыли? — спрашивает в который раз, как будто если это случилось, нас бы кто-то выпустит из терминала.
— Ничего, — повторяю снова, молча встаю и отхожу к огромным, от пола до потолка, окнам, за которыми как на ладони — самолеты. Одни недвижимые, другие — готовящиеся взлететь. Чуть левее полным ходом идет посадка. Взгляд цепляется за бритую под ноль макушку мужчины, мелькнувшую вдалеке, и тут же скрывшуюся в салоне самолета. Я чувствую… Это Степа. Нет, я знаю, что это он! Срываюсь и бегу. Сама не знаю, куда. К нему… К нему, господи боже.
Сердце рвется из груди. Сердце опережает ноги. Я бесцеремонно расталкиваю людей и мчусь, окидывая сумасшедшим взглядом проносящиеся электронные вывески. Выход шесть, десять, тринадцать…
— Женщина, вы куда?! — меня хватают за руки, мне больно, но эта боль не сравнится с той, что в душе.
— Мне надо в этот самолет! Куда летит этот самолет?!
— Дели. У вас есть посадочный талон?
Я замираю, и меня тут же отпускают. Моргаю, чтобы сосредоточиться и уловить суть обращенного ко мне вопроса.
— У меня есть лишь до Мюнхена. Но… Я могу купить! Я могу купить билет до Дели…
— Извините. Но это невозможно. Посадка на рейс уже завершена.
Мои руки опускаются. Все внутри опускается… Боже! Я обхватываю свое тело и униженно, едва слышно шепчу:
— Пожалуйста… Пожалуйста… Мне нужно в этот самолет. Задержите рейс… Пожалуйста, задержите…
Чувствую, что по лицу бегут реками слезы. Крупные капли стекают вниз по щекам, замирают на губах и заострившемся подбородке. Глаза смотрящей на меня женщины наполняются пониманием и сочувствием. Но разве это мне может помочь? Вообще хоть что-нибудь может? Закрываю глаза. Ощущение такое, что я лежу в гробу, который вот-вот засыплют землей. А мне все равно… Я уже умерла. Мое сердце выпрыгнуло из груди и помчалось вслед за сердцем Степана. Сердцам без надобности посадочные талоны…
Отступаю на шаг, другой… Под пристальными взглядами толпы возвращаюсь к окнам. Медленно бреду по длинному-длинному залу терминала, скользя пальцами по стеклу. Оставляя на нем следы. Картинка перед глазами расплывается из-за слез, но я все равно вижу, как самолет Степана начинает движение. Поворачивает… набирает скорость… Взмывает вверх. А я… на страшной скорости несусь куда вниз. В ад. Мой персональный ад.
Не знаю, сколько я так стою. В чувство меня приводит Голубкин. Он дергает меня за рукав пиджака и как-то… робко даже бормочет:
— Тань, там нашу посадку объявили…
Смотрю на него и не могу понять, почему так долго за него цеплялась. Он ведь даже не в моем вкусе. Низкорослый и светловолосый… Хотя, наверное, это вряд ли бы имело значение, будь мы истиной парой. Но ведь и духовной связи между нами никогда не было. А что было? Непонятно. Сейчас я просто ему сочувствую. На меня давит долг. И двадцать лет, прожитых вместе.
Киваю головой и вслед за ним бреду к нашему выходу на посадку.
В Германии гораздо прохладнее. Я мерзну катастрофически, хотя только начало сентября. Ненавижу холодный кондиционированный воздух больниц, ежусь и кутаюсь в толстую вязаную кофту. Люди косятся на меня. На улице больше двадцати градусов, а я хожу в джинсах и водолазке под горло. А еще меня жутко бесят волосы. Богатство, которым я всегда гордилась, теперь неподъемной ношей лежит на моих плечах и словно притягивает меня к земле.
Сижу на стуле в стерильном, как операционная, кабинете. Рядом — Голубкин. За столом доктор по-немецки объясняет что-то нашему переводчику. Его голос тих и спокоен, но сам язык настолько резкий, что кажется, будто он того за что-то отчитывает. Плевать…
— Таня, — одергивает меня Голубкин. Я перевожу растерянный взгляд на переводчика:
— Извините… Вы не могли бы повторить?
— Безусловно. Доктор Бэк говорит о том, что поскольку опухоль выявлена на ранней стадии Т1, мы предлагаем вам так называемый метод Seed-имплантации, именуемый также брахитерапией рака предстательной железы.
Слабо разбираясь в хитросплетениях медицинской терминологии, я все же улавливаю, что Сашкины шансы на выздоровление велики. Также я понимаю, что лечение такого рода достаточно длительное, но и очень результативное. Суть в том, что в опухоль Голубкина будут имплантированы микроисточники радиации, которые в конечном счете ее и убьют. К нормальной жизни он сможет вернуться уже через три — четыре месяца. А первые полтора — придется поберечься. Через шесть месяцев процесс распада практически полностью завершится. Полгода… на все про все у нас уйдет около полугода…
— Суть брахитерапии — это безопасное облучение при раке простаты, — резюмирует мужчина на довольно хорошем русском.
— Постайте… — Голубкин бледнеет, — но ведь это облучение… я… я потом смогу?
Неверяще качаю головой. Все, что волнует Сашку — это не станет ли он импотентом.
— О, нет! Заверяем вас, что предложенный способ лечения тем и хорош, что минимизирует все возможные осложнения.
Из кабинета врача Голубкин выходит уже не таким подавленным. Я провожаю его до палаты, а сама возвращаюсь в свою гостиницу. Аккуратную, ничего-лишнего-комнату, в которой я задыхаюсь.
Возможно, кто-то скажет, что я ненормальная, но когда мне становится особенно плохо, я мысленно покидаю свое тело и несусь через пространство и время туда, где мне хорошо и светло. К Степану. Я вижу будто со стороны наши прошлые жизни… Жизни, в которых я беспрепятственно могу быть рядом с ним.
И я счастлива. Даже если эти видения — результат моего психического расстройства, мне все равно. Если для того, чтобы быть со Степаном, мне нужно сойти с ума — я готова. Любая цена. Любая! За счастье быть с ним…
Передо мной проносятся разные эпохи. Древний Египет, средневековая Аравия… Я проживаю десятки жизней в различных воплощениях. И каждый раз это дорога к нему… воину, охотнику, казацкому сотенному, японскому самураю… Это всегда путь к нему.
Несколько раз я пытаюсь увидеть Степана, как тогда… когда он был в полицейском участке. Но у меня ничего не выходит. Мне будто все пути к нему обрубило. Осознание этого факта захлестывает меня диким ужасом. Я накрываюсь с головой одеялом и вою в подушку целую ночь. Не желая опустошать Степана… зная, что он без слов отдаст мне всю свою энергию, и просто не в силах поступить с ним так… я все же оказываюсь совершенно не готова к жизни, в которой нет его… Моя душа плачет, не в силах дотянуться до его души.
Утром собираю себя по частям. Долго стою под струями душа, краем глаз цепляю свое отражение в зеркале и замираю. Это я? Эта тощая женщина в нем? Это, и правда, я?
Даже Сашка замечает произошедшие во мне перемены.
— Таня, не суетись, присядь… — говорит он мне, когда, не выспавшаяся и замученная, я прихожу к нему утром.
— Да? Что-то случилось? — замираю посреди палаты.
— Ты… ты сама как вообще?
— Я? Нормально.
— Я бы так не сказал, — Сашка качает головой и смотрит на меня так, словно впервые видит, — болею я, но, кажется, что это ты при смерти.
— Не драматизируй! Или ты забыл, что это сугубо моя прерогатива? Так сестры напомнят. Они любят об этом вспоминать.
Не знаю, почему не удержала в себе эти слова. Ведь и не злилась уже, а все равно сказала… К удивлению, это заставило Голубкина надолго замолчать, внимательно меня изучая.
— Ты несчастлива, — наконец выдал он.
— Это не имеет значения.
— Почему?
— Потому что никогда не имело. Не понимаю, с чего бы ситуации измениться.
— А ведь ты и правда разлюбила.
Вскидываю взгляд. Ну, надо же. Дошло.
— И это тоже не имеет значения. Ты ведь меня не отпустишь. А сама я не уйду.
— Почему? — повторяет Голубкин, сверля меня взглядом своих голубых глаз. Замечаю новые морщины в их уголках. Мы столько лет прожили вместе, что я знаю их все. Сашке нелегко дается происходящее.
— Саша, — выдыхаю обреченно, — ты ведь все понимаешь. Собственно, разве не на это ты и давил?
Сверлим друг друга взглядами. Он молчит. Я молчу. Я не брошу Сашку потому, что он смертельно болен, и это понятно и мне, и ему. Просто не прощу себя, если оставлю его в такой ситуации. Чертова совесть, сидящая занозой внутри, не позволит.
— Ладно… Бессмысленный разговор. Пойду, поговорю с врачами.
От нашего приезда до самой операции проходит всего неделя. Голубкин держится молодцом, признаться, я даже не ожидала. Побледневшего, его завозят в операционную, а я остаюсь за дверями. Чтобы скоротать время, бреду в кафетерий, расположенный этажом ниже. Подхожу к витрине. В нос ударяет пряный запах корицы и выпечки. Сглатываю. Мир начинает вращаться, и, наверное, запоздало я понимаю, что зря не позавтракала.
В себя прихожу не сразу. Оглядываюсь по сторонам. Я лежу на кушетке за белой полупрозрачной ширмой. Рядом со мной никого нет. Прислушиваясь к собственному телу, осторожно спускаю ноги. Ко мне заглядывает приветливая медсестра и начинает мне что-то торопливо объяснять. На английском говорю ей, что ничего не понимаю. Она понятливо качает головой, достает из кармана телефон и кому-то звонит. Следующие минуты я просто сижу, пока мне измеряют давление и температуру. Подоспевший через некоторое время переводчик докладывает, что у меня низкое давление. Словно я этого и так не знала.
— Результаты анализов будут готовы в течение часа.
Ну, будут и будут. Не знаю, зачем их и брали вообще. Немцы всегда отличались своей педантичностью. А мне теперь плати. Ведь наверняка выпишут счет. На время, пока готовятся результаты анализов, меня нехотя выпускают из палаты. Со второй попытки мне все же удается купить сочные баварские колбаски и полную кружку чая. У меня волчий аппетит, боже, когда я ела в последний раз? После завтрака чувствую себя намного лучше. Стрелки на часах говорят о том, что у меня есть еще немного времени, чтобы выйти на улицу. Светит яркое солнце, деревья чуть с пожухшими листьями отбрасывают длинные тени на клумбы с пестрыми разноцветными астрами. Сад ухожен и радует глаз. Наверное… Для меня мир окрашен серым.
Сажусь на длинную отполированную скамью. Вокруг неторопливо прогуливаются люди. Их немного. Пожилая пара, что-то разглядывающая у альпийской горки, мать с ребенком болезненного вида, на газоне, чуть в стороне, отец с сыном бросают друг другу фрисби. Видно, что младший из мужчин, изо всех сил щадит старшего. Очевидно, что именно он находится на лечении. Дверь в приемный покой открывается, мне навстречу торопливо шагает Алекс, наш переводчик.
— Танья, куда же вы ушли? Бистро, бистро… Результаты анализов готовы.
Не понимаю, почему мне следует торопиться, но все же послушно плетусь за мужчиной. Блеклый и неинтересный внешне, он привлекает своей какой-то детской непосредственностью.
— Даже не знаю, что и говорить. У нас для вас чудесные новости! Вот только одна проблема… Хотя доза излучения вне организма вашего мужа будет минимальной, беременным женщинам и детям все же стоит избегать частого и долгосрочного контакта с больным.
Недоуменно пожимаю плечами:
— Наши дети — взрослые парни, а беременных в нашем окружении в принципе нет.
Алекс останавливается у самого входа в здание и растягивает губы в кривозубой, но очень обаятельной улыбке.
— А как же вы?
На осознание мне требуется несколько мучительно долгих секунд. Тянущаяся к ручке двери рука медленно-медленно падает. Пальцы нерешительно касаются живота. Трепетно, словно крыльев бабочки. Все внутри переворачивается и, закружившись в каком-то бешеном вихре, устремляется ввысь. К небесам. Я взмываю высоко-высоко и кружусь в этом бесконечном эфире.
Глава 28
Мы задерживаемся в Германии еще на пару недель. Я прошу докторов не говорить Голубкину о своем состоянии и стараюсь держаться от него подальше. Теперь я не одна, мне нужно заботиться о здоровье малыша. Или… малышки. Известие о беременности дает мне силы двигаться дальше. Я уже не одна…
— Александр, ваши документы. Не забудьте, через месяц контрольный осмотр! Впрочем, мы вам напомним. Таня… не забывайте о рекомендациях доктора! Забота о муже — это, конечно, хорошо, но вам нельзя забывать о ребенке!
Сашка останавливает на мне свой взгляд. Я молча пожимаю плечами. В любом случае, беременность — это не то, что можно скрыть. Рано или поздно он бы узнал об этом.
— Это правда? — спрашивает, глядя в окно, когда мы уже едем в такси.
— Да.
— От него?
Снова пожимаю плечами, не считая нужным озвучивать очевидное.
— Любишь?
— Люблю. Никогда так не любила.
Не смотрит… А не видя глаз, очень трудно судить о том, какое направление приняли его мысли. В тишине слышу лишь размеренный гул мотора хорошей немецкой машины. Молча мы доезжаем до аэропорта, ни слова не сказав, проходим регистрацию на рейс. Багаж, контроли, рамки… Как нас и предупреждали, Сашкины импланты дают о себе знать. Но у нас уже наготове выписка из его истории болезни. Таможенники, видя документ, извиняются и пропускают нас дальше. Зал ожидания, перелет, посадка…
— Устала?
Первое слово за несколько часов режет мне слух и кажется чужеродным.
— Есть немного…
— У меня вчера сын родился, — огорошивает меня.
— Правда? Поздравляю.
— Спасибо. Тань… ты… прости меня. Я не должен был… Знаешь, когда смерть подкрадывается вплотную, так, что ты уже чуешь ее дыхание за спиной, на многие вещи начинаешь смотреть совершенно иначе.
— Да, я понимаю.
— Нет, думаю, что нет… Тань, а давай разведемся, а?
Отступаю на шаг. Сердце замирает от недоверия… и надежды. Сглатываю. Но так ничего и не могу из себя выдавить, ничего, кроме робкого:
— Правда?
— Да. Настя… в общем, она не такая уж и плохая, как ты, наверное, думаешь. Может быть, она не испугается того, через что мне предстоит пройти…
Океан боли внутри меня прорывает, и он реками устремляется прочь из моих глаз.
— Эй, Тань, ты чего? Эй… ну, не надо.
— Спасибо… Спасибо тебе… — шепчу, целую ему руки.
— Таня! — Сашка явно шокирован, а мне все равно! Я свободна. Он освободил меня… Освободил!
— Сашка! Сашенька… А давай, пожалуйста, родненький, прямо сейчас?!
— Что сейчас?
— Поедем в загс и там разведемся! Мне ничего не надо ведь! Ничего. Все, что хочешь, забирай, только давай разведемся?
Он сердится, я вижу. Я знаю его тысячу лет и прекрасно понимаю, что отпускать ему меня нелегко. Взрослый мужик, который только-только учится быть благородным.
— Ты так сильно хочешь от меня избавиться, что это даже обидно.
Я смеюсь сквозь слезы. В этом Сашке я узнаю мальчика из далекого-далекого, окутанного туманом, прошлого.
— Извини! Извини, Сашка! Ничего не могу с собою поделать… Пожалуйста, пожалуйста, я больше ни о чем тебя не попрошу.
Он стискивает зубы, мы молча выходим из здания аэропорта, садимся в такси… Я чуть с ума не схожу от счастья, когда Голубкин называет водителю адрес. Мы так и разводимся — взмыленные после дороги, и с волочащимся следом чемоданом.
Дети нас встречают дома. Они взволнованы, но стараются держать лицо. Бросаю посреди гостиной сумку и, даже не отдохнув с дороги, сообщаю:
— Данька, Дём… У нас с папой для вас аж целых четыре новости!
— Хорошая, плохая… а какие еще? — настораживается наш старший. Треплю его модно подстриженные волосы.
— Все! Все хорошие! Первая, и самая главная, операция отца прошла успешно. Вы уже в курсе. Осталось только дождаться результата. Вторая — мы только что развелись.
— Развелись? — Дема широко открыл рот, чтобы что-то сказать, да так и остался. Голубкин молчал, хмуро на меня поглядывая.
— Да. Это решение, собственно, вытекает из двух следующих новостей. Во-первых, вчера у вас родился брат, — чуть приподняв брови, я даю понять, что спорить здесь не имеет смысла — пусть привыкают к этой реальности, — а во-вторых, я тоже в положении.
Мое последнее сообщение имеет даже не эффект разорвавшейся бомбы, а скорее напоминает действие паралитического газа. Довольно смешно наблюдать за вытянувшимися лицами сыновей и их застывшими долговязыми фигурами.
— То есть как…
— Я что-то не понял…
— А что здесь понимать? Вы у меня взрослые парни. Догадливые. Вот и думайте. А я… жуть как устала с дороги.
Первый очнулся Данил:
— Конечно, ма, ляг, отдохни…
И как бы мне ни хотелось рвануть со всех ног к Степану, я действительно легла и уснула крепким сном без сновидений. Потому что много переживаний, долгая дорога, тяжелый разговор и долгожданный выстраданный развод… Слишком много событий для одного дня. Тем более для женщины в положении. Не самой молодой женщины… Хотя нет, наверное, все-таки молодой…
Сразу после завтрака спускаюсь во двор. Моя машина стоит все на том же месте. Чуть в стороне от подъезда. Разблокировав замки, осторожно сажусь за руль. Здесь долгое время не проветривалось, и аромат Степана мне как-то особенно ударяет по нервам. Проходит током по спинному мозгу.
— Ты только дождись, мой хороший, ты только дождись…
Пробки успели рассосаться. Я сравнительно быстро добираюсь до спорткомплекса и криво паркуюсь. Раньше бы не позволила себе ударить лицом в грязь перед мужиками, теперь — плевать.
Девочки на рецепции косо на меня поглядывают, но все же провожают к Стелле. Она сидит за огромным столом, нахмурив идеальные брови. Стол завален какими-то сметами и расчетами, она выглядит до ужаса деловой и недоступной. Раньше бы я спасовала. Но не сейчас.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Ты что-то хотела?
— Да. Хотела. Узнать, где сейчас находится Степан.
— Не понимаю, почему ты решила, что я хоть что-то тебе скажу.
Ее темный взгляд давит на меня. Алые губы кривятся в недовольстве. Но я не в обиде. Мне даже тепло от того, что у моего мужчины есть такой преданный друг. Легкая улыбка поселяется на моих губах.
— Потому что я его люблю. Достаточное основание?
— Ты его раздавила! — Стелла отбрасывает ручку и немного неуклюже выбирается из кресла. За то время, что мы не виделись, ее живот значительно округлился. Она выглядит просто потрясающе! Я лювлю себя на абсолютно девчачьей тщеславной мысли о том, что тоже хочу быть такой красивой, когда и сама раздамся. Не потому, что боюсь не понравиться Степану, как это было в моих прежних отношениях. А вот просто! Хочу.
— Я знаю, Стелла. Поверь, никто и ничто не накажет меня больше, чем я сама.
Она меряет шагами комнату и вычитывает меня:
— Никогда! Никогда не видела Степу таким! Даже когда он пил, как последний сапожник! И когда его рвал на ошметки ПТСР… — она вышагивает по кабинету на довольно высоких шпильках, и от этого мельтешения у меня начинает кружиться голова. Сглатываю. Сказать мне нечего. Я знаю, что ему было плохо. Я сама прошла через этот ад. — Как ты могла с ним так поступить, глупая женщина?! Или ты не понимаешь, какой он клад? — голова кружится еще сильнее. Понимаю, Стеллочка, понимаю… Я глупая, конечно, по сравнению с ним, но ведь не настолько. Тяжело опираюсь на стул и медленно на него оседаю.
— Эй! Таня… тебе нехорошо?
— Мне хорошо. Очень-очень хорошо. Ты только скажи мне, где Степа, и станет вообще идеально.
— Ты бледная, как стена!
— Все отлично. Правда. Я… просто немного в положении.
Вскидываю взгляд. Глаза Стеллы наполняются пониманием и немного оттаивают.
— Ты беременна…
— Да, — киваю головой и поспешно добавляю, боясь, что подруга Степана до сих пор сомневается в искренности моих чувств — И разведена. Официально.
— А… разве ты не можешь связаться с ним, вот как тогда? — проявляет истинно женское любопытство хозяйка спорткомплекса.
Я отвожу взгляд, потому что мне нелегко признаваться в этом, но все же шепчу:
— Нет. У меня ничего не выходит. Я думаю, он… противится.
Стелла растерянно проводит по волосам. Я могу понять ее чувства. Ее одолевают сомнения. А мне почему-то страшно, дико страшно, что она не скажет, и поэтому я, забывая обо всем, вскакиваю со стула и, ухватив ее за запястье, шепчу:
— Я знаю, что он в Индии… Пожалуйста, скажи, где мне его там искать? Умоляю, Стелла, я все, что хочешь…
— Успокойся, глупая! И сядь! Шатает ведь всю! Что, так плохо? — последний вопрос она задает чуть мягче.
— Нет! Да нет же… Ты только скажи… — мой голос срывается, Стелла взволнованно облизывает губы:
— Он не в Индии.
— Нет?! — поверить не могу, что ошиблась! Неужели я могла обмануться?
— Нет. В Индии у него была пересадка. А дальше, — я выдыхаю! Не показалось… — он направлялся в Тибет. Через Индию лететь было неудобно, но Степа спешил, и это был единственный вариант… — Стелла замолкает. Я понимаю, к чему был такая спешка. Он просто бежал. От себя, от меня, от боли. В который раз за все это время мое сердце мучительно сжимается. Ничего… Когда-нибудь я сумею себя простить.
— Тогда я тоже полечу…
— Да постой же! Куда ты полетишь?
— В Индию, а потом…
— Через Индию неудобно, говорю же. Там целая история с этим Тибетом. Требуется наличие китайской визы и специального разрешения — пермиты.
Меня охватывает отчаяние и какое-то нездоровое возбуждение. Кажется, еще немного, и я пешком пойду! Пешком пойду…
— Так! Надо подумать… Лола! Лола! — в кабинет заглядывает запыхавшаяся администраторша, — ну-ка, свяжись с Бойченко. Нам бы Таню к Степану отправить. Да, как-нибудь поскорей. Скажи, что я лично просила!
Оседаю на стул и плачу. Не знаю, от чего. Возможно, от бескорыстной помощи Стеллы и её участия. Растираю слезы. Провожу по волосам, а потом, сама не знаю зачем, спрашиваю абсолютно не к месту:
— Стелла… а ты можешь еще попросить… Я знаю, что это наглость…
— Ну, говори уже!
— Ты не могла бы еще на стрижку меня записать? Я хочу обриться. Наголо.
— Наголо?! Господи, конечно, у беременных женщин свои причуды, но такого я еще не встречала. Лола! Лола! Запиши Таню к Верочке на подстричься. Я так понимаю, как можно скорей? — Киваю в ответ на ее вопросительный взгляд и только сейчас понимаю, что все будет хорошо!
Это был долгий путь. И километры дороги — не самое страшное из того, что мне пришлось преодолеть. Два дня перелетов и переездов. И вот нас разделяют какие-то километры. Сердце колотится, как сумасшедшее. Волнение охватывает всю меня, и только усиливается по мере нашего дальнейшего продвижения. Все внутри звенит и поет. По телу проходя вибрации, как тогда, когда Степан работал со мной чашами. Я вся — натянутая до звона струна.
Величие открывающихся пейзажей захватывает дух и будто подчеркивает мое внутреннее состояние. Между горными хребтами зажаты долины рек. В деревнях, разбросанных по низинам, виднеются храмы с характерными позолоченными крышами. Скудная тундровая растительность опоясывает снежные пики. Край врачевания и величественных древних монастырей, в которых по сей день бормочут молитвы. Возможно поэтому здесь сумасшедшая космическая энергетика, которая пронизывает и током устремляется вверх по телу. Это действительно крыша мира…
— Мы уже на подъезде, — объясняет мой проводник.
Я киваю головой, вглядываясь в открывающиеся пейзажи. Где-то здесь расположен древний затерянный монастырь, в котором Степан проходит послушание. Обычным людям туда не попасть, храм находится вдали от туристических маршрутов, у подножья священной горы Кайлас. Не самой высокой в этом районе. Впрочем, среди других гор ее выделяет не высота, а пирамидальная форма. Четыре ребра горы почти точно соответствуют основным сторонам света, а на южном склоне расположены две пересекающихся ровно посередине трещины, что очень напоминает свастику. Гора, окутанная мифами и легендами, она имеет огромное значение для мировоззрения всех тибетцев. Четыре мировые религии считают Кайлас священным местом, местом силы. Я понимаю, почему Степан приехал именно сюда. Я понимаю…
Выхожу у входа в небольшой храмовый комплекс. Вокруг безлюдно, только несколько монахов, облаченных в традиционную одежду, о чем-то тихо переговариваются в стороне. Склонив голову, следую за своим проводником. Пока он договаривается о койке для меня, я бесцельно брожу по двору. Через некоторое время набредаю на дорожку, ведущую к небольшой смотровой площадке, вид с которой захватывает дух. Не знаю, сколько вот так стою, оглушенная красотой. Потом, почувствовав чей-то взгляд, чуть поворачиваю голову. Оглянуться боюсь… боюсь ошибиться. Величественные горы окутывает тишина. Шум горных рек стихает. Ветер, не знающий покоя в здешних местах, останавливается.
Иногда рай и ад разделяют всего два шага. Шаг вперед… Шаг назад… Может быть поэтому я так боюсь пошевелиться?
Рай или ад? Рай… или ад? Лысый затылок опаляет дыхание. На плоский… абсолютно плоский живот ложатся его ладони.
— Никогда тебя больше не отпущу…
Эпилог
Она молчит. Стоит не дыша в моих руках, и только сердце колотится в унисон с моим, и нашим общим — одним на двоих сердцем. Молчу и я. Слова не нужны. Особенно, когда все вокруг почтительно замерло в ожидании…
Он материализуется из окутавшего гору тумана. Его тело красного цвета, а в руках цветы лотоса. Вместе со своей супругой Пандаравасини, облаченной в белые одежды, он восседает на троне, удерживаемом в воздухе двумя павлинами.
Будто зачарованная, Таня оборачивается ко мне. Её глаза переполнены непониманием и благоговением.
— Это Красный Будда Амитабха и его жена Пандаравасини, — шепчу, касаясь губами ее нежного ушка.
— Но что…
— Тшш… Смотри…
Некоторое время Амитабха сидит неподвижно. От него исходит такая мощная энергетика, что, не в силах с ней совладать, мы закрываем глаза. Лишь тихие напевы, слетающие с моих губ, нарушают благословенную тишину. Эти звуки, отталкиваясь от скал, постепенно заполняют собой все вокруг. Нас закручивает вихрь невообразимой космической силы и возносит ввысь. Туда, к заснеженным горным пикам… Где мы парим в небесах… Освобожденные. Будда плавным неторопливым жестом вынимает из своего букета бутон и медленно разжимает пальцы. И в тот же миг над нашими головами расцветает цветок лотоса — символ божественного благословления. Переполненные любовью и счастьем, мы громко смеемся. Наш смех проносится над долиной и замирает в небе.
Целую жизнь спустя мы возвращаемся на землю. Но чувство блаженства не покидает нас ни на минуту. Мы долго молчим, вслушиваясь в тишину. Переплетаю с ней пальцы, касаюсь ее лица.
— У тебя холодный нос.
— Странно, мне ни капли не холодно. Что… что это было, Степа?
Обхватываю Таню за плечи, и мы медленно бредем к монастырю.
— Благословление. Это было благословление… Знаешь, когда я только планировал наше венчание, я думал поездить пособирать благословления на брак по разным храмам. Здесь неподалеку есть храм Ваджраварахи, в котором тантрикам получить такое благословление самое место…
— Постой, — Таня останавливается, ее мягкая ладошка ложится мне на лицо, — о чем ты говоришь? О каком браке? Разве… ты не отгораживался от меня все это время?
— Отгораживался? От тебя? Не было такого…
— Поверить не могу… Я ведь думала, что ты решил оборвать нашу связь. Никогда мне не было так плохо. Никогда…
Замираю. Утешает меня только то, что все уже позади.
— Я никогда бы не пошел на это.
— Тогда… я не понимаю. Я столько раз пыталась с тобой связаться…
— И у тебя получилось. Я был рядом с тобой каждую минуту… Во всех твоих путешествиях я шел с тобой рука об руку.
— Так это был ты?!
Провожу ладонью по ее голой макушке. Непривычно. Но так было нужно. Впервые касаюсь губ:
— Неужели ты думала, что я оставлю тебя хоть на миг?
— Но почему… ты не позволил мне быть с тобой?
Самый сложный вопрос. Но я обязан быть честным:
— Чтобы тебя не коснулась боль. Моя боль… чудовищной силы.
Таня плачет. Я чувствую теплую влагу на своих одеяниях.
— Простишь ли ты меня когда-нибудь?
Молчу. Слова находятся далеко не сразу:
— Знаешь… Всю свою жизнь, сколько я себя помню, меня не покидало ощущение, что я куда-то иду. Дорога под ногами была ухабистой, а я был слеп. И я брел, натыкаясь на препятствия, спотыкаясь о кочки, падая и вставая… Сам не знаю, куда и зачем. Лишь встретив тебя, я понял — вся моя прошлая жизнь наощупь — это мой путь к тебе. И то испытание, что нам было отмеряно, всего лишь маленькая часть этого большого пути.
Ее руки сжимаются на мне чуть крепче. Ее губы шепчут: «люблю». Любовь переполняет, и нет чувства сильнее.
От Ян идет к Инь. Так было и так будет… Всегда.
КОНЕЦ