Очень многие почему-то считают ложь наименьшим из грехов. Меньшим может считаться, пожалуй, только прелюбодеяние… Но ведь даже убийство, справедливо считающееся самым страшным из грехов, может случиться, например, по неосторожности. Или в состоянии аффекта. А вот ложь всегда осознанна, всегда корыстна. А часто за ней стоит и четкий холодный расчет, всегда направленный на получение выгоды. Я не беру во внимание случаи, когда лжет больной, психически нездоровый человек, патологический лгун. Я имею в виду случаи поведения обычных, нормальных людей, — они всегда лгут сознательно.

Роман Аркадия Гендера, как писали некогда в предисловиях, о наших современниках — об обычных, нормальных людях. Все они здоровы физически и психически, но глубоко больны нравственно. Такие уж у нас теперь времена…

И, как можно догадаться уже из одного только названия, этот роман — о лжи. О том, как кольцо маленьких, больших и огромных обманов смыкается вокруг самого обыкновенного человека. И ведь окружают его на первый взгляд совершенно нормальные люди, но на поверку все они оказываются… оборотнями. Нет-нет, здесь нет никакой фантастики, оборотни они в переносном, фигуральном смысле. В романе все вполне в рамках реализма. Но если представить себе, что в нашей стране после смены экономической формации на место социалистического реализма пришел… капиталистический, то реализм в этом произведении — именно такой. Золотой телец, люди гибнут за металл. Homo homini lupus est. Но даже беспощадный lupus никогда не убьет, когда он не голоден, просто так. А здесь человек становится себе подобному даже не волком, а трудно представить — кем.

И еще о названии. Проксима Центавра — самая близкая к нашей Солнечной системе звезда. Находится, как нетрудно догадаться, в созвездии Центавра. Возможно, вокруг нее, как и вокруг нашего Солнца, вращается своя планетарная система. Фантасты мечтают, что на одной из этих планет может быть жизнь… Планета, которую описывает автор, безусловно, обитаема, вот только — парадоксально — жизни на ней нет. А есть существование белковых тел, весьма злобных и совершенно беспринципных, озабоченных лишь выстраиванием собственной пищевой цепочки. Съешь ты, или съедят тебя. Умри ты сегодня, а я завтра. И Проксима эта не возле далекого Центавра, а в созвездии Лжи, которое к нам гораздо ближе, чем может показаться. И тем трагичнее эта история.

Если автор особенно не интригует читателя названием своего произведения, то сюжетную интригу он выстраивает весьма изысканную и подчеркнуто прихотливую. Сложную, непредсказуемую. Читаешь и каждый раз поражаешься, в какие невероятные круги современного земного — не проксимианского! — ада забросит главного героя изощренная писательская фантазия. Вроде хуже и быть уже не может — так нате!.. Кроме упомянутых уже грехов ему придется бороться и с другими — прелюбодеянием и убийством, воровством и предательством…

За что все это герою романа Федору Ионычеву? Есть и за ним грех, который можно искупить только чередой испытаний, разочарований и утрат. Он предал главную любовь своей жизни. Точнее, даже не предал, а просто не заметил, насколько она важна для него, и ушел от нее к любви новой, более удобной и нетребовательной, но впоследствии оказавшейся ложной, ведущей в никуда.

Злоключения Федора в мире современного большого бизнеса и столь же больших злобы и предательства — это основная линия произведения. Повторяю, она невероятно увлекательна и построена на самых неожиданных поворотах. Вроде бы автор пишет неспешно, с множеством подробностей, деталей. Но он лишь усыпляет читательское внимание, чтобы вдруг ошарашить очередным сюжетным поворотом, от которого захватывает дух.

Но есть и вторая, на первый взгляд небольшая, едва заметная линия, проходящая как бы пунктиром. Сразу даже не понимаешь — а зачем она? Но она важна не менее, а может быть, даже более, чем основная. Она — о том, как в мир приходит злоба. Нет, не извне, не из созвездия Центавра, — она рождается тут, в этом самом нашем родном мире. Она о том, как злое общество формирует злых людей. Все подчеркнуто просто, но простота эта пугает до жути.

«Проксима созвездия Лжи» — сложное произведение, в котором увлекательный сюжет сочетается с глубоким пониманием морали и нравственности…

Вот финальные строки произведения, дальше только эпилог. Не бойтесь прочитать их сейчас, они не станут спойлером всего романа:

«…Прямо по изморози наискосок через обе створки была детским почерком выведена совсем свежая и в высшей степени странная надпись, никаким образом не укладывавшаяся в каноны стандартных подъездных граффити: «Темнотой может стать свет от черной свечи». Федор минуту постоял, не понимая, потом, сраженный вдруг внезапно открывшимся смыслом наповал, повернулся и тихо пошел. Ну да, все ясно, — простая, обыкновенная свеча освещает все вокруг. Ее свет — это правда. Черная свеча — это ложь, ее свет не освещает, а наоборот, скрывает все, накрывает темнотой, превращает жизнь в гнусность, гадость, в черт знает что. В ад.

Федор прошел через тихий, не освещаемый ни одним окошком двор и начал спускаться в овраг. В самом низу его он остановился, достал из кармана ключи от Катиной квартиры и зашвырнул их далеко в сугроб. Слезы жгуче подкатили к его глазам, и он с трудом удержал их. Глубоко вздохнул, выпустил из легких длинный шлейф редкого, вихреватого пара и начал подниматься вверх, к дороге. У него появилось еще одно дело в списке срочных. В понедельник он позвонит в издательство и скажет новое название для своей книги».

Кажется, герой теряет все, что у него было. Более того, он теряет еще и то, что временно приобретает в процессе повествования. Но у него остается книга, написанная внезапно и столь же внезапно ставшая причиной его многочисленных бед. Ему удалось стать настоящим писателем, «глаголом жгущим» сердца людей, ведающим в человеческих душах. Ведь только сквозь оптику собственного творчества, преломляющего, увеличивающего, преумножающего то, что происходит вокруг нас, можно отличить свет, идущий от настоящий свечи, который есть правда, от того, что от черной, который — ложь. Теперь он это может.

Андрей Щербак-Жуков,

поэт, прозаик, литературный критик

Мать всю жизнь проработала на Люблинском литейно-механическом, да на вредном производстве, и собственное здоровье сохранила разве что чудом. Но просто так ничего в этой жизни не проходит, и долгожданную в семье Рюхиных дочку Антонина Васильевна родила семимесячной, очень слабенькой и, по образному определению доброй акушерки в роддоме, — «немножко недоделанной». Мать акушерку чуть не прибила и, несмотря на то, что та была не так уж и неправа, нарадоваться не могла на девочку, отказывалась отпускать от себя, постоянно приговаривая: «Доча ты моя, доча ненаглядная!» С тех пор и на долгие годы так и приклеилось к ней в семье — Доча да Доча.

Федор проснулся сам и как-то сразу. Пару минут он еще лежал с закрытыми глазами, ожидая, что вот-вот раздастся истошное верещание будильника, но тот почему-то включаться не спешил. Федор открыл глаза. Пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы рыжий лучик фонаря со стройки напротив слегка рассветлял кромешную темь февральского утра и позволял, хоть и не без труда, рассмотреть стрелки на циферблате. Удивительно, но до столь же ненавидимого, сколь и неизбежного подъема было еще почти полчаса. Это тем более поражало, что сна не было ни в одном глазу. А ведь Федор был стопроцентной «совой» и даже не помнил, когда в последний раз его разбирало в такую рань и так легко освобождаться от уз Морфея. Такое бывало разве что в детстве, когда наутро предстояло что-то долгожданное, от одного предвкушения чего сладко замирало сердце. Например, поход с отцом на рыбалку. Или отъезд к бабушке в деревню. Федор улыбнулся воспоминаниям и тому, как же, по сути, мало в чем-то меняется, взрослея, человек! Ведь и сегодня в его, Федора Ионычева, жизни может произойти нечто значительное и очень, очень давно ожидаемое, — отсюда и утренняя бессонница.

Но все равно вставать раньше будильника причин не было, и с намерением коль уж не поспать, то просто понежиться в теплой постели, Федор повернулся на другой бок. Его рука привычно обхватила талию Ирины. Жена спала в своей любимой позе — свернувшись калачиком и зарывшись головой под подушку. Ночнушка на ней задралась, и ладонь Федора наполнилась горячим теплом ее тела. Десять с лишним лет, прожитых в браке, ровным счетом ничего не изменили в отношении Федора к жене — он все так же любил и хотел ее. Вот и сейчас прикосновение к острому выступу Ирининого бедра отозвалось в нем мощным приступом желания. Как с крутой горки, пальцы Федора заскользили по атласно-гладкой коже ее живота вниз и зарылись в густую поросль шелковистых волос. Ирина вздрогнула, просыпаясь. Секунду, видимо, не понимая со сна, что происходит, она была все так же неподвижна, потом из-под подушки раздался ее разгневанный шепот:

— Ты что, Ионычев, рехнулся? Который час? Отстань, я спать хочу!

С этими словами Ирина решительно сбросила с себя мужнину руку и натянула на бедро подол ночнушки. Федор затих, еще минуту лежал, прижимаясь к безучастной Ирине всем телом, потом вздохнул и отвернулся. Еще совсем недавно Ирина на столь раннее, а потому «внеплановое» проявление мужем нежных чувств наверняка отреагировала бы куда более благосклонно. Делать нечего, нужно было вставать.

Федор вылез из-под одеяла, будучи готовым, как обычно, зябко содрогнуться всем телом, но в спальне было на удивление тепло. Пожалуй, даже градусов восемнадцать. То ли сменился обычно садящий прямо в окна северный ветер, то ли коммунальщики, сжалившись наконец над людьми, замерзающими этой студеной зимой в таких вот худеньких панельных девятиэтажках, подкинули в топки своих котлов угля.

Федор подошел к окну и приоткрыл штору. Лучик сразу превратился в яркий, как у маяка, сноп света, резанул по глазам. Федор поморщился. Блин, почему же эти строители освещают не стройплощадку, а лупят тысячесвечовыми фонарями прямо в окна квартир? Федор сам строитель и в своей практике всегда тщательно следил за тем, чтобы как можно меньше беспокоить обитателей жилых домов по соседству. Ведь для жильцов стройка под окнами — все равно, что военные учения с танками и стрельбами для мирных граждан какой-нибудь деревушки. Особенно беда летом — жарко, душно, а окно не откроешь, потому что гремит ржавым железом ветхий кран и особенно отчетливо среди ночного безмолвия матерятся злые работяги, со страшным грохотом лупя кувалдой по упрямой железобетонной плите, никак не «садящейся» на место. Слава Богу, что в связи с недавними морозами ночные смены на стройке прекратились! Хотя толстый слой инея на кирпичной кладке и переставший искриться под светом прожекторов потускневший снег говорили о том, что за ночь резко потеплело.

Федор вздохнул, подумав, что в связи с оттепелью ночные концерты строителей, пожалуй, могут и возобновиться, и открыл форточку. В лицо дохнул влажноватый воздух, напитанный ароматами снега и солярки, подтекающей из стоящего прямо под окнами старенького бульдозера. На подоконник, серой тенью материализовавшись из мрака, с коротким горловым мяуканьем взлетела их кошка Рашель и застыла, полуприсев на задние лапы и вопросительно глядя на Федора своими цвета марокканских мандаринов глазами. Благовоспитанная, в общем-то, британка Рашель имела одну дурную привычку. Ее было рыбой не корми — дай повисеть, наслаждаясь жизнью, на противомоскитной сетке, которой была затянута форточка в спальне. Естественно, острые когти упитанной кошары оставляли в сетке дыры, вполне достаточные для того, чтобы через них в комнату залетали комары, которыми начнет по весне изобиловать тутошняя низменная местность. Кошку в семье Ионычевых обожали, тем не менее Федор на любимицу брыськнул и с подоконника согнал, для верности слегка подтолкнув ладонью. Рашель, раздосадованная таким непониманием ее маленьких кошачьих радостей, обижено мяукнула, тяжело спрыгнула на пол и снова растворилась в темноте.

Федор посмотрел на жену, наполовину скрытую подушкой, наполовину — одеялом, подумал, что теплолюбивой Ирине замерзнуть явно не грозит, но форточку все же прикрыл, накинув планку похожего на редкий гребешок ограничителя на вполне достаточные для проветривания два зубца. Потом поддернул штору, чтобы полоса света от прожектора ушла с подушки, и на цыпочках вышел из спальни.

На кухне он включил плиту, ткнул красную клавишу налитого с вечера электрочайника и пошел умываться. Привычно протиснувшись в дверь ванной, из-за массивного трюмо в прихожей открывающейся не полностью, ловко вильнув бедром между острым углом стиральной машины и ручкой бельевого бака, Федор успешно добрался до раковины. Черт, насколько же все-таки малогабаритна их малогабаритная квартира! Конечно же, права Ирина, постоянно зудящая о том, что квартирный вопрос надо как-то решать. Ведь их квартирка не только маленькая, она еще и по сторонам света сориентирована из рук вон, смотрит окнами прямехонько на север, из-за этого на подоконниках загибаются даже неприхотливые кактусы. А в полукилометре за окнами — серая полоса МКАД, над которой черной шапкой, издалека напоминающей рой мошкары, всегда висит облако выхлопных газов. А прямо за Кольцевой продолжением техногенного пейзажа высится серая громада ТЭЦ с дождевыми облаками пара над конусами градирен. И ни деревца вокруг. В общем, экология и всего этого богом забытого места со страшным названием Коровино, и их отдельно взятой малогабаритки — ни к черту. И, наверное, все-таки именно из-за этого постоянные проблемы со здоровьем у шестилетней Полинки.

Какое счастье, что Иринина мама, озабоченная здоровьем внучки, забрала ребенка к себе в благополучное Кунцево, где от ее болячек мигом не осталось и следа. Но на следующий год Полинке в школу, и, значит, ей неизбежно придется возвращаться, и что тогда? Тогда Ирина, которая после Полинкиного отъезда сцены на тему: «Надо что-то делать!» стала устраивать Федору все-таки несколько реже, совсем его сгрызет! И главное, что ведь она права! Но, с другой стороны, что толку в ее правоте, как будто Федор сам не понимал, что так больше жить нельзя! Но что делать, если на их микродвушку, да в таком районе, никто не хочет меняться даже с приличной доплатой! На которую, тем более, денег не было и в помине.

И все чаще Иринины сольные выступления с квартирного вопроса скатывались на собственно денежный вопрос. И более того, на самую болезненную, наверное, для любого главы семейства его часть, называющуюся: «Ну что это за мужик, который денег заработать не может?!» А неприятнее всего в этом было то, что Ирина при этом как будто бы забывала, что денег-то не всегда не было. Но то, что было раньше, для Ирины не имело никакого значения.

А ведь раньше было многое. Ну, хотя бы то, что десять лет назад военный строитель капитан Федор Ионычев, недавно женившийся на красавице Ирине Кротовой, практически сразу получил эту квартиру. По тем временам, когда люди стояли в очереди на жилье по полжизни, это уже была фантастика! А случилось это только потому, что у начальства Федор был на счету отменном, ему прочили хорошую карьеру и квартиру дали из фонда главка, в виде поощрения и стимула к дальнейшей безупречной службе. Но Федор, решив главный по тем временам вопрос — жилищный, из армии сразу же уволился, даже не пытаясь прокормить созданную им ячейку общества на гроши, громко именуемые офицерской зарплатой.

Оказавшись на «гражданке», он устроился на работу в строительный кооператив и быстро стал зарабатывать хорошие деньги. Именно тогда в их квартирке появилась обстановка, всякая техника, у Ирины — мечта любой советской женщины — стиральная машина, у Федора — машина, чтоб ездить. Каждое лето, пока не появилась Полинка, Ионычевы ездили отдыхать — сперва в Турцию, потом и на Канары, и в Таиланд. Дела в кооперативе, преобразовавшемся сначала в АОЗТ, а потом в ЗАО, благодаря Федору шли все лучше, и он, прекрасно понимая, что для троих их жилье маловато, начал откладывать на покупку новой квартиры.

К девяносто восьмому году накопилось свободных шестьдесят тысяч долларов, и Федор начал присматриваться к предложениям риэлторов. За такие деньги тогда можно было купить что-нибудь панельное площадью метров семьдесят где-нибудь в Жулебино или Митино. Но Ирина категорически хотела поближе к маме, в престижные Кунцево или Крылатское. Там квадратные метры стоили в полтора раза дороже, а хотела их Ирина не меньше ста. Даже с учетом тысяч двадцати пяти, которые можно было выручить за их двушку, денег не хватало, а ведь предстоял еще ремонт! Занимать Федор категорически не хотел, и тогда кто-то надоумил Ирину, что надо положить деньги на депозит.

Федор не устоял перед тогдашними предложениями, сулящими вкладчикам чуть не десять процентов в месяц в валюте, и в марте девяносто восьмого положил все деньги в один из банков, чья репутация казалась незыблемой как скала. В августе того же года от репутации остались одни воспоминания, а от денег — только корешки приходных ордеров. Скала, как и вся частная банковская система России, рассыпалась в прах.

Но это было только начало. На счетах другого «надежного» банка оказались замороженными деньги их ОАО. Все крупные контракты были заключены в национальной валюте, которая в мгновение ока подешевела в четыре раза. Начались проблемы. Почти два года бизнес ни шатко ни валко еще шел, но все-таки рухнул. Какое-то время Федор «крутился» сам на мелких подрядах. Ситуация вроде бы начала выправляться, но два года назад один вполне приличный с виду заказчик на самом деле оказался бандитом и «кинул» Федора, внаглую не заплатив. Другой — человек вполне порядочный — прямо перед сдачей его роскошного коттеджа скоропостижно скончался. Официальной была лишь меньшая часть контракта, и Федора «кинули» уже наследники покойного, заявив, что по бумагам «все уплочено» и ни о каких «боковых» договоренностях они не знают и знать не хотят. Чтобы рассчитаться с рабочими, поставщиками и субподрядчиками, Федор соскреб по сусекам все, продал свой не новый, но очень приличный «Мерседес», швейцарский хронометр с руки в придачу, но все равно не хватило. И — все, у самого денег осталось только на хлеб, на квас уже не было.

После этого Федор впал в тяжелейшую депрессию. Ирина, последние лет шесть успешно осваивавшая профессию домохозяйки, для прокормления семьи устроилась сразу на две работы. Федор же сначала просто сидел дома, целыми днями играя в одну и ту же компьютерную игру. Потом начал пить.

Странно, но поначалу Ирину такой тихий мужнин «депрессняк» не то чтоб устраивал, но и не сильно раздражал. Может быть, у нее банально не хватало времени на то, чтобы заметить, что происходит с мужем. Она была слишком занята на двух своих работах, на которых быстро преуспела. А может быть, понимала, как тяжело Федор переживает крах целого десятилетия своей жизни. Но в один прекрасный момент Ирина или заметила, или ей надоело понимать. А скорее всего, она осознала, что меньше чем за год из домашней наседки она стала вроде как бизнес-леди, пусть и невысокого пока пошиба. Но уж главой семьи с материальной точки зрения — определенно. И устроила Федору форменный разгром. Она кричала, что выходила за сильного, уверенного в себе мужчину, а не за безвольного тряпку и алкоголика. Что хватит сидеть сиднем дома и заливаться водкой. Что если не хватило ума удержать собственный бизнес, надо идти, как она, на зарплату. И что если он сам не в состоянии найти себе более-менее приличную работу, то за него это сделает она.

Одновременно пораженный, что и в каких тонах он слышит от супруги, но и радуясь тому, что его эдак вот тряхнули, Федор с водкой сразу же завязал. Но, продолжая пока вынужденно сидеть дома наедине с любимым компьютером, Федор неожиданно для себя начал… писать. У него еще со школы было все в порядке с русским языком, он много и жадно читал, а его сочинения на всех конкурсах неизменно занимали первые места. Он даже подумывал о том, чтобы по окончании школы податься куда-нибудь в литературный, но консервативные предки восприняли эту идею в штыки и отправили отпрыска по папиной стезе, в строительный. По окончании вуза последовала обязательная в те годы двухгодичная лейтенантская служба, после которой Федор прагматично остался в кадрах, — работа была точно такая же, как на гражданке, а зарплата — чуть не втрое. И даже в эти бесконечно далекие от литературы времена умение ясно, лаконично и точно выражать мысли, пусть и в казенных рапортах, очень помогало Федору.

И все это время, то чаще, то реже, где-то глубоко внутри Федора всегда теплилась мысль: а вот неплохо было бы ему взять да написать книжку о чем-нибудь, стать известным писателем и доказать «старикам», что не правы они были с выбором жизненного пути сына. И вот теперь, после краха бизнеса, после тяжелого периода застоя в мозгах и в душе, когда уже нечего было доказывать давно умершим родителям, Федору вдруг записалось. Слова, фразы, абзацы, целые куски чего-то сначала не совсем понятного начали литься из-под пера на бумагу (то бишь с клавиатуры на экран монитора) легко и непринужденно. Куски сливались в страницы, те — в главы, и вскоре стало получаться нечто вполне осмысленное про современную жизнь, про ситуацию в стране и в Москве, и все это — немного с детективным уклоном. Главный герой книжки, которую про себя Федор иронично называл «романом», занимался таким близким автору строительным бизнесом, вокруг которого заворачивался весьма увлекательный сюжет. Федор чувствовал, что «роман» получается интересным и вполне «забойным». Правда, никак не приходила в голову некая основополагающая часть интриги, но Федор чувствовал, что она придет, что что-то обязательно подведет его к ней.

Ирина знала, что муж «что-то там пишет», но относилась к этому скептически и не стеснялась это высказывать. Так что когда с полгода назад она тоном, не терпящим пререканий, объявила мужу о том, что нашла для него работу, а Федор, даже и не думая возражать, всего лишь риторически вопросил: а когда же, мол, он теперь будет писать, ведь надо же заканчивать книгу, — Ирина взорвалась, как вулкан Кракатау. Правда, она быстро взяла себя в руки, и извержение было недолгим. Но страшным. Федор еще никогда, включая и тот первый «разгром», не узнавал о себе столько негатива за такой короткий промежуток времени. Ирина впервые открыто назвала литературное увлечение мужа «времяубийством» и «бредятиной», а самого Федора — «вещью малопригодной в быту» и «романтиком хреновым». В заключение прозвучала сентенция о том, что только полный идиот может променять бумагомарание на ТАКУЮ работу, а с идиотом она жить не собирается. Федор ставить перспективы семейной жизни под угрозу не собирался, на работу, разумеется, пошел и с тех пор о своем писательстве в присутствии супруги больше не поминал, урывая для окончания «романа» время в основном в выходные.

Надо признать, что работу Ирина подыскала для мужа и денежную, и интересную. Как и в свое время вакансию для себя самой, Ирина нашла это место через свою давнюю, еще с институтских лет, подругу Ольгу Куницыну. Ее муж Алексей возглавлял компанию под названием «Лого-Строй», занимавшуюся инвестициями в строительство недвижимости. Отправляясь на собеседование, Федор примерно представлял, что «Лого-Строй», подобно многим расплодившимся за годы строительного бума в Москве аналогичным компаниям, находит в столице земельные участки под застройку и, возведя на них то, что на казенном языке именуется «объект недвижимости», затем выставляет построенные площади на продажу. Спрос на такие новостройки в столице был устойчиво велик, а особенно популярным было так называемое «элитное» жилье в престижных районах. На встрече с Алексеем Куницыным это представление Федора о компании, где ему предстояло работать, полностью подтвердилось с той лишь поправкой, что занимался «Лого-Строй» не жильем, а объектами «административного назначения». Вернее, по крайней мере в настоящий момент, строился всего один «объект», правда, весьма и весьма крупный даже по столичным меркам.

На территории старейшего московского завода «Конвейер» «Лого-Строй» возводил трехэтажную надстройку над главным сборочным корпусом для последующего размещения в ней офисов, контор и тому подобной «недвижимости коммерческой направленности». Целый этаж, по слухам, собирался занять известный банк. Количество квадратных метров этой надстройки, которое эдак небрежно обронил в разговоре глава «Лого-Строя» — почти пятьдесят тысяч — внушало уважение не только само по себе. Федор, быстро помножив в уме эту площадь на пятьсот долларов, — а такова в Москве минимальная себестоимость «усредненного квадратного метра», — получил в результате двадцать пять миллионов и проникся уважением также и к объему средств, которыми ворочал Алексей Куницын.

Вот на этом-то объекте Федору и предлагалось в течение обозримого будущего трудиться в качестве так называемого «технадзора», то есть инженера, основные обязанности которого состояли в контроле за качеством строительных работ. За эту непыльную работенку господин Куницын готов был платить восемьсот американских долларов в месяц. Такая сумма хоть и не была по современным меркам манной небесной, но небогатый бюджет семьи Ионычевых почти удваивала, и Федор, не раздумывая, согласился.

Такая работа для Федора, за годы «государевой» службы возводившего объекты и покрупнее, и посложнее, была проста и понятна. Коллектив в «Лого-Строе» тоже подобрался нормальный, так что Федор быстро освоился и на стройке, и в конторе. Единственное, что сначала немного тяготило, — это строгий график работы. К девяти утра обязательно нужно было быть на заводе, и до обеда — были реальные дела, не было ли, — предписывалось находиться там, «осуществлять технический надзор». К трем нужно было прибывать в офис и там торчать строго до шести, каковое время надлежало «работать с документацией». Документацию же эту, то есть рабочие чертежи, по которым велось строительство, Федор по многолетней привычке запоминал наизусть с первого просмотра.

В общем, кроме ежедневного доклада начальнику, как правило, сводившемуся к фразе: «Все в порядке, шеф!», делать в конторе нечего было совершенно. Федор изнывал от скуки, втихаря разгадывал кроссворды, чего, глядя, как его коллеги по офису корпят не поднимая головы, попервоначалу даже стеснялся. Потом, приглядевшись и поняв, что атмосфера общей пахоты — чистой воды фикция и на самом деле каждый тоже по-своему убивает время, стесняться перестал и решил наполнить часы вынужденного безделья содержанием.

Небывалое дело по нынешним временам, но компьютер в офисе был один — у секретарши Юли. Конторская дива, по слухам, была директору «из своих» и, вероятно, в связи с этим обстоятельством умениями, необходимыми современной секретарше, не блистала. В частности, быстро печатать она не могла, щелкала по клавишам двумя пальцами, а ее длиннющие, под стать ногам, искусственные ногти не оставляли ей никаких шансов в ближайшие пару лет в этом деле преуспеть. Собственно, печатной работы у нее было немного, но уж когда подваливало, бедная Юля за безупречный маникюр платила по полной, засиживаясь с печатанием документов чуть не заполночь. Федор же, которому за время его писательства текстовый редактор «Майкрософт Ворд» стал за старого приятеля, скорость набора на «клаве» имел изрядную.

Смекнув это дело, в один такой раз, когда в конце рабочего дня на Юлином столе выросла кипа рукописных листов, которые к утру должны были превратиться в безупречный с точки зрения грамматики и оформления договор, Федор предложил девушке свою помощь, каковую та приняла с нескрываемой радостью. Федору это стоило какого-то часа сверхурочной работы, но с той поры все бумаги, которые по долгу службы ему время от времени приходилось составлять, Федор получил официальное право набирать на компьютере сам. Разумеется, с умным видом сидя перед экраном монитора, девяносто процентов времени Федор посвящал не актам приемки выполненных работ и служебным запискам, а своему «роману».

Неудивительно, что написание книги с мертвой точки сдвинулось и быстро пошло вперед. Придумалась наконец-то и интрига, на отсутствии которой, собственно, Федор и буксовал. В общем, пару месяцев назад Федор с победоносным видом, сыграв в голове туш, с размаху стукнул по клавише с символом точки, эту самую точку в конце «романа» и поставив.

Но написать книгу — это меньшая часть дела, самое трудное — опубликовать ее. И что для этого нужно делать, представлялось лишь в самых общих чертах. Федор начал с самого начала. В пухлом справочнике «Желтые Страницы» он открыл раздел «Издательства» и прошерстил его весь. Издательств в Москве оказалось много — более четырехсот, и только на то, чтобы обзвонить их все, могло уйти и месяц, и два. К счастью, иногда сами названия, типа «Медицинская книга» или «Техническая литература», — уже позволяли отсеять такие издательства. Но даже тех, чьи названия звучали вполне индифферентно, осталось около сотни. Федор крякнул и засел за телефон.

Свой «роман» сам автор преподносил как «книгу о современной жизни с детективным уклоном», и чаще всего на том конце провода с разной степенью скуки в голосе отвечали, что такая тема издательству не подходит. Золотыми крупинками среди гор пустой породы звучали ответы: «Ну приносите, почитаем». Таких в результате набралось пять.

Федор купил две пачки бумаги для принтера, в очередной раз напросился помочь Юле и, оставшись после рабочего дня в офисе один, распечатал пять экземпляров рукописи. И только уже запаковав пачки листов в заранее подготовленные большие конверты, сообразил, что нигде не указал свое авторство. Надо было бы, конечно, перепечатать первые листы, но не было больше конвертов, и Федор фломастером на каждом пакете от руки крупно вывел псевдоним, казавшийся ему очень удачным: «Александр Агатов». И номер своего мобильного.

В один из дней он взял отгул и развез рукописи по заинтересовавшимся издательствам. На прочтение везде брали не меньше месяца, и потянулось томительное ожидание. Первым пришел ответ из самого крупного и известного издательского дома, чьими «дюдиками» в мягких обложках были наводнены ларьки Роспечати и книжные развалы. Корифеи книгопечатного бизнеса вежливо расшаркивались, давали «роману» высокую художественную оценку, однако же со словами «…сугубо социальная ориентированность сюжета выводит книгу за привычные границы жанра, что снижает ее коммерческую привлекательность» публиковать отказывались. Федор подивился затейливости формулировки и стал ждать ответа из других издательств.

Три из них последовали вскоре, но тоже были отрицательными. Федор впал в уныние. Но дней десять назад ему на мобильный раздался звонок, и дама, представившаяся Дашей Копейниковой, редактором из издательства «Фаэтон», прокуренным басом Фаины Раневской с места в карьер сообщила, что книга лично ей очень понравилась и она рекомендовала ее к опубликованию. Уважаемый автор не против? У Федора от неожиданности перехватило дыхание, и он только что-то невнятно промычал в ответ. Редактора Дашу такое красноречие, видимо, позабавило, и она громоподобно и эдак чуть покровительственно рассмеялась:

— Ну, вот и славно. Наш главный гриппует, поэтому на этой неделе редакционного совета не будет. Придется вам набраться терпения до следующей среды, ладно?

— Ладно, чего уж, потерпим, — выдавил из себя первую связную фразу Федор.

— Отлично! — гулко воскликнула Даша. — Тогда вы мне звоните в среду после обеда, часика в четыре, в пять. Я думаю, к тому времени все уже случится.

— А чего должно случиться-то? — совсем уже придя в себя, решился на вопрос Федор.

— Как чего? — не поняла Даша. — На редакционном совете принимается решение о том, подписывается книга к печати или нет. Конечно, никто мое мнение оспаривать не будет, но — официоз, знаете ли.

— А-а, — содержательно прокомментировал информацию Федор. — Ясно.

— А вы, Александр, похоже, автор еще совсем молодой? — хмыкнула в трубку Даша. — Это у вас какая по счету книга?

— Да первая, однако, — чуть не поперхнулся, услышав обращение к себе по вымышленному имени, Федор.

— Надеюсь, не последняя! — воскликнула Даша. — У вас получается, вам обязательно нужно писать!

— Значит, буду, — не стал спорить польщенный Федор, чувствуя, что беседу на эту тему мог бы поддерживать бесконечно долго.

— Да, и еще мне нужны ваши данные, — бесцеремонно увела разговор в сторону Даша.

— Какие данные? — не понял Федор.

— Для авторского договора, — тоном терпеливой училки младших классов пояснила Даша. — Фамилию и имя я знаю, нужно отчество, прописка, ну и все прочее.

— Вообще-то я пишу под псевдонимом, — признался, почему-то краснея, Федор.

— А гонорар вы будете тоже под псевдонимом получать? — съехидничала Даша. — Бухгалтерия деньги выдает по реальным паспортным данным.

— А что, и гонорар будет? — воскликнул Федор.

— А как же? — удивилась Даша. — Написали — получите! Конечно, миллионером с одной книги вы не станете…

— Но хоть на банкет-то по такому поводу хватит? — перебил редакторшу разошедшийся Федор.

— Если для узкого круга лиц, то и не на один, — понизив голос чуть не до инфразвука, со смехом уверила Федора Даша.

— Ну тогда записывайте! — махнул рукой Федор, доставая паспорт.

В ответ Даша сообщила Федору свои редакционные телефоны, и они распрощались. Только выключив трубку, Федор понял, насколько он счастлив.

Сегодня было утро той самой долгожданной среды. Как в институтские времена перед экзаменом, Федор особенно долго скреб себя бритвой и особенно тщательно драил зубы щеткой. В завершение утренних процедур он по армейской привычке умылся ледяной водой и, оставшись чуть меньше, чем обычно, недовольным своим отражением в зеркале, вернулся на кухню.

Чайник как раз вскипел, и конфорка раскалилась докрасна. Федор достал пачку кофе, автоматически отметил, что напиток заканчивается, засыпал четыре чайных ложки ароматного порошка в турку, залил кипятком и поставил на плиту. Через несколько секунд кофе вспенился в узком горлышке шапкой мелкопупыристой пены, до ужаса напоминающей знаменитую прическу Анжелы Дэвис, и Федор снял турку с плиты.

Прежде чем быть налитым в чашку, напитку нужно было пару-тройку минут отстояться, и во время этой паузы в годами отработанном утреннем ритуале Федор Ионычев обычно включал стоящий на подоконнике маленький телевизор, чтобы посмотреть новости.

В стране и в мире творилось все одно и то же — разбивались машины и самолеты, люди убивали друг друга в войнах и на бытовой почве, планета Земля насылала на своих неразумных детей землетрясения, цунами и прочие беды. От льющейся с экрана безнадеги Федора аж передернуло. Решив посмотреть что-нибудь более жизнерадостное, он фехтовальным выпадом простер в сторону «ящика» руку с пультом. Последнее, что он увидел по новостному каналу, был сюжет о том, что на таджикско-афганской границе задержали целый караван с героином и фальшивыми долларами, причем качество последних оказалось настолько высоким, что подделки беспрепятственно проходили через любые детекторы. Лишь информация от самих проводников, в один голос заявивших, что везли фальшивки, заставила видавших виды пограничников усомниться в подлинности купюр.

Федор хмыкнул, поражаясь искусности неизвестных фальшивомонетчиков, и переключил программу. И тут же резко обернулся, почувствовав спиной чей-то взгляд. В дверях кухни, накинув на плечи одеяло, стояла Ирина.

— Ой, Ир, ты меня напугала! — улыбнулся жене Федор. — Доброе утро! Чего не спишь?

— Сам вскочил ни свет ни заря, — не отвечая на приветствие, констатировала, хмуро прищурившись на мужа, Ирина. — Куда собрался-то в такую рань? На свидание?

Ни на секунду не допуская, что Ирина может его ревновать, Федор пропустил жёнину реплику мимо ушей и только кротко улыбнулся, давая понять, что шутку оценил.

— Да нет, просто не спится что-то, — пожал он плечами, помедлил и добавил: — Сегодня — я говорил тебе, если помнишь, — книжку мою должны к печати подписать…

Не закончив фразу, Федор замолчал, ожидая реакции Ирины. Скепсис жены по поводу своего писательства Федора ужасно огорчал, и он не оставлял надежды это положение дел рано или поздно изменить.

— Я впечатлена! — не скрывая сарказма, фыркнула в ответ Ирина, давая понять, что за последние полгода ее отношение к «бредням» мужа существенных изменений не претерпело.

— Даже гонорар обещали заплатить, — стараясь не обращать внимание на Иринино ехидство, выбросил на стол тщательно скрываемый им ранее козырь Федор, но, похоже, сделал этим только хуже.

— Не так деньги надо зарабатывать, Ионычев! — повысила голос, уперев руки в боки, Ирина. — Не так!

— Ты, конечно, знаешь, как? — позволил себе кротко съехидничать Федор.

— Я — знаю! — безапелляционно ответила Ирина, поставив жирный акцент на слове «я».

Эти ее слова прозвучали так, что если Ирина до сих пор еще не стала зарабатывать истинно больших денег, то это точно случится в самом ближайшем будущем. Хотя справедливости ради приходилось отметить, что на своих двух работах Ирина и теперь получала в совокупности побольше того, что приносил в семейный бюджет Федор.

Он смотрел на Ирину, стоявшую с решительно нахмуренными бровями и сжатыми губами в позе мальчишки-драчуна, готового кинуться в свалку, и думал о том, какая все-таки его жена красивая!

С точки зрения общепринятого разделения женских типов «по мастям» Ирина была, разумеется, блондинка, но на этом возможность описать ее красоту общепринятыми штампами исчерпывалась.

Ее волосы были не просто светлые — они имели удивительный оттенок, который в зависимости от освещения менял их цвет от соломенного до русого. В чертах ее удлиненного лица угадывались и европейские, и славяно-скифские предки, а глаза могли быть по настроению и небесно-голубыми, и серо-стальными. Очаровательная юная девушка, какой была Ирина, когда они познакомились, к ее нынешним тридцати четырем стала восхитительной зрелой женщиной, как свежий тугой бутон, распустившись, превращается в ослепительную розу. Причем несмотря на то, что и беременность, и роды прошли тяжело, и кормила Полинку своим молоком Ирина чуть не до двух лет, ей удалось не набрать ни килограмма лишнего веса, а ее грудь осталась по-прежнему остроконечной и упругой.

В течение всех последних без малого одиннадцати лет, что они были знакомы, Федор не уставал поражаться тому, насколько же Ирина красива! Безусловно, она была самой красивой женщиной в его жизни, самой яркой звездой в созвездии тех, кого он когда-либо любил. Эдакой, выражаясь языком астрономов, Альфой Любви.

Они познакомились, как это ни банально, в кино. В Москве тогда шел «Крамер против Крамера», и даже никак не претендовавший на реноме записного эстета Федор захотел посмотреть картину, несколько лет назад получившую пять «Оскаров», и которую всевидящая советская цензура по перестроечным соображениям решила все же показать советскому зрителю. Продвинутых киноманов в Москве было достаточно, и за парой билетов Федор отстоял по приличному морозцу больше двух часов. Но ко дню, указанному на билетах, тогдашняя Федорова пассия простудилась и, испытывая ответственность за нераспространение инфекции, твердо сказала, что в кино не пойдет. Из чувства солидарности он решил было не ходить тоже, но был буквально вытолкан на просмотр картины с обязательством пересказать содержание в мельчайших подробностях.

Перед сеансом нужно было еще продать лишний билет, но среди кишащей народом лестницы кинотеатра «Россия» проблемой это явно не было. Красивая, вернее, очень красивая молодая женщина в крашеной ондатре остановилась рядом с Федором, точно уловив его намерения, еще до того, как он достал билет из кармана. На перехват «лишнего билетика», как голуби на хлебный мякиш, сразу же бросились человек пять или шесть, но женщина с победоносной улыбкой на тщательно подведенных яркой помадой губах уже сжимала в пальцах вожделенную синюю бумажку. Пока она расплачивалась за билет, Федору даже сквозь ее неординарную красоту бросилось в глаза, что, будучи на первый взгляд очень хорошо и недешево одетой, обтягивающие ее тонкие длинные пальцы перчатки были тонки не по сезону, а набирая нужную сумму, она вытаскивала из недр кошелька едва ли не все его содержимое, последний рубль складывая серебром и медью.

На просмотре они, естественно, сидели рядом, и Федор, ощущая тонкий аромат духов незнакомки, не мог удержаться от того, чтобы время от времени тайком не скашивать глаза на ее остро выточенный профиль. Он видел, как ее глаза следили за волнующим действием фильма, время от времени наполняясь едва сдерживаемыми слезами. В конце фильма она все-таки тихо разрыдалась и, явно устыдившись этого, поверх платка кинула на Федора быстрый взгляд. Федор ободряюще улыбнулся в ответ и протянул соседке руку помочь подняться с кресла. Ее взгляд потеплел, она пробормотала: «Спасибо», а Федор подумал, что эти покрасневшие от слез глаза делают незнакомку очень похожей на потрясающую Мишель Пфайфер из «Иствикских ведьм», которых Федор недавно по случаю видел у кого-то в гостях по стремительно входившему тогда в моду видео. И еще Федор ощутил тоненький укол досады от того, что женщина сейчас встанет и уйдет и он больше никогда ее не увидит. Конечно, он мог бы сам форсировать знакомство, но сознательно не хотел этого делать, потому что небезосновательно считал, что сердце его занято той самой хворающей пассией, а Федор был человек слова. Но тут произошло событие из тех, что, невзирая на кажущуюся малозаметность, меняют иногда жизнь — по крайней мере, жизнь небольшого числа вовлеченных лиц.

Поднимаясь, женщина вдруг охнула и снова упала в кресло, с болезненной гримасой потянувшись рукой вниз, к лодыжке.

— Что случилось? — совершенно естественно озаботился Федор, а женщина с растерянным видом уже показывала ему отвалившийся от ее модельных, хотя тоже не по сезону тонких сапог длинный каблук.

— И еще я, кажется, ногу подвернула, — с нотками извинения в голосе произнесла она. — Мне очень неудобно, но вы мне не поможете?

Повреждение голеностопа оказалось несерьезным, но вкупе с потерянным каблуком делало самостоятельное передвижение невозможным. В наше время помощь в подобной ситуации могла бы заключаться в содействии визиту в ближайший работающий допоздна обувной магазин или определение пострадавшей в первое же подскочившее такси, но в ту эпоху ненавязчивого сервиса советских граждан подобными излишествами соцдействительность не баловала. Стало ясно, что женщину нужно сопроводить до дома, который оказался в Кунцево — по счастью, прямо у станции метро.

— Меня зовут Ирина, — первой представилась спутница Федора, когда он помогал ей надеть шубу. — Ирина Кротова.

— Федор, — ответил он. — Федор Ионычев.

— У вас очень интересная фамилия, — улыбнулась Ирина. — Никогда не задумывались над ее происхождением?

— Нет, — пожал плечами Федор, подставляя Ирине руку — опереться.

Они двинулись от кинотеатра к метро «Пушкинская», потом долго, с двумя пересадками, ехали до Кунцево. Ирина еле могла наступать на больную ногу, всю невеликую тяжестью своего тела перекладывая на Федора. И, конечно, всю дорогу они говорили. Вернее, в основном говорила Ирина. После рассказа о корнях Федоровой фамилии (скорее всего, кто-то из его дальних предков был тезкой библейского пророка Ионы и, достигнув в жизни, что называется, «степеней известных», основал род, носящий фамилию, основанную на его имени).

Потом разговор пошел о только что просмотренном фильме. Ирина восторженно комментировала игру Дастина Хоффмана и Мерил Стрип, сыпала фамилиями американских актеров и названиями незнакомых Федору киношедевров.

Потом разговор перекинулся на литературу. Тут с детства начитанный Федор почувствовал себя более уверенно, но быстро выяснилось, что он не читал ни современников вроде хитового «Альтиста Данилова» Владимира Орлова, ни классики советского андеграунда типа «Утиной охоты» Вампилова или «Москва-Петушки» Венечки Ерофеева, ни диссидентов в лице, к примеру, не столь уже и запрещенного Василия Аксенова.

В первый раз в жизни Федор общался с женщиной не только красивой, но и если не умнее, то явно более образованной и начитанной, чем он сам. И чем дальше «в лес», то есть вперед по голубой ветке Московского метрополитена, тем меньше Федору хотелось, чтобы это общение закончилось у двери подъезда Ирининого дома в Кунцево.

У этой самой двери горел яркий фонарь, и Федор впервые рассмотрел Иринино лицо, которое и в кино, и в вагонах метро было большей частью обращено к нему профилем или, в лучшем случае, вполоборота. Да, она была сногсшибательно красива. Большие глаза, тонкий нос, чувственные губы, безупречный овал — с таких лиц пишут портреты, их обладательницы снимаются в кино, становясь эталонами женской красоты.

Федору не верилось, что такая женщина стоит рядом, говорит с ним, держит за руку. И что она не замужем и живет здесь в двухкомнатной квартире с мамой. И все же после неизбежного: «Ну, вот вы и дома» Федор, скорее всего, повернулся, ушел бы, и они никогда больше не встретились, если бы уже в дверях Ирина не сказала:

— Если хотите, позвоните мне, Федор. У меня очень простой телефон. Сто сорок три, сорок три, тридцать четыре.

Всю дорогу до дома Федор удивлялся тому, как он умудрился, вряд ли за весь вечер сказав больше нескольких десятков слов, произвести на такую красавицу такое впечатление. И хотя на ум сразу же приходило булгаковское: «Окончательно уверен я, что в моём происхождении нечисто. Тут не без водолаза», вызывая у Федора самоиронический смех, но, как говорится, факт был налицо, и это очень льстило его самолюбию. Ему становилось от этого стыдно, но оно все равно льстило.

Весь следующий день Федор порывался позвонить своей недужащей пассии, но в результате к вечеру набрал Иринин номер. Назавтра они встретились, и встречались следующие три дня. Вечером пятого дня их знакомства они пили чай в квартире в Кунцево, по какому-то случаю свободной от присутствия Ирининой мамы. Федор сделал Ирине предложение как-то неожиданно для себя самого и совершено обдуманно в то же время, сознательно зачеркивая все, что было в его жизни раньше. Ирина долго и серьезно смотрела на Федора, и ее глаза на глазах меняли свой цвет, из тревожно-серых становясь беззаботно-голубыми. Потом она, словно обозначая принятие окончательного решения, тряхнула головой и решительно начала расстегивать пуговицы на кофточке. На следующий день они подали заявление в ЗАГС.

Сейчас, вспоминая все это, Федор снова испытывал чувство крайнего удивления, что Ирина согласилась так быстро. Ведь он, по сути, не предпринял к этому никаких усилий, счастье иметь рядом с собой столь красивую женщину свалилось на него случайно, даром. И поэтому все время их супружества он из кожи вон лез, чтобы соответствовать, чтобы у Ирины не было повода пожалеть.

Первые десять лет все получалось. Федор, ощущая себя эдаким мощным локомотивом, без устали тащил их семейный состав. Ирина не без видимого удовольствия изображала головной вагон, послушно следующий за локомотивом, и подобное каноническое распределение матримониальных ролей гарантировало семейную идиллию. Через полгода после того, как у Федора начались проблемы, в экономическом смысле уже вагон толкал локомотив, но в устоях семьи Ионычевых все было, на первый взгляд, по-прежнему.

Но тишь да гладь были обманчивы: буря зрела, просто Федор, погруженный в переживания, этого не замечал. То, что она грянула, стало для Федора откровением. Он не узнавал свою жену, не верил, что это она, всегда мягкая, интеллигентная, тактичная, а не какая-то разъярившаяся фурия, ни капли не стесняясь в выражениях, швыряла в него тяжелые комья обвинений в несостоятельности и никчемности.

С того дня в Федоре отношение к жене стало постепенно раздваиваться. С одной стороны, она продолжала оставаться для него любимой женщиной, «моей Ирушей», как он всегда называл ее про себя, от одной мысли о близости с которой сразу начинал бурлить весь организм. С другой — она была теперь для него кем-то вроде инспектора, арбитра, верховной инстанции, перед которым ответственен, кому подотчетен, чуть ли не начальником, прежде чем заговорить с которым, хотелось откашляться, чтобы не дрожал предательски голос.

К осознанию своей новой роли в семейном тандеме, к новому месту в составе Федор пришел не сразу. Сначала, прокручивая раз за разом в голове сцену первой в его мужской жизни выволочки, он неизбежно пришел к отрицанию позиции жены. Она вела себя, как будто бы не было предшествующих обвалу «тучных» лет, и так, словно жена по всем писаным и неписаным канонам не обязана, дав — перед Богом или людьми — обет верности мужу, вместе с ним, как образно сказано в армейском уставе, «сносить все тяготы и лишения». Но такая собственная позиция в пределе диктовала ответные шаги вплоть до ухода с громким хлопаньем дверью, к которым Федор готов не был, потому что он любил Ирину. И еще — он любил их дочь Полинку.

Именно Полинкину болезненность Федор сделал в своих собственных глазах оправданием столь радикальному изменению в отношении Ирины к себе. Беременность не стала для Ирины легкой прогулкой, а после рождения проблемы только усугубились. Вопрос Полинкиного здоровья стал для Ирины не просто пунктиком, а самоцелью, фетишем. Федор не мог не отдавать себе отчета, что именно его неспособность (чего уж там, нужно называть вещи своими именами!) решить жилищный вопрос, увезти семью из инфернального Коровино с последующим своим погружением в деструктивное уныние стали для Ирины поводом для превращения в Медузу-Горгону. Он нашел объяснение Ирининым действиям, он понял ее и, как следствие, сразу же простил. И со своей новой семейной реальностью смирился, молча снося ставшие регулярными Иринины разносы. В такие моменты сам себе он напоминал боксера-лузера, у которого уже нет сил сопротивляться, и он молча терпит трепку, мечтая лишь об одном — когда можно будет, не теряя лица, упасть и с облегчением услышать означающее конец мучений громкое «Аут!» у себя над головой.

И еще он пришел к тому, что рано или поздно платить в этой жизни приходится за все. За тот вечер в квартире в Кунцево, за лаконичное Иринино «Да!» всего лишь на пятый день их знакомства Федор сейчас платил ее отчужденностью, упрямой уверенностью, что во всем виноват он один, ее категорическим нежеланием быть «женой декабриста». Да, последнее время Федор все чаще ловил себя на мысли, что жена, как некая доставшаяся ему драгоценность, оказалась слишком красива и ярка, что груз ответственности за обладание такой красотой для него слишком тяжел. И тем регулярнее такие мысли приходили ему в голову, чем чаще глаза жены при взгляде на него были не нежно-голубыми, а холодно-серыми.

Сейчас же они и вовсе метали молнии, но в сочетании с творческим беспорядком на голове и haut couture в виде одеяла, накинутого на решительно вздернутые плечи, это только добавляло Ирине шарма. Несмотря ни на что, Федор обожал жену в любых проявлениях ее непростого характера и даже сердиться на нее по-настоящему не умел. Ругаться же с нею было для него и вовсе немыслимо, поэтому сейчас в ответ на Иринину тираду он только вздохнул и, терпеливо улыбнувшись, спросил:

— Кофе будешь?

— Нет! — отрезала Ирина, развернулась на месте, полами одеяла чуть не смахнув турку со стола, и сердито вышла с кухни.

М-да, за последние пару лет картины семейного быта Ионычевых все чаще начинали более напоминать изображения бушующего океана, чем сентиментальные пасторали, каковыми они когда-то ему казались. «Сам виноват!» — подумал Федор, сокрушенно покачал головой и сел завтракать.

На улице, как всегда бывает в оттепель, во всем ощущалась влажность. Старенькая «шаха», к счастью, не проданная в благополучные времена, когда Федор рассекал на «мерине», долго содрогалась всем своим отсыревшим за ночь нутром, но на последнем издыхании стартера все-таки завелась. Федор прогрел двигатель машины приличествующее ее почтенному возрасту время и, пробуксовывая лысоватыми покрышками по подтаявшему снегу, отправился в свой ежеутренний рейс на завод.

Несмотря на будний день, на дорогах было относительно свободно. Федор любил ездить быстро, умел делать это даже в постоянных московских пробках, а сейчас, когда движение позволяло, он продвигался и вовсе без проблем. При этом даже когда под Федором была не убитая «шестерка», а престижная иномарка, на дороге он всегда вел себя как джентльмен — не моргал нетерпеливо фарами плетущемуся впереди «чайнику» и не жал истерично на клаксон, подгоняя какую-нибудь засидевшуюся на светофоре дамочку с буквой «У» на стекле. Свой стиль вождения сам он называл «сквозить, как нож сквозь масло», имея в виду, что искушенный водитель практически всегда может двигаться существенно быстрее потока, сам при этом никого не «подрезая» и своими маневрами никому не мешая.

Но сегодня «лавирование» Федора из ряда в ряд кому-то не понравилось. А может быть, водителя начерно затонированного джипа «Мерседес-Геландеваген», за рубленые формы кузова прозванного «чемоданом на колесах», просто жаба заела, что какая-то «шаха» едет быстрее него. Как бы то ни было, но, пристроившись за несколько машин от Федора еще на развилке Коровинского шоссе с Дмитровкой, у Петровско-Разумовской «Геландеваген» уже висел у «шестерки» на хвосте. «А, ты бодаться?!» — усмехнулся про себя Федор, которому постоянное маяченье треугольной мерседесовской звезды в зеркале заднего вида начинало действовать на нервы.

Он резко повернул руль и влез в узкую щель между двумя машинами слева. В правом ряду тоже открылся просвет, и Федор немедленно нырнул в него, за несколько секунд сразу оказавшись на несколько машин впереди «Геландевагена». Тот засуетился, попытался повторить маневр, но «калитка» уже давно захлопнулась, а сердитый сигнал не менее крутого «Рейндж-Ровера», перед которым попытался протиснуться преследователь Федора, вернул «Геландеваген» на место. Федор еще несколько раз выполнил такую же «перестановочку» и окончательно оторвался от «чемодана», оставив его в окружении раздраженно бибикающих иномарок далеко позади.

«Понакупляли «Мерседесов», а ездить научиться позабыли», — усмехнулся Федор, посылая преследователю воздушный поцелуй. Но пора была уходить с Дмитровки в сторону Ленинградского проспекта, и, перед перекрестком с улицей Руставели включая поворотник направо, Федор уже забыл о незадачливом гонщике на «Геландевагене».

Завод «Конвейер» уютно пристроился в глубине огромной треугольной проплешины в плотной городской застройке, одной стороной своей территории подходя почти к самой Ленинградке, а двумя другими гранича с Илюшинским авиакомплексом и Ходынским полем. Фасады жилых домов, тянущихся от стадиона Юных Ленинцев до Аэропорта почти сплошной линией, надежно скрывали высоченный заводской забор от людских глаз, и большинству горожан даже невдомек было, что чуть не в сердце Москвы уже больше полувека стоит и работает промышленное предприятие, по площади равное иному столичному району. К этому большинству принадлежал и коренной москвич Федор Ионычев, впервые услышавший о заводе «Конвейер» только придя на работу в «Лого-Строй».

Но с тех пор завод стал ему как дом родной. Одетые в ветхозаветные форменные бушлаты с перекрещенными винтовочками на зеленых петлицах бабушки-старушки, дежурившие при заводских воротах, машину Федора уже знали и пропускали его на территорию, не требуя предъявления пропуска. Как обычно, проезжая мимо них, Федор в знак благодарности наклонил голову, что очень нравилось стареньким охранницам, некоторые из которых работали на заводе чуть не с самого его основания. Федор припарковал машину на стоянке и пешком направился к месту своей работы.

Главный сборочный корпус завода «Конвейер» был громаден. Начинаясь у самой проходной, он гигантской змеей, несколько раз поворачивая, петлял по всей территории завода и заканчивался почти у того места, где начинался. Собственно, завод и был по сути этим одним гигантским цехом. Длиной он был чуть не километр, и все остальные заводские постройки, коих насчитывалось чуть не три десятка, служили лишь для обеспечения его работы. Поэтому заводчане по привычке называли «Конвейером» не только завод, но и сам ГСК, не делая между этими понятиями большой разницы. Контролем за ведением работ по надстройке «Конвейера» и занимался Федор Ионычев, инженер технического надзора компании «Лого-Строй».

Федор еще только подходил к первому подъезду корпуса, как из дверей навстречу ему выскочил, прихрамывая, Юра — прораб строительной фирмы, которая на подряде у «Лого-Строя» вела собственно стройку. Правда, на самом деле его звали не Юра, а Юнус, потому что по национальности он был таджик. Таджики были и рабочие на стройке, и вся фирма «Сервисспецстрой», хоть и была зарегистрирована в Москве, была, по сути, таджикской. Поэтому Федор в шутку переделал это название в «Салямспецстрой», которое всем понравилось да с тех пор так и прижилось.

— Ассалям алейкум, товарищ технадзор! — еще издалека закричал Юра Федору.

Федор, хотя слышал это приветствие пять дней в неделю, не смог сдержать улыбки. Юра, которому было уже за пятьдесят, был выходцем из той, советской эпохи, и все его привычки и манера общения были соответствующими. У немалого коллектива, работавшего на стройке, Юра-Юнус пользовался непререкаемым авторитетом, проистекавшим из двух его качеств. Во-первых, в отличие от большинства своих молодых земляков, он неплохо говорил по-русски, а во-вторых, у себя на родине в горном ауле у него было три жены. В детстве Юра упал с лошади и с тех пор остался хромым, что не мешало ему быть очень подвижным. Вот и сейчас он проворно подскочил к Федору, закланялся, прижимая ладонь к сердцу, а когда Федор протянул ему руку, затряс ее обеими своими руками.

— Валейкум ассалям, Юнус-ага! — ответствовал на приветствие Федор, со времен своего военно-строительного прошлого помнивший несколько универсальных фраз на основных среднеазиатских языках.

Прораб Юра, которому величание «ага», то есть «старший», явно было маслом по сердцу, совсем расцвел, заулыбался морщинистым смуглым лицом, всем своим видом выражая готовность служить высокому начальству, каковым являлся для него Федор.

— Сколько бетона за ночь приняли? — перешел от расшаркиваний к делу Федор.

— Совсем много, товарищ технадзор, — с готовностью отвечал Юра, смешно выпучив глаза и обрисовав в воздухе руками что-то круглое, что, вероятно, должно было символизировать очень большое количество уложенной в конструкции бетонной смеси. — Десять миксеров, однако, принимали.

«Пятьдесят кубов, — прикинул про себя Федор. — Да, прилично!»

— А как насчет качества работ? — строго нахмурил брови Федор. — Провибрировали бетон хорошо? Прогрев включили?

— Все вибрировали, все включали! — масленым голосом зачастил Юра, снова прикладывая руку к сердцу. — Пойдем, товарищ технадзор, сам посмотришь!

— Пойдем, Юра, обязательно пойдем, — засмеялся Федор, первым заходя в подъезд.

По узкой темной лестнице они с Юрой поднялись на чердак, пролезли через узкий лаз слухового окна и оказались на стройплощадке. Здесь кипела работа.

Одни таджики в одинаковых синих утепленных куртках и оранжевых касках железными крючками вязали арматуру колонн, другие с помощью крана одевали уже готовые арматурные каркасы в щиты опалубки, третьи ворочали толстым шлангом бетононасоса, заливая в конструкции густой серо-зеленый бетон. Надсадным звуком, напоминавшим жужжание огромного роя рассерженных пчел, гудели вибраторы, которыми уплотняли свежий бетон. Сверкали звезды электросварки, звенел звонок башенного крана, стропальщики на чистом русском с легким таджикским акцентом кричали «вира!», «майна!» и «давай-давай!». В общем, было весело.

Да, надо отдать «Салямспецстрою» должное — работали таджики быстро, причем круглые сутки, и надстройка над «Конвейером» росла не по дням, а по часам. На том месте, где сейчас стояли Федор с Юрой, еще на прошлой неделе была старая железная крыша корпуса, а сейчас возвышалось уже два новых этажа. По прикидкам Федора, при таких темпах надстройка над всем «Конвейером» могла быть готова к середине мая.

Сопровождаемый Юрой, Федор обошел всю стройку, тщательно проверил выполненные за ночь работы, проконтролировал ведение многочисленных журналов и остался всем этим удовлетворен. Потом обсудил с приехавшими на стройку проектировщиками кое-какие технические вопросы, после чего пообедал в заводской столовой.

Когда, покончив со всеми делами, Федор уже направлялся на стоянку, чтобы ехать в офис, ему навстречу попался главный энергетик завода Виктор Николаевич Соколов, общительный толстяк, с которым Федор был в добрых отношениях. Федора уже поджимало, чтобы к трем не опоздать на доклад к начальнику, но о том, чтобы не перекинуться с жизнерадостным энергетиком парой слов, не могло быть и речи.

— Как на дрожжах растет стройка-то, — с улыбкой кивнул на возвышавшийся над корпусом башенный кран Соколов, крепко пожимая Федору руку. — Не боишься ты, Федор Андреич?

— А чего я должен бояться-то, Виктор Николаевич? — не понял Федор, поворачивая голову в направлении взгляда энергетика. — Что кран упадет, что ли?

— Что корпус упадет! — хохотнул Соколов, доставая из кармана пачку сигарет. — Закуривай!

— Да не курю я, ты же знаешь, — нахмурился Федор, давая понять, что разговор ему неприятен.

Глупая шутка энергетика резанула ему слух. Со свойственным строителям суеверием Федор Ионычев избегал досужих обсуждений всевозможных строительных катастроф, особенно после недавнего обрушения одного из московских аквапарков. Но, как назло, Соколов явно был расположен эту тему развить.

— А что, виданное ли дело — так корпус нагружать? — для убедительности по-ленински выставив вперед руку, воскликнул энергетик. — «Конвейер» — он старенький, разве ему снести на голове такое?!

— Вот ты образованный человек, инженер, а несешь всякую ерунду! — тоже завелся Федор. — Ты же знаешь, расчеты были, обследования. Они показали, что корпус надстройку выдержит, и с большим запасом!

— Ну, тогда ладно! — заулыбался, неожиданно сдавшись, Соколов и дружелюбно похлопал Федора по плечу. — Да ты не серчай, Федор Андреич, это я так. Сам-то я не сомневаюсь, вот только люди говорят…

Умные маленькие глазки энергетика вроде улыбались, но в их глубине явно была тревога.

— Кто говорит? — остывая, уже более миролюбиво спросил Федор.

— Да все говорят, — махнул рукой Соколов и обернулся на звук приближающегося автомобиля.

Федор тоже повернул голову. Рядом с ними, мягко шурша шипованной резиной, остановился длинный черный «БМВ». Темное боковое стекло лимузина бесшумно опустилось.

— Здравствуйте, господин Ионычев! — произнес человек, сидящий за рулем.

Это был собственной персоной директор завода «Конвейер» Евгений Эдуардович Дерябин. Круглое, как солнце, лицо директора источало добродушие, светлые прозрачные глаза просто лучились дружелюбием. Дерябин не был Федору начальником, и все же из уважения перед директорским рангом, отвечая на приветствие, он слегка наклонил голову.

— Ну, как дела на стройке? — обратился Дерябин к Федору, словно и не замечая стоящего рядом Соколова. — Как работает ваш «Салямспецстрой»? Выполняет план по валу?

— Нормально работает, Евгений Эдуардович, — ответил Федор, из субординации шутливого директорского тона не поддержав. — Плана у них как такового нет, но есть срок окончания — начало июня. Вроде бы укладываются.

— Надо быстрее, — вдруг посерьезнел Дерябин. — Передайте, пожалуйста, Алексею Дмитриевичу, что я просил быстрее.

И — снова засиял, засветился радушием.

— Обязательно передам, — ответил Федор и в ответ на прощальный директорский кивок по-военному приложил два пальца к шапке.

Лимузин дохнул ароматным дымком из двух прямоугольных труб под бампером и плавно покатил к заводским воротам.

— Да, крутой у нас директор, круто-ой, — протянул Соколов, провожая лимузин взглядом. — Круче только яйца всмятку. И откуда он только взялся на нашу голову?

Федор непонимающе посмотрел на энергетика, но тот только хмуро сунул ему ладонь на прощание и тяжело пошагал в направлении стоящей неподалеку подстанции. А Федор, чувствуя, что опаздывает, поспешил в контору.

До года у Дочи вообще подозревали ДЦП. Страшный диагноз не подтвердился, но девочка на самом деле отставала в развитии. К счастью, ее родители с таким приговором не смирились, поставив опровержение клейма «УО» на их ребенке целью своей жизни. Благо отец Матвей Рюхин, слесарь-механик высшего разряда на опытном производстве крупного московского завода, не только зарплату имел по тем временам приличную, но еще и прибыльно подхалтуривал ремонтом частных автомашин. Эти деньги позволяли оплачивать и услуги педагогов, занимавшихся с девочкой с четырех лет, и матери Антонине Васильевне — не работать, неотлучно находясь при ребенке.

Контора компании «Лого-Строй» располагалась в центре Москвы, в переулках между Рождественкой и Неглинкой, в неприметном флигеле во дворе жилого дома дореволюционной постройки. Сереньким, обшарпанным фасадом флигель мало чем отличался от всей застройки вокруг, и только очень серьезная даже с виду стальная входная дверь, толстые решетки на окнах да наружный блок кондиционера под защитным козырьком говорили о том, что за этим фасадом не так все просто. И точно — внутри был евроремонт с иголочки, керамика, ковер и паркет на полах, неудобная дорогая мебель, просторный санузел и даже маленькая кухонька, — в общем, все необходимые атрибуты офиса преуспевающей фирмы.

У подъезда стоял новенький, чистенький, как будто не с московских улиц, а прямехонько из автосалона, «Лендкрузер» хозяина офиса Алексея Дмитриевича Куницына. Его водитель и по совместительству охранник Коля, как обычно, выполняя еще и функцию живой противоугонной системы, успел задремать за рулем, сигнализируя Федору, что начальник на месте уже минут десять. Федор приткнул «шаху» рядом, взбежал на крыльцо и нажал кнопку снабженного видеокамерой переговорного устройства. Домофон мелодично запиликал и, зная, что его физиономию сейчас рассматривают на экране своих мониторов не только Юля, но и непосредственный начальник, Федор состроил мину, означавшую крайнюю озабоченность сотрудника своим трехминутным опозданием. «Здравствуйте, Федор Андреевич!» — раздался из динамика Юлин голос, вслед за чем электрический дверной замок громко щелкнул, отпираясь. Федор бросил ироничный взгляд на свою «шаху», рядом со сверкающей громадой джипа смотревшуюся как древний портовый буксир на фоне круизного суперлайнера, и потянул на себя тяжелую дверь.

По средам в «Лого-Строе» проводилось еженедельное совещание, и по этому случаю в офисе сегодня был полный сбор. Федор сказал: «Привет!» Юле, стрельнувшей ему в ответ глазками, тепло поздоровался с главспецом по проектным делам пенсионером Яковом Наумовичем, официально пожал руку зама по кадрам и режиму отставного эмвэдэшника Семена Евстратовича Горбатова и кивнул очкарику-ю-ристу Паше, с которым из-за чудовищного и неконструктивного занудства последнего он был в легких контрах. С главным бухгалтером Розой Анатольевной Федор обычно вежливо раскланивался, но ни в общей офисной зале, где, разделенные низенькими ширмочками, сидели сотрудники, ни в своем отдельном застекленном закутке финансовой богини не было. Федор разделся, но усесться на свое место не успел, потому что на Юлином столе заблеял местный телефон и она, что-то коротко выслушав в трубке, громко провозгласила:

— Федор Андреевич, зайдите к Алексею Дмитриевичу!

Сопровождаемый сочувствующим взглядом Юли, ободряющим — Леонида Яковлевича, безразличным — зама по режиму и злорадным — Паши-юриста, Федор, предварительно коротко постучав, открыл двойную тамбурную дверь директорского кабинета.

— Вызывали, Алексей Дмитриевич? — вежливо, но без подобострастия, спросил он. — Разрешите?

Человек в белой рубашке и дорогом галстуке с золотой заколкой, сидевший, склонив голову над бумагами, во главе большого Т-образного стола, в ответ, не поднимая головы, только нетерпеливо поманил рукой.

Генеральный директор компании «Лого-Строй» Алексей Дмитриевич Куницын не просто производил впечатление человека преуспевающего, но и всячески старался это впечатление подчеркнуть. Пока Федор занимался бизнесом, ему доводилось общаться с людьми чрезвычайно состоятельными, но никто из них не уделял столько внимания носимым атрибутам успеха, как Алексей Куницын. Кроме галстучной заколки в его туалете благородный металл присутствовал в виде массивных часов, браслета, толстенного обручального кольца на безымянном пальце правой руки и перстня-печатки для симметрии — на левой. Бумаги он подписывал золотым «Монбланом», а прикуривал от золотой же зажигалки. Кроме того, Федор знал, что на шее начальника висела скрытая сейчас воротом рубашки цепь в палец толщиной и еще одна, немногим тоньше, для золотого нательного креста. Из одежды он признавал только «Boss», и иные из его вещей стоили не меньше какой-нибудь золотой безделушки. Алексей был моложе Федора года на три-четыре, но, видимо, излишества, зачастую сопутствующие жизненному успеху, наложили на его внешний облик неизгладимый отпечаток, заставив некогда явно спортивную фигуру расплыться, прическу — поредеть, а черты лица — оплыть. Сейчас он был настолько увлечен изучением бумаг, лежащих перед ним, что главбухша Роза Анатольевна, белой мышью сидящая по посадке «смирно» на стуле рядом с директорским столом, казалось, даже не дышала, дабы, не дай бог, не помешать начальнику.

Висела тишина. Невостребованно простояв с минуту в дверях, Федор счел уместным легким покашливанием напомнить о себе. Алексей поднял от бумаг голову и непонимающе уставился на Федора. Потом вдруг встряхнулся и, словно продолжая только что прерванный диалог, произнес:

— Да, так вот — мы им платим или нет?!

«Белая мышь» при этих начальничьих словах повернула голову и тоже уставилась на Федора с вопросом в бесцветных глазах. Федор изобразил на лице вежливое недоумение:

— Простите, Алексей Дмитриевич, кому платим? За что платим?

— Ну, «Салямспецстрою», я говорю, таджикам нашим, — объяснил Куницын, видимо, вспомнив, что Федор при разговоре не присутствовал. — Они денег просят вне графика, вот думаем — давать, не давать?

— И много просят? — осторожно поинтересовался Федор.

Впрочем, спросил он это просто для того чтобы поддержать разговор, потому что взаиморасчеты с подрядчиком в компетенцию Федора не входили, и что отвечать на поставленный ребром вопрос, он не представлял совершенно.

— Да прилично, — хмуро ответил Куницын. — Вот и думаем.

Снова повисло тягостное молчание. И тут Федор, которого этот разговор немого с глухим о том, что видел слепой, и забавлял, и раздражал одновременно, с совершенно серьезным выражением лица пошутил, как ему казалось, вполне уместно случаю:

— А вы, Алексей Дмитриевич, дайте им половину того, что они просят, и все дела!

«Белая мышь» изобразила уголками губ какое-то подобие улыбки, но тут же ее лицо вновь стало похоронно-постным, потому что Куницын воспринял слова Федора совершенно серьезно.

— Ты думаешь? — с сомнением спросил он, потирая кулаком подбородок, и повернулся к главбухше: — Что скажете, Роза Анатольевна?

У «белой мыши» в глаза выплеснулся ужас, и она часто закивала головой. Алексей, которого, похоже, больше тяготил не сам вопрос, а необходимость принятия решения по его сути, от такой поддержки фин-богини даже сразу просветлел.

— Ну, Федор, молодец, здорово ты все разрулил! — воскликнул он, хлопая себя ладонью по ляжке, и сразу снова стал официальным: — Ну, иди, передай там всем, что совещание через пять минут.

Умирая про себя со смеху, Федор вышел уже было из кабинета, но в тамбуре, закрывая за собой одну дверь и открывая другую, замешкался, и до него донесся приглушенный, но все же совершенно явно слышимый дискант главбухши:

— Тогда что, сколько платим, Алексей Дмитриевич?

Рука Федора непроизвольно замерла на ручке двери.

— Ну, сколько, сколько? — пробубнил голос Алексея Куницына. — Пополам, значит, пятьсот.

— Так, я пометила — пятьсот тыщ, — пропищала «мышь». — Вы сами отдадите Бахтияру?

— Да, как обычно, — глухо, как из колодца, ответил Куницын.

— Не забудьте взять расписочку, Алексей Дмитриевич!

— Не забуду, Роза Анатольевна.

Разговор за дверью явно завершался, и Федор поспешил ретироваться из тамбура.

Совещание протекало скучно и неинтересно. К Федору вопросов не было, и он, слушая вполуха, весь был в своих мыслях.

Какое-то время он думал о том, что невзначай подслушал под дверью начальничьего кабинета. Пятьсот тысяч (а просили миллион!) долларов (не рублей же!), наличными (расписка ведь!) какому-то неведомому Бахтияру — это, согласитесь, интересно! Но скоро размышления на эту тему Федору наскучили. В конце концов, как Алексей Куницын платит подрядчику, Федору было совершенно «по барабану», лишь бы дело шло. Ну, а то, что вся стройка в Москве финансируется «в черную», ни для кого не секрет, иначе стоимость квадратного метра в столице из просто высокой стала бы заоблачной, как на Манхеттене, или того дороже. И скоро Федор переключился на предстоящий звонок в издательство, да так предвкушением разговора с редактором Дашей увлекся, что напрочь забыл о поручении, даденном ему директором завода. И только когда Алексей уже распустил подчиненных по местам, Федора осенило, и он, уже держась за ручку двери, сказал вроде между прочим:

— Да, кстати, Алексей Дмитриевич, я тут разговаривал с Дерябиным, и он просил передать, что хотел бы, чтобы надстройка корпуса была закончена не к июню, как мы с вами планируем, а раньше.

Куницын как-то застыл на секунду, потом медленно поднял на Федора глаза.

— Когда вы разговаривали с Евгением Эдуардовичем? — раздельно спросил он, тяжело глядя на Федора.

По этому взгляду да еще по тому, что обычно начальник был с ним на «ты», Федор понял, что допустил какую-то бестактность.

— Когда уезжал с завода, часа в два или чуть позже, — ответил он.

— Вы разговаривали с директором завода три часа назад, он просил что-то передать мне, и я только сейчас узнаю об этом? — еще добавил в тоне Куницын. — Впредь прошу вас, Федор Андреевич, любую информацию от Евгения Эдуардовича доставлять мне срочно, вы поняли меня?

— Понял, — коротко ответил Федор и вышел из кабинета.

Федор терпеть не мог, когда ему выговаривали, но еще меньше он любил осознавать, что сам на выговор и напросился. Потому что с самого утра думал не о работе, а о звонке в издательство, вот и забыл, замечтался. И, как всегда бывает в жизни, кроме как на себя, пенять не на кого. Немного успокоив себя такой самокритикой, Федор вышел в конторский «предбанник», служивший курилкой и местом для ведения неслужебных телефонных разговоров, и позвонил Даше Копейниковой.

— М-да, да! — своим неподражаемым басом рыкнула в трубку редакторша. — Кто это?

— Это я, молодой автор Александр Агатов, — с интонациями почтальона Печкина ответил Федор.

— Ага! — торжествующим тоном судебного исполнителя, только что задержавшего злостного неплательщика алиментов, воскликнула Даша. — Вас-то мне и надо! И когда вы намереваетесь прибыть ко мне?

— Так что, подписали? — робко спросил Федор, чувствуя, как у него от радости аж пятки зачесались.

— Канэшна-а! — жизнерадостно взревела Даша. — Если я говорю, что подпишут, значит, подпишут обязательно. Теперь дело за авторским договором. Когда мне вас ждать?

— Когда нужно? — засуетился Федор. — Сегодня? Завтра?

— Ну, зачем так торопиться? — великодушно промурлыкала на частоте десять герц Даша. — Пусть будет послезавтра.

Попрощавшись с редакторшей до пятницы, Федор сказал сам себе «Йес-с-с!» и станцевал на месте что-то вроде твиста. Всякий, кто видел бы сейчас его со стороны, сразу понял бы, что в жизни человека только что произошло что-то очень, очень важное. Наверное, так решил и Яков Наумович, ровно в эту секунду с сигаретой в руке открывший дверь «предбанника».

— Ты чему это так радуешься? — воскликнул Яков Наумович, увидев Федора, выписывающего коленца. — В лотерею выиграл?

— Можно и так сказать! — ответил Федор, бережно беря старика за плечи.

К Якову Наумовичу, старому проектанту, начавшему свой трудовой путь еще при Сталине, Федор испытывал искреннюю симпатию, однако рассказывать ему об истинных причинах своего веселья все же не планировал. Вместо этого, вспомнив не дававший ему покоя разговор с Соколовым, Федор спросил:

— Яков Наумыч, вот ведь вы все про надстройку «Конвейера» знаете, верно? — для затравки потрафил он самолюбию старого проектанта.

— Ну, не все, конечно, — с видимым удовольствием в глазах заскромничал пенсионер, раскуривая сигарету. — Но почти все. А что тебя интересует?

— Да вот, мы корпус надстраиваем, — тоном размышления, вроде сам с собою, задумчиво начал Федор. — А существующие-то конструкции выдержат?

— Это с тобой Соколов, что ли, разъяснительную работу провел? — хитро прищурился Яков Наумович.

— Ну да, — честно ответил Федор, чувствуя, что улыбка на лице получается немного глуповатой. — То есть это — не новость?

— Да Соколов уже всех этой своей идеей задолбал! — захихикал Яков Наумович, выпуская дым из волосатых ноздрей. — Вот и до тебя добрался.

— Но, может быть, у него все же есть какие-то основания?.. — начал было Федор.

— Да нет у него никаких оснований! — перебил его, внезапно рассердившись, Яков Наумович. — Проект прошел экспертизу, чего еще тебе надо-то?

— Мне — ничего, — довольно резко ответил Федор, задетый тем, что старый проектант в запальчивости поставил его на одну доску с Соколовым. — Проект «Трансвааля» тоже прошел экспертизу, что не помешало ему рухнуть и людей угробить. Я просто хотел бы быть уверенным, что на объекте, на котором я отвечаю за технический надзор, все в порядке.

— Да все там в порядке, Федь! — примирительно сбавил тон Яков Наумович. — Слушай, я пятьдесят лет проектирую, я тебе любое здание на коленке посчитать могу. Ну, как ты думаешь, стал бы я делать каркас здания не металлическим, а железобетонным, если бы не был уверен в том, что здание выдержит?!

— А правда — зачем надо было проектировать надстройку в монолите? — с готовностью поддержал переход на другую тему Федор, на самом деле прекрасно понимая, что никакими фактами в защиту теории Соколова он не располагает. — Ведь стальной каркас гораздо легче?

— Да и делать его быстрее! — подхватил Яков Наумович, туша сигарету. — Но Дерябин настоял по противопожарным соображениям. Ты же знаешь, металл надо защищать от огня, ну, и так далее.

— То есть здание выдержит? — полуутвердительно спросил Федор, обескураженный тем, что вопрос, который серьезно его беспокоил, на самом деле оказался секретом Полишинеля.

— Да выдержит, выдержит, успокойся! — добродушно посмеиваясь, похлопал его по плечу Яков Наумович. — Правда, я фундаменты не прикидывал, потому что чертежей по ним не сохранилось вообще. Но была фирма, делала обследования, какое-то там глубинное зондирование. Судя по отчетам — там все о’кей. Так что пойдем-ка лучше, Федь, готовиться на выход, без пяти шесть уже.

Памятуя, что дома заканчивается кофе, Федор заехал в «Трешницу». Этот продуктовый универсам очень удобно стоял прямо на Коровинском шоссе, и Федор часто заглядывал туда по дороге домой, когда, как сегодня, нужно было срочно купить что-то из продуктов. Правда, за ограниченный ассортимент товаров, ненавязчивый, почти советский сервис, грязь на полу и очереди в кассы Федор «Трешницу» не любил, называя ее «супермаркетом для бедных». Однако с точки зрения весьма приемлемых цен альтернативы этому магазину в Коровино просто не было, и в этот вечерний час к обочине у входа в магазин было не приткнуться. Федору пришлось ждать, пока дама на «десятке» неторопливо перегружала пакеты с покупками из магазинной тележки в машину, и только после этого, буксуя в обильной грязной слякоти у бордюра, он с трудом втиснул «шаху» на освободившееся место.

Тем более удивительно было, что когда полчаса спустя Федор с двумя тяжеленными пакетами в одной руке и упаковкой минеральной воды — в другой (не с пачкой же кофе стоять в длиннющей очереди в кассу — засмеют!) вышел из «Трешницы», его «шаха» стояла одинока, аки перст. Машины три сзади нее и парочка — впереди съехали, образовав вокруг «шестерки» эдакий вакуум. Федор подошел к машине, радуясь, что хотя бы выезжая, ему не придется корячиться и выдрючиваться, перетыкая взад-вперед передачу и выворачивая до упора руль.

Но для начала нужно было загрузить покупки. Левая задняя дверь у «шахи» была сломана и не открывалась, а обойти машину справа мешала густая снежно-грязевая каша по щиколотку. Федор в очередной раз ругнул себя за то, что до сих пор не нашел времени заняться дверью. Теперь вот придется определять пакеты и воду в, мягко говоря, нестерильный багажник, где продуктам совсем не место. С этими скорбными мыслями Федор, поставив воду на крышку багажника, вставил ключ в замок, но тот открываться не захотел, видимо, прихваченный легким вечерним морозцем.

Строптивость замка и спасла Федора, потому, что именно в эту секунду где-то слева и сзади него мощно взревел мотор, принадлежащий, судя по звуку, какой-то очень серьезной машине. Федор успел повернуть голову и увидел, что огромный черный «Геландеваген», который был припаркован машин за шесть-семь сзади «шахи», вывалился из ряда и с места в карьер несется на Федора. Блик света от уличного фонаря на мгновение осветил через лобовое стекло могильную черноту салона, выхватив нижнюю часть лица человека, сидящего за рулем. Его губы кривила странная усмешка, во рту тускло блестел золотой зуб.

Какую-то секунду реальность в виде стремительно приближающейся громады «Геландевагена» боролась в мозгу Федора со здравым смыслом, уверявшим, что такое бывает только в кино. В жизни такого не бывает! Конечно же, джип обязательно проедет мимо. Но, на свое счастье, Федор поверил глазам. И еще — он никогда и не предполагал у себя наличие такой реакции! Потому что когда «Геландеваген» толстыми хромированными трубами кенгурятника со всей своей двухтонной дури врезался в зад «шахи», на том месте, где Федор стоял за секунду до столкновения, его уже не было. Ровно полсекундой раньше он неимоверным напряжением всех мышц тела с места, практически не сгибая колен, подпрыгнул и неуклюже плюхнулся на крышку багажника. В это же мгновение от страшного удара, вмявшего заднюю панель и сорвавшего замок, багажник «тестеры» открылся и под действием огромной инерции бросил Федора боком на упаковку бутылок с минералкой, впечатав всех их вместе в заднее стекло.

Федору показалось, что его ребра треснули, от адской боли в голове сначала вспыхнул яркий свет, а потом на несколько секунд наступила полная темнота. А тем временем заднее стекло, не выдержав напряжения, рассыпалось вдребезги, и бесчувственное тело Федора вместе с раскатившимися бутылками провалилось в салон. «Шаха», от удара проскользив на лысой резине метров десять, остановилась в дюйме от заднего бампера припаркованной впереди новенькой «Ауди». Джип же, от которого «шаха» отлетела, как мяч от ноги футболиста, взметая колесами мокрые снежные брызги, на полном ходу описал дугу и, едва на задев ту же «Ауди», с ревом умчался в темноту.

Федор очнулся, ощутив себя лежащим на заднем сиденье своей машины. Везде, даже за шиворотом, было битое стекло, на груди примостилась помятая бутылка минералки. Жутко болели ребра. Какое-то время Федор лежал не шевелясь, приходя в себя после шока и прислушиваясь к людским голосам снаружи. Вдруг кто-то громко и отчетливо, как будто находился совсем рядом, закричал: «Жив, жив!», и вслед за этим незнакомое озабоченное мужское лицо через дыру, оставшуюся от заднего стекла, просунулось в салон.

— У вас дверь не открывается! — запыханно проговорил обладатель лица, заглядывая Федору в глаза. — Вас нужно извлечь!

— А вы попробуйте с другой стороны, — успокаивающе улыбнулся энтузиасту извлечения Федор.

Тот оказался с понятием, сказал: «Ага!», и вскоре Федор, вытащенный из салона через заднюю правую дверь, оказался в окружении приличной толпы свидетелей происшествия и зевак.

— Как вы себя чувствуете?! — истерично выкрикнула из толпы экзальтированная дама в серой норке. — У вас ничего не сломано?

Федор подумал, что не удовлетворить интереса публики к зрелищам после такого участия с ее стороны было бы верхом невежливости, и под ободрительный гул занялся самодиагностикой. Он осторожно попрыгал на месте, покрутил, покачал головой, несколько раз глубоко вздохнул и определил, что, кажется, переломов нет, и даже боль в ребрах — следствие сильного, но всего лишь ушиба.

— Кажется, нет, — страдальчески ответил он даме в норке. — Все в порядке.

— Слава богу! — вознесла очи горе дама. — Он так на вас наехал!

«Да уж! — подумал Федор, оглядывая останки «шахи». — Именно так — «наехал», а не «въехал»! «Въехал» — это когда по невнимательности или неопытности, а тут — именно наезд, тут все намеренно, с расчетом! Стоп! Конечно, эти «чемоданы на колесах» все такие одинаковые, но не тот ли это «Геландеваген», которому давеча так не понравился стиль вождения Федора? Да ну, бред! Что, за рулем маньяк, пунктик которого — убивать всех, кто быстрее его ездит? Черный ангел мщения? Потом, Федор тогда — сто процентов — от преследования оторвался, как маньяк вычислил-то его? Или что — случайная встреча? Ага, бред в квадрате!

А вот машина после наезда представляла собой совершенно жалкое зрелище. Удар полноприводного монстра укоротил «шаху» на полметра, превратив ее зад в комок мятого железа, над которым вертикально вверх задорно торчала целехонькая крышка багажника. Как вовремя она открылась, защитив Федора от удара «Геландевагена»! Если бы не она, то Федор, находясь после своего прыжка в воздухе, неминуемо угодил бы под кенгурятник джипа, как теннисный мяч под ракетку. Где бы был мячик-Федор после такого «драйв-воллея», одному богу известно. Как минимум, с переломанными костями и отбитыми внутренностями — на больничной койке. А скорее, прямиком на том свете. И, словно благодаря за спасение, Федор погладил «шаху» по изуродованному грязному крылу.

Между тем толпа, не предвидя новых развлечений, начинала рассасываться.

— Случайно никто не запомнил номер джипа? — переходя от эйфории по поводу чудесного спасения к вопросам бренной действительности, обратился к людям Федор.

— Я, я запомнила! — вновь оживилась та же дама в норке, хоть и позже всех, но тоже побредшая было прочь с манежа. — Там были буквы А и О, и еще цифры пять, три, девять… или семь?

— Да не было там никаких цифр! — перебил экзальтированную хмурый, бомжеватого вида мужик в заношенном пальто и остатках кроличьей шапки на голове. — Путает дамочка. Ничего там вообще не было, грязью были номера залеплены напрочь.

Дама, смерив кролика с высоты своей норки уничтожающим взглядом, фыркнула и, оскорбленная непониманием ее тонкой души, тоже ушла.

— Ментов надо вызывать, — посоветовал мужик, глядя исподлобья на Федора. — Гаишников, значить.

Федор дельность совета оценил, отвернулся от попахивающего бомжеватого, вынул мобильный и набрал ноль-два. Ответили почти сразу. Девушка-милиционер дотошно расспросила Федора, есть ли жертвы, где, когда и при каких обстоятельствах произошла авария и в заключение обнадежила, сказав: «Ждите, наряд будет!» Федор, чувствуя, что ожидание будет долгим, вздохнул, повернулся к машине и нос к носу столкнулся с бомжеватым. Оказывается, он никуда не ушел, а весь разговор тихонечко и терпеливо простоял у Федора за спиной.

— Ты чего? — спросил мужика Федор, уже чувствуя, что сегодня попал не только на ремонт машины. — От ветра, что ли, за мной прячешься?

— Дай на пузырь, — не стал юлить бомжеватый. — А то лабаз закроють.

— Типа, за совет ГАИ вызвать, что ли? — усмехнулся Федор, раздумывая, послать бомжа или явить акт милосердия.

— Да ни за чё, — великодушно разрешил его сомнения бомж. — Просто так дай. Душа горит, дымком к небу просится!

Присказка Федора сразила, он от души рассмеялся и полез в карман за кошельком. Как назло, полтинника не было, только два червонца и сотенные. Федор вздохнул и протянул бомжаре сотню. Тот выпустил из рукава руку, принял бумажку скрюченными пальцами, и она вместе с рукой исчезла в рукаве. Федор снова отвернулся, намереваясь сесть погреться в машину.

— Слышь, братан! — окликнул его бомжеватый. — Сдается мне, что этот на чжипе нарочно тебя дожидал, чтобы забодать.

Федор резко обернулся.

— С чего ты решил? — серьезно спросил он мужика.

— Я те точно говорю, — авторитетно ответил бомж. — Ты подъехал — он подъехал, но встал вдалеке. Ты в магазин — он переехал поближе, а мотор-то не глушит. Ясно дело, следит. А как ты вышел, у него сразу огонек белый коротко загорелся сзади, у ентих чжи-пов, как им ехать, всегда так.

«Ну да, коробка-автомат, при включении передачи селектор проходит через положение «задний ход», при этом на задних фонарях загораются белые огни», — поразился технической подкованности бомжа Федор. А тот победоносно посмотрел на озадаченного Федора, на прощание смачно сморкнулся в грязную жижу на дороге и тяжело побрел прочь.

Да, было чем озадачиться. И чем больше Федор раздумывал над информацией, полученной от бомжа, тем очевиднее выходило, что, очень похоже, так оно все и было. Но из этого, в свою очередь, вытекала одна вещь, от которой Федору внезапно стало не по себе. В том, что это был один и тот же «Геландеваген», Федор теперь уже не сомневался. Но, значит, преследователь и сегодня утром, и сейчас знал, как и где найти Федора и пристроиться к нему. Следовательно, были известны привычные маршруты передвижения Федора, и, значит, его вели.

Федор поежился и невольно оглянулся по сторонам. Какое же это нехорошее чувство — страх! Он приходит неожиданно и сразу затмевает собою все вокруг. Еще пять минут назад главной сиюминутной проблемой в жизни Федора была необходимость восстанавливать искореженную машину и связанные с этим немалые материальные издержки. А теперь вот давай думай, кто это на тебя наехал, почему, и откуда ждать следующего удара!

«Черт, кому же это я так перешел дорогу?» — мысленно заскреб в затылке Федор. Скорее всего, конечно, это кто-то из прошлой, деловой жизни, какой-нибудь особенно злопамятный субподрядчик, которому Федор недоплатил за тот последний объект, потому что платить было нечем. Правда, Федор тогда всем все объяснил, перед всеми нижайше извинился. Вроде все всё поняли. Ты, мол, нам всегда раньше платил исправно, сейчас попал, — ну что ж, в делах не без потерь, будет возможность — рассчитаешься, нет — возьмем на убытки. Неужели кто-то, со всеми согласно кивая головою, в душе затаил недоброе и задумал отомстить? А ведь уже больше двух лет прошло… Долгонько же он выжидал, сидел в засаде, чтобы никто потом не подумал, не соотнес с виду почти обычный дорожный инцидент с прежними делами пострадавшего! Что ж, тем хуже, тем опаснее этот кто-то для Федора…

Вконец удрученный этими мыслями Федор совсем потерял счет времени, а между тем шел уже одиннадцатый час. Давно закрылся магазин, все разъехались, и изувеченная «шаха» осталась на дороге одна-одинешенька. И ее, и Федора, и следы аварии уже начало припорашивать редким снежком, а гаишников все не было. Федор снова позвонил по ноль-два, но там только сказали, что аварий очень много, наряды не справляются, и посоветовали запастись терпением. Федор вздохнул, натянул шапку поглубже на уши и позвонил домой. Странно, но Ирины дома еще не было, а ее мобильный отвечал, что абонент временно недоступен. От смутно-беспокойных размышлений о том, куда вдобавок ко всем неприятностям запропастилась жена, вконец замерзшего Федора отвлек подъехавший наконец наряд милиции.

— Потерпевшего вижу, а где же другой участник дорожно-транспортного происшествия? — сразу нагрузил Федора маленький, круглый гаишный сержант с отвислой нижней губой и шапке набекрень, словно колобок, выкатившийся из патрульной машины. — Как вы без него на разбор полетов думаете являться?

И — ни «здрасьте», ни извинения за более чем трехчасовое ожидание. От такого начала разговора Федор, за последние десять лет от совкового хамства основательно поотвыкший, малость опешил, но быстро пришел в себя.

— Да вот, не дождался он вас, товарищ сержант, — чувствуя, что закипает от злости, начал в ответ валять ваньку Федор. — Не могу, говорит, дожидаться товарища сержанта, когда они приехать соизволят. Больше трех часов, говорит, даже товарища сержанта не ждут.

Видимо, почувствовав, что над ним издеваются, «колобок» поджал губу и нахмурил брови, отчего его покатый лоб весь собрался смешными вертикальными складками.

— Да у нас, чтоб вы знали, авария на аварии! — обиженно выпалил он, зло глядя на Федора маленькими круглыми глазками. — Пожрать некогда! А вот вы тут с ним за три часа хоть схему аварии составили?

Злость внезапно ушла, Федору стало просто жаль этот желудок в милицейской форме, для которого «пожрать» явно было превыше всего.

— Да какая схема? — устало ответил Федор сержанту. — Уехал он, скрылся с места аварии.

— Марка машины, госномер? — сразу стал деловым «колобок», извлекая из висевшей на боку полевой сумки какие-то форменные бланки и приготовляясь записывать.

— Машина — «Мерседес» G-класса, черного цвета, — начал диктовать Федор. — Госномера никто не запомнил, номерные знаки грязные были, нечитаемые.

Рука «колобка» перестала писать, он поднял глаза на Федора.

— А ваша машина застрахована?

Федор отрицательно покачал головой. «Колобок» аккуратно спрятал бланки обратно в сумку, подкатился к Федору и, глядя на него снизу вверх, с улыбочкой сказал:

— Знаешь, что я тебе скажу? Дохлое твое дело. Найти того, кто тебя стукнул, — нереально, этих «меринов» в Москве — как грязи. Я, конечно, могу составить протокол, но тебе от этого будет один геморрой. Ну, откроем мы по факту оставления места происшествия дело, и что? Вот ты где живешь? Здесь, рядом? А наше управление в Лианозово, и будешь ты к нам кататься, с работы отпрашиваться, да не раз и не два! Ты не застрахован — опять, значит, для страховой компании тебе протокол без надобности. И мне пустой работы меньше. Смекаешь, что говорю?

Федор глядел в маленькие хитрые глазки «колобка» и думал: откуда они взялись, все эти сытые до круглости гаишники, чиновники, депутаты, все эти облеченные властью и не отягощенные долгом и моралью слуги народа? Или они были всегда? Федор не знал ответа. Ему было холодно и до слез обидно за державу.

— Смекаю, — кивнул он «колобку» головой. — Ты извини, что столько времени у тебя отнял. Конечно, ты бы мог сейчас где-нибудь с радаром в укромном местечке постоять, нарушителей скоростного режима половить. Известное дело — все превышают. Раз палкой махнул — соточка, а то и две. А если повезет, то и пьяный за рулем попадется, а это уже другие соточки, зеленые. А ты вместо этого тут со мной валандаешься. Я ж понимаю!

Сержант от обиды набычился, став жутко похож на одного из трех диснеевских поросят, но Федора уже несло.

— Слушай, а чего ты это у меня документы не проверяешь и в трубочку дуть не даешь? — продолжал он издеваться над гаишником. — А вдруг я эту машину угнал или без прав езжу, да еще и выпимши? Может, и с меня можно капусты срубить, компенсировать хоть частично простой, а?

«Колобок» презрительно взглянул на Федора и процедил сквозь зубы:

— Да что с тебя возьмешь, ты же нищий, сразу видно. Езжай уж, хватит с тебя на сегодня.

Какое-то мгновенье Федор всерьез раздумывал над тем, чтобы залепить сержанту по наглой жирной морде. И, видимо, настолько это читалось во взгляде Федора, что «колобок» в испуге откатился на пару шагов назад и положил руку на кобуру своего штатного ПэЭма. Это отрезвило Федора, он отвернулся от «колобка», сел в «шаху», без подсоса, насилуя, завел недовольно взревевший настуженный мотор и резко взял с места. Его трясло. В зеркале заднего вида гаишник долго и как-то округло глядел ему вслед.

Домой Федор добрался заполночь. Ирина с молчаливым вопросом в глазах встретила его на пороге.

— Я попал в аварию, — раздеваясь, вслух ответил жене Федор. — Я звонил, тебя не было дома, а мобильный твой не отвечал.

— Я была дома, — нажала на слово «была» Ирина, — просто отходила к соседке. А мобильный дома я выключаю, ты знаешь.

«Знаю, знаю», — молча кивнул Федор, ловя себя на том, что все это неуловимо напоминает ему начало общения с круглым гаишником. Господи, Ира, о чем ты?! Наверное, после слов мужа об аварии можно было хотя бы его состоянием поинтересоваться да что с машиной узнать, а не рассказывать про какую-то соседку! Какая еще соседка, в жизни Ирина не общалась ни с какими соседками!

— И что с машиной? — словно подслушав, правда, частично, мысли Федора, спросила Ирина.

— Задница всмятку и, похоже, мост повело, виляет, еле доехал, — лаконично ответил Федор. — Я почти цел, если это тебе интересно, только ребра очень болят. Покормишь?

— Я не поняла — в тебя, что ли, въехали? — прищурилась Ирина, напрочь игнорируя всю прочую информацию, равно как и намеки на ужин.

— Да, в стоячего, около «Трешницы», — продолжил отчет Федор, чувствуя, что закипает.

— Так, значит, он виноват? — повысила голос Ирина. — Ты денег с него содрал?

Федор покачал головой. Он внимательно глядел на жену, как будто видел ее в первый раз, но Ирина не замечала этого взгляда.

— А ГАИ вызывал? — не унималась она. — Протокол составили?

— Гаишники приезжали, протокол составлять не стали, — сухо ответил Федор. — Какие еще будут вопросы?

— А много будет вопросов! — внезапно перешла на крик Ирина. — Я тут вся на нервах, а он где-то шлялся до ночи и еще меня в чем-то обвиняет! У нас что, лишние деньги на ремонт машины есть?! И вообще что-то тут не так! Если в тебя въехали, почему протокол не стали составлять?

— Потому что въехали не случайно, а намеренно, и скрылись с места аварии! — с трудом сдерживаясь, тоже перешел на повышенный тон Федор. — И вообще, мне не до протокола было. Ир, я чудом цел остался в этой аварии, понимаешь? И вообще я почти уверен, что кто-то охотится за мной, возможно, хочет убить, и это было не дорожное происшествие, а покушение!

Вообще Федор об этих своих подозрениях рассказывать жене не собирался, дабы ее не пугать, и пошел на это только с целью прекратить этот незапланированный домашний концерт. Но результат оказался прямо противоположный тому, на который рассчитывал Федор. В этом концерте от роли хэдлайнера Ирина отказываться явно не собиралась. Ровно секунду она молчала, видимо, вникая в суть мужниных слов, а потом, зажмурив глаза, истошно завопила:

— Что ты несешь, Ионычев?! Какое покушение? Разбил неизвестно где машину, а теперь не знаешь, как выкрутиться? На него охотятся! Ты кто — банкир или бизнесмен, чтобы на тебя охотиться?! Кому нужно тебя убивать?! Кому ты вообще нужен?!

И снова Федору показалось, что это не Ирина сейчас перед ним, а давешний «колобок»-гаишник, смеясь, рассказывает ему про его, Федора, никчемность. Он почувствовал, как где-то на уровне поясницы родилась теплая волна бешенства, поднялась до груди, перехватив дыхание, ударила в голову и рассыпалась там фейерверком золотых искр.

— Никогда, слышишь, никогда не смей больше разговаривать со мной в таком тоне! — воткнув твердый взгляд жене прямо в зрачки, тихо и спокойно произнес Федор.

То ли потому, что это были первые резкие слова, которые Ирина слышала от мужа за всю историю их знакомства, то ли из-за того, как они были сказаны, Ирина испуганно шарахнулась от Федора, по стеночке проскользнула в спальню и захлопнула за собой дверь. Федор с минуту постоял на месте, слушая, как утихает в теле нехорошее возбуждение, потом на цыпочках подошел в двери спальни и приложил к ней ухо. Там было тихо. Федор так же неслышно прокрался в ванную, вымыл руки, потом на кухне всухомятку перекусил бутербродом с колбасой. Спать он лег не раздеваясь в большой комнате на диване и сразу же, как в глубокую яму, провалился в сон.

Ценой всех этих усилий девочку, хоть и в восемь лет, но взяли-таки в «нормальную», а не спецшколу. Мама, естественно, «училась» вместе с дочерью, и по успеваемости Доча была в твердых середнячках. О том, что еще два-три года назад ее считали чуть не умственно отсталой, больше не вспоминалось. Но школьные нагрузки быстро подорвали теперь уже физическое здоровье девочки. Она ненормально быстро уставала, и к концу первого класса ей поставили диагноз «миопатия» — по сути, начальная форма дистрофии. Плюс начались проблемы с легкими и со зрением.

Разбудило Федора ощущение, что что-то не так. Сначала он подумал, что причина в том, что он лежит не в постели под одеялом, а в верхней одежде на диване, но быстро осознал, что беспокойство не от этого. И тут же понял, отчего. В комнате было светло. То есть не то чтобы совсем, но слишком уж серо для того времени, в которое Федор привык вставать.

Предчувствуя нехорошее, он поднес к глазам не снятые вечером с запястья часы и сразу вскочил как ошпаренный. Вернее, попытался вскочить, но тут же скрючился от нестерпимой боли в ребрах. С полминуты он вообще не мог разогнуться, и только страшное осознание того, что уже четверть девятого, заставило его, кряхтя, подняться на ноги. Опаздывать куда бы то ни было, паче чаяния на работу, Федор органически терпеть не мог еще с армейских времен. Да и Алексей Куницын по части соблюдения режима был строг и запросто мог прислать на завод с проверочкой своего зама Горбатова, а то и сам заявиться с утра пораньше.

Какое-то время Федор раздумывал над тем, что, может быть, вместо безнадежного опоздания лучше на работу вообще не пойти, но поскольку ребра с каждой минутой болели все меньше, давая знать о себе только при резких движениях, пропорционально боли стремительно уменьшалась и благовидность этого предлога.

Нет, но какова Ирина! Да, вчера вечером они, конечно, повздорили, причем первый раз в жизни не только Ирина повздорила с ним, но и он, несомненно, принял определенное участие в ссоре. Но ведь, в конце концов, это может быть причиной для чего угодно, но только не для того, чтобы не разбудить мужа на работу! Это уже не просто жена-сердится-на-мужа-за-что-не-так-уж-важно, это уже своего рода демарш. Мол, у меня своя жизнь, у тебя своя. «При разделе имущества буду претендовать только на будильник», — невесело пошутил про себя Федор и твердо решил вечером извиниться перед Ириной. И вообще приложить все усилия, чтобы вернуть их семейную атмосферу в состояние безоблачного штиля. Конечно, учитывая обозначенную женой степень обиды, это будет непросто. Придется разориться на дорогой шоколад и, главное, приличный коньяк, который Ирина обожает, но повод того стоил.

Разработав такой хитроумный план действий, Федор вернул себе состояние душевного равновесия и принялся шеметом собираться на работу. Через девять минут, плохо побритый и не совсем комплектно одетый, он уже выскочил на улицу, с болью в сердце взглянул на жалкие останки «шахи» и бегом припустил на автобусную остановку.

Федор уже забыл, когда последний раз ездил общественным транспортом, и оказался неприятно поражен тому, какая же это нудная и, главное, долгая процедура! Хорошо еще, что час пик был в полном разгаре и Федору повезло втиснуться в первую же по счету маршрутку. Но на этом везение, кажется, решило иссякнуть. Водитель маршрутки по виду и стилю вождения был явно «нэмэстный», работал, видимо, недавно, ездил небыстро. На дороге он суетился, всем мешал, ему гудели со всех сторон, он сигналил в ответ, нервничал, ругался на своем языке и в результате ехал еще медленнее. Федор, то и дело нервно поглядывая на часы, наблюдал за бестолковой, как движение броуновской частицы, ездой драйвера, сжав зубы и нахмурив брови, и был в микроне от того, чтобы не закричать на весь салон: «А, блин, дай-ка я!» Несколько раз он доставал мобильный с намерением позвонить в офис и предупредить об опоздании, но все же решил этого не делать, понадеявшись на русский авось: если никого черт не принесет с утра на завод, то его опоздание останется незамеченным. Наконец, затратив на двадцатиминутную дорогу чуть не вдвое больше времени, водила доскреб-таки до Петровско-Разумовской, и Федор, выскочив первым из салона, поспешил к павильону метро.

Внутри было, мягко скажем, людно. Толпились за проездными билетами, у лотков с прессой, образовывали маленькие очереди у турникетов. Все спешили, и никто не обращал внимание на двоих молодых людей — парня и девушку, в одинаковых длинных темных пальто, джинсах и тяжелых тупоносых башмаках.

А молодые люди не просто стояли в закутке между старыми автоматами для продажи жетонов и хромированной трубой ограждения эскалатора. Они играли. Парень — на гитаре, а его подруга — на флейте незатейливо, но очень чисто и правильно выводили безумно красивую и грустную тему Эннио Морри-коне из фильма «Профессионал». Музыка плыла над людьми, жила среди них и уносилась куда-то ввысь.

Федор встал в конец длинной очереди в кассу и заслушался волшебной мелодией. Он очень торопился, а очередь, как назло, тянулась медленно, но когда наконец подошла, Федор искренне пожалел об этом. Он прошел через турникет, эскалатор унес его вниз, под землю, но долго еще звуки флейты звучали в его ушах, хотя на самом деле уже затихли давно.

На этой станции московского метро, куда стекались транспортные потоки из Коровина, Дегунина, Бескудников, и всегда-то было не протолкнуться, но сегодня ожидающий поезда народ вообще стоял в три ряда, уже с трудом умещаясь между краем платформы и поддерживающими свод мраморными колоннами. Федор еще раз безнадежно взглянул на часы, в предвидении неминуемого разноса от начальства вздохнул и пристроился в четвертый ряд.

Разрывая перепонки оглушительным гудком, из черной арки тоннеля показался поезд, гоня перед собой, как поршень в насосе, упругую воздушную волну. Толпа, как самоубийца перед последним прыжком, на секунду отшатнулась от края платформы, но тут же напирающие сзади снова притиснули первый ряд вплотную к несущимся на бешеной скорости вагонам. Федору с непривычки показалось даже, что состав проскочит мимо, но надсадно взвыли тормоза, поезд замедлил ход и остановился. С грохотом откатились в стороны двери, и граждане ринулись в и без того непустые вагоны, сметая тех, кто внутри, и друг друга.

Федору всегда дико было наблюдать, как приличные с виду люди в таких ситуациях странным образом утрачивают человеческий облик, ломятся напропалую, расталкивая локтями тех, кто рядом. Вот и сейчас он всеми силами старался не участвовать в этом торжестве низменных инстинктов над разумом, по возможности пропуская вперед женщин и вообще всех, кто слабее. Но оценить джентльменство могут только джентльмены, которых в толпе было немного. На Федора бросали недоуменные взгляды, толкали его, а одной бабке его поведение показалось и вовсе вопиющим. Бабка, которая вдобавок оказалась впряжена в приличных размеров садовую тележку на колесиках, пристроилась в очереди прямо за Федором и, видимо, рассчитывала под прикрытием широкой мужской спины прорваться в вагон без очереди. Когда же Федор не только не выполнил отведенной ему роли тарана, но и самым возмутительным образом начал пропускать даже кого-то сзади, бабка не выдержала.

— Ты садицца-та буди-ишь, остолоп эдаки-ий?! — запричитала она, ввиду занятых тележкой рук бодая Федора головой в область поясницы.

«Посадка закончена, не задерживаем состав!» — заглушая бабкины стенания, раздался из динамиков ленивый голос машиниста и, отпугивая не вместившихся, зашипела пневматика дверей. Разумеется, Федор сразу же всякие попытки проникнуть в вагон прекратил и обернулся, пытаясь определить источник странных толчков в спину. Однако плотное соседство окружающих и сразу давшая о себе знать боль в боку не позволили Федору увидеть что-либо сзади и ниже себя. Бабка же, для которой отправление поезда веской причиной для прекращения посадки не являлось, продолжала бодать Федора, исступленно повизгивая в пол: «Давай, давай, давай!» Но гул поезда, подошедшего к противоположной платформе, перекрыл слабый голос бабки, и относительно ее желания быть сдвинутым с места Федор так и остался в неведении. Бабка же, почувствовав, что остолоп впереди вообще остановился, восприняла это как совершенно беспрецедентное попрание всех своих старушечьих прав и решила перейти к более активным действиям. Но для этого ей нужно было освободить хотя бы одну руку, при этом не упустив ценную тележку. Ввиду преклонного возраста и стесненных условий эти манипуляции заняли у бабки что-то около десяти секунд.

Тем временем из тоннеля, стремительно приближаясь к месту, где первым в ряду стоял Федор, вырвался следующий поезд. Федор инстинктивно подался назад от края, и наступил суетившейся сзади бабке на ногу. Как раз в эту секунду бабка выпростала-таки одну руку. Федор наступил на нее совсем не больно, но, учитывая всю историю отношений, это стало последней каплей. Неизвестно, на что бабка применила бы освободившуюся верхнюю конечность, не наступи ей Федор на нижнюю, но после такого она, истошно завопив: «Свола-а-ачь!», изо всех сил сунула свой острый старческий кулак Федору под ребра, попав прямехонько по больному месту.

Федора пронзило как током, он коротко вскрикнул и, скрючившись, присел на одну ногу. Но, будучи от природы осторожным и осмотрительным, даже теперь он ни на мгновение не отвел взгляда от приближающегося поезда. Поэтому боковым зрением он увидел, как затянутая в черную кожу рука человека, стоявшего справа и сзади него, резко вытянулась в направлении того места в пространстве, где долю секунды назад было плечо Федора. Не встретив ожидаемого противодействия, человек в черном по инерции провалился вперед, едва не свалившись под поезд, но чудом сгруппировался и всем весом врезался в спину женщины в дубленке, стоящей правее.

Женщина полетела под поезд молча, наверное, ничего даже не успев понять и почувствовать. Головной вагон ударил ее влет, перевернув вверх тормашками и подбросив высоко вверх норковую шапку с ее головы. Вой тормозов сразу перешел в душераздирающий визг, его подхватил визг женщин, видевших произошедшее, и страшная картина пронеслась прочь. Федор вскочил, превозмогая боль, кинулся было влево, за несчастной женщиной, но это было бесполезно из-за жуткой давки и бессмысленно потому, что помочь женщине уже никто не мог. Тогда он кинулся направо, за черным человеком в коже, но там плотно стояли уже совсем другие люди.

А поезд стремительно замедлял свой бег, и в сплошной ленте пролетающих мимо окон, как в зеркале, прямо у себя за спиной Федор вдруг увидел отражение лица, вернее, нижней его части — тонкий нос, искривленные в странной усмешке нервные губы, золотая коронка в ряду мелких острых зубов. Что-то неуловимо знакомое показалось Федору в этом отражении и он, расшвыривая окружающих, резко обернулся. Но сзади не было никого, и только полоумная бабка, засветившая ему по ребрам, видимо, в ожидании расправы часто-часто снизу верх моргала на него белыми от испуга глазками.

Состав, не доехав метров десять до начала платформы, со скрежетом остановился, и люди кинулись вперед, кто — смотреть, кто, понимая, что движение надолго парализовано, — на выход. Федор выбрался из толпы и вприпрыжку кинулся к эскалатору. Сердце готово было выскочить из груди; сказать, что ему было страшно, — значило ничего не сказать. Жуткая картина гибели женщины неотступно стояла у него перед глазами, перекошенное лицо машиниста сменялось неясным отражением черного человека с фиксой. Федор видел предполагаемого убийцу в течение каких-то микросекунд и только нижнюю часть лица, но воспаленное сознание дорисовывало портрет, дополняя зловещими чертами. В результате получалось совершеннейшее уж черт-те что, нечто нереально-демоническое, помесь Мэрилина Мэнсона с чертиком из табакерки. Федор гнал из головы нелепое видение, но ему стоило ощутимых, прямо-таки физических усилий не видеть этот жуткий образ в каждом человеке, стоящем рядом на эскалаторе.

И сколько Федор ни пытался убедить себя, что трагедия, только что разыгравшаяся у него на глазах, вполне могла быть несчастным случаем, а отражение человека с золотой коронкой — вообще галлюцинацией, у него это плохо получалось. Только здравое рассуждение о том, что оба покушения на него явно были призваны имитировать несчастный случай и, следовательно, в него вряд ли будут, например, стрелять, не давала тошнотворному чувству страха совершенно парализовать волю Федора.

Наверху мелодия Морриконе все так же плыла под сводами павильона, но сейчас Федору было не до музыки. Сойдя с эскалатора, он бегом бросился на улицу и, расталкивая уже выстроившуюся за такси очередь, рванул дверь первого же подъехавшего частника.

— Опаздываю, не обижу! — выпалил Федор, предупреждая обычные в таких случаях вопросы, куда да почем.

Водила оказался понятливым и только кивнул в ответ. Под недовольные выкрики из очереди Федор плюхнулся в пассажирское кресло и махнул водиле рукой — мол, прямо. И только отъехав от страшной станции метро на приличное расстояние и не заметив никаких признаков преследования, Федор немного успокоился и начал думать о том, куда, собственно, ехать. По размышлении выходило, что самое безопасное место сейчас — завод. Там — забор с колючей проволокой, какой-никакой, а режим. Федор решил ехать на завод.

Озабоченный первым за полгода утренним отсутствием «товарища технадзора», таджик Юра сиротливо топтался на полдороге между проходной и «Конвейером». Увидев Федора, он радостно замахал руками и захромал ему навстречу.

— Товарищ замначальника приезжал, тебя спрашивал, — заговорщицким шепотом сразу поведал Федору Юра, двумя руками пожимая ему руку.

В ответ Федор только рассеянно кивнул головой. Конечно же, отставной эмвэдэшник Горбатов не преминет стукануть Алексею Куницыну, что технадзора не было с утра на производстве, но сейчас это не представлялось Федору сколько бы то ни было серьезной проблемой. После событий вчерашнего вечера и сегодняшнего утра сомнений у Федора не оставалось — за ним охотились. И — его планировали не напугать или покалечить, что после вчерашнего наезда еще можно было как-то допустить. Сейчас было очевидно — его хотят убить. На фоне этой одной, главной и страшной проблемы все остальные — предстоящий разнос от начальства, ссора с женой и даже квартирный вопрос выглядели — так, пригоршней пыли.

Федор зашел в корпус, но на стройплощадку не пошел, чем Юру, стремящегося похвалиться достижениями ночной смены, очень огорчил. Вместо этого он поднялся в крохотную каморку, служащую ему кабинетом, сел там, не включая света и заперев для верности дверь.

Он хотел подумать о том, что так неожиданно начало со вчерашнего дня с ним происходить, поразмышлять над создавшейся ситуацией. Но мысли не шли. Вместо этого в голове был сплошной кавардак, перед глазами мелькали беспорядочные картины произошедших за последние сутки событий. Треугольная мерседесовская звезда в зеркале заднего вида, злое лицо Ирины, бомж, мент-гаишник, норковая шапка несчастной женщины сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, сливаясь в фантасмагорическое подобие ночного кошмара. И, превращая этот триллер в совершенно уже изощренную пытку, в ушах заевшей пластинкой звучала мелодия Морриконе. Федор не выдержал, закрыл глаза, зажал руками уши.

И очень вовремя, перекрывая эту невыносимо-бесконечную мелодию, у Федора в кармане спасительно зазвонил мобильник. Звонила Юля. Стараясь выдержать официальный тон, секретарша сообщила Федору, что Алексей Дмитриевич срочно вызывает его в офис. Что ж, это и к лучшему. Не век же сидеть здесь, в четырех стенах. А начальник, когда Федор все ему объяснит, надо полагать, сменит гнев на милость. Между прочим, с ним вполне можно и посоветоваться, что дальше делать. Только, естественно, надо принять определенные меры предосторожности. Теперь ему вообще нужно быть очень, очень осторожным.

Федор запер каморку и снова вышел на улицу. Около проходной он тормознул одну из многочисленных машин, выезжавших с «Конвейера», специально выбрав с затемненными стеклами, и на ней покинул территорию завода. По пути с водителем Федору было до площади Белорусского вокзала. Там он вышел, думал было поехать на метро, но не смог заставить себя спуститься под землю. Тогда по подземному переходу он перешел на другую сторону Тверской- Ямской, на Лесную, и только там встал у обочины и поднял руку. Сразу несколько машин кинулись к нему, но Федор, для вида поговорив с водителями первых двух, в лучших традициях жанра сел только в третью.

Всю дорогу до офиса он внимательно смотрел по сторонам. Но никто не преследовал его, никто на светофорах не бросался прикрепить на крышу автомобиля взрывчатку, никто не тыкал в боковое стекло пистолетом с глушителем. Федор понемногу успокаивался, привыкая к новому для себя статусу беглеца. А ведь многим приходится бегать и скрываться годами — и ничего! Салману Рушди, например. Федору польстило сравнение со скандально известным автором «Сатанинских стихов», и он залихватски подмигнул сам себе. Выше нос, старик! За тобой охотятся, но ты жив и знаешь об угрозе.

А кто предупрежден — тот, как известно, вооружен! Жизнь, час назад чуть было нелепейшим образом не оборвавшаяся, кажется, налаживалась.

У Алексея Куницына были посетители, и еще двое ожидали своей очереди в импровизированной приемной, то есть на стульчиках около Юлиного стола. Потом Алексей Дмитриевич пили чай, потом к нему была вызвана «белая мышь» Роза Анатольевна. В общем, приглашение в кабинет к начальнику Федор получил не скоро, уже в пятом часу. За это время он поведал всем, что на завод сегодня опоздал из-за какого-то идиота на «ГАЗели», который въехал в зад его «шахи», не успел Федор отъехать от дома. Естественно, пришлось вызывать ГАИ, потом тащить «шаху» на веревке к дому, отсюда и опоздание. Все сочувствовали Федору, Яков Наумович и Горбатов сразу начали рассказывать схожие эпизоды из своей водительской практики, и даже Юле нашлось что сказать почти в тему. В общем, «на ковер» Федора провожали одобрительными подмигиваниями и пожеланиями ни пуха ни пера. Федор в шутку послал всех к черту и вошел в кабинет.

Алексей Куницын, как обычно, сидел за столом и изучал какие-то бумаги, поигрывая в пальцах золотым «Монбланом». Выговаривать Федору он начал, едва тот переступил порог.

— Федор Андреевич, когда за вас просили, то рекомендовали вас как грамотного специалиста и дисциплинированного работника, — даже не глядя на подчиненного, скучным голосом произнес Куницын. — И если в первом у меня пока не было причин усомниться, то ваша дисциплинированность явно оставляет желать лучшего.

«Эх, дать бы тебе разок в нюхалку!» — подумал Федор, мечтательно глядя на обращенную к нему маковку начальника с маленькой, круглой, как тонзура католического монаха, лысинкой. Намекая на то, что Федор попал в «Лого-Строй» через жену Алексея Ольгу, которую просила об этом ее подруга Ирина Ионычева, Куницын не мог не понимать, что Федору это будет неприятно. Это был своеобразный удар ниже пояса, и Куницын нанес его не стесняясь.

— Вы опоздали сегодня на работу минимум на тридцать минут, — продолжил тем временем Куницын, все так же не удостаивая Федора взглядом. — То есть столько времени вас там ждал Семен Евстратович. Во сколько вы приехали на самом деле, мне неизвестно. И были ли вы вообще сегодня там…

На последних словах Куницын театрально сбавил интонацию и, нахмурив брови, изобразил на лице безграничную занятость содержанием бумаг перед ним. Всем своим видом он давал понять, что ни разговор, ни собеседник ему не интересны, что, распекая нерадивого подчиненного, он выполняет скучную обязанность, в то время как у него есть дела несоизмеримо более важные. Федору, за полгода общения неплохо начальника изучившему, подобные инсценировки были не в диковинку и давно наскучили. Конечно, при иных обстоятельствах он бы четко отыграл бы отведенную ему в этой мизансцене роль, сводившуюся к сакраментальному: «Виноват-с, дурак-с, исправлюсь!», благо формальный повод гневаться у начальства был. Но не сейчас. Выделившийся в огромном количестве за последние сутки адреналин кипел в крови Федора, он ощущал потребность драться и возражать.

— Вообще-то был, — развязно-весело, как рыжий клоун на арене, ответил Федор. — Но мог и не быть. Я, Алексей Дмитриевич, вообще мог нигде уже сегодня не быть!

Куницын поднял голову от бумаг и взглянул на собеседника. Его взгляд был полон высокомерного недоумения. Такой вид бывает у самоуверенного избалованного мальчишки, которого в тот момент, когда он спокойно и методично отрывает крылышке мухе, огорошили известием, что вообще-то муха — против.

— Что вы имеете в виду? — надменно спросил Алексей, подчеркивая интонации взгляда удивленным подъемом бровей.

— Да ничего особенного, кроме того, что сегодня утром в метро я чуть не погиб, — памятуя о желании посоветоваться с шефом о делах своих скорбных, сразу стал серьезным Федор. — По чистой случайности вместо меня под поезд попал другой человек.

— Постой, постой, — заинтересованно прищурил глаза Куницын. — Ты ведь где-то в районе Петровско-Разумовской живешь? Там сегодня женщина упала под поезд, по телевизору недавно передавали.

— Она не упала, ее столкнули, — поправил Федор. — Это было у меня на глазах. Но хотели столкнуть меня. А вчера вечером в меня въехал джип, и я только чудом успел отпрыгнуть. За мною охотятся, шеф, и, кажется, хотят убить.

Брови Алексея снова взлетели вверх, но на сей раз презрительной скуки в его взгляде не было. А Федор, открыто и спокойно глядя на Алексея, на самом деле очень нервничал в ожидании его реакции на услышанное. Вот он скажет сейчас, что сотрудник, на жизнь которого покушаются, просто ему не нужен — и все. Или, в лучшем случае, посоветует обратиться в милицию. Но ни того, ни другого, к радости Федора, Алексей Куницын делать не стал. Вместо этого он кивком головы указал Федору на стул и хмуро бросил:

— Рассказывай.

Федор не заставил себя долго упрашивать. Он рассказывал долго и подробно, стараясь не упустить ни одной детали, сам по ходу рассказа пытаясь анализировать ситуацию. Алексей слушал внимательно, не перебивая, только время от времени качал головой, а когда в дверь осторожно постучали, недовольно поморщился.

— Алексей Дмитриевич, можно на секунду? — приоткрыв дверь узенькой щелочкой, осторожно заглянула в кабинет Роза Анатольевна.

Куницын кивнул бухгалтерше, мол, входи, и как-то в нерешительности посмотрел на Ионычева.

— Ты бы, Федь… — начал было он, но не успел понятливый Федор вскочить, собираясь оставить начальника с «белой мышью» тет-а-тет, как Алексей милостиво махнул рукой: — Да, впрочем, ладно, сиди.

— Я бы, с вашего позволения, пошла, — войдя, пропищала «мышь», сложив руки на груди в замок и часто кланяясь, как гейша в японском ресторане.

— Да, да, конечно, идите, — рассеянно ответил Куницын, удобно разваливаясь в кресле. — Мы тут с Федором Андреевичем еще посидим.

Финдиректорша никогда не уходила рано, и Федор исподтишка посмотрел на циферблат. Было уже начало седьмого. Федор поразился — за рассказом о наболевшем совершенно незаметно пролетели два часа! Но «белая мышь» зашла явно не только для того, чтобы сообщить начальнику о своем уходе.

— Вас ведь завтра рано не будет, а мне с утра зарплату выдавать, — еще больше согнулась в поклоне «белая», косясь на Федора. — Мне бы ключики от сейфа.

— Ах, да, конечно! — хлопнул себя по лбу Алексей, рывком вставая с кресла.

Через весь кабинет он прошел к маленькой неприметной двери в углу, выудил из кармана брюк связку ключей, выбрал один — длинный и тонкий — и вставил его в замочную скважину.

Эту дверь при Федоре открывали первый раз, и он поразился тому, что совершенно обыкновенная с виду, она оказалась такой толстой и, судя по тому, как нелегко она подалась, очень тяжелой. Правда, как Федора никогда не интересовало, что за каморка папы Карло скрывалась за дверью в углу, так и открытие, что это была сейфовая комната, ничуть его не удивило. На самом деле, нужно же где-то неприметной московской фирме хранить свои скромные сбережения?

А тем временем Алексей Куницын вошел в дверь, прикрыл ее за собой и через минуту вышел, неся в руках аккуратный, дорогой даже с виду кожаный кейс, снова запер дверь и протянул ключи бухгалтерше. «Мышь» с пиететом во взгляде приняла двумя руками тяжелую, густо звякнувшую связку и попятилась к выходу.

— Расписочку не забудьте, — без какой либо связи с происходящим произнесла она, вперед спиной выходя из кабинета. — До свидания, Алексей Дмитриевич!

— До свидания, до свидания, — распрощался с занудной бухгалтершей Куницын, снова усаживаясь в свое кресло. — Так ты считаешь, что это кто-то из твоих бывших субчиков мог на тебя наехать? — обратился уже к Федору он, озадаченно морща лоб. — Ладно, завтра напишешь все нужные координаты Горбатову, я скажу ему, он пробьет их по своим крюкам в МВД. А я поспрошаю по другим каналам, ну, ты понимаешь, по каким. Пусть господа «с крыши» разбираются, что это за поц с золотым зубом на моих сотрудников наезжает!

У Федора даже от сердца отлегло, такой стройный план по его спасению звучал из уст Алексея Куницына. А он, оказывается, совсем не такой говнюк, этот его начальник! И, словно в подтверждение этой сентенции, Алексей Куницын перегнулся через стол и — немыслимое дело! — подмигнув по-приятельски, похлопал Федора по плечу:

— Знаешь, Федь, сначала я, конечно, подумал, что ты или бредишь, или понты раздуваешь, — совершенно уже дружеским тоном сказал Куницын. — Но сейчас вижу — нет. Что ж, будем помогать, не бросать же тебя в беде!

— Спасибо, Алексей Дмитриевич! — скупо улыбнувшись, ответил Федор, совершенно искренне растроганный таким вниманием к своей персоне.

— Только знаешь, что я тебе посоветую? — между тем продолжил свои рассуждения Алексей. — Пока мы не вычислим, кто на тебя зуб нарисовал, тебе бы надо было несколько дней дома не ночевать. Если тебя ведут, то у дома запросто могут подкараулить. А подъезд — самое безнадежное место уйти от киллера. Найдешь, где перекантоваться?

— Да, да, конечно! — закивал головой Федор, удивляясь, что сам не додумался о такой элементарной мере предосторожности.

— Ну, вот и славно! — подытожил Алексей, заканчивая интонацией аудиенцию.

Федор намек понял, вскочил, и в этот момент навязшей в зубах мелодией из знаменитого бандитского сериала ожила последней модели куницынская мобильная «Нокия», лежащая на столе. Алексей взглянул на дисплей и поднес аппарат к уху.

— Ну, ты где? — спросил он кого-то на том конце провода. — Когда будешь?

— Не помешаю? — одними губами задал вопрос Федор, которому для того чтобы определиться с ночлегом, нужно было теперь повисеть на телефоне, а значит, испросить разрешения начальника на то, чтобы задержаться в офисе.

Тот безразлично дернул головой, и Федор, истолковав это как разрешение остаться, выходить из кабинета не стал, а лишь тактично отвернулся, подчеркивая безразличие к разговору. Правда, для того чтобы не слышать голоса, раздававшегося из мобильного, нужно было быть глухим. Слов Федор, разумеется, не различал, но по интонациям говорившего было ясно, что тот очень эмоционален, а по коротким похохатываниям Куницына — что рассказывает он нечто в высшей степени забавное.

— Слушай, ну, ты, конечно, неправ! — улыбаясь, явно в шутку принялся выговаривать Куницын собеседнику, когда скороговорка из динамика перестала доноситься. — Ну да что с тобой поделаешь? Две блондинки и рыжая — это, конечно, причина уважительная. Ладно, давай, до завтра! Завтра-то хоть они тебя отпустят?

И, уже в голос хохоча, нажал на отбой.

— Во дает! — восхищенно воскликнул он, глядя на Федора и кивая на трубку мобильного. — Старый, как говно мамонта, а туда же — трех шлюх где-то в казино снял! Говорит, до утра не отпущу. Для них русские девки — что валерьянка для кота!

Федор, понимая, что в этом диалоге он — за болвана, вежливо улыбнулся и уже было собирался открыть рот для своего вопроса, как чело Куницына внезапно омрачилось.

— Черт, а Роза-то ушла! — пробормотал он, хлопая себя руками по карманам.

Он схватил мобильный, морща лоб, набрал номер, через пару секунд снова выругался, набрал еще раз и швырнул аппарат в кресло.

— Все поотключали телефоны, гады! — пробормотал он себе под нос и недовольно посмотрел на Федора. — Ну, чего еще?

— Я хотел спросить, можно ли мне задержаться, по-позванивать по поводу, где перекантоваться? — видя, что начальство нервничает, скороговоркой спросил Федор.

— Да хоть живи здесь, — усмехнулся Куницын. — Сгони Устиныча с его матраса и дави себе, а ему нечего спать, пусть службу несет!

Устиныч был ночной сторож, не старый еще дедок. К безопасности офиса, главная часть которого — кабинет шефа — охранялась с пульта милицией, Устиныч отношения не имел, и все функции его заключались в том, чтобы в случае ночного пожара позвонить по ноль-один. Федор, которого злая шутка о расправе над немощным пенсионером покоробила, неодобрительно покачал головой и направился к выходу из кабинета.

На самом деле такая вольность в иное время могла дорого ему обойтись, но сейчас Куницына ни это, ни сам Федор уже не интересовали. Он поднял мобильный, ткнул кнопку и, коротко бросив: «Коля, заводи, едем домой!», принялся одеваться. Через три минуты, когда Федор, сидя на своем месте, тер лоб над проблемою ночлега, Алексей Куницын, одетый в легкую дубленку от «Boss» стоимостью, наверное, в небольшое состояние, появился из дверей кабинета, запер его, опечатал пломбу маленькой печаткой и проследовал на выход, даже не кивнув на прощание Федору. В руках у него был тот самый изящный кейс.

Рецепт выздоровления, «прописанный» врачами, был прост — два раза в год по две недели класть ребенка в стационар, в главную педиатрическую клинику Москвы — Морозовскую, постоянно колоть витамины и алоэ. На все лето — желательно к морю, в Крым, в Евпаторию, в какой-нибудь из многочисленных тамошних детских санаториев. И главное — любой ценой уехать из продымленной смертельными выбросами литейно-механического сырой люблинской коммуналки с окнами на север.

Когда Федор на вопрос начальника о возможности переночевать вне дома ответил, что, дескать, нет проблем, он имел в виду гостиницу. Однако уже после первых десяти минут детального изучения вопроса стало ясно, что представления Федора об избытке в огромной Москве недорогих и приличных отелей были не вполне верными.

То есть, за триста-четыреста и выше долларов в сутки выбор был огромный. Отелей в реальной ценовой категории было уже гораздо меньше, при этом в самых недорогих гостиницах мест не было и не предвиделось на пару вечностей вперед. И только просидев на телефоне не меньше часа и натерев трубкой мозоль на ухе, Федору удалось найти два постоялых двора, готовых поселить у себя усталого путника за относительно скромную мзду в пятьдесят условных единиц в сутки. И то в одном из них сказали, что свободен всего один номер и что если уважаемый господин не прибудет к ним в заведение максимум минут через пять, то они ни за что не ручаются.

Федор мысленно смачно их послал и сосредоточился на последнем варианте. Здесь было вроде бы все по-людски, любезная женщина-администратор готова была ждать, пока Федор доберется до их окраины, и Федор уже начал было диктовать паспортные данные для брони, но вдруг, прервав на полуслове общение, тихо положил трубку на рычаг. По запарке он совсем забыл, что сегодня два раза катался на такси, оба раза щедро расплачиваясь с водилами, и что от полутора тысяч рублей, которые были у него в кошельке с утра, сейчас осталась хорошо если половина.

Федор встал и кругами заходил по офису. Вот это номер! С деньгами особых проблем не было, потому что завтра «белая мышь» Роза Анатольевна выдаст зарплату, но где провести отделяющую его от этого прекрасного момента сегодняшнюю ночь? Не на одном же, на самом деле, матраце с Устинычем, сейчас пускающим зловонный папиросный дым и гулко кашляющим в курилке! Может быть, осчастливить, набившись на ночлег, кого-нибудь из старых друзей?

Федор в уме быстро перелистал записную книжку и понял, что осчастливливать, собственно, некого. Кто-то из той, прежней жизни, под любым предлогом точно откажет, кому-то Федор под страхом смерти не стал бы звонить сам. Остальных, имея все-таки вариант ночевки в офисе, не хотелось беспокоить, тем более рискуя после длительного и скучного упрашивания услышать в результате вежливый отказ. Так что же — спокойной ночи, Устиныч?

В последней надежде, что кто-то из потенциальных соратников по ночевке остался не охваченным мысленным взором, Федор вынул из кармана свою затрепанную записную книжку. Но тщетно он листал ее замусоленные странички вперед и назад — ни одной мало-мальски подходящей кандидатуры не было, хоть умри. Федор закрыл бесполезную книжицу, подумав, что надо бы купить новую, а то такую на людях и вынуть-то из кармана стыдно. Вон рассыпалась вся, а на замусоленном ступенчатом обрезе буквы алфавита были уже с трудом различимы. Вот какая это буква после И — то ли К, то ли Л. Да нет, точно Л, а где же К?

И тут сердце у Федора сладко сжало, потому что он вспомнил, где К. Он эту страничку сам вырвал много лет назад, потому что на ней был записан телефон Кати. Так сильно после женитьбы Федор хотел вычеркнуть из сердца всякие воспоминания о бывшей зазнобе, которую он бросил ради Ирины. Ровно до этой минуты Федор был уверен, что это ему удалось.

В свою бытность военным строителем взаимоотношения Федора с представительницами прекрасного пола имели очень своеобразную периодичность. Совершенно не имея во время работы свободного времени, Федор знакомился с женщинами строго в период своих отпусков. За год отношения с пассией, как правило, утрачивали актуальность, и в свой очередной отпуск Федор находил себе новую. Такая зависимость прослеживалась на протяжении трех или четырех лет и уже казалась Федору аксиомой.

И тут он встретил Катю. Они познакомились в пивном баре, куда Федор с приятелем зашел попить безальтернативного тогда «Ячменного колоса». Затем же, естественно, оказались в заведении и Катя с подругой-студенткой, решившие употреблением пенного напитка отметить праздновавшийся в ту субботу День физкультурника. Немногочисленные в те последние советские годы пивняки пустыми не были никогда, и обе пары плечом к плечу простояли в очереди на вход полтора часа.

Еще на улице Федор обратил внимание на очень симпатичную рыжую девушку рядом в очереди. При этом она была рыжей совершенно не в общепринятом смысле этого определения. Не было светлых глаз с красноватыми веками, белой кожи, так подверженной действию солнечных лучей, лисьего огня в обязательно курчавых волосах. Не было даже намека на веснушки. Ее волосы цвета темной бронзы сами собой разделялись на толстые тугие пряди и струились, как у боттичеллиевской Венеры. Кожа ее от природы была как будто слегка, самую малость, загорелая. Это уже потом выяснилось, что дальние Катины корни тянулись в Узбекистан, но тогда Федор никак не мог понять, откуда в разгар дождливого и прохладного в тот год московского лета на лице и запястьях его новой знакомой мог взяться такой совершенно не местный загар? А глаза!.. Ее глаза были не просто зелеными, а удивительного изумрудного цвета, и вся она была как медно-золотая оправа, обрамляющая эти два огромных прекрасных изумруда! А местами, как потом выяснилось, Катя была на самом деле золотая, потому что волосы на ее теле были совершенно цвета этого благородного металла.

Отстояв очередь, за столиком на четверых они тоже оказались вместе. После первой же кружки Федор представился и в ответ на вопрос, а как зовут его визави, услышал такое напевное и мелодичное: «Ка-ати-я-а!», что вопрос о том, кто станет его «somebody to love» как минимум до следующего отпуска, перестал быть для Федора актуальным. Тогда Федор еще не знал, что ни в следующий, ни в послеследующий свой отпуск ему не захочется искать себе никого нового.

У них вспыхнула сумасшедшая любовь. Катя оказалась очень легка в отношениях, как шампанское — пузырьками искрясь жизнелюбивой веселостью, при этом абсолютно не будучи бездумной пустой хохотушкой. Любую жизненную проблему встречая неизменным «Прорвемся!», она не была при этом легкомысленной; не будучи слишком начитанной и услышав от Федора что-то для себя новое и интересное — поверхностной и скоропалительной в суждениях. В ежедневном общении она была неконфликтна и уступчива; ее можно было охарактеризовать как обладательницу безусловно легкого характера, но в иных вопросах она придерживалась настолько четких, несгибаемых принципов и норм, что непонятно было, откуда берется такая твердость в столь воздушном, радужном на вид существе.

Первый раз в жизни Федор не находил в характере, поведении женщины рядом с собой ничего неприятного, раздражающего, обескураживающего. У них были удивительно схожие представления обо всем, что бывает важно для людей, особенно когда мимолетное знакомство имеет шансы перерасти в длительные, серьезные отношения. Возможно, это был тот случай, когда совпадают некие выемки и впадины человеческих сущностей и из двух половинок получается единое, неделимое и гармоничное целое. Подобные редчайшие события люди привыкли называть и одновременно объяснять глубокомысленным и малопонятным термином «судьба», но Федор и Катя были далеки от веры в сверхъестественное и непостижимое.

Федор работал шесть с половиной дней в неделю, Катя училась и работала тоже практически без выходных. Им удавалось побыть вместе один-два воскресенья в месяц. Федор тогда еще жил с родителями, в крошечной Катиной однушке в Ясенево лежала недвижима ее парализованная мать, и для их встреч Федор брал ключи от комнат друзей из офицерской общаги. В такие дни они залезали в постель с вечера субботы и размыкали объятия только рано утром в понедельник. А летом, когда удалось нанять Катиной маме профессиональную и очень ответственную сиделку, они поехали в Крым и провели там волшебные десять дней в раю.

После Крыма Федор сделал Кате предложение. «Это значит, ты любишь меня?» — заглядывая ему в глаза, как-то удивленно спросила Катя. «Ну да, — как само собой разумеющееся ответил Федор. — Конечно. А ты?» Катя чуть-чуть нахмурилась, словно сосредотачиваясь перед ответом на сложный вопрос на экзамене. «Я люблю тебя так, как небо любит землю, — наконец тихо произнесла она. — Как женщина любит только что рожденного ею ребенка. Как любит измученное засухой поле первые капли дождя. Как любит жизнь умирающий в последнюю свою секунду. Но я люблю тебя сильнее, просто не знаю более подходящих слов». Федор помнил, как от этих слов у него, как от неожиданной встречи с чем-то немыслимо огромным, неизвестным и непонятным, по спине прополз холодок.

Потом у них был совершенно феерический секс, после которого они лежали в объятиях друг друга и Федор увлеченно и громко строил планы на будущее. Но Катя, словно прихваченная неожиданным морозом какой-то мысли, молчала. Когда, наконец, заметивший это Федор осторожно поинтересовался, в чем дело, Катя потухшим голосом сказала, что пока мама жива, она не считает для себя возможным начало семейной жизни, потому что это — быт, дети, и тогда она не сможет уделять маме хотя бы столько же внимания, как теперь. Она понимает, что говорит страшные вещи, но маме осталось недолго — год, от силы два. Может быть, подождем? Во взгляде Кати, обращенном на Федора, была вселенская мольба. И слезы. «Конечно, подождем!» — поцеловал ее в мокрый нос Федор. Он ведь все понимает.

Они подождали еще около полутора лет. Маме то становилось совсем плохо, то она шла на поправку. Федор на самом деле все понимал и, более того, был полностью согласен с Катиным решением. И только редко-редко — и очень неохотно — он честно признавался себе: то, что Катя предпочла его кому-то, пусть даже матери, его задело. Федор не культивировал в себе это чувство, гнал такие мысли, считая их недостойными своего благородства, но они жили в нем, и поделать с этим ничего было нельзя. Хотя причиной их разрыва, последовавшего почти через три года после знакомства, стали не эти мысли. Просто Федор встретил Ирину.

Он ни дня не «параллелил» с этими женщинами. С Ириной у него вообще все было по-другому, чем с Катей. Катя ему сразу очень понравилась, но и только. В Ирину он просто влюбился по уши, «fellinlove» — «упал в любовь», как говорят англичане. Кате он сделал предложение больше чем через год, скорее, как логическое продолжение взаимоотношений, и не был совсем уж вселенски огорчен тем, что нужно ждать разрешения вопроса с Катиной мамой. Ирине Федор предложил руку и сердце на пятый день знакомства и не представлял, что с ним будет, если она откажет. Ирина согласилась.

На другой день Федор встретился с Катей и честно все рассказал ей. Катя выслушала Федора молча, только крупные слезы выплеснулись из ее глаз. «Я знала, что так будет, — прошептала она. — Думаю, ты даже не замечал, но за все время ты ни разу просто так сам, первый не сказал мне: «Я люблю тебя». Я загадала: как только скажешь, дальше все будет хорошо. Но ты так и не сказал. Желаю счастья. Если ты когда-нибудь уйдешь от нее… — она замолчала, явно не зная, как закончить фразу. Потом подняла на Федора глаза, полные тоски, и просто сказала: — Я буду ждать. Всегда». Повернулась и пошла по заснеженной аллее Воробьевых гор, быстро удаляясь из вида. Федор долго смотрел ей вслед, пока ее тонкий черный силуэт не пропал между такими же черными стволами грустно шумящих на холодном ноябрьском ветру раскидистых лип.

Федор женился на Ирине, но далеко не сразу понял, что еще отличало его отношения с его теперь уже женой от отношений с Катей. С Ириной не было такого феерического секса, как с Катей. И дело тут было не в Федоре. Он любил и хотел Ирину, бывая тогда, по молодости, совершенно неутомимым. Но Ирина никогда не отдавалась ему с вечно голодной страстью Кати. Каждую секунду с Катей — не только в постели, но и просто общаясь, — Федор чувствовал, что его хотят, хотят больше чем пить, есть или спать. Чем жить, в конце концов. У Ирины все было размеренно и по плану, в общем, иначе.

Именно тогда, чтобы навсегда забыть, не вспоминать, не сравнивать, Федор вырвал из записной книжки страничку с номером Катиного телефона. Но сейчас эти семь цифр легко и непринужденно всплыли в его памяти, как молочная тайнопись проявляется под огоньком свечи. Как будто последний раз Федор звонил по этому номеру вчера. Да и благопристойный повод позвонить эдак вот неожиданно представился. Он снял трубку телефона и, чувствуя, как затряслись пальцы, набрал эти семь цифр.

Наверное, Катя просто была рядом с телефоном. Хотя необязательно, просто из любого угла ее крохотной квартирки до аппарата было рукой подать. Или радиотрубка лежала у нее в кармане. Как бы то ни было, ответила она на первом гудке, словно ждала звонка.

— Алё-о! — запел в трубке Катин голос, и у Федора внутри все перевернулось.

— Добрый вечер, Катя! — сказал он, пытаясь контролировать предательское дрожание голосовых связок, в результате чего его голос зазвучал совершенно уж неестественно и хрипло. — Это Федор Ионычев вас… тебя беспокоит. Помнишь такого?

Тишина в трубке длилась, может быть, секунду или две, но Федору они показались бесконечными. С какой вообще стати он решил, что сюда можно звонить? Потому что много лет назад ему сказали: «Буду ждать»? Чушь, сколько времени-то прошло! Так долго даже в сказках не ждут. Там, наверное, муж, дети, привычная, может быть, даже счастливая жизнь, а тут он со своим дебильным звоночком: «Здрас-сьте, приехамши!» Тоже мне Садко, заморский гость!

— Здравствуй, Федор Ионычев, — наконец выдохнула Катя. — Я помню тебя. Все эти десять лет, девять месяцев и тринадцать… нет, четырнадцать дней я помню тебя. Что у тебя с голосом? Ты простудился?

— Нет, нет, все в порядке! — воскликнул Федор, от услышанного испытывая странный теплый прилив к сердцу. — Как ты?

Вроде бы самый простой, обыкновенный вопрос, но интонации голоса сами вложили в него все, что волновало сейчас Федора, от «Интересно, как ты теперь выглядишь?» до «Замужем ли ты?»

— Мамы нет давно, я одна, — тонко уловив всю глубину вопроса, ответила Катя. — В остальном — все ровно, ни выпуклостей, ни впадин. В общем, живу, как все. Ты…

На секунду она повесила это «ты» на тонкой ниточке, и Федор ощутил, что сейчас — вершина, после которой разговор покатится либо к одному, либо к другому финалу. Ему вдруг очень захотелось, чтобы — к тому, как раньше.

— А ты просто так звонишь или приедешь? — словно в ответ на чаяния Федора, совершенно естественно и непринужденно спросила Катя.

Федор почувствовал, как у него на лице появляется глупо-счастливая улыбка.

— Видишь ли, Катя, у меня случилась очень большая проблема, и мне просто… — начал было что-то объяснять он, но Катя мягко перебила его.

— Я поняла, что у тебя проблемы. Иначе бы ты не позвонил. Ты приезжай, и все расскажешь. Адрес помнишь? На подъезде за эти годы образовался дурацкий домофон, надо набрать номер квартиры.

Федор тихо положил трубку. Ему бы радоваться, что так удачно решилась проблема с ночлегом, но почему-то ему было очень грустно. Десять лет, девять месяцев и четырнадцать дней… Целая жизнь. Исходя из того, что он сам так и не смог вычеркнуть Катю из своей памяти, можно было предположить, что Катя, всегда любившая Федора несоизмеримо больше, чем он ее, за эти годы тоже не забыла о нем. Но чтобы — так!.. М-да, дороги, которые мы выбираем… Может быть, в тот пасмурный и ветреный ноябрьский день нужно было бежать по той, по которой уходила вглубь липовой аллеи Катя?

Федор встал и пошел к вешалке, одеваться. И, уже надев куртку, вспомнил — он ведь не позвонил Ирине! Вот это да! Задерживаясь по делам даже на полчаса против срока, Федр всегда звонил жене, предупреждал, дабы, не дай бог, не заставить ее волноваться. Как же много произошло в его жизни всего за одни сутки, что он едва вспомнил сейчас об этом?! Да и Ирина, памятуя если не обсмеянные ею предположения мужа о покушении на него, то хотя бы совершенно реальную аварию, за целый день могла бы позвонить, узнать, как у благоверного дела.

Неужели это вчерашний вечерний междусобойчик так повлиял на систему их семейных ценностей, что муж сразу стал для Ирины, говоря дипломатическим языком, персоной нон грата? Да верна ли, в таком случае, эта система? И — нужна ли? Ладно, это уже слишком далеко идущие вопросы, а сейчас надо решать более насущные. Федор вернулся к своему месту и набрал номер дома.

— Да, — коротко и отрывисто ответила Ирина.

— Ира, это я, — стараясь тоже быть официальным и лаконичным, произнес Федор. — Сегодня утром меня пытались сбросить под поезд метро. За мной кто-то охотится, мне лучше несколько дней не появляться дома. Переночую в гостинице, завтра позвоню. У тебя все в порядке? Маме звонила? Как там Полька?

— Надо же, дела семейные его заинтересовали! — с пол-оборота завелась Ирина. — А я думала, что кроме бредней о покушениях на свою персону тебя больше ничего не занимает! Вообще мне кажется, что у тебя мания величия. Вчера тебя пытались задавить, сегодня под поезд сбрасывали. Завтра в тебя будут стрелять, как в президента Кеннеди?! Ты что, кино насмотрелся? Или решил таким способом поднять среди меня статус своей персоны? Ты вообще где? Ишь что придумал — дома не ночевать! Бабу, что ли, завел себе на стороне? Ты вообще куда катишься, Ионычев?

Федор слушал истеричный монолог жены и чувствовал, что в этом спаянном монолите из иронии и сарказма нет даже малейшей трещинки или шовчика ни для любых его контраргументов, ни вообще для здравого смысла.

— Я вообще на работе, — ответил Федор на единственный в этом потоке негатива внятно поставленный вопрос, — но сейчас уеду. А дома не ночевать придумал не я, мне настоятельно посоветовал это сделать Алексей Куницын, которому мои проблемы бреднями отнюдь не показались.

— Алексей Дмитриевич считает, что твоей жизни на самом деле что-то угрожает? — сбавила тон Ирина, вмиг став серьезно-озабоченной. — Это другое дело. Наверное, он располагает большей информацией, чем соизволил сообщить мне ты. В какой гостинице ты будешь?

«Постоялый двор «У Кати»! — защипал Федора за кончик языка ядовитый ответ, но он благоразумно сдержался. Но какова Ирина! Никогда Федор не замечал, что его жена, оказывается, не без снобизма! Мнение постороннего человека, о котором Ирина только и знала, что он муж ее подруги и начальник ее мужа, сразу перевесило все ее предубеждение! Да, воистину — пророка нет в отечестве своем!

— Ира, телефон может прослушиваться, — укоряющим тоном ответил Федор. — Мне не хотелось бы облегчать тем, кто за мной охотится, задачу по моему поиску.

— Да, да, конечно! — испуганно воскликнула Ирина. — Я не подумала. Ты извини, я, конечно, не предполагала, что все так серьезно.

— Сейчас уже не так серьезно, как могло бы быть! — поспешил успокоить Ирину Федор, которому совершенно не хотелось, чтобы жена одна в пустой квартире сходила с ума от страха. — Алексей Дмитриевич подключился к этому вопросу и обещал выяснить, откуда ветер дует.

«Господи, какой ветер, что за чушь я несу?!» — подумалось Федору, но, к счастью, Ирина в словах мужа фальши не уловила.

— Ой, хорошо бы, хорошо бы! — по-старушечьи запричитала в трубку она. — Ладно, Федь, давай, с богом! Завтра позвони мне, ладно? Ну, все, храни тебя Господь!

«Эк тебя проняло! — не без злорадства подумал Федор. — Федей назвала, про Бога вспомнила! Почему для того чтобы перекреститься, обязательно надо, чтоб шандарахнуло!»

Ну, все, можно было продвигаться. И вдруг Федор ощутил жуткое нежелание покидать стены офиса, такие безопасные, выходить в темный двор, где, к примеру, для снайпера с винтовкой, снабженной ночной оптикой, он представлял бы идеальную мишень. «Так что ж тебе здесь, навеки теперь поселиться?!» — высмеял Федор сам себя, собрал волю в кулак и двинулся к выходу. Попрощался с Устинычем, проводившим его в дорожку жутким папиросным кашлем, и вышел на крыльцо. Дверь за спиной гулко закрылась, оставляя его один на один со всеми напастями внешнего мира.

Борясь с непреодолимым желанием пуститься бегом, Федор постоял, вглядываясь в темноту вокруг, но, кажется, никто не собирался в него стрелять. Постепенно утихла бешеная пляска сердца, ушла дрожь в коленях. В любой ситуации надо оставаться мужчиной, параноика им из него сделать не удастся! Федор глубоко вдохнул холодный сыроватый воздух и спокойным шагом пошел через двор. Потом вверх по переулку, по Рождественке, к станции метро «Кузнецкий Мост». Все же держась на всякий случай подальше от края платформы, сел в вагон, всеми силами стараясь не вглядываться в лицо каждого попутчика. На «Китай-Городе» перешел через перрон и пересел на поезд Калужско-Рижской линии.

Через полчаса он уже подходил к до боли знакомой розовенькой девятиэтажке, одиноко стоящей над крутым, поросшим соснами, обрывом знаменитого ясе-невского оврага. На стандартной коричневой железной двери зеленой краской из баллончика было крупно выведено: «Баба Лена — шлюха». Федор поразился экспрессии переживаний безвестного любителя граффити и набрал на домофоне номер Катиной квартиры. Цифры вспыхнули красным. «Входи, Федь!» — раздался из динамика ее голос, и противно запищал, открываясь, электрический замок. Подъезд обдал Федора ароматом мусоропровода, тесный лифт поднял на седьмой этаж. Длинная человеческая тень в прямоугольнике света лежала на корявом кафеле темной лестничной площадки, обозначая тонкий женский силуэт в проеме открытой двери. Это была Катя.

Нет, Катя не бросилась ему на шею, как после долгой разлуки, не обвила по-киношному руками, не зашептала пафосно: «Ну, вот я тебя и дождалась!» Она встретила его даже как-то буднично, в желтом домашнем фланелевом халате со смешными утятами по полю, как ежевечерне жена встречает мужа после трудового дня:

— Проходи, Федь, раздевайся. Вот тапочки, те, старые, твои, разношенные. У тебя утомленный вид. Проходи на кухню, ужин на столе. Выпьешь с устатку?

Федор радостно кивнул:

— Выпью с удовольствием! Здравствуй, Кать.

Федора охватило вдруг странное чувство, что он и вправду вернулся сюда не после долгой разлуки, а просто пришел с работы, что не было этих без малого одиннадцати лет другой жизни. И было это чувство настолько пронзительным, что Федор даже головой закрутил, стряхивая наваждение. А Катя, поняв ли вдруг, какие чувства обуревали в эту секунду Федора, нет ли, только вдруг присела бессильно на старомодную полку для обуви и заплакала, закрыв лицо воротником халата. Федор кинулся было к ней, но женская слабость длилась всего секунду, и Катя уже снова была на ногах.

— Ничего, ничего, это я от радости! — улыбаясь, хлюпнула она вмиг покрасневшим носом. — Здравствуй, Федя, здравствуй!

Где в квартире ванная, Федору показывать было не нужно. Он вымыл руки, нахмурился в зеркале на свою полуторадневную небритость и, волоча задники тапок — точно, тех самых, старых, которые и разношенные были ему на два размера малы, — пошлепал на кухню. Проходя мимо широкой арки, заменявшей в таких квартирках дверь из коридора, Федор не удержался и заглянул в комнату. Там тоже все было почти как прежде: ковер на полу, герань на подоконнике, трехрожковая люстра под потолком. Пожалуй, только отсутствие старой железной кровати с хромированными шарами на спинках, другие обойчики на стенах да компьютерный монитор на столике у окна отличали нынешний интерьер комнаты от того, много-многолетней давности. Федору ностальгически вздохну-лось, но донесшиеся до обоняния запахи чего-то очень вкусного уже влекли его дальше, на кухню.

От царивших там ароматов у почти сутки не евшего Федора забушевало в желудке. На столе аппетитно дымилась вареная картошка в глубоком блюде, на деревянной подставке стояла сковорода с мясом, солености горкой лежали в салатнице. По краям стола стояли два прибора, стаканы, водочные стопки-лафитники граммов чуть не на сто каждый, посередине — графин с ярко-желтым соком и запотевшая бутылка водки.

Катя на узеньком разделочном столике между плитой и мойкой торопливо дорезала батон. Федору стало страшно стыдно, что он не то что о своем харчевании не позаботился, приперевшись в гости на готовенькое, но даже цветов хозяйке не принес!

— Кать, я… это… у меня сейчас некоторые затруднения с финансами, — смущенно забуксовал он, глядя на изобилие на столе.

Катя обернулась через плечо на Федора, ответила с улыбкой:

— Ерунду говоришь, Федь! Как гостя не накормить, не напоить? Не стой в дверях, садись, наливай.

Она была почти прежней, такой же стройной и высокой, и все так же завивались в тугие спирали ее чудесные бронзовые волосы. Только в изумрудных глазах ее было не знакомое прежде Федору выражение — то ли подслеповатая близорукость, то ли безнадежная усталость, да между густых стрельчатых бровей появилась глубокая вертикальная складка.

— А ты совершенно не изменилась, — почти не соврал Федор, беря в руки покрытую инеем поллитровку.

— Ты хотел сказать, законсервировалась? — засмеялась Катя, ставя на стол хлебницу и садясь напротив Федора. — Мумифицировалась?

— Нет, что ты! — начал возражать Федор, борясь с пробкой, но Катя перебила его:

— Да ладно, брось, годы не красят. В упорной борьбе женщины с возрастом последний всегда выходит победителем. Наш удел после тридцати — увядание, а мне в этом году — тридцать пять. Это вы, мужики, не стареете, а матереете, как хороший коньяк в бочке, становитесь только импозантнее. Вот ты на самом деле прекрасно выглядишь. Я и сейчас, как тогда, не задумываясь, влюбилась бы в тебя. Господи, вот ведь, кулема такая, сижу лясы точу, а мужик-то не кормлен! Вот что значит — привычки нет.

И — подхватилась, принялась накладывать еду Федору в тарелку. Федор справился наконец с бутылочной пробкой и принялся наливать в высокие лафитники густую, тянущуюся водку — Кате полрюмки, себе — побольше. Он улыбался про себя, замечая в Кате новые, незнакомые ему раньше черты. Она была другая, взрослая, зрелая, даже немножко баба, но это не портило ее, а только добавляло всему удивительный привкус домашности. А ее мимолетная ремарка о непривычке «мужика кормить», безошибочно подтверждаемая отсутствием в прихожей тапок большого размера, была приятнее всего.

— Ну, за встречу! — подняла рюмку Катя. — Я почему-то всегда была уверена, что увижу тебя снова, но последние пару лет эта уверенность как-то пошатнулась. Рада, что хоть в этом интуиция меня не подвела!

Они чокнулись. Катя зажмурилась и по-мужски залпом опрокинула стопку, проглотила, пару секунд сидела так и только потом открыла глаза. Федор подумал, что впервые видит, как Катя пьет водку, усмехнулся и выцедил свою через зубы, ощущая, как духмяная влага потекла в тело. Подождал чуть, пока не пошла теплая волна от выпитого, и только тогда захрустел пряным соленым огурцом.

— Мне пока хватит, а ты давай, наливай себе еще да поешь как следует, — улыбнулась Катя. — А потом уже поговорим.

Федора не надо было упрашивать. Он выпил еще рюмку, закусил разваристой картошечкой, потом махнул еще под ломоть сочного мяса. Лицо загорелось, тонко зазвенело в ушах, по телу пошла легкость. Катя, подперев щеку рукой, смотрела, как он ест и пьет, и глаза у нее были счастливые-счастливые.

— Можно я закурю? — спросила она, когда Федор, насытившись, отодвинул от себя тарелку.

— Ты у себя дома! — воскликнул Федор. — Делай что хочешь! Но ты же прежде не курила?

— Да я и сейчас не курю, — ответила Катя, доставая из шкафчика сигареты, зажигалку и пепельницу, — так, балуюсь, когда выпью. А пью я редко, только когда совсем хреново. Или уж с радости, как сегодня.

Она вынула из пачки тонкую сигарету, Федор галантно поднес ей зажигалку. Катя выпустила тонкой струйкой дым к потолку, затянулась еще.

— Вот, теперь совсем хорошо! — улыбнулась она, и в ее глазах зажглись лучики. — Ну, теперь давай, Федечка, рассказывай, что привело тебя ко мне. Хотя почему-то мне кажется, что причина не та, о какой я мечтала все эти годы.

Ее глаза снова погрустнели. Федор с оттенком вежливого сожаления посмеялся невеселой шутке и принялся рассказывать. Рассказ получился коротким. Через десять минут Катя пожала плечами и сказала, смешно выпятив нижнюю губу:

— Что ж, все ясно. Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе потребуется. Или сколько захочешь. Проблема только в том, что спальное место у меня одно. Я выбросила кровать, на которой умирала мама, не могла ее видеть, все время ревела. Конечно, завтра можно купить раскладушку, но вот сегодня тебе придется спать или в кресле, или со мной на софе. Какой выбор подскажут тебе твои морально-этические устои?

— Да что той ночи осталось? — поддержал шутку Федор, указывая на часы. — На стуле можно скоротать!

— Тогда уж — здесь, на кухне, — подхватила Катя и весело махнула рукой. — Наливай!

Они выпили еще, потек разговор. Федор рассказал про себя, потом настал черед Кати. Выяснилось, что после института она устроилась было по специальности, но тему в НИИ прикрыли, она перебивалась случайными заработками, и вот уже пять лет сидит в круглосуточном обменном пункте валюты при одном из банков. Работой ее в банке довольны и буквально на днях повысили из простых кассиров в контролеры. Теперь и зарплата побольше, и изматывающих ночных смен нет. Ну, а как у Федора складывается с Ириной? Любовь, дети?

— Любовь, дети, — закивал головой Федор, ловя себя на том, что в первой составляющей вопроса он с некоторых пор не совсем уверен. — Дочка Полина, шесть лет.

— Дочка, шесть лет! — мечтательно протянула Катя, глядя куда-то поверх Федора. — Наши дети могли бы быть сейчас совсем уже большими.

Слезы закапали у нее из глаз. Катя смахнула их и, неловко выворачивая руку, налила себе еще из бутылки. Она захмелела, хлопала, как сова, глазами и часто курила.

— А ты… ты так и не вышла замуж? — задал нелепейший вопрос об очевидном Федор, чтобы хоть как-то отвлечь Катю от грустных мыслей.

— Замуж? — воскликнула Катя, и ее брови изумленно взлетели вверх. — Я не только, Федечка, замуж не вышла, в этой квартире мужик последний раз был года четыре назад, и тот сантехник, кран чинил!

— Как же это возможно-то? — отвисла челюсть у Федора. — Физически, я имею в виду?

— Вспомнил наши с тобой вахты в постели? — заулыбалась Катя. — Видимо, такая я могла быть только с тобой. У меня ведь до тебя было двое, и после — полтора, и ни с кем — ничего подобного. А другого мне и не надо. А физическое желание, не будучи востребованным, со временем засыхает и отмирает, как ненужный рудимент. Я называю это сублимацией либидо. Не уверена, что это правильное определение, но я прямо так и вижу, как оно все там… сублимируется — вроде как высыхает, обезвоживается, превращается в сморчок, куколку какую-то.

Они посмеялись и посмотрели друг на друга. Водка кончилась, темы для разговора были исчерпаны, и продолжения им не было. Обоюдная и совершенно искренняя радость встречи не могла отменить завтрашнего, вернее, уже давно сегодняшнего утра со всеми его заботами. Нужно было ложиться спать.

— Пойду постелю тебе твое кресло, — улыбнулась Катя, вставая. — Мне завтра не с утра, да еще посуду надо перемыть, а ты ложись, постарайся поспать.

Федор, сидевший на табуретке прямо в дверях миниатюрной кухоньки, вскочил, чтобы пропустить Катю, но как ни втягивал он живот, на секунду они оказались притиснутыми друг к другу. Катин халат предательски приоткрылся, и из его выреза Федору плеснула в глаза ее крепкая, совсем не увядшая грудь. Словно высокое напряжение загудело в голове Федора, сконцентрировалось где-то в области затылка и разрядом тока прошило его до самых чресл. Его ладони сами собой оказались на ее бедрах. Катя коротко ахнула, приникла к Федору всем телом и только подбородок задрала верх, подставляя для поцелуя приоткрытый рот. Федор впился в него губами, ворвался языком между полированных жемчужин зубов. Такое забытое ощущение, как будто пьешь нектар богов, вновь наполнило его, и в нем мгновенно утонули все проблемы и обязательства, еще минуту назад представлявшиеся Федору такими важными и незыблемыми.

— Ой, Федечка, все, не надо, а то я сейчас с ума сойду! — жарко зашептала Катя, разрывая поцелуй. — Оно там, видать, не совсем еще сублимировалось!

Но Федор уже не мог остановиться. И не хотел. Узел на пояске ее халата подался, полы распахнулись, и Федор, скользнув под резинку трусиков, за крепкие комки стиснутых ягодиц прижал Катю к себе. Под его горячими, требующими пальцами ее напряженная плоть отошла, обмякла. Федор сильными руками подхватил Катю снизу, и она послушно откликнулась на призыв, оторвалась от пола, обхватила Федора ногами, повиснув на нем, и он легко понес этот бесценный груз в полутемную комнату.

— Еще можно остановиться, — выдохнула Катя ему в ухо. — Ты потом будешь жалеть, я знаю.

— Плевать! — только и смог произнести в ответ Федор.

Он опустил ее спиной на постель и встал над нею на колени, выдергивая рубашку из брюк. Катя длинной волной, как гусеница, изогнула все свое тело, и ее трусики, повиснув на кончике указательного пальца, упали на пол. Там, в нижней вершине треугольника ее плоского живота она была все такая же золотая, и эта фантастическая картина ее плоти вспыхнула где-то под бровями Федора россыпью бенгальских огней. Катя лежала с запрокинутой головой, закрыв глаза сгибом руки, с распахнутым, как в крике, ртом. Вся эта женщина сейчас была — одно огромное ожидание того, чего она была так долго лишена. Чего он ее лишил. Долги нужно отдавать, особенно когда так хочется… Федор стянул через голову свитер вместе с рубашкой и расстегнул пряжку ремня. И в этот момент в кармане его брюк завибрировал мобильный.

— Черт! — ругнулся Федор, вытаскивая надрывающийся аппаратик на свет божий.

На вспыхивающем в такт виброзвонку дисплее мигал номер Ирининого мобильного.

— Что такое? — открыла совершенно бессмысленные глаза Катя.

— Ирина звонит, — объяснил Федор, придерживая рукой предательски позвякивающую ременную пряжку. — Два часа ночи. Что-то случилось.

И поднес телефон к уху.

— Ты где, ты где, ты где? — бесконечной скороговоркой полился из динамика странно всхлипывающий Иринин голос. — Ты где?

— Что случилось, Ира?! — закричал в трубку Федор. — Почему ты звонишь мне сейчас? Что с тобой? Почему ты плачешь?!

Катя взметнулась, запахивая полы халатика, откидывая упавшие на лицо волосы, и испуганно затихла, зажав рот ладошкой и глядя на Федора округлившимися глазами.

— Приезжай, приезжай скоре-е! — перешел в сплошные рыдания голос Ирины.

— Ира, что с тобой? — продолжал допытываться Федор, пытаясь выяснить, что же произошло. — Ира, мы же договаривались, что мне нельзя приезжать, что меня могут убить…

— Он мертв, мертв! Лучше бы я не включала свет! Это ужасно!!! — совершенно истерично завизжала Ирина, и Федор отпрянул, настолько явственно он почувствовал, как ее слюна брызнула из трубки ему в ухо. — Я не вынесу, забирай его от меня!

Федору показалось на миг, что он спит или бредит. Он поднес вторую руку к голове, прижал пальцы о лбу, — брюки, звякнув, упали на постель, но он этого не заметил. Да нет, все наяву, а не во сне. Но должно же быть Ирининой истерике какое-то рациональное объяснение?! Может быть, она пьяна? Да, пожалуй, в ее голосе что-то такое есть. Федор снова поднес трубку к уху, но там была тишина. То есть, индикатор соединения на дисплее мобильного показывал, что разговор не прервался, но Ирины на том конце провода не было. Вместо этого оттуда слышалось странное густое хлюпанье, сопровождаемое надсадным Ирининым кашлем. Федор поморщился, — так и есть, где-то рядом с трубкой Ирину рвало.

— Ира, Ира, Ира-а! — несколько раз позвал он в микрофон, но тщетно.

Федор хмуро бросил мобильник на постель и натянул брюки.

— Надо ехать? — спросила Катя.

— Да, там что-то непонятное, — помедлив, отозвался Федор.

Хотя вроде все стало ясно, но кого-то мертвого и ужасного тот факт, что Ирина, похоже, в стельку пьяна, не объяснял. Не до зеленых же гвоздей на стенах, на самом деле, она допилась? «Белочка» так быстро не приходит, здесь стаж нужен.

— Поехать с тобой? — на полном серьезе предложила Катя. — В квартиру я могла бы не заходить…

— Да нет, что ты! — воскликнул Федор. — У тебя и так вся ночь кувырком!

— Кувырком не получилось, к сожалению! — отшутилась Катя. — Вернешься?

— Не знаю, — честно признался Федор, натягивая куртку.

— Вот, возьми, — сказала Катя, протягивая ему три ключа на колечке. — Мамины. Приходи в любое время.

Федор секунду смотрел Кате в глаза, потом потянулся к ней ртом. Катя подставила губы, но Федор чмокнул ее мимо, в щеку и, состроив смешную гримасу, затер место поцелуя большим пальцем. Катя понимающе и очень грустно улыбнулась в ответ.

А ведь знаменитое советское бесплатное здравоохранение тогда, на рубеже восьмидесятых, было уже совсем не бесплатным. То есть все назначенные Доне медицинские мероприятия, конечно, можно было организовать и так, общим порядком, но значительно быстрее, эффективнее и качественнее все делалось по хорошо известному принципу «не подмажешь — не подъедешь». За все время упорной борьбы за здоровье дочери Рюхины были прекрасно знакомы с этим принципом. В общем, нужны были немалые деньги, но Матвей Рюхин уже давно привык работать исключительно «на лекарства».

Одинокий бомбила, появления которого по ночному времени пришлось ожидать минут пять, заломил до Коровино столько, что уговорить его ехать за свои совершенно последние пять сотен Федору стоило огромных усилий. Водила компенсировал недобор по таксе скоростью передвижения, и они просквозили пустую Москву из конца в конец за двадцать пять минут.

Без четверти три Федор с замиранием сердца вставил ключ в замок, но дверь оказалась не заперта. Раньше, если муж возвращался позже обычного, Ирина часто заранее открывала дверь, чтобы звон ключей не будил чутко спящую Полинку, но сейчас случай был явно не тот. Дав себе слово не забыть выговорить жене за вопиющее нарушение элементарных правил безопасности, Федор вошел в квартиру.

Прихожей как таковой в их малогабаритке не было, и от большой комнаты, которую Федор Ионычев про себя высокопарно именовал «залой», входную дверь отделяла лишь узкая кишка коридора. Поэтому первое, что увидел Федор, войдя в квартиру, были длинные голые ноги Ирины с как-то неестественно вывернутыми наружу ступнями. Из-за полуприкрытой створки двери залы они были видны только ниже колена, но сорвавшееся с цепи реальности, воспаленное событиями последних суток воображение дорисовало Федору совершенно страшную картину. Ирина сидела в кресле, ее голова была запрокинута за изголовье, рука безвольно свешивалась до пола, в руке был зажат пистолет, рядом с пистолетом лежала стреляная гильза…

«Хорошо, что в доме нет оружия», — обуздывая нездоровый полет фантазии, вздохнул Федор и тихонько прикрыл за собой входную дверь. Кошка Рашель с коротким мявом выкатилась откуда-то из темноты ему прямо под ноги и, стуча, когтями по полу, метнулась на кухню. На цыпочках Федор прошел в залу и поразился тому, насколько верно по фрагменту в виде Ирининых голеней он представил себе картину целиком. Ирина сидела, вернее, съехав по спинке вниз, полулежала в кресле. Кисть ее руки на самом деле лежала на полу, но пистолета, к счастью, в ней не было. Вместо этого Иринины пальцы сжимали горлышко матово-зеленой пузатой бутылки. Пряди ее светло-золотых волос кокошником разметались вокруг головы, вместе с лежащими вокруг закрытых глаз глубокими тенями навевая неизбежное сравнение с Медузой Горгоной. Грудь ее равномерно вздымалась, и это безошибочно указывало на то, что Ирина, к счастью, жива. Просто она была мертвецки пьяна.

Странно, но вместо обычного домашнего халата на Ирине был ярко-алый пеньюар, купленный ею как-то давно по случаю у подруги, которой тот не подошел. В хозяйстве пеньюар оказался вещью бесполезной да с тех пор так и валялся где-то, ненадеванный. Пеньюар снизу весь задрался, кружевным ворохом засборил на талии, и ниже пояса Ирина была сейчас совершенно голая, благодаря бессильно развалившимся коленям выставляя напоказ абсолютно все свои секреты.

Федор аж глазами заморгал, настолько вопиюще-откровенной была эта картина! Как будто это и не жена, а совершенно другая, очень красивая и очень развратная женщина сидела сейчас перед ним, вывернув себя наизнанку. Но еще одна вещь вкупе с пеньюаром делала Ирину похожей на кого-то другого. Пальцы Федора очень хорошо помнили ощущение, когда вчера, вернее, уже позавчера утром он полез к жене с недвусмысленным намеком на выполнение супружеских обязанностей. Тогда у Ирины было то, что на языке патологоанатомов именуется «естественное оволосение на лобке», а сейчас там все было гладко выбрито, и только вверх к пупку выстреливала изящная полоска интимной прически.

Федор почувствовал, как лицо его вытягивается. Сразу яркими блицами в глаза бросились два коньячных бокала на журнальном столике, открытая коробка дорогущих конфет «Моцарт» между ними и пепельница с окурками явно мужских сигарет. А еще там лежала массивная, по виду золотая, очень знакомая на вид зажигалка. Ирина не курила никогда в жизни, золотых зажигалок у нее тоже не было, и Федор кинулся в спальню. Но прежде в коридоре он заметил висящую чужую дубленку. Она висела навыворот, и под цепочкой, служившей вешалкой, была хорошо видна изящная этикетка. На ней скромно и со вкусом было начертано всего одно слово: «BOSS». Федор закрыл глаза. Табун отелловских страстей вмиг с топотом пронесся сквозь его сознание. И, открывая притворенную дверь спальни, Федор уже знал, кого он увидит там.

Из полумрака в лицо пахнуло рвотной кислятиной в смеси с еще каким-то тошнотворным запахом, очень знакомым и в то же время совершенно неопределимым. И только при взгляде на кровать Федор сразу вспомнил этот запах. Так пахнет кровь, когда ее много. А кровью в спальне пахло оттого, что в их супружеской постели лежал мертвый Алексей Дмитриевич Куницын.

Из одежды на нем были только носки, многочисленные «голды» на шее и «гайка» золотого хронометра на руке. Он лежал в свободной позе мирно спящего человека, непринужденно разметав ноги и развалив все свое оказавшееся весьма скромным при таком дородном теле хозяйство. От спящего его отличала сейчас только внушительная дырка в правом виске, точно между ухом и глазом. Из отверстия по скуле на шею и дальше на подушку вела тонкая засохшая струйка крови. А вот подушка под левой частью его головы была в крови вся, и кровь была свежая, густо-блестящая в свете ночника. Волосы на голове Куницына с этой стороны тоже были все в крови и как-то странно топорщились, как будто под ними ближе к затылку вскочила огромная шишка.

Федор, чувствуя, что он этого не хочет, что ему это, собственно, не нужно, как зачарованный, сделал три шага к кровати и заглянул туда, под голову Алексея. Это была не шишка, это было выходное пулевое отверстие. Черепная коробка Куницына в месте, где из нее, прошив насквозь, вырвалась пуля, раскрылась, как яичная скорлупа под натиском птенца, и все содержимое его головы, все серые, белые и прочие мозговые вещества торчали оттуда одним ужасным черно-бордовым месивом. Желудок Федора мгновенно взбунтовался, и он, зажав рот руками, опрометью кинулся в туалет. Его вывернуло наизнанку раз, и еще, и еще.

Минут десять Федор приходил в чувство, пока не смог снова заставить себя пойти в спальню. По дороге он заглянул в залу. Ирина все так же лежала в отключке, только ее рот приоткрылся, и с нижней губы на грудь тонкой паутинкой тянулась ниточка слюны. Федор подошел к жене и пальцами в том месте, где запястье Ирины пересекали полоски тонких белых шрамов, нащупал пульс. С ним было все в порядке, и Федор отпустил женину кисть, аккуратно вывернув из ее пальцев бутылку. «Курвуазье» — прочитал он золотую тисненую надпись на шершавом стекле. Да, хорошие коньяки были слабостью Ирины, а на такой сегодня вечером Федор точно не разорился бы.

«Да, чей коньяк, тому и мясо!» — угрюмо глядя на жену, перефразировал Федор, сам поражаясь такому злому своему цинизму. В бутылке было еще на пару приличных глотков. Ощущая физическое отвращение к бутылке, Федор влил в себя половину, стараясь не прикасаться к горлышку губами. Напиток сразу ударил в голову, взбодрил. Федор глубоко, как ныряльщик перед погружением, вдохнул и снова пошел в спальню.

Сейчас, со второго раза, стараясь не смотреть на покойника, он попытался составить себе картину произошедшего. Не нужно было обладать специальными познаниями в баллистике, чтобы определить, что стреляли из строящегося дома напротив через широко открытую форточку. Федор по стеночке, стараясь не обтереться о залитую рвотными массами спинку кровати, прокрался к окну и осторожно выглянул из-за края шторы. Громада недостроенного дома нависала максимум метрах в тридцати напротив, жутко чернея пустыми глазницами оконных проемов. Из одного такого, из которых через форточку и неплотно задернутые шторы просматривалось изголовье кровати, и вели огонь. Идеальная позиция для снайпера, ничего не скажешь!

Федору стало не по себе — вдруг стрелок еще там и сейчас берет на мушку и его? Ведь его мишенью был он, Федор Ионычев! Федор отпрянул от окна, резким движением руки задернув шторы наглухо. Вот так спокойнее. Теперь можно и комнату осмотреть.

Через пять минут Федору все было ясно. Сначала парочка разминалась коньячком в зале, потом, когда поднялся градус и настроение ниже пояса, перебазировалась в спальню. Одежда покойного разбросана везде от двери до постели — видимо, нетерпеливая Ирина срывала ее с любовника на ходу. Знакомый же кожаный кейс аккуратно поставлен в щелочку между тумбочкой и кроватью — похоже, Куницына даже в этот момент не переставала заботить сохранность его содержимого. Потом они трахались как кролики, смяли всю постель в мелкую гофру. Последняя поза их была, видимо, «дама сверху», потому что клиент встретил смерть на спине, а Ирина этот способ предпочитает всем другим. Кончила Ирина или нет, неизвестно, а вот бедолага точно не успел, потому что следов спермы не наблюдается.

Потом его застрелили, в темноте приняв за Федора, при этом пьяненькая Ирина, возможно, сразу и не поняла, что совокупляется уже с покойником. Заподозрив что-то неладное во внезапной неподвижности партнера, она включает ночник, все видит, истошно визжит и, поняв, что скрыть все равно уже ничего не удастся, звонит мужу. Прямо тут же ее рвет. В ожидании супруга-спасителя она перебирается снова в залу и начинает успокаивать себя любимым коньяком прямо из горлышка, пока не выключается. А дальше все вообще доподлинно известно.

Федор тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. От вида голой Ирины его уже с души воротило, и он прошел на свою любимую кухню. На разделочном столике стоял пузырек с надписью «Тазепам» на этикетке. Федор взял склянку, встряхнул — на донышке одиноко болтались три таблетки. Снотворное было куплено сто лет назад, когда у Ирины после родов были проблемы со сном, — Федор и не знал, что препарат еще остался. «Господи, она что, с ума сошла — мешать тазепам с алкоголем?!» — автоматически подумал он и сразу разозлился на себя за такую заботу об изменщице, потому что тут надо было о себе переживать! Вот что теперь ему делать дальше?

Здравый смысл подсказывал, что надо снять трубку, позвонить по ноль-два, рассказать об убийстве и вызвать ментов. Но тут возникал ряд вопросов. Вернее, у приехавших ментов неизбежно возникнет ряд вопросов. К нему, к Федору.

Например, почему вас сегодня ночью не было дома? Ах, ну да, конечно, — за вами охотится непонятно кто, неясно — за что, сбивает джипами, сбрасывает под поезд! А протокольчик об аварии есть? Нету? Странно, странно! Да, вызов в центральную диспетчерскую службы спасения с вашего мобильного номера зафиксирован, но звоночек к делу не пришьешь, а протокольчика-то почему нету? Ах, сержант дорожно-постовой службы ГАИ Не-помню-точно-как-енко подъезжал, но протокол составлять не стал? В высшей степени маловероятно! Вот и сержант докладывает — по адресу подъезжал, но никого не застал. Ах, машина-то разбита и свидетелей пруд пруди? Ну, машину разбить можно и задом в столб въехамши, а вот свидетели — это хорошо! На свидетельских показаниях вся система обвинения, равно как и оправдания построена!

Фамилии, имена, отчества свидетелей имеются? Нету? Не беда! Достаточно номеров их машин. Конечно, какие-то могут быть по доверенности, и тогда того, кто на этой машине реально за рулем был, днем с огнем не сыскать, но уж хоть кто-то один, надо полагать, все-таки в тот вечер за покупками в «Трешницу» на своей тачиле приехал! Ах, ни одного номера не запомнили, не записали? Жаль, жаль. Ну да, конечно, стресс, понятно. Ну да, можно объявление в газету дать, мол, откликнетесь, кто видел. Правда, Москва большая, шансов, что нужный человек прочтет именно эту заметочку масюсенькую именно в этой газете, если честно, никаких. Да, по телевидению — это лучше, каналов по ящику го-ораздо меньше, чем газетенок. Только, знаете, сколько объявление по телевизору стоит? Так вот — это за ваш счет, гражданин.

Так, с наездом на вас разобрались, перейдем к сбрасыванию вас под поезд! Тут совсем все ясно. Может, были вы на станции Петровско-Разумовская вчера в девять часов двенадцать минут утра, а может, и нет. Документально это подтвердить в принципе невозможно. Камеры наружного наблюдения? Бросьте! Они или неисправны, эти камеры, или в лучшем случае на них можно будет различить верх вашей шапки. Да и если были вы там в это время — что с того? Кто может подтвердить, что это вас хотели столкнуть под поезд? Там давка была, поезда шли с увеличенными интервалами, вот и свалилась эта женщина на рельсы. В Москве знаете сколько народу за год так вот кончается? У-у-у!.. Вы на станции-то в линейный отдел, надо полагать, тоже не сообщали? Ну да, конечно, нет… А вообще кому-то говорили, что за вами якобы охотятся? Жене и начальнику? А, этой сладкой парочке? Понятно, понятно…

А хотите, я вам расскажу, как на самом деле все было? Вы узнали, что жена давно вам изменяет. Она вас любит? Возможно, одно другому не мешает. Вот вы говорили, что на работу вас взяли через связи жены, так? Вот и мотивчик измены вашей благоверной: вы работаете, а она, так сказать, отрабатывает, хе-хе! Так вот, вы это узнали и взревновали — обычное дело. И решили отомстить. Придумали эту охоту за собой, чтобы контролируемо свести голубков вместе. Жена вам не поверила, а начальник повелся. Или сделал вид, что повелся, но такого шанса удалить вас из дома упустить не мог. Тут вы их и взяли тепленьких. Наверное, хотелось и супругу неверную тоже порешить, признайтесь, держали ее на прицеле, палец плясал на крючке? Но сдержались, молодец! То есть, я говорю, одного — в морг, другую — в дурдом или под наблюдение психиатра, как минимум. Такое пережить!

«И месть моя будет страшной!», да? Не нравится моя версия? А мне — нравится! Еще и косвенные свидетельства имеются. Вы — кадровый военный, «калаш», надо полагать, в руках приходилось держать? Ну, а как же! Оружие откуда? Да это вообще вопрос несерьезный! Баллистическая экспертиза покажет, из чего стреляли, благо пуля, похоже, в подушке застряла. Обычно валят из ОВД — снайперской винтовки Драгунова. Стоит она на рынке, конечно, дорого, но достать можно. Да и вообще — с такого смешного расстояния, как в нашем случае, вполне подойдет и ее аналог — карабин «Сайга», который совершенно легально можно купить в любом оружейном магазине за пятнадцать тысяч рэ. Охотничьего билета у вас нету? Ну, это аргумент уж и вовсе слабый.

Так, ладно — что еще имеем совра… то есть сказать в свое оправдание? Если нечего — беру вас под стражу по обвинению в предумышленном убийстве. Так, так, так, стоим, стоим! Что, алиби у нас? Эт-то ж совсем другое дело!! Адресок, фамилия? Все имеется? Чудно! Что ж вы раныне-то молчали? А кем вам приходится дамочка сия? Хорошая знакомая? А-а… И — очень хорошая? Говорю я, в интимных отношениях вы с ней состоите? Нет? То есть теперь нет… А когда «да»? Одиннадцать лет назад? До женитьбы? Оч-чень интересно! Так вы с означенной гражданкой Катей не виделись и не слышались одиннадцать лет, и в день убийства вашего шефа, то есть любовника вашей жены, вы едете к ней… И она вас пускает на ночлег?

Нет, бывает, наверное, такое, но я почему-то не верю. К тому же вас никто ни приходящего, ни выходящего из ее дома не видел, стало быть, время вашего ухода от нее определить невозможно. Вам звонила жена на мобильный? И можно определить, откуда сигнал вашего мобильного в этот момент исходил? Ишь, какой вы покованный! А если у вас переадресация вызова была включена? Особого подключения этой услуги не требуется, так что это не аргумент. И алиби ваше — нет, не липовое, официальное заявление российской гражданки — аргумент весомый. Но, я бы сказал, хлипкое алиби. Да и потом — версия выстраивается, что вы с Катей этой все дельце вместе и организовали. У нее — зуб на вашу жену, что она вас у нее много лет назад увела; у вас — на любовника вашей жены, — все гладко. Вы от жены-изменщицы уходите, снова со старой любовью сходитесь. А может, давно уже сошлись, а? Шучу, шучу! Да ну ладно… Под стражу мы вас, может, брать и не будем, а вот подписочку о невыезде придется отобрать. Ну, будьте здоровы, как говорится! Надумаете с повинной — милости просим, снисхождение суда обеспечено!

Вот так мог завершиться разговор Федора с каким-нибудь молодым невыспавшимся лейтенантом из местного ОВД. И — Федор четко отдавал себе в этом отчет — это в лучшем случае. На самом деле его, скорее всего, задержат, — на сколько там часов? Тридцать шесть? Семьдесят два? Задержат просто потому что можно. Без санкции прокурора, просто так. Такие в стране порядки, и Федор не питал на этот счет никаких иллюзий.

Один раз несколько лет назад они с Ириной возвращались с ночного рок-концерта в одном из московских клубов. Под старую любимую музыку выпили, знамо дело, пивка, и немало. Домой хотели ехать на тачке, тачку лучше было ловить на Садовом. Пока шли до Садового, Федору приспичило по-серьезному. Он зашел в первую встречную арку, да поглубже, Ирина осталась снаружи. Мимо, как назло, проезжал ментовской УАЗик. Увидели Ирину — ночь, Садовое, одна, значит, проститутка. Остановились, вышли, потребовали документы. В те времена Ирина еще не работала, таскать паспорт с собой у нее привычки не было. Ее начали заталкивать в УАЗик. Тут вышел Федор. Закричал: «Вы что, с ума посходили? Это моя жена!» Благо, у него паспорт был.

Один спросил: «А что вы делали в арке?» Федор под хмельком, радостный, что недоразумение разрешилось, ему шепнул: «Чего, чего? По…ать приспичило, непонятно, что ли?» Ах, так?! Это циничное хулиганство, проедемте! Федор: «Да вы чего, мужики? Беру свои слова назад!» Ему: «Назад нельзя, можно только вперед, в отделение». И уже обоих начали запихивать в «воронок». На счастье, проезжал мимо их старший, майор, на «Краун Виктории». Остановился узнать, кого соколы его вяжут. Они ему: «Хулиган злостный, столицу нашу обгаживает по ночам, и женщина без документов, должно, проститутка, хоть он ее и выгораживает. Шайка, одним словом!» Майор к Федору: «Как же так? Нехорошо!»

Тут Федор уже понял, что дело пахнет жареным, на права человека и прочий гуманизм давить не стал, а просто сказал, что в арку заходил брюки поправить — в шагу натерли, а насчет отправления им физиологических потребностей товарищи милиционеры ошибаются. Или, может, у товарищей видеозапись есть? Или двое свидетелей? Или анализ лужицы там, в арке, они будут делать на предмет обнаружения в ней ДНК подозреваемого?

Майор посмотрел на Федора, потом на орлов своих, сказал им: «Идиоты!» и с невнятными извинениями вернул паспорт Федора владельцу. Всю дорогу домой они с Ириной ржали над убогими ментами, и только про себя Федор понимал, насколько этот глупейший инцидент на самом деле был ужасен. Ведь произошел он в стране, громко именующей себя правовой и где на самом деле все, кроме власть предер-жащих, совершенно бесправны. И что было бы, не проезжай мимо этот майор? Да и отпустил-то он Ионычевых не потому, что был возмущен незаконными методами работы подчиненных, а потому, что понял, что против подкованного Федора в этом деле у них нет шансов.

Но сегодня майор мимо не проедет, да и поводов к задержанию, мягко скажем, больше, чем то невинное отправление малой нужды в арке на Садовом кольце.

И ведь еще один нюанс есть — вообще убойный! На этот раз в прямом смысле этого слова. Ведь убийца очень скоро узнает, что застрелил не того. Интересно, сколько еще раз Федору удастся уходить от него? Пока три из трех — вопиющее нарушение теории вероятности! При игре в русскую рулетку ставить против четвертого выстрела просто глупо. А если сейчас Федора арестуют, то вот уж тогда-то убийца будет точно знать, где достать свою «трудную мишень». А уж как — дело техники, в КПЗ это, наверное, даже проще, чем где бы то ни было. Как в анекдоте — проснулся, а голова в тумбочке.

И если только возьмут с него подписку, то это тоже будет означать, что спрятаться нигде нельзя, потому что будут вызывать на допросы и прочее. А раз не приедешь — объявят в розыск, и тогда скрывайся от двух огней! Итак, что же из всех этих твоих рассуждений, Федор Ионычев, следует? И со всей очевидностью Федор отдал себе отчет, что нужно ему прямо сейчас, пока Ирина не проснулась, брать ноги в руки и бежать отсюда, сделав вид, что его вообще здесь не было!

С минуту Федор сидел, не в состоянии поверить самому себе, что нужно делать именно так. А как же Ирина? «А чего Ирина? — ответил он сам себе. — Ирине кроме, может быть, психической травмы, на самом деле ничего не угрожает. Очухается — вызовет ментов, и все. И вообще — с Ириной вопрос закрыт. Польку жаль. Полька — дочь, кровинушка, но суд никогда не отберет дочь у матери. И вообще сантименты — потом». А сейчас было два совершенно насущных момента: куда бежать? И — на какие шиши?

С первым более или менее понятно — другого места, как к Кате, просто нет. Пойдет ли она в крайнем случае на лжесвидетельство, чтобы предоставить ему полное алиби на эту ночь, — вопрос, но вопрос не этой минуты. Денежная проблема вроде бы проще, но значительно острее. Да и проще ли? Завтра зарплата? Но сможет ли он получить ее завтра, ведь для этого нужно ехать в офис, а там его могут караулить. Да и будет ли теперь, после смерти начальника, эта зарплата? Заначки дома, как в былые годы, давно уже не было, а лежала бы — так ее было не взять, дабы Ирина не догадалась, что муж дома все-таки был. Но на такси, по крайней мере, есть где посмотреть.

Федор осторожно вышел с кухни, убедился, что Ирина все так же в отрубе, даже позы не сменила, и взял с их трюмо со старомодного вида зеркалом-раскладушкой, стоящем в коридоре, Иринину сумку. Порылся, вытащил кошелек и заглянул в него. Черт, с ума сойти — тридцать рублей! А-а-а!!! Ну не пешком же через всю Москву в Ясенево идти! Да и менты остановят как пить дать, документы проверят, а это — нельзя! Господи, где же денег взять?!

Взгляд Федора упал на куницынскую дубленку. Да, вот откуда деньги берутся! Правда, мама его учила в детстве, что шарить по чужим карманам нехорошо, но уж больно критический сейчас момент. Да и семья покойного не обеднеет, если Федор позаимствует (какое хорошее слово!) у своего начальника пару тысяч рублей. «В счет причитающейся мне зарплаты!» — хохотнул про себя Федор и взялся за дубленку. Но ничего напоминающего кошелек или лопатник в ее карманах он не обнаружил.

Ну да болван я, кто же носит деньги в верхней одежде? Кошелек носят в кармане брюк, портмоне — в пиджаке. Федор бросился в спальню. Ужасный запах снова чуть было не приклеил его желудок к позвоночнику. Пересиливая брезгливое отвращение, он обшарил пиджак и брюки Куницына. Фантастика — все было, кошелька не было.

Оставалась единственная надежда — кейс. Федор аккуратно вытащил его из щелки и положил на край постели. К счастью, кодовый замок был не закрыт, и Федор поднял крышку.

То, что Федор увидел внутри, потрясло его. В черных шелковых недрах кейса вместе с искомым «лопат-ником» и еще одной бутылкой «Курвуазье» в коробке лежал короткоствольный револьвер в рыжей наплечной кобуре, портативный карманный компьютер в чехле и… ровные пачки новеньких американских долларов сотенными купюрами. Много. Они были уложены очень аккуратно — в три ряда по пять пачек, и так три слоя. Еще три пачки были торцом всунуты между остальными пачками и коньяком, словно отделяя деньги от прочего внутреннего пространства, и еще две лежали сверху остальных — просто так. Федор быстро пересчитал пачки: трижды пять — пятнадцать, да в три слоя — сорок пять, да плюс три, да плюс две… Выходило ровно пятьдесят пачек. По десять тысяч долларов в каждой. Пятьдесят на десять… Пятьсот тысяч. Полмиллиона долларов.

Неизвестно, сколько времени Федор так вот сидел бы на корточках над открытым кейсом, как Кощей над златом, если бы краем глаза он не уловил шевеление в углу комнаты. Он резко повернул голову. В дверях спальни с мертвенно-бледным лицом, еще более белым на фоне алого пеньюара, стояла Ирина. Глаза у нее были совершенно безумные. Наверное, последние слова Федор произнес вслух, потому что Ирина повторила их, как эхо в горах:

— Да, полмиллиона долларов…

Федор захлопнул крышку кейса и, резко встав, всем телом повернулся к Ирине. Какова! Еще не остыло тело любовника, час назад застреленного у нее, мягко скажем, на глазах; она сейчас наедине с мужем, который то ли разводиться с ней планирует, а то ли и придушить по-простому, по-шекспировски, а ей — хоть бы хны! Она — про деньги! Феноменально! Боже, какой же, оказывается, монстр жил рядом с ним все это время! И, главное, как искусно этот монстр маскировался под совершеннейшего ангела! Федор почувствовал, как его губы сами собой собираются в злую гузку.

— Выспалась? — вместе с хмурым взглядом бросил он жене.

— Я боялась сойти с ума, — немного нараспев ответила Ирина, бессильно прислоняясь к косяку. — Я запила тазепам коньяком и вырубилась. Мне снились ужасные сны.

— Более ужасные, чем действительность? — хмуро поинтересовался Федор.

— Да, гораздо, — слабо улыбнулась Ирина. — Мне снилось, что убили тебя.

У Федора аж дыхание перехватило от такой наглости. Он уже открыл рот, чтобы прямо сейчас высказать жене все, что он о ней думает, и вдруг понял, что ему не хочется. Потому что Ирина его больше не интересовала.

— Давно это у вас? — только и спросил он, кивая на тело на постели.

— Что — это? — устало переспросила Ирина, непонимающе глядя на Федора. — Ничего не было. Если говорить формально точно, ничего не успело произойти.

— А, ну да — не было бы счастья, да несчастье помогло! — не удержался от сарказма Федор. — Я уже вижу заголовки завтрашних газет: «Меткая пуля снайпера позволила жене избежать акта супружеской неверности!»

«Меткая пуля мужа-снайпера!» — сформулировалась в голове Федора ментовская редакция такого заголовка, и у него снова неприятно засосало под ложечкой.

— Конечно, у тебя есть право на иронию, но, как бы то ни было, я не лгу, — устало произнесла Ирина. — У меня никогда ничего не было ни с ним, ни с кем другим. Меня еще Ольга предупреждала, что ее мужик — беспринципный котяра и вполне может потребовать платы за услугу. Но сначала он вел себя совершенно корректно. А недавно позвонил и вроде между прочим намекнул, что неплохо бы рассчитаться. Я опешила, возмутилась, тогда он прямо пригрозил, что уволит тебя. А если я ему уступлю, то — наоборот, повысит тебе зарплату на сто пятьдесят долларов в месяц. И поклялся, что это будет всего один раз. Еще пошутил так цинично, что почти две штуки в год — это очень хорошая плата за одну ночь любви. И дал сутки на размышление. Это было позавчера. Знаешь, Федь, — так достало это безденежье! И тут ты еще машину вчера разбил, мы с тобой так страшно поругались… Я согласилась.

Ирина произнесла эту речь это тихо и совершенно без эмоций, как будто просто информировала Федора о чем-то малозначащем. Ее отсутствующий взгляд словно говорил: «Я знаю, ты все равно будешь считать, что я лгу, но все обстоит именно так и ни на йоту иначе, хочешь верь, а хочешь нет!»

Что самое интересное, Федор на самом деле не знал, верить Ирине или нет. А ведь только что он не верил ей совершенно. Ведь если разобраться — кто не без греха? Сам-то он — не хорош ли гусь? Час с небольшим назад разве он не был в секунде от того, чтобы залезть в адюльтер по колено, то есть, пардон, послегка-повыше?! Застукай его Ирина в тот момент, со спущенными-то штанами, во всеоружии — что бы он объяснял? Что де-факто, мол, ничего не было, хошь верь, родная, хошь режь?! Не успел-с! Ну и чем он лучше? Да, понять — значит простить; увидеть себя на месте обвиняемого — полностью оправдать его. Федор почувствовал, как благородно-ветвистая ярость обманутого мужа начинает растворяться в нем без остатка.

— То есть, буквально, имело место быть принуждение к сожительству путем угроз материального характера? — не смог, однако ж, не поерничать он. — Использование работодателем служебного положения с целью получения интимных услуг от жены подчиненного! Не желая ставить благосостояние семьи под угрозу, жена отдается похотливому начальнику мужа!

— Как хочешь назови, все было именно так, — обреченно ответила Ирина и бессильно сползла по косяку двери на корточки.

В этой позе она была сейчас как нашкодившая маленькая собачонка, которая снизу вверх умоляюще глядит на хозяина. Федору стало жалко Ирину. И, главное, — он почти верил ей.

— А интимную стрижку на… ну, сама знаешь где, для домогателя зачем тогда было делать? — прищурившись, вывалил он на сукно последнее обвинение. — Пеньюар нацепила… Что, на всякий случай решила оставить среди клиента наилучшие воспоминания?

— Да для тебя, для тебя это я старалась! — простонала, всплескивая руками, Ирина. — Думала, вечером мы с тобой помиримся и… Прибежала пораньше с работы, час в ванной с пинцетом извивалась! Пеньюар достала, приготовила. Тут ты звонишь, говоришь, что не приедешь, и сразу он перезванивает. Спрашивает: знаешь ты, что твоего сегодня ночью дома не будет? Я говорю — знаю. А он — тогда я приеду…

Губы Ирины задрожали, из глаз потекли слезы.

— Ну да, не пропадать же красоте! — усмехнулся Федор. — И вообще во всем виноват-то, оказывается, я! Нерадивый муж, денег зарабатывает мало, машину разбивает, жена вынуждена зарабатывать на прокорм семьи и ремонт авто собственным телом! Класс!

— Я, я во всем виновата, — устало пробормотала Ирина. — Я — тварь, шлюха и б…дь. Один ты — благородный рыцарь. Что с деньгами-то делать будем?

Федор от такого неожиданного возвращения разговора из области морали и этики в сферу сугубо материальную аж вздрогнул.

— Не понимаю, какие у нас могут быть планы по отношению к этим деньгам? — пожал он плечами. — Они чужие…

— Не глупи, Федь! — с невыразимой иронией во взгляде оборвала его Ирина. — Они были чужие, пока их хозяин был жив. Если ты не будешь строить из себя Дон Кихота, они вполне могут стать нашими.

Федор внимательно посмотрел на жену. Конечно же, Ирина совершенно не представляет, о чем говорит. Нельзя просто так взять полмиллиона долларов, принадлежащих покойнику, и сказать, что теперь они мои. Так не бывает. Но интересно, как бы себя повел он сам, если бы вдруг выяснилось, что — бывает? О, этот извечный вопрос — сколько стоит человеческое бескорыстие!

— С эти кейсом Куницын вышел из офиса, — ответил Федор. — О том, что там деньги, знала наша главбухша. Тот, кому эти деньги предназначались, скажет, что эти деньги не были ему переданы. Его сюда привез его водитель Коля. Круг замкнулся. Неизбежно выяснится, что он приехал сюда с деньгами, а потом они исчезли. Ничего не выйдет.

— Он приехал сюда на такси, — убежденно возразила Ирина. — Он сам сказал, что отпустил водителя, чтобы не дискредитировать меня. Так что никто не знает наверняка, были ли деньги у него в кейсе, когда он вошел сюда. Значит, можно рискнуть. Другого такого шанса не будет!

— Мы не будем этого делать! — повысил голос Федор. — Я никогда не брал чужих денег и не собираюсь начинать!

— Ну да, пусть лучше они достанутся ментам! — истерично выкрикнула Ирина. — Боже, почему я раньше не знала, что у него при себе такие деньги!

— Чушь, что бы это изменило? — пожал плечами Федор.

Подсознательно в этих Ирининых словах — даже не в словах, а в интонации, — что-то ему очень не понравилось, но разбираться с этим Федор не стал, потому думал он уже совершенно о другом. А ведь Ирина права! Обнаружив деньги, менты, разумеется, начнут выяснять — откуда столько наличных у покойного. Придут в контору, надавят на «белую мышь». Эта со страху все расскажет, и чего не было присовокупит. Всем прекрасно известно, что кругом платят налом, но официально — низя-я-я, попался — держи ответ. Вся контора может сгореть на этой наличке, да еще и заводу достанется, ведь ясно, что деньги от заказчика. Ну, а уж для мотивирования своего желания побыстрее смотаться отсюда лучше повода и не придумать.

— Нет, уж ментам-то эти деньги достаться не должны, — твердо сказал Федор.

— Ну, слава богу! — воспрянула Ирина. — Наконец-то разумные слова!

Это была уже прежняя Ирина, спокойная, целеустремленная, ироничная. Как будто и не было трупа на кровати.

— Это не означает, что мы возьмем эти деньги себе, — четко расставил акценты Федор. — Но сейчас их надо спасать. Ты понимаешь, что для ментов нужно представить дело так, что я сюда не приезжал?

— Ну конечно! — воскликнула Ирина, поднимаясь на ноги. — Тебя здесь не было. Его застрелили, я от ужаса вырубилась, и поэтому вызвала милицию только когда пришла в себя.

Ее глаза горели алчным возбуждением.

— Нет, не так, — покачал головой Федор. — Так они сразу вычислят, что ты лжешь. Они проверят звонки с твоего мобильного и установят, что ты звонила мне. Этого скрывать нельзя. Смотри — когда я настраивал в твоем мобильном ускоренный набор, под первым номером я забил домашний телефон, а под вторым — номер своего сотового. Ты ничего не меняла? Так вот, скажешь им, что когда твоего любовника застрелили, тебя всю трясло, ты бросилась звонить ноль-два, но ноль почему-то у тебя на набрался, ты нажала только двойку, и произошло соединение со мной. Но ты не решилась рассказать мне, что случилось на самом деле, и свела суть своего звонка к тому, что тебе плохо. Тебя на самом деле вырвало, но у вас не блестящие взаимоотношения, и муж всего лишь посоветовал тебе завтра провериться, не беременна ли ты. Где муж? Скрывается от каких-то людей, которые хотят его убить, — наверное, за прошлые долги. Тут ты теряешь сознание, и поэтому милицию вызвала, как только пришла в себя. Про тазепам им рассказывать не надо. Тебе все ясно?

— Да, да, да! — закивала головой Ирина. — Я все поняла. Забирай деньги и уходи быстрее!

В который уже раз Федор с изумлением посмотрел на жену. Вот это самообладание — так быстро прийти в себя после такого! Или это — такая любовь к деньгам?

— Не командуй! — огрызнулся он на Ирину. — Лучше принеси с кухни мешок для мусора.

Ирина шеметом вылетела из спальни, а Федор принялся соображать, какие следы именно этого своего пребывания здесь нужно ликвидировать. Так, штору надо отдернуть, а то у ментов возникнет вопрос: кто ее закрыл? А иначе — как снайпер мог увидеть сквозь нее свою жертву? Дальше — бутылка. Стереть свои отпечатки с горлышка. Разливал, разумеется, мужчина, значит, первыми нужно восстановить его папиллярные линии. Берем бутылку носовым платком и — покойничку в ладошку. Надо же, теплый еще, почти как живой. Черт, противно!

Теперь — Ирина, ее отпечатки должны быть поверх. Так, деньги — в черный пластиковый мешок, из ло-патника аккуратно, не оставляя отпечатков, возьмем две пятисотенных — на дорогу. Пальцев на его одежде не останется, с кейса — стираем. Что еще? Свежих следов его ботинок нигде нет, — благо, подметки гладкие, не рифленые, да привычка тщательно вытирать ноги, еще когда входишь в подъезд, пришлась на пользу. Вроде все, можно идти.

— Не отдавай деньги, — вдруг хмуро произнесла Ирина, до того молча наблюдавшая за сборами мужа.

— Будем решать задачи по мере их поступления, — не желая поддерживать эту тему, сказал вместо ответа Федор и добавил с усмешкой: — Да и некому пока.

— Ты благородный, ты найдешь, — съязвила Ирина и вдруг кинулась в слезы: — А меня не арестуют?

— Нет, не волнуйся, — ответил Федор, борясь с желанием обнять, успокоить жену. — Тебя им задерживать совершенно не за что. Телефон я выключу, завтра наберу тебе сам. Сейчас сразу же звони в милицию, тянуть больше нельзя. Пока едут, думай, что говорить, вживайся в образ. Плачь, упрашивай, чтобы ничего не дошло до мужа. Они будут заняты тем, как объяснить тебе, что это невозможно. Допей коньяк, там тебе как раз, чтобы опьянение не пришлось разыгрывать. Все, пока, дальше справляйся сама.

— А они скоро приедут? — вскинула на него испуганные глаза Ирина. — Мне страшно оставаться одной.

— Скоро, — успокоил жену Федор. — Но времени надеть трусы тебе хватит.

Он повернулся, вышел из квартиры и побежал вниз по лестнице. Краем глаза он заметил, как Ирина перекрестила его на дорожку, чего раньше никогда не делала, и ему стало стыдно этих своих последних слов.

Из предосторожности сменив по пути трех частников, Федор добрался до Ясенево только к пяти часам утра. В квартире было темно и тихо, и Федор подумал, что Катя спит. Но едва он, стараясь не шуметь, прикрыл дверь, как Катя появилась в прихожей, зябко кутаясь в халатик и потирая покрасневшие глаза.

— Хотела тебя дождаться, да сморило, — виновато улыбнулась она. — Ну, что там?

Федор небрежно бросил мешок с деньгами на пол, приобнял ее за плечи и как можно более непринужденно ответил:

— Там, Кать, все в порядке, за исключением того, что там полный п…ец!

— Все так плохо? — озабоченно нахмурилась Катя. — Расскажешь?

Федор кивнул. Он не стал вдаваться в подробности своего общения с женой, и рассказ получился коротким, но все равно по мере повествования глаза Кати все больше округлялись, пока не превратились в две огромных, плещущихся ужасом, дыры на ее лице.

— Так что разрешите представиться: полумиллио-нер в поисках ночлега и алиби! — со смешком закончил рассказ Федор.

Он балагурил, на самом деле очень опасаясь, что Катина реакция окажется непредсказуемой. На самом деле, любовь-морковь — это одно, а вот ввязаться в мутное дело с трупом, огромными деньгами и лжесвидетельством на закуску — это совсем другое. Но Катя, на мешок с состоянием даже не взглянув, только просто спросила:

— Значит, ты всю ночь провел у меня? Наверное, будет лучше соврать, что мы трахались как заводные, так будет правдоподобнее?

— Да, пожалуй, — улыбнулся Федор. — Спасибо тебе, Кать.

— Пожа-алуйста, — совершенно автоматически отозвалась Катя и, нахмурив лоб, спросила: — А ты не допускаешь, что киллер все-таки охотился именно за тем, кого застрелил?

Федор с восхищением посмотрел на Катю. Он и сам думал об этом, но чтобы в одной квартире одна потенциальная жертва заказного убийства была прописана, а другая — ездила в эту же квартиру потрахаться, теоретически было, конечно, возможно, но в высшей степени маловероятно. Федор открыл было рот, чтобы объяснить это все Кате, но вдруг почувствовал, что плывет. Страшное напряжение двух последних дней давало о себе знать, навалилось свинцовой тяжестью в веках.

— Все, спать, спать! — замахала на него руками Катя, выталкивая с кухни в комнату. — Марш на софу, я лягу в кресле. Не спорить! Я иду в ванную, и чтобы к моему приходу спал.

И выключила свет. Федор быстро разделся до трусов, секунду помедлил, снял их и с наслаждением забрался под одеяло. От подушки пахло Катей, ее легкими духами. С трудом удерживая себя на грани засыпания, Федор с открытыми глазами слушал, как в ванной плещется вода. Но вот она стихла, открылась и снова закрылась дверь. Шлепая босыми ногами, в комнату вошла Катя в длинной белой ночнушке. «Не судьба! — вздохнул про себя Федор. — Ну и ладно, хоть посплю». Катя подошла к креслу, откинула плед, который приспособила вместо одеяла. Глаза Федора закрылись, и он сразу заскользил в сонное небытие. Поэтому он не увидел, как Катя, бросив плед, стянула через голову ночнушку и решительно шагнула к дивану, а только ощутил вдруг рядом с собой ее прохладное голое тело. И сна сразу не стало ни в одном глазу.

Но вот даже встать на очередь на «улучшение жилищных условий» представлялось совершенно нереальным. А ведь увезти Дочу из ядовитого Люблина было едва ли не главным условием ее выздоровления! А может быть, и выживания. Доча смутно помнила, каким постоянно хмурым был отец в те времена. А меньше чем через полгода Рюхины переехали в новую кооперативную квартиру на юге Москвы. Мать ушла с работы, и на все лето они с дочерью поехали в Крым. На осенние и весенние каникулы девочку определяли в Морозовскую, в отделение академика — светила детской медицины. Здоровье Дочи быстро пошло на поправку.

Федору снился чудовищный в своей сюрреальной неправдоподобности сон. Будто бы он, Катя, Ирина и живехонький Алексей Куницын здесь, в Катиной квартире, собравшись на что-то ужасно групповое, какое-то подобие свингерской вечеринки, голые, поочередно сменяя друг друга, занимаются совершенно уж черт знает чем. Катя взасос целуется с Ириной, а Алексей, пристроившись к Федоровой жене сзади, смачно цокает языком и в восхищении оттопыривает большой палец. Федору такая откровенная оценка Ирининых достоинств претит, ему хочется в ответ средним пальцем послать Куницыну «фак», но, соблюдая правила приличия, он сдерживает себя. А Куницын, закончив с Ириной, круговыми движениями руки показывает Федору, что, мол, пора меняться. Федор на коленках послушно переползает к Ирине, а Куницын набрасывается на Катю. Катя визжит и стонет от удовольствия, а Федора гложет мысль, что и Ирина, и Катя — это ведь его, Федора, женщины, и какого черта Алексей Куницын приперся на их свин-герские забавы один, без партнерши, на чужое? Федор хочет это все высказать, но Куницын опережает его и взглядом показывает куда-то в угол, где в кресле сидит полускрытая мраком и сигаретным дымом человеческая фигура. Говорит: разрешите представить, моя жена Ольга. Федор вглядывается, разгоняет рукой дым, но вместо женских статей из тьмы начинает проступать до боли знакомый оскал рта с золотой коронкой в ряду белых, острых, как у вампира, зубов. У Федора замирает сердце, а Куницын рукой приглашает его — мол, ну давай, что ж поделать, что такая, это мой взнос в общее дело, так что все по правилам, бери, владей, имей! Катя с Ириной ластятся к Куницыну, жена томно подмигивает Федору — не тушуйся, дорогой, я не в претензии! Федор в ужасе вскакивает, хочет бежать, но монстр из кресла тянет к нему руки, настигает, хочет задушить, застрелить, сбросить под поезд. Куницын и Ирина хохочут, Катя смотрит серьезно и осуждающе. С чувством неимоверного облегчения Федор проснулся.

Катя мирно спала на его плече, на ее волосах, засыпавших подушку, медью с золотом играл солнечный зайчик. За окном было первое в этом году яркое светлое утро. Он был жив и даже чуть-чуть поспал, а в черном мусорном мешке на кухне валялись пятьсот тысяч долларов. И начальник не сделает выговора за опоздание, ха-ха! Господи, насколько же действительность была счастливее сновидений! Так Федор блаженствовал, наверное, целую минуту, прежде чем воспоминания о событиях вчерашнего дня напомнили, что на самом деле все совсем не так безоблачно. Страшным видением всплыл голый труп в их супружеской постели, мешок с деньгами на самом деле представлял собой бо-олыную проблему, а кроме неведомого киллера за ним, возможно, охотилась теперь еще и милиция. Настроение сразу упало, и, стараясь не разбудить Катю, Федор выбрался из постели.

Было без пары минут десять утра. В это время по московскому каналу шел «Криминальный вестник», и Федор, прикрыв за собой дверь кухни, поспешил включить телевизор.

Строгая ведущая со скорбным выражением лица рассказывала о случившихся за сутки в столице авариях, пожарах, кражах и кидняках. Сюжет следовал за сюжетом, но того самого не было. «И в заключение об очередном, по-видимому, заказном убийстве», — наконец произнесла дикторша, и Федор замер. Но вместо интерьера коровинской квартиры на экране возник какой-то припорошенный снежком тротуар, и Федора отпустило — нет, не то. «Около шести часов утра в одном из переулков в районе старого Арбата был обнаружен труп мужчины с огнестрельным ранением в голову», — зазвучало сопровождение к картинке, и камера выхватила лежащее на спине тело хорошо одетого мужчины. «Надо же, и этого в голову!» — подумал Федор и потянулся выключить ящик. «Из документов, найденных при убитом, удалось установить его личность, — вещала дикторша, и Федор инстинктивно придержал палец на уже нажатой клавише. — Им оказался Алексей Дмитриевич Куницын, тридцати четырех лет, проживающий…»

От внезапного адреналинового душа сердце Федора взорвалось, руки заходили ходуном, палец сорвался с кнопки, и экран, вспыхнув белым, погас. Федор, не попадая дрожащими пальцами, включил телевизор снова, но сюжет уже закончился, по экрану в сопровождении бравурного саундтрека бежали титры. Федор в изнеможении опустился на табуретку. Мысли в голове носились как бешеные, натыкаясь одна на другую.

Как тело Алексея оказалось в переулках московского центра? Что это значит? Не хитроумный ли это ход ментов, не поверивших Ирининой версии и теперь на этот сюжет, как на живца, выманивающих Федора из его укрытия? Ладно, у страха велики глаза, это — домыслы, а как там Ирина-то? Вдруг она и вправду не выдержала, сорвалась, наговорила чего не надо? Если ее все-таки арестовали? После нескольких часов в ментовском обезьяннике, неизвестно в каком обществе, кто хочешь расскажет все, что было и что нет! Надо срочно звонить Ирине! Но ведь по звонку с мобильного менты сразу же засекут его, с Катиного домашнего — тем более. Да к черту! Невозможно вот так сидеть и сходить с ума от неизвестности! Может быть, Ирине срочно нужна его помощь? И вообще — чему быть, того не миновать.

Федор включил мобильный и, едва дождавшись, пока считывается SIM-карта, набрал Иринин номер. «Абонент не отвечает или временно недоступен!» — завел свою извечную бодягу гнусаво-безликий билайновский голос. Черт с ним, позвоним домой. Тоже не отвечает. Ну конечно, сегодня же будний день, где же Ирине быть, как не на работе?! Разумеется, никто ее не арестовывал, ночные разборки с ментами прошли гладко, как задумано, и супердисциплинированная Ирина, несмотря на убийственно-бессонную ночь, сейчас добросовестно исполняет свои служебные обязанности. Как же мы можем убедить себя! Набирая Иринин рабочий, Федор был совершенно уверен, что сейчас услышит ее голос. «Ее не было сегодня, мы волнуемся», — сообщил ему кто-то из Ирининых сослуживцев.

Сердце Федора упало. Даже и не стоило сводить с ума тешу, спрашивать у нее, не звонила ли ей случайно дочь. Не звонила, это точно, иначе горячо единственная Капитолина Павловна уже сейчас висела бы у зятя на мобильном. И тут материализацией чувственных идей сотовый Федора зазвонил. Федор схватил трубку, даже не взглянув на определившийся номер. Но это была не Ирина и не ее мать, это была Юля.

— Федор Андреевич, Федор Андреевич, где вы? — хлюпал слезами и соплями Юлин голосок. — Какое счастье, что вы живы!

— Почему бы мне не быть живым? — бодрячком ответил Федор, но его голос предательски захрипел.

— Вы, наверное, не знаете — Алексея Дмитриевича убили-и! — в голос зарыдала Юля. — Роза Анатольевна сказала, что вчера вечером вы вместе с ним оставались вечером в офисе, ну, я и подумала!..

— …что нас — типа, вместе? — хохотнул Федор и запоздало спохватился: — Как убили?!

— Застрели-и-или! — ничего не заметив, взвыла белугой Юля.

— Успокойся, Юля, успокойся! — начал увещевать девушку Федор, но, видя, что ниагара слез не ослабевает, неожиданно для себя самого вдруг рявкнул: — А ну тихо!

Команда возымела действие, и всхлипы смолкли.

— Значит, так, — взял командование в свои руки Федор. — Спокойно работай, на телефонные звонки отвечай, что ничего не знаешь, понятно? Я скоро появлюсь на заводе, потом в конторе. Тебе все ясно?

— Ясно, Федор Андреевич! — по-армейски отрапортовала Юля и всхлипнула напоследок: — Тут никто не знает что делать, приезжайте скорее!

Федор положил трубку с чувством выполненного долга. Ах, если бы его собственные проблемы можно было бы решить так же просто! Но где же Ирина? Ненасытный червяк беспокойства, поселившийся внутри Федора два дня назад и все это время грызший хозяина по поводу его собственной безопасности, сменил блюдо и теперь настойчиво свербел об Ирине.

Блин, ну как можно было оставлять ее один на один с ментами? Наверняка они нашли какие-нибудь следы пребывания Федора в квартире, им не замеченные, и в шесть секунд вывели Ирину на чистую воду. Осел, олух царя небесного! Пинкертон хренов, искатель приключений штопаный! Ну как было можно додуматься скрываться с места преступления, да с уликой, да с такой?! Ах да, тебе же надо было бежать, чтобы тебя не обвинили в убийстве Алексея!.. А еще — деньги спасти. Ага, менты, конечно, дураки! Кто угодно, только не дураки! Они не будут инкриминировать тебе убийство Алексея Куницына, они посадят тебя за то, что ты в сговоре со своей женой ограбил его! Интересно, за отъем денег у мертвого дают меньше, чем если у живого? «Ты узнаешь, это, кретин, ты все узнаешь!» — самокритично ответил умному человеку Федор. Вот только толку от такого самобичевания было — ноль, и Федор прекрасно понимал это. Господи, что же делать?! Федор с трудом удерживал себя от порыва прямо сейчас, не вставая с табуретки, со всего размаху начать биться головой о стол, такое отчаяние царило у него в душе.

От неизбежного членовредительства его спас очередной звонок мобильного. Номер был Федору незнаком, и он ответил с некоторой опаской.

— Федор Андреевич? — раздался в трубке очень уверенный женский голос. — Это Тамара, секретарь Евгения Эдуардовича Дерябина. Я соединю вас с ним?

Федор открыл было рот, чтобы сказать: «Да, конечно!», но в трубке и так уже играла музыка и как всегда энергичный, но какой-то тусклый голос директора «Конвейера» произнес:

— Здравствуйте, Федор Андреевич! А вы про… своего шефа уже знаете?

— Да, — хмуро ответил Федор. — Знаю.

— Это может весьма негативно отразиться на ходе строительства, — озабоченно сказал Дерябин. — Нужно что-то предпринимать. Вы не на заводе случайно? Мне хотелось бы срочно переговорить с вами.

— Я… нет, не на заводе, но… — забуксовал Федор.

Черт — ехать, не ехать?! С одной стороны, на «Конвейере», как на одном из мест наиболее вероятного появления беглеца, его вполне могут ждать, но и, наоборот, завод — место относительно безопасное. Стрелок вряд ли попрется на территорию со своим винторезом, а менты придут в первую очередь не туда, а в офис. Да и не сидеть же ему теперь весь остаток жизни у Кати дома, как раку в норе!

— …скоро буду, — решительно закончил фразу Федор.

— Прекрасно! — воскликнул Дерябин. — Тогда я никуда не поеду и буду ждать вас.

Ну вот так, лучшее решение — это принятое решение. Теперь надо просто собираться и ехать, а самокритично хлестать себя по щекам можно и в дороге. Федор быстро умылся, использовав вместо зубной щетки, как в дни гулящей молодости, натянутый на палец носовой платок. Хотел было позавтракать, но понял, что в чужом доме на скорую руку ничего сообразить не получится, и уже пошел с кухни, но взгляд его упал на черный пластиковый мешок, сиротливо валявшийся под табуреткой.

Блин, вот ведь еще проблема! И куда его теперь? Федор ни на секунду не сомневался в Катиной порядочности, но имел ли он право взваливать на нее такую ответственность? Да она с ума сойдет на своей работе, зная, что дома без присмотра валяются пол-лимона баксов! Но не тащить же их с собой! Да и самое безопасное место для денег сейчас, пожалуй, здесь — ведь никому и в голову не придет, что за обшарпанной дверью может быть хоть что-то ценное. То есть оставалось только успокоить на этот счет Катю.

Федор взял из пачки на столе салфетку, из кармана куртки — ручку и написал, то и дело надрывая острием мягкую бумагу: «Катя, дорогая! Ты так сладко спала, что я не стал тебя будить. Надеюсь, ты не проспишь на работу? Я уехал по своим делам, буду на связи. Мешок свой Дед Мороз забрал с собой, так что по поводу подарков Снегурочка может не беспокоиться. Оставляю денег на хозяйство — давай закатим вечером пир, а? Пока. Я…» — «…люблю тебя!» — отчетливо вспоминая то их с Катей последнее свидание на Воробьевых, хотел закончить записку Федор, но его перо застыло над бумагой.

Их с Катей ночь, вернее, утро вмиг пронеслось у него в голове. Ему снова было так хорошо, как никогда не бывало с Ириной. Катя же была просто счастлива и не скрывала этого. Да и Федор в те секунды любил ее, любил по-настоящему, как любил раньше, до Ирины. Но сказать, написать сейчас Кате «Я люблю тебя!» означало бы сейчас так безумно, так неподъемно много! Он всегда вообще очень серьезно относился к слову «люблю», ведь телесный восторг и любовь во всем большом смысле этого слова — совсем не одно и то же. И Ирина… Конечно, даже понимая и принимая ее версию произошедшего, Федор никогда не смог бы забыть и простить того, что этой ночью он видел у себя дома. Но хоть с Ириной и все, было еще огромное количество вопросов чисто практического свойства, и — была Полька, в конце концов…

В общем, не мог Федор вот так, одним росчерком пера обнадеживать Катю. Потому что после стольких лет снова подарить ей надежду и снова отнять ее было бы слишком жестоко. «Я целую тебя!» — решительно вывел на салфетке Федор и пририсовал снизу веселый смайлик. Потом сунул руку в мешок, выудил первую попавшуюся пачку, аккуратно вытянул из-под перехватывающего ее бумажного пояска шершаво-упираюшуюся купюру и бросил пачку обратно в мешок. Посидел, подумал, что неизвестно, сколько времени придется пользоваться Катиным гостеприимством, снова вытащил пачку — вроде ту же — и присовокупил к первой купюре еще одну. Вздохнул и третью переложил себе в кошелек.

Прокрался на цыпочках в комнату, записку вместе с деньгами подсунул под будильник у изголовья дивана. Катя, улыбаясь во сне, спала как ребенок. Однако стрелка будильника показывала, что собирался заработать он ровно через десять минут, а Федор хотел ретироваться до того, как Катя встанет. В прихожей он вынул из-под обувной полки свои ботинки, а в образовавшуюся узкую щель аккуратно засунул мешок и затолкал поглубже, до стены. Не бог весть, конечно, какая нычка, но это — если знать, что где-то что-то спрятано. А если не знать, то и сойдет.

Федор еще раз взглянул на спящую Катю, со счастливой улыбкой досматривающую последний сон, и потихонечку вышел из квартиры.

На заводе милицейской облавы на Федора не наблюдалось, и снайпер, похоже, ниоткуда не пялился на него в оптический прицел. Все же инстинктивно избегая открытых пространств, Федор перебежками преодолел расстояние от проходной до пристройки, где находилась дирекция, и шмыгнул в подъезд.

На пятом «директорском» этаже, как обычно, было немноголюдно. Федор бывал здесь пару раз, когда по поручению покойного Алексея Куницына исполнял роль нарочного при особо важных письмах. Поэтому в длинном полутемном коридоре он без труда нашел дверь со старомодной стеклянной табличкой «Администрация» на ней и потянул на себя высокую узкую створку. Дверь была на удивление тугой, и Федора буквально вбросило в большую квадратную приемную. Хозяйка приемной — не первой молодости, но еще очень симпатичная секретарша Тамара — с улыбкой посмотрела на влетевшего Федора поверх изящных очков и не без иронии сказала:

— Вы зря так спешили по зову руководства, Федор Андреевич. У Евгения Эдуардовича Соколов, главный энергетик. Раздевайтесь, придется подождать.

Федор потер рукой бок, куда его больно пнула дурацкая дверь, снял куртку и послушно присел на предложенный Тамарой стул. Но долго созерцать увитые плющом высокие окна приемной, стоящий между ними большой аквариум с одинокой золотой рыбкой и — тайком — изящный профиль сидящей за компьютером Тамары Федору не пришлось. Буквально через пару минут дверь директорского кабинета распахнулась, и оттуда колобком выкатился Соколов. Но жизнерадостного персонажа народной сказки он сейчас напоминал только сложением. Обычно розовое апоплексичное лицо энергетика было бледно, и, не замечая Федора, он опрометью кинулся к выходу.

— Виктор Николаич, привет! — окликнул его Федор, вставая со стула.

Соколов затормозил и непонимающе повернул голову в сторону Федора, словно и не узнавая его.

— Что с вами, Виктор Николаевич? — спросила Тамара, обеспокоенно глядя на энергетика. — На вас лица нет. Хотите воды?

Но Соколов в ответ на Тамарино предложение только махнул рукой и вдруг, притянув Федора за лацкан куртки вплотную к себе, задышал ему прямо в ухо:

— Слышь, что он мне говорит, Федь? У тебя, говорит, Соколов, возраст предпенсионный? Так вот, говорит, еще раз услышу, что ты сплетни распускаешь про то, что корпус не выдержит, уволю, говорит, на хрен сразу же. На пенсию, раньше срока. А я, Федь, тридцать восемь лет на «Конвейере»! Как после техникума пришел, так вот все на одном месте. Нельзя мне на пенсию, рано еще, внучек надо на ноги ставить, без отца растут. Вот так, а ты говоришь — лица нет…

Соколов отпустил Федора, поправил на нем смятую куртку и, не попрощавшись, пошел к выходу. Федор хотел было еще что-то сказать энергетику, подбодрить, но в эту секунду на столе у Тамары прожужжал зуммер местной связи.

— Евгений Эдуардович ждет вас, — торжественно провозгласила она, коротко поднеся трубку к уху.

Федор еще раз посмотрел на дверь, за которой только что скрылась сутулая спина Соколова, вздохнул и направился на аудиенцию.

За директорскими дверями Федор был впервые, не будучи в предыдущие разы «допущен к телу» и неизменно оставляя бумаги на секретарском кордоне. Кабинет был высок и просторен, но поражал отнюдь не только размерами. На мгновение Федор ощутил, что из начала двадцать первого века он перенесся в сороковые-пятидесятые годы века прошлого. Стены кабинета, как в фильмах про товарища Сталина, на высоту человеческого роста были облицованы темными деревянными панелями, паркет на полу лежал ветхозаветной «елочкой», а огромный стол в форме тавра, за которым могло уместиться, наверное, десятка четыре совещающихся, был затянут зеленым бильярдным сукном. На венчавшей эту гигантскую букву «Т» короткой перекладине директорского стола красовалась — подумать только! — знаменитая «лампа под зеленым абажуром», какую последний раз Федор видел еще в детстве на экскурсии в дом-музей Чуковского в Переделкине.

Правда, кожаное кресло за директорским столом было вполне современным, а на стене прямо напротив него висела огромная панель плазменного телевизора. Но все равно ассоциации с той эпохой были так явственны, что Федору представился вдруг этот кабинет, полный народу в темно-синих двубортных костюмах и защитных френчах без погон, громко и оживленно обсуждающего итоги какого-нибудь восемнадцатого съезда партии. Свежий номер газеты «Правда» развернут на столе, под потолком плывут пласты папиросного дыма, на темных пиджаках и серых френчах собравшихся скромно поблескивают в неярком зеленоватом свете правительственные награды…

— Тоже нравятся старые вещи? — вывел Федора из созерцательного состояния немного насмешливый голос человека, стоявшего в дальнем углу кабинета и до этого глядевшего в окно. — Мне говорят: сделай ремонт, купи современную мебель, а я не хочу. Весь этот модерн и хай-тек есть у всех, а такое — только у меня, да еще, пожалуй, в Кремле. Да не толпитесь вы у порога, Федор Андреевич, проходите, располагайтесь! — И хозяин кабинета, сделав широкий приглашающий жест рукой, снова вернулся к изучению вида из окна.

Федор проследовал в направлении, указанном директорской дланью, и, выдвинув из-под столешницы один из многочисленных стульев, скромно пристроился на нем. Как-то само собой получилось, что уселся Федор примерно посередине длиннющего стола — притулиться в самом его конце было бы самоунижающе-глупо, а «располагаться» ближе к директорскому месту Федору не давала реальная оценка собственной персоны в контексте окружающей действительности.

— Да, раньше из этого окна открывался совсем другой вид! — с нотками сожаления в голосе задумчиво произнес Дерябин. — Панорама Ленинградского проспекта, стадион «Динамо» — как на ладони! Но в семидесятых в преддверии Олимпиады посчитали, что заводской фасад испортит центральную магистраль, по которой в столицу из Шереметьева будут прибывать иностранные гости, и построили этот длинный дурацкий жилой дом, который перекрыл всю перспективу. Да, в шестидесятые и еще раньше, когда «Конвейер» был головным предприятием отрасли и в этом кабинете проходили выездные коллегии министерства, о таком не могло быть и речи! Представляете, что бы сказал тогдашний министр, член ЦК, если бы вместо башен Петровского замка его взгляду было бы предложено уткнуться в дворовой фасад этого жуткого монстра? Да он поувольнял бы всех на хрен!

И, явно в ожидании одобрительной реакции на свою сентенцию, Дерябин со смехом повернулся к посетителю.

Директор завода «Конвейер» Евгений Эдуардович Дерябин всем своим видом производил впечатление человека столь же радушного, сколь и преуспевающего. Ему можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят пять, и только обширная лысина на полголовы и дряблые складки кожи под подбородком говорили в пользу верхней границы этой возрастной вилки. Несмотря на это, он был спортивен и подтянут, его фирменная от уха до уха улыбка обнажала безупречные зубы, а на фоне легкого зимнего загара его очень светлые глаза выглядели совершенно прозрачными.

В одежде Дерябина преобладал стиль неброского, но дорогого изящества. Антрацитовый костюм на нем был явно от Бриони или Зеньи, а скромные с виду часы на кожаном ремешке, думается, стоили с приличный импортный автомобиль. В общем, Дерябин выглядел так, как, наверное, выглядеть и стремился — преуспевающий бизнесмен, располагающий к себе собеседника любого уровня, при этом подчеркивая жирной чертой уровень свой и не допуская в общении с собой ни грана фамильярности. И так неотразимо было обаяние этого человека, что Федор, которому последние слова Дерябина напомнили мертвенно-бледное лицо Соколова пять минут назад, не смог в ответ на шутку не улыбнуться, хоть и несколько натянуто.

— Да что же это вы там сели? — воскликнул Дерябин, увидев, где устроился Федор. — Как неродной, право! Извольте-ка вот сюда, поближе ко мне, так нам беседовать будет не в пример удобнее.

И, стремительно пройдя полкабинета быстрее, чем Федор встал со своего места, Дерябин гостеприимно выдвинул ему навстречу первый по счету от своего стола стул. От таких совершенно неожиданных проявлений высокого благорасположения Федору стало даже немного неловко, и он поспешил перехватить спинку стула из директорских рук. Однако Дерябин пальцев не разжал, но чтобы не уступить в этой игре в «тяни-толкай» Федору, ему пришлось взяться за спинку второй рукой. И тут Федор с удивлением обнаружил, что на правой кисти директора, оказывается, не хватает указательного пальца! Пораженный скорее не этим фактом, а тем, что никогда этого не замечал, Федор отпустил стул. Выигравший схватку Дерябин, с силой надавливая на плечо, усадил Федора вниз, да еще и так энергично подоткнул тяжелый стул под Федора, что тот оказался буквально зажат между спинкой и ребром столешницы. Убедившись, что клиент на месте и никуда не денется, Дерябин обогнул стол и уселся в свое кресло, удобно вытянув ноги.

— Ну-с, Федор Андреевич, что делать будем? — задумчиво спросил Дерябин, барабаня пальцами здоровой руки по столу.

Вопрос был риторическим по форме и в высшей степени неконкретным по содержанию. «Зря я сюда приехал», — подумал Федор и, прокашлявшись, ответил вполне соответствующе:

— Ну… Работать будем, Евгений Эдуардович!

— Содержательно! — саркастически усмехнулся Дерябин и добавил укоризненно: — А ведь мне не лозунги от вас нужны, Федор Андреевич, а программа действий в кризисной ситуации.

Федору стало стыдно. Хотя знал бы Дерябин, в какой кризисной ситуации находится сам Федор!

— Евгений Эдуардович, все, что от меня зависит, я буду делать так же, как и при Алексее Дмитриевиче, — собравшись с мыслями, сказал Федор. — Другое дело, что зависело от меня немногое, по сути, только работа с подрядчиком.

— А «Салямспецстрой» не подведет? — быстро поинтересовался Дерябин. — Как у них настроение? Закончат они к маю?

«Ого, уже к маю»! — удивился Федор. — Прямо как когда-то в стенах этого кабинета — пятилетку в четыре года!»

— Если поставят еще один кран и добавят людей, то вполне могут успеть, — вслух ответил он, быстро прикинув в уме объем поставленной задачи. — И, хотя это не мой вопрос, — это потребует дополнительного финансирования, конечно.

При слове «финансирование» по светлому директорскому челу пробежала явная тень.

— Да, да, я понимаю, — хмуро произнес он. — А вы, Федор Андреевич, не могли бы прикинуть, в какую сумму и за какой период времени могло бы вылиться такое дополнительное финансирование, а?

— Наверное, мог бы, — пожал плечами Федор. — Хотя для этого мне как минимум нужно знать и сумму всего контракта, и сколько из него уже оплачено.

— Как, а вы этого разве не знаете?! — встрепенулся Дерябин.

— Нет, взаиморасчетами Куницын всегда занимался сам, — покачал головой Федор.

— Феноменально! — вскричал Дерябин, вскакивая с кресла. — Как можно требовать от вас управления подрядчиком, если вы даже не знаете, насколько коротки финансовые вожжи! Ах, Алексей Дмитриевич! А ведь сколько раз я ему говорил, что нельзя складывать все яйца в одну корзину, что свои функции надо перераспределять! Вот как теперь узнать, сколько помимо безнала заплачено этим таджикам?!

Произнося эту страстную тираду, Дерябин, как маятник, носился от своего кресла к окну и обратно. Никогда Федор не только не видел директора завода в таком возбуждении, но даже и предположить не мог, что такое в принципе возможно.

— Ну, наверное, можно спросить у самого подрядчика… — начал было Федор, но Дерябин замахал на него рукой.

— Да подрядчик скажет, что ему вообще ничего не плачено, да еще и расписку от покойного в этом принесет! — с неподражаемым сарказмом возразил Федору он. — Вы видели их главного, этого Бахтияра? Нет? Это же жулик, наркоман и басмач!

«И бо-ольшой бабник в придачу!» — ухмыльнулся про себя Федор, вспомнив вчерашний разговор Куницына по мобильному.

— Еще можно поинтересоваться у нашей главбухши Розы Анатольевны, — вслух продолжил он свои размышления. — Я думаю, у нее могут быть расписки.

— Вы полагаете? — с надеждой спросил Дерябин. — Пусть она составит подробный реестр, а вы передадите его мне.

— Вряд ли Роза Анатольевна станет делать то, что я ей скажу, — поправил директора Федор, представив «белую мышь» мысленным взором.

— Я позвоню ей! — отмахнулся от возражения Дерябин. — Пусть только попробует не сделать того, что вы ей от моего имени прикажете! И вообще, Федор Андреевич, что бы вы сказали, если бы у вас стало больше полномочий? Ну, и ответственности, разумеется. Мне кажется, что если вас соответствующим образом заинтересовать… Вот какую вам Куницын платил зарплату, если не секрет?

— Восемьсот долларов, — честно признался Федор.

«Но собирался прибавить», — хотел было он набить себе цену, но осекся, вспомнив, откуда им эта информация была почерпнута.

— Класс, что можно ожидать от человека за восемьсот долларов в месяц? — пробормотал себе под нос Дерябин и уже в голос сказал: — Предположим, что с сегодняшнего дня ваша зарплата удвоится. Я мог бы рассчитывать, что за это вы взяли бы на себя не только, как сейчас, технические вопросы строительства и работу с подрядчиком, но и финансы с точки зрения их учета, и планирования расходов?

«Нет, все-таки не зря я сюда приехал! — возликовал внутренне Федор и сразу же опустил себя на землю: — Вот только бы дожить до этой большой зарплаты!»

— Конечно, мог бы, — просто ответил он нервно ожидающему его решения Дерябину.

— Ну, вот и отлично! — снова заулыбался директор. — Тогда так и договоримся: сегодня пятница, работайте по своему плану, но обязательно пообщайтесь с вашей главбухшей. За выходные обдумайте программу действий, а в понедельник мы с вами встречаемся и обсуждаем все, что нужно, чтобы безусловно закончить стройку к маю или раньше, о’кей?

И он выразительно посмотрел на часы. Федор, восприняв этот жест как сигнал к завершению аудиенции, выехал вместе со стулом из-под стола, встал и двинулся было к выходу, но оказалось, Дерябин имел в виду совершенно другое.

— Куда же вы? — остановил он Федора. — Время — обед. Не перекусите со мной, Федор Андреевич?

У не успевшего позавтракать Федора под ложечкой давно творилось нечто невообразимое, и директорское предложение было весьма кстати. Из субординации, конечно, следовало бы вежливо отказаться, но, с другой стороны, за последние полчаса самооценка Федора существенно выросла. Недолго думая, он согласился.

— Тамара, мы с господином Ионычевым перекусываем в моей рест-рум! — бросил Дерябин, нажав кнопку переговорного устройства. После этого он стремительно подошел к задней стене кабинета, словно собираясь пройти сквозь нее, и толкнул рукой одну из панелей. Панель оказалась потайной дверью и от толчка бесшумно открылась. Следуя приглашающему жесту Дерябина, Федор вошел первым, для чего ему пришлось немного наклонить голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Директор вошел следом, и дверь за ним закрылась, как показалось Федору, автоматически.

В маленькой рест-рум, как на английский манер назвал свою комнату отдыха Дерябин, для этого самого отдыха было абсолютно все, что нужно — от просторного кожаного дивана до телевизора с DVD-плеером. За одной из двух дверей в углу вообще оказалась самая настоящая туалетная комната с душем! Перекусон, причем на две персоны, оказался уже большей частью накрыт на низеньком журнальном столике между двух кожаных, в стиль дивана, кресел. Постучавшаяся в дверь буквально вслед за мужчинами Тамара только принесла на подносе вкусно дымящийся кофейник с чашками, сняла салфетки с блюд и тарелок, заблаговременно расставленных на столике, и застыла в ожидании указаний.

— Нас не беспокоить, — бросил ей Дерябин, и она исчезла, оставив после себя только легкое облачко аромата приятного и при этом очень ненавязчивого парфюма.

Под салфетками оказались аккуратно нарезанные салями, ветчина и сыр, белый и черный хлеб, галеты и даже фрукты — в общем, все, чтобы полноценно утолить голод. Однако наличие на столе рюмок недвусмысленно свидетельствовало о том, что весь этот харч должен был быть употреблен не сам по себе, а сыграть почетную роль закуски. «Неужели и выпить предложат?» — уже вконец ошалев от оказанного ему приема, предположил Федор, проваливаясь в мягкое, как кокон, кресло.

И словно материализацией мысли Дерябин извлек из узкого настенного ящичка бутылку французского коньяка, ловко открыл ее и водрузил между приборами. Аромат напитка заструился над столом, но Федора внезапно передернуло — это оказался «Курвуазье», точно такой же, какой пили все трое участников ночной драмы в Коровино.

— Вы не за рулем? — поинтересовался Дерябин, разливая коньяк в рюмки.

— С некоторых пор нет, — отозвался Федор, представив себе мерзнущие в заснеженном дворе останки своей «шахи».

— Вот и прекрасно, а то употребление алкоголя за рулем может дорого обойтись! — назидательным тоном произнес Дерябин, накладывая в тарелку Федора закуски.

У Федора была пара печальных случаев из собственной практики, безусловно подтверждающих эту сентенцию, и он открыл уже было рот, чтобы поддержать предложенную директором тему трезвости за рулем, но Дерябин неожиданно продолжил:

— Гаишники совершенно оборзели, соткой баксов дело уже не обходится, ханыжат, суки драные, и две, и три!

Федор даже рот забыл закрыть, столь неожиданными были смысл и лексикон фразы из уст такого джентльмена, как Евгений Эдуардович! А тот, явно забавляясь произведенным эффектом, весело засмеялся, поднял рюмку и вдруг стал серьезным:

— Ну, помянем вашего шефа и моего партнера Алексея Дмитриевича Куницына, пусть земля ему будет пухом! — безо всякой патетики, тепло и просто сказал Дерябин.

Федора почему-то очень обрадовало, что у неожиданного выпивона с директором завода вдруг оказался такой бронебойный повод. И хотя на знаменитый вопрос Остапа Бендера: «А был ли покойный нравственным человеком?» в случае с Алексеем Куницыным Федор имел все основания не особо задумываться над ответом, сейчас он выпил почти искренне. Потому что смерть — это почти всегда полный расчет за грехи… Да и коньяк, черт побери, несмотря на страшные ассоциации, был хорош! Федора сразу очень приятно хлобыстнуло в затылок, он налег на бутербродики, а Дерябин тут же налил по второй. Выпили — уже без поминальных слов, но еще не чокаясь. Федору совсем прихорошело.

— М-да, сколько раз я говорил ему, что нельзя пренебрегать собственной безопасностью, — с досадой в голосе произнес Дерябин, задумчиво отщипывая виноградину. — Ах, Алексей, Алексей!.. — И в прозрачных глазах директора заблестели слезы.

«Да ни при чем тут его безопасность была!» — так и подмывало сказать Федора, совершенно растроганного таким проявлением человеческих чувств, но он благоразумно сдержался и только согласно покивал головой.

— А вы, Евгений Эдуардович, я теперь вижу, знали Алексея Дмитриевича гораздо ближе, чем мне казалось, — перевел он от греха подальше разговор на более индифферентную тему. — У вас-то нет никаких мыслей, кто и за что мог его убить?

— Господи, да кто угодно! — фыркнул, взмахнув рукой, Дерябин. — Любой, кто мог знать, что у него с собой была крупная сумма денег.

«Ха, вот так — маленький секрет для большой компании! — подумал Федор. — Это только Ирина своим бабским умишком могла серьезно считать, что о деньгах в кейсе покойного никто не знал!»

— И… что теперь с этими деньгами? — осторожно спросил он, следя за реакцией Дерябина.

— Как говорится, ответ знает только ветер! — невесело усмехнулся Дерябин, снова разливая коньяк. — Вернее, тот, кто у кого эти деньги теперь.

Федора мягко, но весьма ощутимо толкнуло в сердце. Вот оно! Сейчас Дерябин с хитрым ленинским прищуром посмотрит на него и скажет: «А ведь денежки-то у вас, Федор Андреевич! Нехорошо, батенька, нехорошо!» Но Дерябин и не думал разыгрывать дедушку Ленина, а сделал рюмкой в воздухе «прозит» и залпом выпил. Федор тоже проглотил свою порцию. Коньяк прошел как вода, но сердце отпустило. Ионычев понимал, что надо бы увести разговор в сторону, но как преступника тянет на место преступления, так и он не в силах был сейчас уйти от этой опасной, но такой манящей темы.

— А на теле денег не было? — полуутвердительно спросил он Дерябина, умышленно применив предлог «на».

— При теле, — тут же поправил Федора директор. — На себе такую сумму унести было бы проблематично. Я созвонился кое с кем в МВД, там сказали, что в протоколе, составленном нарядом милиции, ничего похожего на портфель или дипломат не значится.

— Коричневый кожаный кейс, — поправил теперь уже Дерябина Федор. — Я вчера оставался в офисе позже Алексея Дмитриевича. Когда он уходил, у него в руках был коричневый кожаный кейс.

— Да, его водитель Николай сказал мне, — совершенно безразлично отреагировал на эту информацию Дерябин.

«О чем рассказал Дерябину Николай — о кейсе или обо мне?» — задал себе вопрос Федор и с облегчением подумал, что в любом случае обмолвиться о том, что он был вчера вечером в офисе, было правильным решением.

— А не могли деньги забрать сами милиционеры, которые обнаружили тело? — словно бы перебирая все возможные варианты, предположил Федор.

— Похоже, нет, — отрицательно покачал головой Дерябин. — Я навел справки — наряд вызвала какая-то бабка из соседнего дома, которой не спалось, и она пошла гулять с собакой на час раньше обычного времени. Она и протокол подписала. Не было ничего рядом с телом. А сама бабка кейс ни за что не осмелилась бы взять, ее кондратий на месте хватил бы от страха!

Посмеялись, и Федор снова покосился на бутылку. От коньяка ему стало легко и комфортно, да и для эксплуатируемого им сейчас образа святой простоты имидж пьяненького был весьма кстати. Дерябин взгляд перехватил, показал бровями: мол, не стесняйся, наливай! Черт, не переборщить бы с погружением в образ!

— Я вот чего не могу понять: зачем вообще надо было брать с собой деньги? — продолжал разыгрывать спектакль Федор. — Неужели нельзя было оставить их в офисе, в сейфе?

— A-а, это вообще полный идиотизм, — безнадежно махнул рукой Дерябин. — Как вы понимаете, деньги предназначались вашим таджикам. Я вручил ему их вчера в обед, до конца дня за ними к вам в офис должен был приехать их главарь Бахтияр. Уже вечером звонит мне Куницын и говорит, что этот чертов Бахтияр, как он сказал, «где-то завис», за деньгами не приехал, а ключи от сейфа кто-то там увез, и что теперь ему деньги оставить негде! Ну, я сказал ему все, что о нем думаю, велел не отпускать водителя, садиться с ним в машину и прямиком без остановок дуть к себе домой, на Рублевку.

— Так ведь я сам слышал, как Алексей Дмитриевич сказал Николаю: «Едем домой»! — как ему показалось, весьма к месту встрял Федор.

— Они и ехали, — поморщился Дерябин. — Только не доехали. Часа через полтора я позвонил ему домой, спрашиваю у его жены — приехал ли Алексей? Она говорит — нет, он позвонил и сказал, что планы, мол, у него изменились, и он приедет поздно, а может быть, совсем не приедет. Рыдает, сопли пускает, — мол, наверное, Леша бабу на стороне завел. Я ей говорю — дура, надо переживать, что мужик с огромными деньжищами в чемодане незнамо где и незнамо что с ним! Да если он у бабы какой, я Богу свечку поставлю! Как знал, что беда будет, э-эх!

Дерябин сокрушенно уронил голову и замолчал.

— Так удалось в результате выяснить, куда Алексей Дмитриевич поехал, когда у него «планы изменились»? — продолжил осторожные расспросы Федор. — Вы ведь, я так понял, разговаривали с водителем? Он-то что-нибудь внятное рассказывает?

Дерябин глубоко вздохнул, и Федор почувствовал, что директор с трудом сдерживается, чтобы не выругаться матом.

— Он рассказывает, что сразу, как они отъехали от офиса, Куницын кому-то позвонил и довольно долго разговаривал, — все же удержав себя в руках, ответил Дерябин. — А потом, как им было поворачивать с Цветного бульвара на Садовое, приказал Николаю остановиться, сказал, что завтра доберется до офиса сам, и перешел пешком на Олимпийский проспект. Николай успел заметить, что там он поймал такси, которое уехало в направлении от центра.

«Ну да, с Олимпийского они, наверное, свернули налево к театру Советской Армии, потом через Палиху на Дмитровку и дальше на Коровинское шоссе, — представил себе последний маршрут живого Куницына Федор. — Все сходится!»

— Как он тогда на старом Арбате-то оказался? — в продолжение скорее собственных мыслей, чем следуя логике разговора, повесил в воздухе вопрос Федор.

Дерябин внимательно, как бы оценивающе, посмотрел на него и медленно произнес:

— Дело в том, что пулю, пробившую голову Куницына, не нашли. Значит, его убили не на Арбате, тело туда привезли.

«Вот только кто же, если не менты, это сделал?!» — снова со всей прямотой встал перед Федором вопрос, и в сердце сразу вернулась тревога за Ирину.

— И что из этого следует? — в полной растерянности не нашел спросить ничего лучшего Федор.

— А ничего, — пожал плечами Дерябин. — Кроме того, что убили его люди серьезные.

— Ну да, очередное заказное убийство, — погруженный в собственные мрачные мысли, автоматически повторил слова ведущей «Криминального вестника» Федор.

— Да какой черт заказное?! — неожиданно взорвался Дерябин, вскакивая с кресла. — Вы больше слушайте, что вам по телевизору плетут! А я всего лишь имел в виду, что грохнули его не случайные люди, раз смогли перевезти тело так, что этого никто не заметил. Но если бы это была реальная заказуха, деньги бы остались при теле, профессионалы левый куш не берут. Да уж лучше было бы так, а у ментов-то я уж как-нибудь свое забрал бы. А теперь поди узнай, где и с кем господин Куницын провел последние часы своей жизни! Черт, это ж надо с такими-то деньжищами по ночной Москве шляться! А мне теперь что делать, он там на своем том свете подумал?! Если честно, я не представляю, как без этих денег продолжать стройку! Правду он мне говорил, что таджики работают на последнем издыхании, и, если срочно не заплатить, работа встанет? Когда у них там по плану забастовка — сегодня? В понедельник?

— Могу только сказать, что просили они денег ровно вдвое против того, что Куницын решил им заплатить, — угрюмо отозвался Федор. — Это я знаю точно.

— Час от часу не легче! Все, мне конец… — пробормотал Дерябин, бескостным мешком плюхнулся в кресло и сокрушенно закрыл лицо правой, четырехпалой ладонью, чего, судя по всему, на людях никогда не делал. Вид у него был совершенно убитый.

«Ну, вот он и пришел, твой момент истины! — усмехнулся про себя Федор. — Ты все выяснил, все проверил. Деньги эти Куницыну не принадлежат, это деньги Дерябина, заказчика строительства. Более того, потеря этих денег, судя по всему, чревата для директора завода большими неприятностями. Хоть сам он, видно, человек небедный, но и полмиллиона — деньги огромные. Может быть, для того чтобы поддержать на плаву главное дело всей своей жизни, Дерябин эти деньги занял, и у него тикают огромные проценты? Все, тянуть больше нельзя; прямо сейчас, в эту секунду, нужно принимать решение: рассказать про деньги или нет. Подтвердить, прежде всего себе самому, высокое звание порядочного человека или, наплевав на все, что прививали родители, что с младых ногтей сам в себе культивировал, взять чужие деньги. Попытаться, возможно, на костях другого человека построить собственное счастье. И ведь другого такого шанса не будет, Ирина права. И как все-таки хорошо, что на самом деле выбор перед ним, Федором Ионычевым, сейчас не стоит, просто он насколько можно оттягивает прекрасный момент своего морального триумфа. Верно говорят — перед смертью не надышишься. Но выпить-то можно!»

Федор из и так ополовиненной уже бутылки снова разлил в рюмки, протянул Дерябину. Тот отмахнулся — пей, я не буду.

— Я хотел сказать, — прокашлялся, как перед спичем на светском рауте, Федор, — что потерять сразу партнера по бизнесу и полмиллиона долларов — это, наверное, слишком тяжело. Я бы сказал, несправедливо. Предлагаю выпить за то, Евгений Эдуардович, чтобы возврат этих денег все же хоть немного облегчил для вас горечь утраты!

Получилось немного пьяненько и пафосновато, но зато от души. Федор поднял рюмку, с обезоруживающей улыбкой городского сумасшедшего ожидая, когда Дерябин присоединится к тосту. Но тот, приотняв ладонь от лица, в образовавшуюся широкую щель между большим и средним пальцами настороженно посмотрел на Федора ровно так, как, не зная скрытого смысла тоста, и должен был посмотреть. То есть как на идиота.

— Вы, Федор Андреевич, то ли шутить изволите, то ли, простите, перебрали малость! Я вам битый час объясняю, что… — ледяным тоном произнес Дерябин и вдруг осекся: — А разве я говорил вам, что денег было пятьсот тысяч?

Ну наконец-то врубился! Федор медленно, со вкусом выпил коньяк, зажевал виноградиной, скромно потупил глаза:

— Нет, не говорили, Евгений Эдуардович. Но я это знаю точно, потому что я их пересчитал.

И вообще с той поры Рюхины зажили по-другому. Времена люблинской коммуналки казалось, навсегда остались в прошлом, а впереди все было совершенно безоблачно. Но в 1984-м отца взяли по обвинению в изготовлении и сбыте фальшивых денег. Суда, на котором ему светило от «пятнашки» до «вышки», Матвей Рюхин дожидаться не стал, повесившись в камере следственного изолятора. Арест отца стал для Дочи страшным стрессом, и она снова захворала. Мать как могла оберегала ее психику, но совсем скрыть страшную правду было невозможно. Как-то раз мать вернулась из тюрьмы, принеся собранную для отца передачу назад, бессильно опустилась на стул и тихо сказала: «Папы больше нет, Доча».

Федору показалось, что челюсть Дерябина, как в американских мультиках, со стуком упала на стол. В изумлении глядя на Федора, директор молча, как зомби, протянул руку, взял рюмку, выпил и поставил ее на место. Ну, не такие ли моменты наполняют нашу жизнь смыслом? Только экими, право, странными они иногда бывают! Федор еще секунду наслаждался произведенным эффектом и начал выкладывать.

Он совершенно честно рассказал обо всем, кроме Кати. По мере повествования на лице Дерябина, как у зрителя на премьере талантливой, но в высшей степени неоднозначной пьесы, первоначальное недоумение сменилось сначала саркастическим недоверием, которое в свою очередь перешло в стадию полного сопереживания и завершилось неимоверным облегчением.

— Так я правильно понял, что деньги… э-э… у вас, здесь? — в сладостном предвкушении неожиданного хэппи-энда, но все же еще самую малость не веря в него, спросил Дерябин.

— Ну да, у меня, — развеял последние сомнения директора Федор. — Только не здесь, а в надежном месте.

— Ну да, ну да, конечно! — с таинственно-понимающим видом воскликнул Дерябин и повторил, выставив вверх единственный свой указательный палец: — В надё-ожном месте!

— Евгений Эдуардович, ну вы поймите, мне же нужно было выяснить, что это за деньги, чьи они, чтобы, как минимум, понять, кому их возвращать! — начал было извиняться за предшествующий признанию спектакль Федор, но Дерябин замахал на него руками:

— Перестаньте, Федор Андреевич, умоляю вас! Вы все сделали правильно! На самом деле, ну не могли же вы прийти ко мне, причем не сами, а по моему, заметьте, приглашению, и начать общение с этой совершенно фантастической истории! Но самое главное, что подавляющее количество людей вообще бы этой истории мне не рассказали. Люди попытались бы, воспользовавшись ситуацией, присвоить себе то, что им не принадлежит. Вы, Федор Андреевич, приняли правильное решение. Более того, спасая деньги от лап нашей доблестной милиции, вы сильно рисковали. И, уверяю вас, вы об этом не пожалеете!

С этими словами Дерябин, театральным жестом достав из кармана пиджака мобильный телефон, набрал на нем какой-то номер. Но уже по первым словам разговора Федор понял, куда директор позвонил.

— Добрый день, это Дерябин, завод «Конвейер», — сказал он в трубку. — Здравствуйте, Юля! Да, разумеется, знаю. Да, это, конечно, ужасно, но жизнь продолжается, надо работать, работать. Кстати, весь ваш маленький дружный коллектив на месте? Да, я знаю, Федор Андреевич здесь, у меня. Кстати, Юля, передайте, пожалуйста, всем, что с сегодняшнего дня обязанности безвременно покинувшего нас Алексея Дмитриевича Куницына исполняет он. Да, я же ясно сказал — Федор Андреевич Ионычев. Попросите от моего имени этого вашего… кадровика… да, да, Горбатова, чтобы подготовил официальный приказ. За чьей подписью? За моей, как главного акционера вашей компании. Пусть проконсультируется с вашим юристом, как все правильно оформить. Вам все понятно? Ну, вот и отлично. Да, всего доброго!

Федор почувствовал, что теперь челюсть отпадает у него. А Дерябин, словно спохватившись, хлопнул себя по лбу:

— Ах да, простите, Федор Андреевич! — с улыбкой обратился он к Федору. — Я, кажется, принял решение прежде, чем узнал ваше мнение по поводу моего предложения. Которого я вам, кстати, еще и не сделал, ха-ха! Остается уповать на то, что вы не против, или я попаду в глупую ситуацию! Суть предложения, я думаю, вам ясна. По поводу того, что вы справитесь, у меня лично нет никаких сомнений, остается утрясти денежный вопрос. Как вам тысячи четыре долларов в месяц — для начала? Согласны?

У Федора все плыло перед глазами, не столько от выпитого, сколько от осознания своего стремительного, как старт ракеты, карьерного роста.

— Я бы никогда не осмелился поставить вас в неловкое положение, Евгений Эдуардович! — с пиететом в интонациях ответил Федор. — Да и глупо было бы не принять столь любезное предложение. Разумеется, я согласен.

— Ну, вот и отлично! — воскликнул Дерябин, снова берясь за бутылку. — За это совершенно необходимо выпить! Хватит уже за упокой, пора за здравие! В конечном итоге наша смерть должна оставаться нашим личным делом. Король умер — да здравствует его преемник!

«М-да, недолго звучали траурные барабаны! — не смог не отметить про себя Федор. — Неужели все-таки деньги — лучший антидепрессант?»

Махнули, и, словно услышав мысли Федора, Дерябин вновь стал серьезно-печален.

— А ведь я оказался не прав, — задумчиво покачал он головой. — Кто-то Алексея на самом деле заказал, надо будет с этим разобраться.

Во как! Дерябин-то, оказывается, не понял того, что стреляли-то на самом деле в него, Федора! Или он вообще информацию Федора об охоте на него не воспринял, посчитав ее типичной манией преследования? Класс, уж не маньяком ли он представляется своему новому работодателю?!

— Вы считаете, Евгений Эдуардович, — с уместной долей обиды в голосе осторожно начал возражать он, — что мое видение обстоятельств убийства внимания не заслуживает?

— Да, да, конечно! — дернул кистью Дерябин. — Вы зря полагаете, что я хоть что-то из вашего рассказа пропустил мимо ушей. По латыни это называется «аберрацио иктус» — случайное отклонение удара. Целили в вас, попали в него. Версия интересная, особенно учитывая эти два происшествия, которые вы трактуете как покушения на вашу жизнь. Так вот, эта версия была бы жизнеспособной, если бы не одно обстоятельство. Я, конечно, никогда не смотрел на мир в прицел ночного видения и допускаю, что сквозь него непросто отличить одного человека от другого. Но вы говорили, что прежде чем перебраться в спальню, голубки сначала ворковали в другой комнате и, надо полагать, не в темноте. Разумеется, стрелок занял позицию заранее и имел время рассмотреть, в кого он стреляет. Вероятно, за Алексеем в этот вечер следили, довели до места и решили, что лучшего случая ликвидировать его не будет.

«Да, черт, как же я об этом не подумал? — ругнулся про себя Федор. — Шерлок Холмс хренов!»

— Хорошо, я допускаю, что за ним могли проследить до подъезда, — не унимался, тем не менее, он. — Но как стрелок узнал, в какую квартиру жертва направляется? Не до двери же, на самом деле, киллер жертву сопроводил?

— Ну конечно, нет, — снисходительно усмехнулся Дерябин. — Мне не хотелось бы задевать ваши супружеские чувства, но можете ли вы быть уверены, что Куницын в этот вечер был в вашей квартире впервые? Нет. А если так, то все сходится. Алексея, что называется, «вели» и, разумеется, давно определили все «прикормленные» места.

Во взгляде Дерябина было искреннее сочувствие. Федор почувствовал, как внутри него атомным грибом разрастается ярость — на потаскуху-жену, на покойника — любителя клубнички из чужих огородов, на безупречную логику собеседника. Ах, как тяжела ты, шапка рогоносца!

— И вдобавок, — не замечая потемневшего лица Федора, продолжил свои рассуждения Дерябин, — из слов вашей супруги: «лучше бы я не включала свет…» вы сделали вывод, что парочка с самого начала… м-м… общалась в темноте. Но, во-первых, в момент звонка вам ваша жена находилась в состоянии аффекта, и к любым ее словам следует относиться критически. Разве сами вы не сказали, что она общалась с вами в высшей степени странно? Во-вторых, разве невозможно, что свет был выключен только тогда, когда все уже произошло и они просто легли спать? Правда, в любом случае это можно уточнить у вашей супруги…

— Разве я не говорил вам, что Ирина куда-то исчезла? — гораздо более раздраженно, чем хотелось бы, перебил Дерябина Федор. — Ее нигде нет, ее мобильный не отвечает.

— Поверьте, мой друг, она найдется! — ослепительно улыбнулся, ничуть не обидевшись на резкость собеседника, Дерябин. — Просто надо понять, в каком состоянии сейчас находится ваша супруга. Смотрите: благодаря фатальному стечению обстоятельств ее амуры становятся известны мужу. Но, несмотря на тяжелейший стресс, от которого иную можно было бы сразу отправлять в Кащенко, вашей жене прямо там, на месте преступления, удается убедить вас в своей фактической невиновности в адюльтере. Это говорит о том, что это — сильная натура с высокоорганизованной психикой. Я думаю, что после вашего отъезда ее мысли начали работать в направлении дальнейшей реабилитации себя перед мужем. В руках которого вдобавок оказалось целое состояние. Она специально не выходит на связь, чтобы заставить вас нервничать, переживать и сопереживать ей. Она понимает, что вы мучаетесь неизвестностью, — вы ведь даже предположили, что перемещение трупа могло быть хитрой уловкой ментов, охотящихся за вами! Хотя вам с самого начала следовало бы догадаться, что это — не их метод и что обнаружение трупа не там, где оставили его вы, однозначно говорит о том, что ваша жена ментов не вызывала.

Федор почувствовал вдруг, как разом отлегло от сердца, как будто внезапно перестал болеть не очень сильно, но постоянно ноющий зуб. И насколько все-таки безупречна логика Дерябина, как велика его сила убеждения! Не случайно, конечно, он является фактическим хозяином такой громадины, как «Конвейер». И какая удача оказаться вот так, вдруг, приближенным к такому человеку!

— Так что, поверьте, сидит сейчас ваша благоверная Ирина где-нибудь… Вы дома после этих событий были? Нет?! Я вас уверяю, что как то письмо, которое было спрятано на самом видном месте, ваша жена там, где вы ее не ищете — дома. Поезжайте туда и успокойте вашу мятущуюся душу. А потом, уж сделайте одолжение, привезите старику деньги, успокойте душу мою!

— Да, да, конечно! — спохватился, вскакивая, Федор.

За разговором незаметно пролетело полтора часа, пора было и честь знать. Да так и подмывало — лететь домой, в Коровино!

Директор поднялся проводить гостя, и через послушно открывшуюся стену они покинули уютную рест-рум. Федор прикинул временную протяженность маршрута завод-Коровино-офис- Ясенево-завод, дал запас, и они с Дерябиным договорились примерно на семь вечера. Директор продиктовал Федору прямой номер своего мобильного и не просто проводил гостя до порога, а и вышел с ним в приемную. Неизвестно, сколько прибавил к рейтингу Федора в глазах Тамары перекусон с директором, но после такого секретарша, при виде начальника, естественно, сразу вскочившая на ноги, продолжала стоять и все время, пока Федор находился в приемной.

— Вот только одного не объяснила мне ваша схема, — вполголоса сказал Федор, на прощание ручкаясь с директором. — Кто мог перевезти тело из Коровина на Арбат?

— Ваша жена — неординарная личность, — с хитрой улыбкой ответил Дерябин, крепко пожимая руку Федора. — Не удивлюсь, если она к этому причастна. И в любом случае — она знает ответ.

Тамара проводила его улыбкой — совсем не такой, какой встретила. Федор ничуть этому не удивился — ведь и уходил он не совсем таким, каким сюда почти два часа назад пришел.

По направлению в Коровино машину лучше было ловить у стадиона «Динамо». Федор вышел завода, по подземному переходу перешел Ленинградку и, только снова поднявшись по ступеням на улицу, осознал, что ему не страшно. Он не крутил головой по сторонам и не вглядывался в лица прохожих. То ли Федор уже перестал замечать чувство тревоги, неотступно терзавшее его последние двое суток, то ли сработала «психотерапия» Дерябина, только что открыто не назвавшего его страхи манией преследования, а то ли приличная доза алкоголя взяла свое. Но, как бы то ни было, он не боялся. Это чувство было прекрасно, это была свобода, черт побери!

Федор заскочил в один из многочисленных ларьков, вывеска с курсами валют на котором свидетельствовала, что в нем есть обменка, махнул предусмотрительно захваченную сотку баксов на рубли и сел в первого попавшегося частника. Всю дорогу до Коровина он представлял, как встретится с Ириной, какими будут первые его слова. «Почему ты не звонила?» — спросит он ее с укоризной. Нет, не так, мало экспрессии. «Ирина, неужели ты не понимаешь, что я с ума сходил от неизвестности?!» И обязательно добавить: «Несмотря на то, что произошло…» Да, так лучше. Хотя, в общем, его слова значения не имеют, гораздо важнее, что скажет она. Разрыдается, бросится на шею: «Прости, Федя!» или будет упорствовать в отрицании, продолжая разыгрывать невинную овечку, жертву обстоятельств и злого волка — Куницына? Что ж, осталось посмотреть.

Не в силах дождаться ушедшего из-под носа дурацкого лифта, Федор на одном дыхании взлетел по лестнице и в какой-то глупой надежде толкнул дверь. Но на сей раз она оказалась заперта, и он полез за ключами. Рашель встретила его на пороге и жалобно мяукнула, смерив снизу вверх несчастным оранжевым взглядом. Сердце у Федора упало — кошка вела себя так только когда была дома одна. Он быстро заглянул на кухню и в залу, внутренне напрягся и — открыл дверь спальни. Стало окончательно очевидно, что Ирины дома нет.

Но в ту же секунду то, что Федор увидел, напрочь перебило в нем отчаяние от этого открытия. Потому что он не увидел в спальне ничего. Ничего, что напоминало бы о событиях минувшей ночи. То есть, понятно, трупа на постели Федор увидеть и не ожидал, но не было ни окровавленной подушки, ни следов рвоты на кровати и около нее. Постель была аккуратно застелена покрывалом, пол тщательно протерт, шторы распахнуты на все окно, и легкий сквознячок из форточки напрочь развеял жуткий запах, царивший здесь ночью. Словно в спальне поработали мистер Вульф из «Криминального чтива» на пару с кислотным чистильщиком из «Никиты»! Федор и ощутил себя вдруг как в кино или во сне.

Ощущение нереальности происходящего наполнило его странной легкостью, и он буквально вплыл в комнату. Правда, длилось это недолго. Федор встряхнулся и взял себя в руки. Что это он, на самом деле?! Какой, однако, эффект может произвести в перевозбужденном сознании неожиданное несоответствие того, что видят глаза, с тем, что рисовало воображение! Всему в этом мире может найтись рациональное объяснение. Просто те же, кто забрал из квартиры труп, навели порядок и в спальне, вот и все. И деятельность этих людей не могла не оставить следов.

Федор решительно шагнул к постели и сдернул покрывало. Так и есть — подушка была одна, роль второй играло свернутое одеяло. Залитую кровью подушку, на которой лежала пробитая голова Алексея Куницына, просто забрали и унесли вместе с пулей в ней. Простыня застелена чистая, из шкафа, но ведь рвота с той, мелко смятой, на которой резвились любовники, не могла не протечь насквозь! Точно — на полосатой обивке матраца у изножья — характерное пятно с кислым запахом. Пол вымыт, но тем не менее в щелях меду паркетинами явно можно различить мельчайшие остатки вчерашнего Ирининого ужина.

Ну, слава богу, а то Федору уж инопланетяне стали мерещиться! Все гораздо прозаичнее.

И еще одна догадка внезапно вспыхнула в голове Федора, и за ее подтверждением он кинулся из спальни. Бинго! — стоящее на виду в туалете ведро для мытья пола сухое, а вот в красном пластиковом тазу, спрятанном в укромной нише под ванной, следы влаги. Ирина по железной привычке, унаследованной ею от матери, использовала ведро только для планового мытья пола, для всех других случаев употребляя этот самый таз. Это однозначно говорило Федору о том, что порядок в спальне наводила сама Ирина. И значит, она жива-здорова, просто находится почему-то не дома, как предположил Дерябин, а где-то. «В высшей степени неординарная личность с высокоорганизованной психикой, — вспомнил Федор директорское определение, данное им Ирине, и подумал со злым раздражением: «Ну, ничего, я выясню, где ты есть со всей своей неординарностью!»

Федор выхватил мобильный, ткнул Иринину клавишу, но все ту же волынку: «Абонент не от…» дослушивать не стал. Вместо этого, со злости путая буквы, набрал сообщение: «НЕМЕДЛЕННО ПОЗВОНИ», поставил в его конце пять восклицательных знаков и отправил в мобильный эфир. Когда Ирина, где бы она ни находилась, соизволит включить свой аппарат, сообщение найдет ее, и система услужливо оповестит Федора, что абонент его получил. А сейчас — все, пора, делать здесь больше нечего, надо ехать, дел по горло, а концы по Москве — огромные. Вот только что-то он забыл еще сделать…

Федор беспомощно огляделся по сторонам и, наткнувшись взглядом на дырки от кошачьих когтей в проеме форточки, сразу вспомнил — надо насыпать Рашели еды и убрать за нею лоток. Он уже двинулся было к двери, но вдруг, словно наткнувшись на невидимое препятствие, остановился и снова повернулся к окну. Дело в том, что Рашель ухитрилась прорвать москитную сетку так, что на ней образовался рисунок, удивительно точно воспроизводящий расположение семи звезд Большой Медведицы, чему Федор не переставал поражаться. Так вот, сейчас ощущение безупречности очертания созвездия исчезло, потому что дырок в сетке было на одну больше. Ну да, понятно, — эту лишнюю дырку проделала пуля. Но почему же от предчувствия какого-то важного открытия так заколотилось сердце?

Федор кинулся к постели и отшвырнул в сторону подушку. Но нет, обивка матраца повреждена не была, плотная набивка той, первой, исчезнувшей подушки полностью погасила остаточную инерцию пули. Неужели ему не удастся проверить свое предположение? Федор схватил стул, приставил его к подоконнику и взгромоздился на него. И — эврика! — на верхней кромке внутренней рамы было маленькое, практически незаметное, но тем не менее совершенно явственное желобообразное углубление, — здесь пуля чиркнула по раме. Федор спрыгнул со стула, метнулся на кухню и вернулся с длинной толстой соломинкой для молочных коктейлей, которые так любила Полька. Москитная сетка отстояла от внутренней поверхности окна на вполне достаточное расстояние, чтобы прямой предмет, такой, как соломинка, по двум точкам, через которые проходит прямая, достроил бы всю линию.

Федор просунул соломинку в дырку в сетке, другим концом положил ее на выемку от пули и, прищурив глаз, посмотрел в соломинку на просвет. Соломинку подергивало сквозняком, но в крошечном отверстии, как в прицеле винтовки, четко маячило одно-единственное окно в строящемся доме напротив. Сомнений не было — именно оттуда стрелял снайпер. Федор кинулся в залу и уже с порога понял, что его предчувствие было верным. Из-за выступа пилона, образовывавшего в их квартире лоджию, из зала это окно в доме напротив просматривалось только из самого дальнего угла комнаты, и, соответственно, со своей позиции стрелок видеть кутежа Куницына и Ирины не мог. И, значит, в темной спальне он вполне мог принять любовника за мужа. Все вернулось на круги своя.

Федор бессильно опустился в кресло. Да, подвела интуиция Дерябина — знатока жизни, ведающего в человеческих сердцах! Нехороший холодок пробежал по спине, мелким тремором задрожали пальцы. Страх вернулся. Несколько минут Федор сидел в полной прострации, прежде чем снова заставил себя мыслить связно. А как хорошо все было, насколько безоблачной уже казалась жизнь! Но ведь, с другой стороны, что произошло? Всего лишь вернулась потенциальная угроза, и даже не сама угроза, а субъективное ощущение опасности. По крайней мере, сейчас уж точно никто не целился в Федора из дома напротив, а вот зарплата у него теперь даже не вдвое — впятеро против прежней! «Пожалуй, хватит и телохранителя нанять!» — подумал Федор, в голос хохотнул своей шутке, и тут же в унисон смеху ожил его мобильный. «Ирина!» — плеснулось у Федора в мозгу, но номер высветился не ее. Это оказалась Даша Копейникова. Черт, за всей это чехардой он напрочь забыл о том, что на сегодня у него назначено рандеву с редакторшей!

— Чего это вы мне не звоните, молодой автор Александр Агатов?! — пророкотала Даша. — Раздумали подписывать авторский договор? Решили завязать с карьерой писателя? Бросить, так сказать, пока не втянулись?

— Ну что вы?! — воскликнул в ответ Федор, чувствуя, как жизнеутверждающий сарказм редакторши возвращает его к жизни. — Просто у меня возникли некоторые… э-э… обстоятельства, и я… В общем, я как раз собирался вам звонить!

— Ну, так я вас поздравляю — вы дозвонились! — Ниагарским водопадом захохотала редакторша. — Так вы приедете? Сегодня же пятница, короткий день, я в редакции до пяти. Мне вас ждать?

Федор кинул взгляд на часы — три пополудни. Успеть в офис, за деньгами к Кате, да еще и в редакцию — немыслимо. Придется перенести. Ах, как неудобно получилось!

— Учтите, что с понедельника я в отпуске, — вечевым колоколом прогудела Даша.

Федор про себя ругнулся матом. Чем же пожертвовать? Ну, конечно! С «белыми мышами» можно пообщаться и завтра — пусть только попробуют отказать новому начальнику в просьбе выйти на службу в субботу! Нехорошо, конечно, но делать нечего, производственная необходимость!

— Да, до пяти часов буду у вас! — со вздохом сжег все мосты Федор.

— Чудненько! — горным обвалом отозвалась Даша. — Постарайтесь побыстрее, мне хотелось еще кое-что с вами обсудить.

Так, ну вот и славно — чем плотнее график, тем меньше времени на всякие дурацкие страхи! «Остановите похороны, покойник еще вполне жив!» — подбодрил себя Федор и рывком поднялся на ноги. Насыпал кошке «Вискаса», с улыбкой посмотрел, как счастливая Рашель с аппетитом набросилась на еду, долил ей воды в чашку и сменил лоток. А теперь — долой из сей юдоли скорби и печали! Жизнь прекрасна, удивительна, и хочется верить, что кончается она все-таки не завтра.

Редакция находилась в Центре, рядом с метро «Третьяковская». Федор, словив неизвестно которого за последние два дня частника, обозначил ему сразу весь маршрут: по Кольцевой до Ясенева, там максимум десять минут, потом на Большую Ордынку. Неместный бомбила, не раздумывая, сразу заломил штуку, на что Федор коротко посоветовал ему бояться Бога. Бомбила, с сожалением поняв, что клиент — не лох, долго мялся, хитро шурил на Федора глаз, наконец согласился ехать за шестьсот и еще долго сетовал, что продешевил. Сразу, как тронулись, Федор позвонил в контору.

«Ой, Федор Андреевич, а вы у нас будете?» — сразу закокетничала с ним Юля. Федор усмехнулся и, напустив на себя строгости, сказал, что планы изменились, в офис он сегодня не попадает, и попросил к телефону Розу Анатольевну. «Белая мышь» возникла в трубке сразу, как будто висела на параллельном аппарате. В ответ на просьбу Федора выйти завтра она услужливо зачастила: «Конечно, конечно, я ж понимаю, надо так надо!»

Федор подумал, что у статуса начальника, пожалуй, все-таки есть свои положительные стороны, и безжалостно пресек попытку бомбилы на гаишном пикете повернуть на МКАД направо. По Кольцевой было пилить не меньше получаса, и Федор поудобнее расположился на заднем сиденье, велел бомбиле толкнуть его, как только проедут Профсоюзную, и закрыл глаза. Правда, Федору показалось, что тот затряс его за колено уже через минуту, и хотел уже было сказать водиле все, что думает о нем, но тот радостно тыкал пальцем в указатель за стеклом, на котором было крупно написано: «Ясенево». В совершенно сомнамбулическом состоянии Федор доштурманил транспортное средство до Катиного дома, на автопилоте поднялся в квартиру, забрал деньги и снова спустился к машине.

Бомбила покосился на мусорный мешок, спросил:

— Может, в багажник?

— Только если со мной вместе! — ответил Федор, и блюститель чистоты в салоне смирился.

Федор сразу же снова задремал, и когда за пять минут до срока он вежливо приоткрывал одну из издательских дверей с многозначительной табличкой «Редакторы» на ней, он чувствовал себя замечательно отдохнувшим и посвежевшим.

Большущий кабинет с множеством старомодных двухтумбовых столов чем-то напоминал школьную учительскую. Наверное, в разгар рабочего дня здесь было шумновато, но сейчас выглядело обитаемым только одно из учительских, то есть редакторских мест. Настольная лампа на нем горела, а на краю столешницы стояла внушительных размеров, хоть и явно дамская сумка. Правда, ни за столом, ни вообще в комнате никого не было. Федор осторожно кашлянул, однако никто не материализовался в ответ. Рассудив, что раз дверь не заперта, значит — можно, Федор вошел.

Минуту он, как зачарованный, рассматривал сумку. Она была со средний дорожный саквояж; трудно даже было предположить, каких размеров должна была быть сама обладательница столь исполинского ридикюля. В сочетании с громоподобным голосом образ в воображении Федора возникал совершенно циклопический. Поэтому когда, скрипнув, открылась дверь за его спиной, Федор обернулся, будучи в состоянии определенной готовности.

Однако вошедшая в комнату дама средне-преклонных лет поражала разве что соотношением высоты и ширины, которое совершенно экспоненциально стремилось к единице. При том, что роста она была очень маленького, впечатления толстой она не производила, а просто была такой вот — квадратной. Одета она была в нечто свободное до колен, не то хитон, не то пончо, а из-под него парусами на ветру хлопали совершенно невообразимой ширины штанины типа тех, в которых поражают своим искусством бойцы айкидо. Обута она была в совершенно неимоверной толщины сплошные платформы, а довершали этот сюр короткие, под мальчика, ярко-красные волосы и узенькие очочки на переносице. Увидев Федора, этот «квадрат Малевича» снизу вверх строго и вопросительно посмотрел на него поверх очков.

— Я к Даше Копейниковой, — виновато улыбнулся в ответ Федор.

— Вы — Александр Агатов? — таким родным протоиерейским басом громыхнула квадратная. — А я думала, что вы Дед Мороз. Что у вас в мешке? Рукописи нетленных творений?

Федор, который совершенно не заметил, что разговаривает с редакторшей, перекинув черный мусорный мешок через плечо, от души расхохотался.

— Так вот вы какая, Даша Копейникова! — сказал он, отсмеявшись. — Очень рад знакомству.

— Вы так это сказали обо мне, как будто я — северный олень! — фыркнула Даша, и Федору показалось, что лампа на столе мигнула. — Я тоже рада. Присаживайтесь уже к столу, давайте покончим с формальностями.

Федор послушно опустился на указанный ему стул. Он был совершенно очарован Дашей — совершенно не такой, какой он ее себе представлял, а именно такой, какая она оказалась. А редакторша тем временем вынула из саквояжа пластиковый файл, из него — бумаги и положила их перед Федором.

— Я уж думала, что вы не придете, — сотрясла воздух она. — Уже все упаковала. Читайте.

— Ну, что вы! — всплеснул руками Федор, одним глазом глядя в бумаги, на которых сверху жирно было напечатано: «Авторский договор №». — Мы ведь договорились, я бы обязательно приехал. В крайнем случае, мы бы созвонились, я бы мог подъехать завтра туда, куда вы скажете!

— Это делает честь вашей коммуникабельности, — раскатами майского грома хохотнула Даша. — Вам бы пришлось подъезжать на остров Ланзароте. Сегодня ночью я улетаю на Канары.

Федор поперхнулся и постарался вникнуть в суть бумаг, впрочем, без выраженного успеха.

— Да ладно, не читайте! — сжалилась над ним Даша. — Я все так вам расскажу. Гонорар у вас маленький, хотя для первой книги весьма приличный. Получите вы его в течение календарного месяца с момента подписания договора. Если ваша книга вдруг пойдет нарасхват, как холодное пиво в июльскую жару, то вы получите так называемые «роялти», короче говоря, бонусы. Вот, пожалуй, и все, что заслуживает вашего внимания. Так что подписывайте, уважаемый автор, а то у меня цейтнот.

Федор послушно подписал бумаги, — он был от Даши в полном восторге!

— Ну все, пойдемте на выход, — сказала редакторша, гася лампу и не без труда снимая со стола свой ридикюль-переросток. — А по дороге обсудим вот какой момент. В вашей книге все очень хорошо, — все, кроме названия. Как там, бишь, вы окрестили вашу эпохалку? «Комбинат»? Не годится ни к черту! У вас достаточно остросюжетное произведение, а вы его названием загоняете в категорию производственной бытовухи. Помните «Премию»? Вот-вот, люди тоже помнят, и книжку с таким названием ни за что не купят. Короче говоря, у вас есть время до вторника, чтобы переделать название. Придумайте два, три, четыре, здесь выберут. В крайнем случае название, конечно, придумают и в этих стенах, но тогда есть риск, что оно будет отражать фабулу вашего произведения не более, чем если бы стейнбековские «Гроздья гнева» венчали бы сагу о буднях молдавских виноградарей!

— Хорошо, хорошо, я подумаю! — согласно кивал Федор, сопровождая Дашу в путешествии по длинным редакционным коридорам.

Даша говорила, и от гулкого звука ее голоса стеклянные таблички на дверях, мимо которых шла парочка, позвякивали. На своих толстущих танкетках она двигалась несколько роботизированно, словно тщательно обдумывая каждый следующий шаг, и Федору, чтобы не убежать вперед, приходилось то и дело останавливаться. Наконец он приспособился к Дашиной манере ходьбы, для чего просто пошел задом, то есть спиной вперед, и скорости их передвижения сразу подравнялись.

— Я тоже хотел с вами посоветоваться, — сказал Федор, задним местом услужливо открывая перед редакторшей тяжелую входную дверь.

— Хо-хо, я польщена! — сделала ему глазки Даша, и Федор ощутил себя на ревущих перекатах бурной горной реки.

— Я хотел спросить — как вам мой псевдоним? — немного стесняясь, задал Федор сокровенный вопрос, который давно его волновал.

— Псевдоним как псевдоним, — гулким эхом в горах откликнулась Даша. — Лучше, чем, например, Сименонов.

Федор расхохотался, — Дашин сарказм был неподражаем! А редакторша тем временем направила их унылый караван на автомобильную стоянку у редакционного подъезда. На стоянке было всего несколько машин, и первой в ряду стояла маленькая квадратная «Дэу- Атоз». Машинка была просто Дашина копия, эдакая Даша Копейникова на колесиках, и Федор совершенно инстинктивно направил свой зад именно к ней. Но Даша малолитражку проигнорировала и поплыла прямиком к стоящему чуть поодаль гигантскому джипу «Линкольн-Навигатор». Федор втянул голову в плечи, — в который раз за сегодня ассоциации его подвели! А Даша открыла дверь этого особняка на колесах, присев, как толкатель ядра, метнула вовнутрь джипа свою сумочку и приготовилась к тому, чтобы загрузиться туда самой. Для этого ей пришлось подобрать повыше одну свою айкидошную штанину, закинуть ногу на высокий приступок водительской двери, а рукой, прилично потянувшись, ухватиться за скобообразную ручку на передней стойке машины. Со стороны это напоминало посадку неопытного наездника на рослого жеребца, и Федор метнулся оказать помощь «жокею».

— Так как вы все же считаете, — спросил он, подсаживая Дашу под локоть, — мне, как молодому автору, лучше публиковаться под псевдонимом или под своей фамилией?

— Ну, как вам сказать? — ответила Даша, задумчиво глядя с подножки джипа в неведомую даль. — Поступайте как знаете. В жизни многих людей бывают моменты, когда в аналогичных ситуациях им приходится выбирать. И каждый решает по-своему.

— И у вас была такая ситуация? — не унимался Федор. — Что же выбрали вы?

— У меня была другая ситуация, — на этот раз сверху вниз поверх очков посмотрела на Федора Даша. — Когда я, дура была, выходила замуж, я думала не столько о самом этом решении, которое по молодости представлялось мне бесспорным, а о том, принять фамилию мужа или оставить свою, девичью.

— И?.. — с понимающей улыбкой спросил Федор.

Даша уселась за руль, вставила ключ в замок зажигания и завела двигатель. Мощный восьмицилиндровый мотор взревел, что, впрочем, по сравнению с обертонами голоса водителя звучало мурлыканьем котенка против рыка саблезубого тигра.

— К счастью, у меня хватило мозгов остаться Копейниковой, — гордо продекламировала Даша, включая передачу, — а не обругать себя на всю жизнь Дерябиной! До свидания, молодой автор!

Даша захлопнула дверь, и особняк отъехал, величаво покачиваясь на мягких рессорах. Федор остался стоять, словно молнией пригвожденный к месту внезапно сделанным им открытием. Редактор Даша Копейникова — жена Евгения Эдуардовича Дерябина!

Вот это да-а! Сомнений типа: «Да мало ли в Бразилии донов Педров?» у Федора не возникало, потому что теперь он практически точно знал, что все три раза покушались именно на него. И кто был инициатором этой «охоты на человека».

То, что московский строительный сектор криминализирован до предела, Федор, проработав на этом рынке десять лет, знал не понаслышке. За обеспеченные финансированием заказы столичного правительства в первой половине девяностых шли войны со стрельбой. Позже борьба за выживание приняла более миролюбивые формы: начало процветать мздоимство. Для того чтобы получить контракт, нужно было «занести» распорядителю заказов процентов десять от сметной стоимости наличными. Сформировался своеобразный закрытый клуб допущенных к «кормушке», от которых власть предержащие не боялись брать. В эту «элиту» не пускали; будучи на безрыбье, Федор тоже пробовал — бесполезно, еще и пригрозили.

На рынке строительства коммерческого нарушались другие статьи Уголовного кодекса. Процветало мошенничество, построенные квартиры продавались по два-три раза. Бывало, что дом даже и не начинал строиться, а застройщик на деньги, собранные у пайщиков, открывал новые «Рога и Копыта» и открыто вел рекламную кампанию по продаже следующей порции «воздуха». Деньги в столичном строительстве зарабатывались, вернее, «отмывались» и воровались огромные.

В основу книги Федор положил совершенно особый способ извлечения сверхприбыли из объекта недвижимости, вокруг которого «закручивался» динамичный криминальный сюжет. При этом очень важно было в высшей степени достоверно придумать и описать такой объект, и вот как раз с этим у Федора до прихода на работу в «Лого-Строй» и были проблемы. Но, первый раз попав на «Конвейер», Федор сразу понял, что это — то, что ему нужно. Разумеется, как и положено, он постарался сделать так, чтобы прообраз его недвижимого «героя» стал неузнаваемым.

В своем романе Федор представил ситуацию так.

Некий московский завод, который в книге называется Комбинатом, был построен еще в 30-е, знал времена расцвета, был головным предприятием отрасли, но с приходом рынка спрос на его продукцию исчез. И хотя в начале девяностых коллектив Комбината во главе со своим бывшим бессменным директором, а теперь — Председателем трудового коллектива приватизировал предприятие, ставшее Закрытым акционерным обществом, надежды акционеров на беззаботную жизнь не оправдались. Комбинат стал убыточным, и к началу 21-го века еле-еле сводил концы с концами, а задолженность только за коммунальные услуги превышала миллион долларов. Коллектив, отчаявшись стать беспечными рантье, рад был бы избавиться от такой обременительной собственности, но оказалось, что Комбинат, собственно, никому и не нужен. Вкладывать огромные деньги в реконструкцию цехов и производства никто не собирался. Как площадка для жилой застройки Комбинат тоже не подходил из-за того, что находился в непрестижной зоне промышленного Севера Москвы, в болотистой пойме одного из притоков Москвы-реки да вдали от метро и городских коммуникаций. По совокупности всех этих факторов строительство жилья на месте Комбината было совершенно нерентабельным.

Так бы и хиреть Комбинату, возглавляемому своим Председателем, если бы для того, чтобы выиграть конкурс на право проведения Олимпийских игр 2012 года, правительство Москвы не решило построить огромный спортивный суперкомплекс, равного которому не было бы в мире. В Москве нашелся всего один подходящий участок земли, и большую его часть занимает территория Комбината. Председатель от своего человека в мэрии узнает об этих планах.

Председатель — человек небедный и, хотя его зарплата составляет пятнадцать тысяч рублей, благодаря мелким, но многочисленным арендаторам живет — в отличие от рядовых акционеров — в высшей степени неплохо. Но разве это тот уровень, о котором Председатель мечтал десять лет назад, приватизируя Комбинат?! Эти двадцать-тридцать тысяч долларов «неучтенки», что ежемесячно «заносят» в его кабинет арендаторы сверх официальной платы за используемые площади, — разве это деньги?! Да еще если половину из них приходится отдавать «нужным людям», которые везде — от райотдела милиции до правительства Москвы.

Узнав о планах строительства суперкомплекса, Председатель понимает, что в случае осуществления этого проекта никому не нужный Комбинат становится золотым дном. Ведь международные инвесторы под гарантии того, что Олимпиада пройдет в Москве, готовы вложить в строительство комплекса более миллиарда долларов! Трудно даже представить, насколько подскочит цена земли под Комбинатом — в десять раз, в двадцать, в пятьдесят? Но ведь это — многие десятки миллионов долларов! А может быть, и сто — сто миллионов долларов! И ведь Москва — никуда не деться! — вынуждена будет выкупать землю у собственника — то есть у коллектива Комбината. Но ведь тогда каждому из двух тысяч акционеров достанется… аж по пятьдесят тысяч долларов! И ему, Председателю, как любому другому акционеру, как слесарю Митричу и уборщице бабе Глаше, достанется пятьдесят тысяч?! Конечно, для них это — состояние, но не для него, Председателя! Во-первых, такие деньги он зарабатывает за пару месяцев. А во-вторых — это просто несправедливо! Потому что это он, Председатель, все последние десять лет руководил Комбинатом, не давал ему окончательно загнуться! И вот теперь, когда ему (Председателю, а не Комбинату!) может выпасть шанс, который бывает только раз в жизни, он должен делиться со всем коллективом? Да он, коллектив этот, все эти десять лет только и делал, что в один голос горланил на собраниях по поводу неучтенных арендных платежей и писал на него, Председателя, анонимки в прокуратуру! Нет уж, дудки вам, господа соакционеры! Сотня миллионов долларов хорошо делится на одного, в крайнем случае — на двоих, но не на две тысячи!

Конечно, можно было бы попробовать втихаря скупить акции у всех акционеров, благо сейчас какой-либо реальной цены они не имеют вовсе. Но ведь, во-первых, спрос рождает предложение, и стоит разойтись слуху, что на акции есть покупатель, как их цена сразу может подскочить до вполне ощутимых величин. А во-вторых, и в-главных: на тихое постепенное скупание акций у двух тысяч человек нет времени, так как мэр намерен объявить о планах по строительству суперкомплекса на ближайшем заседании Международного Олимпийского комитета, которое состоится менее чем через полгода. То есть для того, чтобы сосредоточить в своих руках контрольный пакет акций, у Председателя есть только этот срок. И не больше.

Вот если бы каким-то образом, из-за чего-нибудь Комбинат… разрушился бы! Тогда бы все надежды акционеров на то, что их акции принесут им хоть когда-нибудь хоть какую-то прибыль, рухнули бы тоже! Тогда нищие люди с удовольствием продали бы свои акции, ставшие пустыми бумажками, первому, кто дал бы за них хоть какие-то деньги. Но что может случиться с Комбинатом?! Вот если бы в него, например, как в нью-йоркских «близнецов», врезались бы самолеты! М-да, нереально. Как и то, чтобы здание, простоявшее уже столько лет, вдруг рухнуло бы, как, например, «Трансвааль-Парк». Да, видимой причины нет. И Председатель решает… придумать ее!

Он созывает совет акционеров и объявляет, что «группа физических лиц» могла бы вложить большие деньги в реконструкцию Комбината. Но сначала надо провести детальное обследование состояния конструкций Комбината и грунтов под ним. Обследование очень дорогостоящее, но потенциальные инвесторы готовы выполнить его за свой счет. Информацию о том, что ни за что не придется платить, все встречают с энтузиазмом. У Председателя развязаны руки.

Естественно, обследование оказывается заказным и выявляет под Конвейером огромный карст. Никакая реконструкция оказывается невозможной. Более того, из-за прорвавшихся промышленных стоков карст постоянно увеличивается и скоро Комбинат вообще окажется под угрозой обрушения. Председатель организовывает утечку этой суперсекретной информации, и, разумеется, скоро все знают о ней. Среди акционеров начинается паника, и скоро подавляющее большинство готово расстаться со своими акциями за любую сумму. Председатель, официально сам первым продав свой пай, через подставных лиц за копейки скупает акции и становится фактическим хозяином Комбината.

Дальше сюжет с погонями, стрельбой и обязательным хеппи-эндом жил своей выдуманной жизнью, уже совершенно никак не связанной с реальностью. Но ведь ситуация вокруг несуществующего Комбината также была полностью плодом фантазии автора, Федор ниоткуда ее не списал! Неужели верно говорят, что действительность всегда сложнее и — страшнее любой выдумки? Неужели планы реального директора «Конвейера» и книжного Председателя Комбината в чем-то схожи? Неужели Федор угадал? Ну да, через жену-редактора угадка становится известна, и… Что же вы такое задумали, господин Дерябин, что даже не знавший о том, что догадался, заслужил смерть? И что полагается тому, кто теперь знает?

Дона очень любила отца. То, что она услышала, не укладывалось в ее голове. Она почувствовала, как какие-то волны в ее мозгу вдруг начали накатывать друг на друга, сталкиваться и, как врезавшиеся лоб в лоб железнодорожные составы, вздыматься все выше. Девочка схватилась руками за виски, пытаясь остановить составы, рвущиеся из головы наружу, но это было все равно что пытаться удержать за привязанную к ней ниточку стартующую космическую ракету. Несколько секунд она стояла, раскачиваясь вперед-назад, и как подкошенная повалилась на пол. Ее глаза закатились, тело сотрясали крупные судороги, ноги беспорядочно дергались, изо рта потекла пена. Мать вскочила, подбежала к ней, пытаясь помочь, но не могла ничего сделать, да и не знала, что делать нужно. Но, слава богу, этот первый приступ болезни продолжался недолго и прошел сам собой.

Телефон в кармане надрывался уже с минуту, но Федор, оглушенный свалившимся на него пониманием, не слышал его. А когда опомнился и вытащил, аппаратик уже замолк. Не было даже сомнения, что это не Ирина, — как только она включила бы свой мобильный, Федор сразу узнал бы об этом через недремлющую службу SMS. Он посмотрел на определившийся номер — звонил собственной персоной Евгений Эдуардович Дерябин. Ну да, вон уже почти стемнело, седьмой час, можно было догадаться. Переживает, как там его деньги, не передумал ли Федор Ионычев совершить свой благородный поступок? Не закончилась ли в нем к концу дня честность, не уснула ли совесть?..

М-да, это что же получается — в пасть ко льву? Хотя, если заказчик и хозяин денег — один и тот же человек, то сейчас Федор в большей безопасности, чем когда бы то ни было! Пока полмиллиона долларов у Федора, ему ни-че-гошеньки не грозит! Этот скромный черный мешок — его щит, его бронежилет и телохранитель! Но ведь рано или поздно этот щит придется выпустить из рук — что тогда? Что ж, надо постараться сделать так, чтобы когда этого щита у Федора не будет, господин Дерябин не захотел бы пускать в него стрелу. Нужно объяснить директору, что он, Федор, ему не опасен, какими бы ни были его замыслы! Более того: когда он находился в неведении о наличии у директора каких-то там замыслов, он представлял для последнего потенциально большую угрозу, чем теперь, когда ему о наличии этих замыслов достоверно известно. Ведь он, Федор, не сумасшедший, на роль носителя вселенской совести тоже не претендует. Зачем ему лезть в чужие дела?

Вы, Евгений Эдуардович, хозяин «Конвейера» — делайте с ним все, что хотите, совершенно не нужно меня из-за этого убивать! А что вам показалось, что у кого-то есть планы в ваши замыслы влезть, помешать, нарушить — за это простите, недоразумение получилось, форс-мажор, так сказать. И то — не со зла! Давайте разойдемся полюбовно — вот вам ваши деньги за вычетом трехсот долларов (с получки верну), отдайте мне мою спокойную жизнь! По рукам? Ну, вот и прекрасно! А кто старое помянет, тому — глаз вон! А пока такой или примерно такой консенсус достигнут не будет, денежки мы от греха подальше сховаем, благо есть — куда, и к вам, уважаемый Евгений Эдуардович, на вечерний аудиенс сходим налегке. Вот так! А теперь и ответить на ваш второй нетерпеливый звонок можно!

— Да, да! — с интонацией, как будто он только что узнал о крупном выигрыше в лотерею, радостно завопил трубку Федор. — Евгений Эдуардович?

— Да, это я! — тоже возвышенным тоном, словно хлебнув приличный глоток веселящего газа, подтвердил догадку Федора Дерябин. — Как насчет нашей встречи? Надеюсь, без изменений?

— Ну что вы, как можно! — продолжил вовсю выкаблучиваться Федор, пользуясь тем, что собеседник его не видит. — Такую встречу разве можно отменить? Вот, еду, так сказать, надеюсь быть к сроку.

— Жду! — ответил Дерябин, и Федору показалось, что он увидел, как директор пылко прижал руку к сердцу.

Всякий, кто слышал бы этот разговор со стороны, однозначно сказал бы, что общаются люди, проникнутые глубочайшей симпатией друг к другу. Федору же, теперь знающему всю подноготную директорского расположения к нему, радушие Дерябина представлялось лицедейством, фирменная приветливая улыбка — кровожадным оскалом. «Жизнерадостный вампир!» — усмехнулся про себя Федор. Как же все-таки меняется представление о человеке, когда приоткрывается его истинное лицо! И как хорошо, что этот человек и не знает, что маски на нем уже нет. Хотя не исключено, что догадывается… Ну что ж, встреча подтверждена, и ее не отменить. Теперь — только вперед! Пришла пора узнать ответы на все вопросы.

Когда Федор добрался до завода, стемнело уже окончательно. На проходной номер два, через которую обычно входил на завод Федор, когда был без машины, дежурил охранник Лукич — юморной, жизнерадостный дедок. Лукича на «Конвейере» знала каждая собака. Еще про него было известно, что в молодости он служил в войсках МВД, охранял зоны. Собственно, Лукич этого не только не скрывал, а и похвалялся, что, дескать, как тогда у него ни один зэк через колючку не ушел, так и сейчас никто мимо не прошмыгнет. Лукич у Федора, как у своего, пропуск требовать не стал, а только покосился на черный мешок в его руках:

— Динамит? — разухабисто подмигнул он Федору. — Таджики напортачили?

— Гексоген, — на полном серьезе поправил дедка Федор. — Совсем стройка не задалась, решили заново начать.

В глазах Лукича мелькнул испуг, и он закрутил головой, явно ища поддержки собратьев по охранному цеху. Но, как назло, на проходной больше никого не было, и дедок, сочтя за лучшее сделать хорошую мину при плохой игре, рассыпался трескучим стариковским смехом, загрозил кривым пальцем в воздух:

— А, да, шутите, я понимаю! Вам бы все шутить, молодым-то! Ну ладно, проходи уж, коли так.

Федор пошел через турникет, искренне восхищаясь фирменной охранничьей логикой. Всю короткую дорогу до угла корпуса он чувствовал затылком, что Лукич смотрит ему вслед, и, казалось, слышал мысли ветерана пенитенциарной системы: «Эх, нет на вас, шутников, Иосифа Виссарионовича! Он бы показал вам тридцать седьмой год!»

В это время — пятница, конец дня — во всем «Конвейере» горело всего несколько окон, и только стройплощадка была залита огнями. Это яркое пятно словно делило всю анакондову длину корпуса на две части: впереди еще была старая двускатная крыша, а позади «Конвейер» топорщился свежим светло-серым бетонным скелетом новой надстройки. Первый участок уже был существенно короче надстроенного, а ведь по первоначальному плану половину пути предполагалось пройти только к концу марта. Федор поразился тому, что даже за последние два дня, что он не поднимался на площадку, таджики ушли далеко вперед от места, где технадзор последний раз проверял качество работ. «Салямспецстрой» пахал в полный рост, и с такими темпами сомнений в том, что они закончат надстройку еще в мае, не было никаких.

Было без десяти семь. Федор поднялся к себе в каморку, кинул мешок под стол и уже запер было снова дверь, но на втором обороте ключа его рука сама собой остановилась. Он подумал, что прятать деньги в месте, про которое всем известно, что это кабинет технадзора, было самой настоящей профанацией. И не из-за того, что за те полчаса-час, на которые мешок остается здесь, его могли украсть, — во всем корпусе сейчас не было ни души. Но если бы деньги вдруг принялись целенаправленно искать, в первую очередь, наверное, проверили бы здесь. На вопрос о том, при каких обстоятельствах кто-то в его отсутствие стал бы искать здесь мешок, Федору отвечать почему-то не хотелось. Просто оставить деньги здесь было бы неправильно, непрофессионально.

Федор снова открыл дверь, схватил мешок, бегом припустил к лестнице, поднялся еще на один этаж и через узкий лаз выбрался на крышу. Вернее, крыша здесь была раньше, а теперь это был первый из трех надстроенных этажей. Здесь, в анфиладе из одинаковых бетонных квадратов-отсеков, как в аэродинамической трубе, гулял ветер, на перекрытии местами снега было нанесено по щиколотку. Федор по временной приставной лестнице вскарабкался еще на два этажа вверх. Отсюда, с самой верхотуры, во все стороны открывался совершенно потрясающий вид, но Федору некогда было им любоваться. Он давно приметил здесь забытую строителями растворную «банку» — большой железный ящик типа корыта, в котором к месту работ подавали краном раствор. «Банка» была перевернута вверх дном; Федор с трудом приподнял ее и засунул под нее мешок. Потом огляделся по сторонам, словно кто-то мог его здесь видеть, отряхнул руки и с чувством выполненного долга полез вниз. Вот теперь к встрече с директором он был полностью готов.

Федор спустился на улицу и спорым шагом направился к дирекции. Когда он уже взялся за толстую витую латунную дверную ручку на дверях подъезда, наконец-то коротко прогудел его мобильный. По тону сигнала Федор безошибочно определил, что пришла эсэмэска. Федору неоткуда было ждать мобильных вестей, кроме как от системы, отрапортовавшей, что это его сообщение Ирине, отправленное днем, наконец-то дошло до адресата. А это значило, что жена соблаговолила-таки включить свой мобильный. Федор просмотрел сообщение, убедился в том, что он прав, и хотел сразу же набрать Ирину, но подумал, что негоже метать бисер, пусть даже и перед собственной женой. Ведь, конечно же, это Ирина должна звонить ему, чтобы объяснить свое молчание, рассказать, где она. В конце концов, вообще объясниться! Хотя не время сейчас меряться, кто кому чего должен, надо самому позвонить, убедиться, что с ней все в порядке. У него еще будет время высказать жене все, что он думает по этому поводу.

Но не успел Федор нажать на клавишу посыла вызова, как дисплей его мобильного вспыхнул, и на нем определился номер абонента. Звонила Ирина. Федор самодовольно усмехнулся и, помедлив пару гудков, поднес трубку к уху.

— Да, — отрывисто и сухо, как просрочившему выплату должнику, ответил Федор. — Алло.

Секунду в трубке молчали, но этого короткого времени Федру хватило, чтобы вдруг и со всей очевидностью осознать, что что-то не так. Вернее, совсем не так. Ирина всегда начинала разговор задолго до того, как абонент поднесет трубку к уху. Кому Ирина звонила, по какому поводу, в каких она сама при этом находилась чувствах, значения не имело, — такая у нее была привычка, и исключений Федор не помнил. Объяснение, конечно, могло быть… Например, если на том конце провода не Ирина. Простые объяснения на поверку редко оказываются верными, но на этот раз Федор угадал.

— Баба твоя у меня, — неожиданно громко, так, что Федор вздрогнул, раздался из динамика низкий мужской голос со странным гортанным акцентом. — Я хочу за нее пол-лимона баксов. Я знаю, они у тебя есть. Поменяемся?

Федор так и остался стоять, вцепившись в дверную ручку, словно его пальцы приклеились к ней. Или, лучше сказать, — примерзли, потому что за те доли мгновения, за которые суть сказанного доходила до сознания Федора, внутри его образовался совершенно чудовищный, антарктический, космический холод. Вот она, расплата за трусливенькое бегство, за то, что оставил — нет, бросил! — жену наедине со страшными и непредсказуемыми обстоятельствами! Да еще весь день сегодня убаюкивал себя рассуждениями о том, что с Ириной все в порядке, только потому, что иначе просто быть не может!

— Так как? — повторили в трубке вопрос, и в интонации Федор явственно уловил нотки нетерпения. — Ты согласен?

«Да не молчи ты! — подхлестнул сам себя Федор, с трудом преодолевая это оледенение внутри себя. — Говори же что-нибудь, с тобой ведь не о погоде треплются!»

— Да, да, конечно, — онемевшими, как после наркоза, губами, наконец, ответил Федор.

Он плохо понимал, что говорит. Хотя — а что нужно говорить в таких обстоятельствах? Как будто похитители звонят тебе каждый день! Но, в любом случае, надо взять себя в руки. И — надо говорить. Во всех американских боевиках с похитителями говорят. Вот только — о чем? Да о чем угодно, господи! Нельзя же ведь просто так взять и отдать деньги! «Ни фига себе, просто так! — хмыкнул кто-то в голове Федора. — За жизнь жены — это тебе «просто так»?! Может, еще и поторгуешься?» Ха-ха, хорошая шутка! Поторговаться — дескать, а чо так дорого-то, брателло, в натуре? Как купец на базаре… Стоп! Что там было про купца? Купец торгуется на базаре, чтобы сбить цену на товар. Купец — товар. У нас — купец, у вас — товар. Товар — лицом… Вот оно! Товар нужно показать лицом. И — есть ли он вообще, товар-то? Вот о чем нужно говорить! Только как же это сформулировать-то?

— Да, конечно, — повторил Федор, с трудом собирая мысли в кучу. — Разумеется, я согласен, только… Мог бы я услышать свою жену? Ну, вы же понимаете?

В ожидании ответа Федор затаил дыхание, но, видимо, переваривая сказанное им, в трубке молчали.

— Мы понимаем, — наконец раздался в ответ язвительный смешок. — Сомневаешься, значит, убедиться хочешь… Ну что ж, это можно. Подожди секунду, сейчас ты ее услышишь.

В трубке послышалось шуршание, какая-то возня, словно телефон передавали из рук в руки.

— Ирина, Ирина! — позвал Федор, прижимая трубку к уху, но там были все те же непонятные звуки.

Вдруг все смолкло, раздался негромкий сухой треск, напоминавший звук электрозажигалки для газовых плит, и сразу вслед за этим Федору в уши ворвался оглушительный, душераздирающий, нечеловеческий женский визг. В этом визге были страх и боль — ужасная, огромная, всепоглощающая боль. Когда люди так кричат, их голоса становятся неразличимы, но свою жену Федор узнал бы из тысячи.

Он сжался весь, как от удара током, инстинктивно зажмурил глаза, его лицо перекосила гримаса, словно это ему, а не Ирине было так больно. В тщетной попытке заглушить этот ужасный визг, не пустить его в голову, защитить от него цепенеющее сознание инстинктивно напряглись барабанные перепонки. Но визг прорвался, страшной, пронзающей мозг иглой заметался под сводами черепной коробки, раздирая Федора изнутри, скручивая его штопором, выворачивая наизнанку. Сознание отказывалось принимать вдруг оказавшуюся такой безжалостной действительность, и в опустошенном, ледяном, пустынном отчаянии, что ничем не может помочь Ирине, вообще ничего, абсолютно ничего не может сейчас сделать, Федор почувствовал, что еще чуть-чуть, и он сойдет с ума.

Из последних сил удерживая себя на грани реального, Федор со страшной силой стиснул челюсти и даже не услышал, а почувствовал, как хрустнули зубы. А визг все не иссякал, и казалось, что он будет длиться вечно. Но, наконец, он ослабел, начал гаснуть, осел, как снежный наст под весенним солнцем, рассыпался на булькающие всхлипывания.

— Ира, Ира-а! — изо всех легких закричал в трубку Федор и, только не услышав собственного голоса, понял, что пересохший рот его распахнут, как во сне, беззвучно.

Но Ирина каким-то образом услышала или, может быть, почувствовала его, потому что сквозь слезы и всхлипывания зашептала вдруг в трубку:

— Федя, милый, родной, спаси меня, забери меня отсюда! Это звери, нелюди, ты не представляешь, что они со мной сделают, если ты бросишь меня! Конечно, ты ненавидишь и презираешь меня теперь, но Христом прошу, спаси меня, если не ради меня самой, то ради дочки нашей, ради Полинки, спаси меня-а!!!

«Господи, да что она говорит-то такое, как она может думать-то такое обо мне?!» — застучало в голове Федора. Он хотел возразить жене, крикнуть, что произошедшее той ночью не имеет сейчас никакого значения, что ему наплевать на эти деньги и вообще на все деньги мира, что он, конечно же, спасет ее! И еще он хотел ободрить ее, успокоить, сказать, чтоб держалась, но понял вдруг, что Ирины на том конце провода уже нет.

— Ну как, послушал? — с усмешкой спросил все тот же голос со странным акцентом. — Хочешь еще послушать или договоримся?

Федору представилось вдруг, как его пальцы железной хваткой смыкаются на горле неведомого похитителя, стискивают, обрывают дыхание, вонзаются в мышцы и жилы, разрывают плоть, ломают хрящи… О, не ненависть ли, оказывается — самое сильное человеческое чувство?! Но на досужие размышления времени не было, и, взяв себя в руки, Федор тихо и спокойно ответил:

— Да, мы договорились. Пожалуйста, не причиняйте вреда моей жене, не делайте ей больно. Когда и где мне передать вам деньги?

— Так-то лучше, — ворчливо ответил голос. — Встретимся сегодня ночью. Я позвоню тебе позже и скажу, когда точно и где.

И в трубке наступила тишина. Федор отнял телефон от уха, с удивлением обнаружил, что до сих пор судорожно сжимает дверную ручку, и с трудом отнял побелевшие пальцы. В голове комариным роем звенела полная пустота.

Снова завибрировал мобильный. «Так быстро?» — удивленно подумал Федор, вздергивая трубку к уху. Но звонил не похититель. «Идиот, хоть бы на номер поглядел!» — вяло выругал себя Федор, услышав в трубке голос директора завода.

— Где же вы, Федор Андреич? — с нескрываемым беспокойством произнес Дерябин. — У вас ничего не случилось? Мне доложили, что вы уже полчаса как на заводе!

Федор бессильно закрыл глаза. Ну и что теперь делать, что говорить Дерябину насчет денег? Дернул тебя черт трубку взять не глядя! Хотя что бы это изменило? Просто не отвечать — глупо, а выключить телефон нельзя, похититель будет звонить. Да и что — втихаря с завода смываться, что ли? Пожалуй, и не улизнешь, — вон, с проходной о нем сразу директору доложили. Даст команду: «Не выпускать!» — и что тогда? Через забор, через колючку? Да ну, бред! Да и не в привычках это Федора — лыжи взад носками переставлять. Нету у него пути назад, не-ту! Он уже слишком далеко зашел, и точка невозврата давно позади. Теперь только вперед, подняв забрало, и уж — куда кривая вывезет!

— Я здесь, Евгений Эдуардович, внизу, — как ни в чем не бывало ответил Федор. — Поднимаюсь, через минуту буду у вас.

Во всей дирекции было пустынно и тихо, и даже Тамары, про которую было известно, что она редко уходит с работы раньше своего шефа, уже не было на месте. Федор пересек темную приемную и без стука вошел в директорский кабинет. Так же, как днем, Дерябин стоял в дальнем углу и смотрел в окно. На звук открываемой Федором двери он обернулся и радостно воскликнул:

— Ну, наконец-то! Но я смотрю, вы с пустыми руками? А где же деньги? Или вы постеснялись входить в кабинет с пакетом и оставили его в приемной? Не боитесь, что унесут?

Дерябин звонко рассмеялся своей шутке, но Федор безошибочно уловил, что обычно непринужденный директорский смех сейчас прозвучал натянуто. Ну что ж, хорошо, что все точки над «и» сразу оказались расставлены, не нужно ломать голову над тем, с чего начинать.

— Я не привез вам денег, Евгений Эдуардович, — с идиотически беззаботной ухмылкой ответил Федор, — но я пришел к вам не с пустыми руками. Вам привет от Даши Копейниковой. Должен сказать, что ваша супруга — милейшая женщина и прекрасный редактор!

С чувством глубокого удовлетворения наблюдал Федор, как после этих слов меняется лицо Дерябина. Улыбка медленно сошла с его губ, перестали весело морщинить уголки глаз, опустились всегда чуть удивленно приподнятые брови, рот вытянулся в короткую злую линию. Через пять секунд на Федора смотрел тяжелым немигающим взглядом совершенно другой, незнакомый ему человек. Федор даже поежился — такими разительными были только что произошедшие на его глазах метаморфозы. Но и последние сомнения в правильности сделанных выводов покинули Федора — было видно, что стрела попала точно в цель.

Висело гробовое молчание. Потом Дерябин отошел от окна, медленно обогнул свой стол и удобно устроился на его крышке прямо напротив Федора, сложив руки на груди и скрестив ноги в лаковых остроносых туфлях.

— Это не я вас заказал, — тихо и внятно произнес Дерябин, глядя Федору прямо в глаза, — а ваш шеф покойный. Сожалею, что допустил это, но я узнал обо всем слишком поздно.

Имевший достаточно оснований полагать, что после всех событий последних двух суток его ничто уже не может удивить, Федор после этих слов совершеннейшим образом «выпал в осадок». Предполагать и догадываться — одно дело, вот так неожиданно получить стопроцентное подтверждение своей прозорливости — совсем другое. Тут уж не знаешь, чему больше поражаться: коварству и вероломности покойного Куницына или тому, как тихо, спокойно и, главное, без принуждения Дерябин во всем признался.

— Удивлены, что я вам это говорю? — одними уголками губ усмехнулся Дерябин, четко прочитав изумленную вытянутость Федорова лица. — Просто я всегда предполагал, что вы умный человек, Федор Андреевич, и я рад, что не ошибся. И коль уж вы узнали так много, вы заслужили, чтобы я рассказал вам все.

Да, Даша Копейникова — его жена. Пару недель назад вечером за ужином она в качестве курьеза рассказала мужу о том, что ситуация, описываемая в романе одного ее «молодого автора», навевает определенные аналогии с реконструкцией «Конвейера». Дерябин только что не пропустил это совершенно мимо ушей, да еще, зная экзальтированность супруги, поднял ее на смех за то, что она сравнивает кем-то вымышленное с тем, о чем сама она не имеет ни малейшего представления. Поскольку подобные «физико-лирические» споры между супругами были не редкость, все могло на этом и угаснуть, но в этот раз Даша не захотела уступать без боя. Разгорелась нешуточная дискуссия о том, она ли, как редактор, имеет большее представление о работе мужа-директора и вверенного ему завода «Конвейер» вообще, или же наоборот. Дискуссия перешла в перепалку, в результате которой был найден критерий урегулирования спора — само содержание рукописи. Даша обязалась в обход своих четких правил принести рукопись домой, а Дерябин — прочесть ее. Прочитав же, он был поражен схожести некоторых моментов, признал правоту жены и осторожненько поинтересовался у нее фамилией автора. Окрыленная редкой победой в спорах с мужем, Даша совершенно без задней мысли назвала — некий Ионычев, после чего совпадения между рукописью и жизнью сразу перестали казаться Дерябину забавными.

— Чего ж такого предвосхитил-то в своей книге автор, что заслужил высшую меру социальной защиты? — с издевкой в голосе перебил директора Федор. — Для чего же на самом деле надстраивается «Конвейер»?

— Могу точно сказать, что Олимпиада здесь ни при чем! — усмехнулся в ответ Дерябин. — Такие экзотические схемы, как у вас в книге, в жизни встречаются редко. Жизнь вообще ужасно прозаическая штука.

На самом деле все просто. Вероятно, Федору известно, что документом, без которого в Москве не может быть начата никакая стройка, является разрешение на строительство, выдаваемое в Инспекции архитектурно-строительного контроля? Хорошо. А то, что ему в обязательном порядке предшествует соответствующее постановление префекта округа? Прекрасно! И то, что такое постановление, конечно же, имеется? Ну да, конечно, ведь Федор видел его своими глазами, когда еще в самом начале своей работы в «Лого-Строе» отвозил в Инспекцию документы на оформление разрешения. Так вот: это постановление — поддельное.

Удивлены? Зачем нужно было подделывать? Что мешало получить постановление законным путем? Да как обычно — непомерные аппетиты мздоимцев в верховных эшелонах столичной власти. В свое время, когда в префектуре проходил согласование первичный пакет документов на начало проектирования офис-центра, проектом заинтересовался лично префект. Когда Дерябину сообщили об этом, он сразу понял, что без мзды не обойтись, но отнесся к этому спокойно: в нынешней России это — нормальная практика. Но когда на встрече тет-а-тет у себя в кабинете этот старый хрыч-префект нарисовал на бумажке единицу с шестью нулями, даже искушенный Дерябин подумал, что это просто ошибка. Он взял карандаш, крест-накрест перечеркнул последний ноль и повернул бумажку к префекту. Тот посмотрел и отрицательно покачал головой. Дерябин взбесился — ни за что ни про что этот старый козел в чиновном кресле хочет получить от него миллион долларов! За что?!

Потом Дерябин вспоминал, что от такой вопиющей наглости в эту секунду на него накатило форменное затмение. Он снова взял карандаш и на последнем, зачеркнутом нуле пририсовал глаза, нос, рот. Получилась рожица, удивительно смахивающая на префекта. Но чтобы не было сомнений в смысле рисунка, Дерябин двумя линиями еще раз перечеркнул рожицу, а ниже подписал: «ТЫ!» И, ставя жирную точку под восклицательным знаком, сломал грифель карандаша. И сильно пустил лист бумаги по полированной крышке стола хозяину кабинета. Префект побледнел от страха, но ему хватило самообладания трясущимся пальцем указать визитеру на выход.

Взбешенный Дерябин выбежал из кабинета, громко хлопнув дверью. Поостыв, директор о своей вспыльчивости пожалел, ведь было ясно, что теперь к префекту даже на одногорбом верблюде не подъедешь. Но нужно было что-то делать, причем срочно, ведь без постановления развитие проекта было совершенно невозможно. Но, поразмыслив, Дерябин нашел простой и действенный выход из ситуации.

Он воспользовался тем, что обратная связь между ведомствами, в которых проходил согласование пакет документов на строительство, практически отсутствует. То есть было крайне маловероятно, что на всем длиннющем пути через Префектуру, Москомар-хитектуру, Госэкспертизу, Госархстройконтроль и еще полудюжину всяких «Госов» и «Мосов» хоть один из чиновников означенных ведомств вдруг решит проверить: а в установленном ли порядке документы на такое-то строительство согласованы ведомством предыдущим?

Изготовление по многочисленным имеющимся оттискам печати префектуры одним из многочисленных подпольных умельцев обошлось ввиду гербовости последней аж в сто долларов, бланки из канцелярии префектуры за вдвое меньшую сумму вынесли настоящие. Все оказалось рассчитано четко, и авантюра прошла на «ура». Конечно, когда строительство началось, информация об этом сразу же дошла до префекта, а уж дальше установить, что в деле фигурирует постановление, которое он никогда не подписывал, было несложно. Однако Дерябин заранее подготовился на этот случай.

Он купил поддержку одного из заместителей мэра, аппетиты которого оказались на порядок скромнее, чем у префекта. В тот момент, когда последний уже потирал руки, предвкушая скандал с подделкой документов, неизбежно погубивший бы проект надстройки, из мэрии префекту намекнули, что факт пропажи фирменных бланков и отсутствие какого бы то ни было контроля за подлинностью документов могут стоить серьезного скандала ему самому. Старик-префект, которому оставалось меньше года до выхода в отставку в звании почетного пенсионера, взвесил все «за» и «против» и решил, что лучшая драка — та, которая не состоялась. Правда, на нужную чашу весов Дерябину все же пришлось кинуть увесистую гирьку в пятьдесят тысяч зеленых, но по сравнению с первоначальными запросами и особенно на фоне возможных потерь это была так, мелочевка.

В общем, префект декларировал свой нейтралитет, правда — не более. Дерябина это устраивало, потому что после скорого выхода префекта на пенсию его место занял бы человек, чья лояльность не вызывала сомнений. Но пока это была ситуация достаточно неустойчивого равновесия, которую очень легко нарушить. Какая-нибудь газетная публикация или даже художественный вымысел в какой-нибудь дурацкой детективной книжонке типа той, что накропал Федор, могли его нарушить. В общем, при всей кажущейся несерьезности дело стоило созыва совета, в который кроме Дерябина и Куницына входит видный банкир, на чьи деньги ведется строительство, и тот самый вице-мэр. Компаньоны просто не поняли бы, если бы директор не поделился с ними такой информацией.

— И совет решил, что меня нужно убить? — недоверчиво усмехнулся Федор. — Неужели нельзя было прибегнуть к какому-нибудь другому способу? Поговорить, например. Ей-богу, я бы внял убеждениям, особенно, наверное, небесплатным. Или правильное бытует мнение, что людям из ваших сфер проще заказать, чем поговорить?

— О вашем физическом устранении на совете вопрос и не стоял, — сухо ответил Дерябин. — Просто было принято решение, что книга увидеть свет не должна. По крайней мере до тех пор, пока на месте старый префект. Мне было поручено через жену отслеживать дату подписания авторского договора, и как только это бы случилось, с вами бы… поговорили. Полагаю, вам бы была предложена сумма, сравнимая с возможными гонорарами за публикацию вашей книги в течение ближайших лет эдак двухсот.

— Но ведь авторский договор я подписал только сегодня! — воскликнул Федор.

— Я знаю, — кивнул Дерябин. — Просто в самом конце, когда все уже считали тему закрытой, неожиданно встал ваш шеф и сказал, что раз это он пригласил возмутителя спокойствия по фамилии Ионычев на работу, то, дескать, ему, Алексею Куницыну, и расхлебывать. В общем, он брался урегулировать проблему бесплатно и гарантировал успех.

— А у совета не возникло вопроса, к какому способу урегулирования Куницын собирается прибегнуть? — с максимально ядовитым сарказмом поинтересовался Федор.

— У компаньонов принято доверять друг другу, — пожал плечами Дерябин. — Хотя Куницын намекнул, что кроме того, что вы являетесь его подчиненным, у него есть специфические рычаги воздействия на вас. Через вашу жену.

— Он так сказал? — вспыхнул Федор.

— Ну да, — подтвердил Дерябин. — И все согласились, что подобные рычаги, учитывая давность знакомства Алексея Куницына с вашей супругой, могут быть весьма действенными.

— Что-о?! — вскричал Федор. — Какую давность? Это с его женой, Ольгой, Ирина давно знакома, еще с университета!

— Они все трое учились вместе, в одной группе, — тихо и как-то глухо сказал Дерябин. — Мне следовало бы догадаться, что вы не были в курсе.

Федора словно отхлестали по щекам. Голый труп чужого мужчины в их супружеской постели снова всплыл в его памяти. Господи, какие только чувства сегодня не владели им: страх, ненависть, отчаяние, ужас, разочарование, безысходность… Теперь вот — ревность. И, пожалуй, это — наихудшее.

Наверное, вид у Федора был не очень, потому что в голосе Дерябина явно зазвучали нотки сочувствия:

— В общем, эта авантюра с покушением на вас была полностью инициативой Куницына. К чему она привела, нам известно. Он сам поплатился за свое неумное решение.

Снова повисло молчание. Дерябин сосредоточенно созерцал носки своих безупречно блестящих туфель, Федор невидящим взглядом уставился в какую-то точку у него над плечом. Он думал об Ирине, о том, что он был совершенно безупречен к ней все эти годы, а она его, оказывается, обманывала. А ведь теперь ему нужно спасать ее из лап неведомого похитителя. И, разумеется, он ее спасет. Осталось только урегулировать с Дерябиным вопрос с деньгами.

— И что теперь? — первым нарушил молчание Федор.

— А ничего! — быстро поднял на него глаза Дерябин. — Со смертью Куницына умер и этот идиотский заказ на вас. Ну, а ваше свободное решение вернуть деньги, по мнению моих компаньонов, заслуживает большего, чем я имел честь предложить вам сегодня днем. Как вы отнесетесь к тому, чтобы занять место Куницына в нашем партнерском деле? Пара миллионов долларов до конца текущего года в качестве вашей доли в прибыли вас устроит?

У Федора перехватило дух. Если честно, как человек прагматичный, он уже давно распрощался с главной своей недетской мечтой о полной и всеобъемлющей личной свободе — то есть о том, чтобы ни от кого не зависеть материально. И вот прямо здесь и сейчас, с неожиданностью молнии в январе, эта его мечта готова осуществиться! Для этого надо просто вернуть Дерябину деньги. И все. А Ирина? А что — Ирина? Ирина изменила ему, изменила подло, мерзко и цинично. И не исключено, что изменяла все время. И поделом ей сейчас, поделом! Федор закрыл глаза, понимая, что у него есть примерно секунда на то, чтобы принять решение. Кому сказать «Прощай!» — жене или мечте?

— Я с удовольствием принял бы ваше предложение, — сказал Федор, открыв глаза, — если бы не одно обстоятельство.

— Какое же? — удивленно вскинул брови вверх Дерябин.

— Полчаса назад мне позвонил человек со странным акцентом и сказал, что моя жена у него. Опушу некоторые подробности разговора, но уверяю вас, он привел неопровержимые подтверждения тому, что он не шутит. В случае моей несговорчивости он убьет Ирину. За ее жизнь он назначил выкуп — полмиллиона долларов. Он прекрасно осведомлен, что они у меня есть, из чего я делаю вывод, что это тот самый киллер, который убил Куницына. Вероятно, он каким-то образом проник в квартиру сразу после моего ухода, захватил Ирину и вывез труп. Как это все было в подробностях, я не знаю. Может быть, он был не один, но сейчас это и не важно. Важно то, что эти деньги я отдам ему, а не вам, Евгений Эдуардович. Я сожалею о том, что нарушаю свое же собственное обещание, но сделать с этим ничего не могу. Я бы назвал это обстоятельствами непреодолимой силы, и…

— Обстоятельства непреодолимой силы?! — перебил Федора Дерябин, вскакивая на ноги. — О каких обстоятельствах вы говорите? Сначала вы накропали безмозглую книжонку, не удосужившись подумать о том, какие сюжеты из жизни можно срисовывать, а какие нет! Потом вы крадете с мертвого тела мои деньги и с видом благородного рыцаря милостиво соблаговоляете согласиться их мне вернуть! А теперь вы собираетесь отдать их какому-то телефонному террористу, а может, просто хулигану, только потому, что он сказал, что ваша жена у него! Судя по всему, ваша благоверная супруга не отличается твердостью принципов, — может быть, она у него по доброй воле?! А если же ее на самом деле похитили, в чем я лично очень сомневаюсь, заявляйте в милицию, в РУБОП, в ФСБ — куда угодно! Это их дело, при чем здесь я? При чем здесь мои деньги?! Верните мне их!!!

Дерябин в бешенстве метался по кабинету, брызгал слюной и потрясал кулаками. Сейчас он удивительно напоминал жадного гнома Лепрекона, разве что одетого не в цилиндр и тупоносые башмаки, а по последней парижско-миланской моде, но так же, как его сказочный прототип, готового растерзать любого за свое золото.

— Зря вы так, Евгений Эдуардович, — с сожалением в голосе ответил Федор. — Я не буду говорить о том, что не вам судить о добродетелях моей жены, но вот к ее похищению вы имеете самое прямое отношение. Знаете такое юридическое понятие: «Предел необходимой самообороны?» Это когда на вас с кулаками, а вы всаживаете в нападающего всю обойму из пистолета. Так вот, по меркам этого сравнения я на вас даже с кулаками не набрасывался, я просто проходил мимо. За это вы с вашими корешами-небожителями разрешили вашему же компаньону Куницыну раздавить меня машиной, сбросить под поезд метро и застрелить в придачу. То, что вы об этом не знали, — «отмазка левая», как говорит сейчас молодежь. Да и не верю я вам. Вы заварили всю эту кашу, а не я, и это с вашей стороны человек захватил мою жену и делает с ней что-то такое, от чего она кричит, как при родах. Так что будет совершенно справедливо, если я отдам эти деньги не вам, а за освобождение своей жены. Что же касается вашего совета обратиться в соответствующие органы, то — спасибо, но я не настолько плохо к ней отношусь.

И Федор, по-военному четко сделав «кру-гом!», шагнул к двери.

— Постойте! — крикнул за его спиной Дерябин, и Федор остановился.

Директор сорвался с места, подбежал к Федору, по-братски полуобнял за плечи.

— Ну куда же ты, Федор Андреич? — заговорил он на примирительных полутонах, совсем по-свойски перейдя на «ты». — Ну, извини старика, вспылил, погорячился! И про супругу твою что вырвалось такое, прости, типун мне на язык! Но — поверь, как я тогда не знал ничего про то, что Куницын замыслил, так и сейчас ты меня огорошил, что этот киллер творит такое! Видать, после того как он собственного работодателя шлепнул, у него крыша-то совсем поехала! Но я, после того как ты мне сегодня глаза-то открыл на все, дал команду «фас», и уже ищут его. И найдут, будь уверен! А там уж мы вытрясем из него, где он твою жену прячет, злодей эдакий! А сейчас — верни деньги-то, Федь, верни, а? Как они мне сейчас нужны, ты бы знал! Без них стройка встанет, а перед компаньонами-то я за все отвечаю, ты же понимаешь! В общем, не жизнь мне без этих денег, Федь, понимаешь, а?!

Дерябин заискивающе улыбался Федору, доверительно брал его за локоть, прижимал руку к сердцу. Это был уже не злой алчный Лепрекон, а всего лишь несчастный пожилой человек, такая же, как Федор, жертва неумолимых обстоятельств. Он кружил вокруг Федора и — говорил, говорил, говорил, опутывая его, как паук жертву, мягким коконом сочувствия к себе. Федор и не заметил, как почти от самой двери Дерябин снова увлек его в свой угол кабинета и усадил на стул. Безусловно, этому человеку было даровано недюжинное умение убеждать, а может быть, и внушать. Федор чувствовал, как тает его уверенность в своей правоте и, напротив, он начинал склоняться к позиции Дерябина.

Ведь если отдать деньги похитителю, то это, принеся огромные проблемы Дерябину, совершенно не обязательно будет означать решение всех вопросов для самого Федора. А если похититель не освободит Ирину, а на встрече просто убьет Федора? Но даже если все обойдется, как Федор мыслит себе свою дальнейшую жизнь? Нет, он, конечно же, не угрожает Федору, он понимает его ситуацию и сочувствует ему. Но вот его компаньоны вряд ли оценят благородство Федора в отношении собственной жены. Ведь это будет, некоторым образом, благородство за их счет, не так ли? Как Федор думает отдавать полмиллиона долларов, ведь, разумеется, ни о каком сотрудничестве в этом случае уже не будет и речи?

М-да, доводы Дерябина звучат убедительно. Еще минута, и Федор согласится с ними. Конечно же, он хотел бы отдать деньги, на которые — он прекрасно понимает это! — у него нет никаких прав. Федор также понимает, что решая свою проблему, он создает проблему Дерябину, а сам кидается из огня да в полымя. А ведь его ли, Федора, это проблема? Если называть вещи своими именами, это проблема, в первую очередь, Ирины. Ведь не в результате ли собственных своих действий она попала в лапы похитителя аки кур в ощип? А уж о моральной стороне этих, хм, действий и говорить не приходится.

А у Дерябина крутейшие завязки в МВД, и этого киллера-похитителя найдут скоро, очень скоро. Да и не маньяк-садист он, надо полагать, чтобы только тем и заниматься, что Ирину мучить и пытать, — делать ему больше нечего! И вообще, похоже, в амплуа киднэппера он новичок. Профессионал бы сказал — мол, никаких разговоров, деньги на бочку, а не согласен — тогда с какой части тела предпочитаете, чтоб я вам жену начал высылать? А этот — поговорить дал, хоть и после криков Ирининых, имевших цель показать, какой он крутой и безжалостный. Да только Ирина всегда боли боялась очень — из пальца кровь сдавала, так в обморок падала. Вряд ли она вообще смогла бы разговаривать, если бы он причинил ей на самом деле сильную боль. Скорее, напугал просто очень.

— Так мы договорились? — вкрадчиво спросил Дерябин, заглядывая Федору в глаза.

Федор собрал все свои силы, улыбнулся в ответ и — отрицательно покачал головой. Чертовски жаль, конечно, терять «два миллиона до конца года», при этом делая своими врагами таких людей. Да и насчет Ириной супружеской «верности», директор, судя по всему, был совсем не так уж неправ. Но на то, чтобы в такой ситуации подвергнуть мать его дочери хотя бы минимальной дополнительной опасности, он не пойдет.

— Мне очень жаль, Евгений Эдуардович, — тихо сказал Федор, вставая со стула. — Но поступить по-другому я не могу.

Дерябин, который так и остался стоять склонившись над пустым уже стулом, казалось, превратился в каменное изваяние.

— Что ж, каждый поступает так, как не поступать не может, — глухо произнес он, наконец, разгибаясь и направляясь к своему столу. — Мне тоже очень жаль, Федор Андреевич, но я тоже не могу. Не могу выпустить вас из этого кабинета.

Рука Дерябина скользнула под столешницу, бесшумно открылась уже знакомая Федору потайная дверь, и на ее пороге выросла фигура человека, затянутого во все черное. Федор вздрогнул от неожиданности, напряг глаза, пытаясь рассмотреть незнакомца, но его лицо скрывала тень. И в эту же секунду Федору расхотелось рассматривать лицо человека, потому что он заметил нечто просто притягивающее к себе взгляд. Почти неразличимый на фоне черной одежды незнакомца, в его руке тускло блестел вороненой сталью пистолет с толстым глушителем, направленным прямо в грудь Федора. По спине поползли мурашки, сразу вспотели ладони и пересохло во рту. Никогда раньше Федору не угрожали огнестрельным оружием; он представлял, конечно, что это, должно быть, не очень приятно, но не думал, что настолько.

— Федор Андреич, разрешите представить вам Шервана, — нарушил вязкую тишину насмешливый голос Дерябина. — Поскольку он княжеского рода, ему нравится, когда его зовут Шер-Ханом. Немного двусмысленно, на мой взгляд, но, безусловно, броско. Но, кажется, вы уже немного знакомы?

Человек с пистолетом наклонил голову и шагнул в кабинет, при этом пистолет в его руке ни на миллиметр не отклонился в сторону. Как ни завораживающим был зрачок пистолетного дула, Федор усилием воли оторвал от него взгляд и поднял глаза на незнакомца. Это был типичный южанин, хотя, кавказец или нет, понять было трудно. Его лицо было совершенно бесстрастным, а черные глаза смотрели пусто и холодно, словно и не лицо это было вовсе, а маска. И еще Федор мог бы поклясться, что никогда не видел этого лица. Почему же Дерябин говорит, что они знакомы?

— У Шер-Хана к вам маленькая претензия, — словно услышав недоумение Федора, пояснил Дерябин. — Редко кто уходил от него, а вам удалось сделать это уже трижды.

При этих словах линия тонких бескровных губ Шер-Хана зигзагообразно сломалась, что, должно быть, означало улыбку, и в его верхней челюсти блеснул золотой зуб. Федор похолодел — теперь он узнал это лицо. Вне всякого сомнения, это был оскал человека за рулем «Геландевагена»; именно так «улыбался» тот, кто сбросил под поезд метро ту женщину. И так же, наверное, блестел этот золотой зуб, когда его обладатель рассматривал в прицеле ночного видения свою жертву в окне коровинской квартиры. Потому что Дерябин сказал «трижды».

Квартиру у Рюхиных конфисковали, и они снова оказались в коммуналке в другой московской тьмутаракани — Гольяново. Уход из любимой школы, из сформировавшегося круга общения катастрофически отразился на и так не блестящей успеваемости девочки. По неутешительным итогам восьмилетки брать девочку в девятый класс администрация перегруженной школы категорически не хотела. Но поседевшая от горя мать поставила получение дочерью полноценного образования целью жизни. Остатка жизни.

Как ни старался Федор помешать охватившей его буре эмоций выплеснуться наружу, вероятно, лицо все-таки выдало его. Потому что Дерябин, внимательно наблюдавший за тем, какой эффект произведет появление киллера, со смехом воскликнул:

— Вижу, вижу, вы узнали своего ангела-хранителя! Как говорится, Родина должна знать своих героев в лицо! Трогательная встреча, не правда ли? «Друзья вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они…» Может быть, теперь вы все же соблаговолите сказать, где деньги, или вам нужны подтверждения серьезности моих намерений в виде дырки в одной из не жизненно важных частей вашего тела?

Он откровенно потешался. И Федору вдруг так не захотелось доставлять Дерябину удовольствие своей беспомощностью и осознанием таковой, что он… успокоился. Унялся противный тремор в пальцах, сгустившийся пару минут назад в желудке страх перестал подпирать диафрагму, и Федор свободно вздохнул полной грудью.

— Не глупите, Дерябин, — с ироничной усмешкой ответил он. — Сто человек видели, как я входил на завод! Потом — я ведь просто могу не сказать, где деньги.

— Из ста человек, которые вас видели, девяносто пять процентов — бессловесные таджики, — тонко улыбнулся Дерябин, — а молчание деда Лукича с проходной стоит максимум сто долларов. Да и завод большой, войти-то вы вошли, но кто знает, что вы пошли ко мне? А насчет вашего молчания… Отдаю должное вашему самообладанию, но когда Шер-Хан начнет методично всаживать вам пули в руки и ноги, долго молчать вы не сможете. В тот момент, когда вы ясно осознаете, что ваш жизненный путь завершился и терпеть адскую боль уже нет никакого смысла, вы расскажете все. Во всем здании ни души, так что криков ваших никто не услышит. А потом сегодня же ночью безмолвные таджики по частям замонолитят ваше тело в бетонную колонну. Так что, Федор Андреевич, скажите лучше, где деньги, не доводите до крайних мер!

У Федора было все в порядке с воображением, он живо представил все, что сулил ему Дерябин, и физически ощутил, как кровь отливает от его лица. Хотя, наверное, это не был страх в классическом смысле этого понятия — просто Федор не видел выхода из ситуации. Пожалуй, это было даже хуже страха.

Бежать? Шансов никаких — до двери далеко, не зря хитрый Дерябин выманил его на середину кабинета. Броситься на этого истукана с пистолетом? Да за время, которое нужно, чтобы преодолеть разделяющие их четыре-пять метров, тот успеет выпустить в Федора всю обойму! Это что же получается — все, конец? Прощайте, родные, прощайте, друзья? «Да, да, да!» — увещевал сочувствующий взгляд добрых, как у аллигатора, дерябинских глаз. «Да, да!» — подтверждали холодные глаза Шер-Хана. «Да!» — лаконично ставил точку в приговоре зрачок пистолета. И под пристальным взглядом всех этих глаз Федор сдался.

Но в ту самую секунду, когда безнадежное признание уже готово было слететь с его губ, спасительным криком петуха удивительно громко среди гробовой тишины кабинета в его кармане зажужжал мобильник. Пистолет в руке Шер-Хана мгновенно взлетел на уровень Федорова лба, но Дерябин успокаивающим жестом вскинул ладонь, и застывший было под дулом пистолета Федор извлек телефон из кармана. Это была Катя.

— Фе-едь, привет! — раздался в трубке ее голос, радостный, как весенний ручей. — Тебе сейчас удобно говорить?

— Да как тебе сказать? — нервно усмехнулся Федор, исподлобья взглянув на свой почетный караул. — Наверное, не совсем. Я позвоню попозже, хорошо?

— Хорошо, хорошо, я только секунду, — зачастила Катя. — Просто я подумала, что тебе небезынтересно будет узнать, что доллары, которые ты мне оставил, фальшивые.

— Как это? — не понял Федор. — Этого не может быть! Откуда ты знаешь?

— За время работы в обменнике я, поверь, научилась отличать фальшивые доллары от настоящих! — с гордой обидой в голосе ответила Катя. — Правда, это фальшивки очень, очень высокого качества, я таких еще никогда не встречала. Их пропускают все, даже профессиональные детекторы. Если бы я не занималась серьезно вопросом распознавания качественных подделок, — даже закончила год назад специальные центробанковские курсы, где преподавали спецы из Интерпола, — я бы сказала, что это самые настоящие баксы в мире.

— Ошибки быть не может? — понизив голос, переспросил Федор, внезапно понимая, что эта информация может означать гораздо больше, чем то, что его желание шикануть перед Катей потерпело бесславное фиаско.

— Нет, Федь, не может, — уверенно сказала Катя. — Это подделки. А поскольку, судя по номерам, купюры из разных пачек, то, похоже, они у тебя все фальшивые. Ты там поосторожней с ними. И не переживай — я зарплату получила, так что вечерний пир не отменяется!

Пересохшие губы Федора сами собой растянулись в улыбке, к сердцу подкатила теплая волна. Какая же все-таки Катя умница! «Выберусь отсюда — клянусь Богом, скажу ей все, что задолжал за эти одиннадцать лет! — подумал Федор, стискивая пальцами трубку. — Да только вот — «нэ кажи гоп…»

— Спасибо, Катюш, ты мне очень помогла! — попрощался с нею Федор и с бесшабашной улыбкой повернулся к Дерябину: — Может быть, вам не стоит так переживать из-за этих денег, Евгений Эдуардович? Потому что они фальшивые!

Пистолет в руке Шер-Хана слегка дрогнул, но Федор был слишком поглощен реакцией Дерябина на свои слова, чтобы заметить это. Правда, надо признать, что она того стоила. Редко увидишь, как румяная жизнерадостная физиономия за пять секунд превращается в восковую посмертную маску.

— Стоит, Федор Андреевич, стоит, — глухо, почти не раскрывая бескровных губ, отрывисто ответил Дерябин. — И где вы их спрятали, я думаю, мы узнаем и без вас. Ты проверил у него в каморке?

Эти слова были адресованы уже Шер-Хану, и в ответ на них киллер молча кивнул головой.

— Ну и?.. — нетерпеливо переспросил Дерябин.

Тонкие губы Шер-Хана тронула еле заметная усмешка, и он отрицательно покачал головой. Федор мысленно возблагодарил Господа за столь не свойственную себе предусмотрительность.

— Чертов Лукич, вечно все напутает! — выругался Дерябин. — Должно быть, деньги у этой бабы, с которой он сейчас разговаривал. Как там бишь ее — Катя? Возьмешь ее номер у него на мобильном и тоже потом ее сплавишь по-тихому.

Шер-Хан снова кивнул, а Дерябин резко повернулся к Федору.

— Ну, что ж, Федор Андреевич, вот и пришла пора прощания, — хмуро усмехнулся он. — Вам не следовало так глубоко совать нос в наши дела, но тот объем информации, которым вы располагаете, с вашей жизнью несовместим.

Словно молния сверкнула в голове Федора. Ну, конечно — Дерябин прекрасно знал, что деньги фальшивые, и именно поэтому ему так нужно было их вернуть! Так вот он какой, основной бизнес мсье Дерябина, а не директорство и даже не строительство бизнес-центра!

А тот тем временем помолчал несколько секунд, видимо, собираясь с мыслями, и произнес, глядя Федору прямо в глаза:

— Видит Бог, мне жаль, что все так заканчивается. Вы всегда мне нравились. Разумеется, я знал, что деньги у вас, а после того как вы сами, без принуждения решили вернуть их, моя симпатия к вам усилилась многократно. Но — не судьба. Прощайте. — И он коротко кивнул Шер-Хану.

«Что — «прощайте»? Как — «прощайте»? — пронеслось в голове у Федора. — Это в смысле — сейчас меня убьют?! По-настоящему? Навсегда?!» А как же Ирина? Он что, не спасет ее? А как же Полинка? И — Катя? Ведь после него Шер-Хан убьет Катю! Нет, Боже, не-ет!!!

А рот Шер-Хана уже искривила его фирменная усмешка, и под верхней губой сверкнул золотой зуб. Два предыдущих раза, когда Федор видел эту усмешку, смерть чудом миновала его, и с внезапной ясностью озарения он понял, что сейчас осечки не будет. Сердце Федора в одно мгновенье словно остановилось, заиндевело, покрылось ледяной коркой и тяжелым комком ухнуло куда-то вниз. Колени сразу заходили ходуном и повлекли Федора назад, к двери, прочь от киллера. А тот вскинул пистолет, и Дерябин с брезгливой гримасой отвернулся. Нестерпимое жжение разлилось у Федора над переносицей, где-то в середине лба, куда через секунду должна была ужалить пуля. Ужасно захотелось закрыть глаза, но последним усилием воли Федор заставил себя смотреть.

Поэтому он увидел, как пистолет в руке Шер-Хана вдруг повернулся в сторону Дерябина и дважды практически бесшумно дернулся. Черная с отливом ткань директорского пиджака на его спине под левой лопаткой взорвалась двумя вулканчиками белой ватиновой подкладки. Дерябин изогнулся в талии, обе его руки, как в смешном детском танце про утят, взлетели вверх. Пару мгновений он, словно канатоходец, балансировал в этой нелепой позе, и только голова его дергалась в тщетной попытке повернуться и посмотреть назад, туда, откуда прилетела такая неожиданная и такая беспощадная смерть. Потом колени его подкосились, и он, как подорванное у основания здание, бесформенной кучей осел на пол, гулко врезавшись уже бесчувственным затылком в навощенные паркетины. А рука Шер-Хана, как манипулятор бесстрастного робота-автомата, сложилась в суставах, и пистолет скрылся под полами его черной одежды.

Время прервало для Федора свой бег. Он стоял ни жив ни мертв, словно превратившись под взглядом Медузы в каменное изваяние. И тут резкий, как нашатырь, запах сгоревшего пороха достиг его ноздрей. Федора всего передернуло, его сердце, словно облитое кипятком, захлебнулось в горячей волне адреналина и сразу заработало на предельных оборотах. Как рыба, выброшенная на берег, Федор схватил воздух распахнутым ртом, набрал полные легкие, только сейчас осознав, что последнюю, наверное, минуту, не дышал. Шер-Хан повернул на этот шумный вздох голову, спокойно и равнодушно вонзил в Федора взгляд своих бездонных, черных, как сама смерть, глаз.

— А ты везучий, гяур, — произнес он, и Федор сразу же узнал странный акцент Ирининого похитителя. — Этот верно сказал — еще никто не уходил от Шер-Хана, а тебе удалось это теперь уже четырежды. Не иначе, великий Аллах не хочет твоей смерти!

Если у Федора еще оставались какие сомнения относительно того, собирается ли Шер-Хан убить и его, то теперь они полностью рассеялись. Облизнув пересохшие губы, он хрипло спросил:

— Почему вы… почему ты застрелил его, а не меня?

— Какая разница, кого из вас убивать? — презрительно усмехнулся Шер-Хан. — Все вы — гяуры, неверные собаки! А он все равно не простил бы мне, что я вместо тебя случайно шлепнул его племянника. А тебе повезло, что деньги оказались фальшивые, а то баба твоя была бы уже вдовой. Кстати, насчет нее условия прежние — полмиллиона долларов. Только настоящих.

Федор вздрогнул. Господи, час от часу не легче!

— Послушай, уважаемый, — хмуро обратился он к Шер-Хану. — У тебя, похоже, превратные представления о моих доходах, и второго мешка с настоящими баксами у меня тоже нету!

— А ты поищи! — гортанным смехом, больше напоминающим карканье ворона, рассмеялся Шер-Хан. — Я же говорю — ты везучий! Я видел, как ты эти бабки у Алексея в чемодане нашел. Захочешь бабу свою назад — еще найдешь!

Федор вновь бессильно закрыл глаза. Остаться в живых только для того, чтобы стать пусть невольным, но — виновником смерти Ирины? Было от чего прийти в отчаяние, и Федор не выдержал, взмолился:

— Шерван, уважаемый, послушай: ведь это меня, а не ее тебе заказали! Это наше с тобой дело, она здесь ни при чем! Я прошу тебя, отпусти ее! Нашей дочери шесть лет, не лишай ребенка матери! Мне казалось, что настоящие джигиты не воюют с женщинами и детьми? Будь человеком! Мужчиной, в конце концов!

Он просил и умолял, не задумываясь о том, что в глазах Шер-Хана, должно быть, сейчас он теряет безвозвратно свое лицо. Если бы было нужно, Федор упал бы сейчас перед ним на колени! Но ясно было, что сострадания в душе этого демона зла не больше, чем в породивших его безжизненных горных утесах.

— Не тебе учить меня мужеству, гяур! — зло оборвал он Федора. — Все неверные — грязные собаки, и я жалею, что не могу убить каждую вашу суку и каждого щенка! Ты радоваться должен, что мне нужныденьги, а уж где ты их возьмешь — это твое дело. Если денег не будет или ты обратишься к ментам, твоя шлюха пожалеет, что родилась на этот свет. Я буду резать ее на куски, сниму это все на пленку и сделаю так, что твоя дочь это увидит. У тебя есть сутки на то, чтобы найти деньги. Ровно через двадцать четыре часа я позвоню и скажу, где ты мне их передашь. Все, время пошло.

И, показывая, что все разговоры закончены, Шер-Хан резко повернулся, намереваясь уйти. Разум Федора словно застила пелена, и, не осознавая, что делает, с коротким горловым рычанием он бросился на киллера. Но тот, словно у него глаза были на затылке, легко уклонился от нападения, а Федор, не искушенный ни в одной из разновидностей рукопашного боя, промахнувшись, потерял равновесие. Он врезался в стол и, кувырком перелетев через него, со всего размаху грохнулся все тем же злополучным боком об пол. От пронзительной боли у него на мгновение помутилось в голове, а когда он снова обрел способность воспринимать действительность, в лоб ему упиралось дуло пистолета.

— Храбрый гяур! — издевательски посмеивался, стоя над Федором, Шер-Хан. — Храбрый, но глупый. Если я убью тебя сейчас, кто спасет твою жену? И кто заплатит мне за нее выкуп?

Чувствуя, как закипают под веками слезы бессильной ярости, Федор закрыл глаза, а когда снова открыл их, Шер-Хана уже не было. Закрытая потайная дверь указывала на то, каким путем он покинул кабинет, — видимо, в рест-рум был еще и черный ход. Превозмогая боль, Федор поднялся на ноги и только теперь увидел, что упал совсем рядом с Дерябиным. Директор лежал в неудобной позе, неестественно вывернув шею, и широко распахнутые глаза его так же, как при жизни, смотрели на мир ясно и лучезарно. Федор склонился над телом и закрыл покойному веки. Потом потушил в кабинете свет и вышел прочь.

Мешок с фальшивыми долларами преспокойно лежал там, где Федор его оставил. Даже если бы деньги были настоящими, трудно было бы найти для них более сохранного места, чем эта забытая строителями растворная «банка», сваренная из трехмиллиметрового железа! Минуту Федор раздумывал, не оставить ли на самом деле эти бесполезные бумажки здесь, но армейская привычка «все свое носить с собой» взяла верх. Он извлек хрусткий от холода пакет из-под «банки», слез с перекрытия и по гулко-пустой лестнице начал медленно спускаться вниз. Но, дойдя уже почти до самого выхода на улицу, передумал и снова поднялся на два этажа, к своей каптерке. Так и есть — дверь была нараспашку: не снизойдя до возни с замком, Шер-Хан просто выбил ее ногой. Не хотелось даже думать о том, что бы было сейчас, если бы тогда что-то не подтолкнуло его перепрятать мешок на крыше! Федор поневоле поднял глаза вверх, но над ним был только низкий серый потолок каптерки.

При виде приближающегося Федора дед Лукич, который, позевывая, неторопливо прохаживался у дверей проходной, засуетился вдруг, испуганно заметался, забился в свою сторожевую будку и прикрыл за собой хлипкую дверь. То ли черный мешок на плече Федора, о котором интересовался сам директор, внушил Лукичу такой ужас, то ли вертухай-ветеран безошибочным нюхом учуял, что технадзор вообще не должен был вернуться? Проходя мимо будки, Федору вдруг ужасно захотелось пнуть косенькую дверь, за которой скрылся старый фискал. Но, подумав, что сейчас перед ним стоят совершенно другие задачи, он сдержал себя и через отключенные в это позднее время турникеты, не оглядываясь, покинул завод «Конвейер». Может быть, навсегда?

На Ленинградке частник на громыхающей «Волжане» подлетел по первому взмаху руки. Федор с силой вырвал заедающую дверь, безо всякого пиетета зашвырнул вовнутрь мешок, плюхнулся рядом и коротко скомандовал:

— В Ясенево!

Водила меланхолично кивнул, и «Волжана», сотрясаясь проржавевшим кузовом, с трудом отвалила от обочины, вливаясь в редкий поток машин, текущий к центру. Федор бессильно откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. «Что же делать, что же делать?» — индейскими барабанами стучала в висках одна и та же мысль. Но ответа на этот вопрос не было, в голове и во всем теле гудела космическая пустота. Схлынувшее чудовищное напряжение последних часов отливалось теперь такой слабостью, что Федор не мог пошевелить даже кончиком мизинца. Там-тамы сменились убаюкивающим постукиванием поездных колес по рельсам, и Федор почувствовал, что выключается. Смолкло простуженное завывание уезженного мотора, перестал доноситься из приоткрытого окна шум улицы. Его словно закачало на волнах и повлекло куда-то.

Там был яркий свет, и из этого света навстречу Федору выступили вдруг две человеческих фигуры, одетые во все ослепительно-белое. Лиц фигур, как на фоне яркого солнца, разглядеть было невозможно, но в одной из них — повыше и поплотнее, одетой в костюм-тройку, Федор безошибочно угадал покойного Алексея Куницына, а во втором — пониже ростом и посуше, в щегольской паре от Армани — не менее покойного Дерябина. Парочка, оживленно беседуя, шла прямо на Федора.

— Нет, но позвольте, дорогой дядюшка! — с горячностью голосе обращался к Дерябину Куницын. — Как же Шер-Хан мог видеть, что Федор Ионычев роется в моем кейсе, если штора в тот момент была закрыта? Ведь Федор, когда вошел в комнату, первым делом задернул штору!

— Да нет, это ты позволь, дражайший племянник! — прижимая руки к груди, возражал ему Дерябин. — Лучше ответь, как он мог не отличить тебя от господина Ионычева, даже и в объятиях его жены? Ведь ты так располнел за последние годы!

— Но главное-то, главное, дядюшка! — восклицал Куницын, поднимая вверх указательный палец. — Где Федор достанет пятьсот тысяч американских долларов? Настоящих, заметьте, настоящих!

— А чем, собственно, те доллары, которые у него сейчас, хуже настоящих? — с обидой в голосе удивлялся Дерябин. — Но если это уж так принципиально, то придумать, как превратить их в настоящие, мне не представляется большой проблемой. Собственно, ему придется придумать, иначе его дочь останется сиротой! Я бы на его месте придумал.

— Конечно, ведь решение очевидно! — с энтузиазмом подхватывал Куницын. — Но вопрос в том, догадается ли он?!

— Да, в этом вопрос, — кивал головой Дерябин. — Так ли господин Ионычев умен, каким он себе кажется…

И с этими словами сладкая парочка со смешным чпоканьем прошла сквозь Федора как сквозь пустое место. Федор обернулся, но ничего не увидел позади себя. «Странные они — эти ангелы!» добродушно усмехнулся он и… проснулся.

Несколько секунд он сидел неподвижно, пораженный реалистичностью привидевшегося. Да, ну и темы обсуждали господа покойнички! Интересно, какое такое очевидное решение проблемы с деньгами они имели в виду? Хотя это им легко рассуждать на эту тему — мертвым, да еще во сне! Черт, пригрезится же! Хотя кое-что из их бла-бла-бла представляется настолько рациональным, что требует немедленной проверки! Федор закрутил головой, определяя, где они едут. Он был в отрубе недолго, минут десять, и сейчас машина была на Садовом, приближалась к американскому посольству и через полминуты нырнула бы в тоннель под Новым Арбатом.

— Слышь, командир, — застучал водилу по плечу Федор. — Мне разнадобилось в Ясенево! Поехали в Коровино, а? За мной не заржавеет, не переживай!

— Я и не переживаю, все равно по Москве всю ночь кататься! — послушно уходя на разворот, пожал плечами частник и разбитно подмигнул Федору в зеркале: — Что, в Коровине девки лучше?

— Нет, в Ясеневе лучше, — помедлив, твердо ответил Федор.

Попасть на стройку спокойно можно было бы и через никем не охраняемые ворота с калиткой. Но, дабы не привлекать внимание какой-нибудь праздноглазе-ющей в окно соседки, Федор решил воспользоваться черным ходом, благо в покосившемся дощатом заборе лазов было предостаточно. Правда, дальше пришлось пробираться по нетронутой снежной целине. Пока Федор, проваливаясь чуть не по колено, добрался до зияющего чернотой на фоне кирпичной стены проема будущего подъезда, он основательно вымок.

Внутри была тьма кромешная, и, осторожно нащупывая каждую ступеньку и придерживаясь за холодные кирпичи стены, Федор поднялся на предпоследний построенный этаж. Именно с него, судя по дневному трассологическому эксперименту, стрелял киллер. Сюда через пустые глазницы окон уже проникал какой-никакой свет. Но, прежде чем найти нужную квартиру, Федору пришлось, спотыкаясь о разбросанные по перекрытию кирпичи и даже следы чьего-то недавнего пиршества вокруг остатков костра, основательно поплутать в незнакомой планировке.

Но вот, похоже, та самая комната. Точно — наметенный сквозняками приличный снежный мешок у стены под окном притоптан, чуть в стороне валяется кусок фанеры — видимо, ее киллер подкладывал под колено, когда чуть меньше суток назад с этой позиции выцеливал в окне спальни свою жертву. Федор словно воочию увидел эту картину — коленопреклоненная черная фигура Шер-Хана с длинноствольной винтовкой в руках, его фирменная золотозубая усмешка — предвестница чьей-то неизбежной смерти… Федор вдруг ясно представил себе картину, которую в последние секунды жизни Алексея Куницына наблюдал Шер-Хан в оптическом прицеле своей винтовки. Сердце его вновь обожгла ревность. Было, все было у них с Алексеем, что бы ни говорила Ирина. Потому Шер-Хан в запальчивости и назвал ее «шлюхой», что видел это… Хотя не самое подходящее время для мук ревности сейчас, а, старик? Да и неактуально уже…

Федор подошел поближе к окну, суеверно стараясь не наступать на многочисленные следы шер-хановых остроносых ботинок на снегу, и осторожно выглянул наружу. Да уж — отсюда до их дома было просто рукой подать! Не хуже, чем с театральной галерки сценическое действие, отсюда даже без бинокля было прекрасно видно, что происходит в тех немногочисленных квартирах, где не были зашторены окна.

Вон их дородная соседка Валька, уперев руки в боки, — по губам видно, что матерно! — ругается со своим вечно пьяным мужем — алкашом и гармонистом рыжим Витьком, более известным во дворе под кличкой Холодец. Интеллигентные Спеловы с четвертого этажа тихо сидят в креслах и смотрят телевизор. А вон — незнакомая Федору симпатичная девушка из третьего подъезда готовится отойти ко сну и, не предполагая, что за ней наблюдают, натуральнейшим образом раздевается! Вот она скинула халат, завела гибкие руки за спину и расстегнула застежку лифчика… Федор почувствовал, что краснеет, и не без труда заставил себя отвести глаза.

Вот так же Шер-Хан наблюдал, как перед тем, как приступить к любовным утехам, парочка сначала разминалась коньячком в зале. Вернее, ждал, пока процесс не перетечет неизбежно в спальню, потому что с этой точки место их пиршества — точно — не просматривается. Хотя… А ну, стоп! Зато отсюда, оказывается, видно трюмо, стоящее в коридоре, а в нем отражается часть комнаты! Правда, совсем малая часть, из-за надоконной перемычки стола и кресел в зеркале не видно. Вот если бы точка обозрения была на метр ниже… В предчувствии очередного открытия сердце Федора зачастило. Болван, так ведь киллер, ясный крен, не торчал, как ты, столбом, а стоял на коленях, — ты же сам, кретин, фанерочку приметил!

Федор присел на корточки и наклонил голову так, чтобы линия взгляда была чуть выше подоконника. Ха, точно — так в зеркале все прекрасно видно! Мелко, правда, ведь к расстоянию от наблюдателя до объекта добавляется двойное расстояние от объекта до зеркала. Но, надо полагать, что в оптический прицел, которого просто не могло не быть на винтовке стрелка, картинка была вполне контрастной!

Но позвольте, ведь Дерябин говорил, что киллер — человек Куницына! Так что же это получается — Шер-Хан умышленно шлепнул своего босса? Хотя веры Дерябину, конечно, нет, но даже если сделать невероятное допущение, что Шер-Хан не знал Куницына в лицо, все равно он не мог не видеть, что в квартире не Федор! И, напротив, — Шер-Хан, помнится, сказал, что, мол, видел, как Федор «…бабки в чемодане нашел»? А ведь он не мог видеть этого, потому что Федор штору-то закрыл! Да и трудно представить, чтобы киллер вместо того, чтобы оперативно мотать с места преступления, полтора часа после убийства сидел бы на своей позиции и спокойненько наблюдал за развитием сюжета!

Да, мутное какое-то дельце получается, — налицо, что называется, серьезные нестыковочки… Правда, какое это теперь имеет значение, — ведь помочь спасти Ирину это никак не может! Но все равно нехорошо как-то становится от понимания того, что единственный человек, кто кроме Федора на самом знал о деньгах в куницынском кейсе, была Ирина… М-да, а ведь если абстрагироваться от Ирининого положения сейчас, то к ней, как говорится, возникает ряд вопросов! Например, почему после ухода Федора она не вызвала милицию? И как, собственно говоря, она умудрилась оказаться в лапах Шер-Хана, ведь чтобы захватить ее, тому нужно было как минимум попасть в квартиру? И какую роль Ирина сыграла в исчезновении трупа, ведь получается, что уборку в спальне делали ее руки?

«Господи, да в чем ты ее подозреваешь?! — укорил сам себя Федор. — Решил вину за то, что не остался в квартире, не вызвал сам ментов, свалить на жену?! Ну, красавец! Что она, по-твоему, сама в полон басурману сдалась?!» — «А ты не утрируй! — отмахнулся сам от себя Федор. — Ты вот жил с женщиной больше десяти лет, и выясняется, что ничего, ничего не знал о ней! Ведь оказалось же, что с Куницыным они — институтские однокашники? И, значит, все эти годы она тебя обманывала! И про то, что Куницын и Дерябин — родственники, знала, но это уже так, мелочь…»

А что еще в таком случае таила она все это время от мужа? Какие секреты скрыты в ее прошлом? Один-единственный только раз Федор осторожно поинтересовался о происхождении шрамов на ее запястьях. «Никогда больше не спрашивай меня об этом!» — почернев лицом, резко ответила Ирина. Правда, сразу спохватилась, что совершенно ни с того ни с сего была слишком уж нелюбезна с мужем, извинилась, чмокнула, улыбаясь, в лоб. Но на вопрос так и не ответила. М-да, чего уж там, раньше надо было думать о том, что такие тихие и красивые омуты, как Ирина, для чертей — самое заповедное место…

«Ну и что? — усмехнулся в лицо Федору тот, второй. — Да не просто ли ты, сделав из матери твоего ребенка какого-то черта с рогами, подводишь базу под то, чтобы с этой минуты больше ничего не предпринимать и ручки сложить? Мол, сделать-то все равно ничего нельзя! Типа — где я вам найду полмиллиона долларов за одни сутки, да еще и в субботу? Оно конечно, ведь это не тебе зверюга Шер-Хан будет медленно отрезать выступающие части тела. Неприятно, конечно, — совесть, зараза, загрызет, дочке в глаза смотреть будет невмоготу… Но уж лучше так, сопереживающим порядком, чем под ножик-то, да?» Ничего не ответил на это сам себе Федор, потому что стало ему вдруг ужасно тошно и стыдно. И по какому-то мгновенному наитию он вынул из кармана телефон и набрал тещин номер.

Несмотря на позднее время, Иринина мама сняла трубку на полгудке, как будто дежурила у телефона.

— Здрасьте, Капитолина Павловна! — начал Федор, стараясь, чтобы голос его звучал не очень уж загробно. — Извините, что так поздно…

— Федор? — строго перебила его теща. — Почему звонишь ты, а не Ирина? И почему ваш домашний номер не отвечает? Я телефон оборвала! Вы вообще где? Что-то случилось?

— Нет, нет! — зачастил Федор, не представляя, как теперь выпутаться из ситуации.

На самом-то деле он ведь позвонил затем, чтобы проверить жену, что называется, «на вшивость», используя для этого, как лакмусовую бумажку, дочернюю любовь. Матери и дочери, как правило, любят друг друга и бывают очень близки. Но у Ирины с матерью были вообще совершенно особые отношения. Капитолина Павловна, воспитавшая дочь без отца, любила ее фанатично, самоотверженно и всеохватно. Ирина платила ей тем же. Не было вечера, чтобы они не созванивались и по полчаса-часу увлеченно не общались, как лучшие подруги, на самые разные темы. Поэтому если бы в исчезновении Ирины было «двойное дно», матери она позвонила бы обязательно.

— Нет, нет, все в порядке! — как можно более беззаботно ответил Федор, со странной радостью чувствуя, что со своей теорией попал впросак. — У нас у дома что-то копали, кабель порвали, во всем подъезде не работают телефоны. А у Иры деньги на мобильном еще вчера закончились, а я сегодня зарплату не получил, не смог положить ей на счет. Вот, звоню со своего мобильного узнать, как вы там с Полькой?

— У нас все нормально, — уже более спокойным тоном ответила теща. — Мы с Полиной вечером много читали, она хорошо поела и спит. Вообще девочке у меня нравится, ты же знаешь, Федор. Нужно и вам выбираться из этого вашего Коровина, мы только вчера с Ирой это обсуждали…

— У меня сейчас батарейка сядет, Капитолина Павловна, — мягко перебил тещины излияния Федор.

— Да, да, я понимаю, о чем со мной разговаривать! — оскорбилась теща, и Федор как воочию представил ее обиженно поджатые губы. — Пока у тебя батарейка не села, дай мне, пожалуйста, Иру на минутку, мы с ней кое о чем вчера не договорили.

— Я еще не дома, — облившись потом, нашелся Федор. — Шеф задержал на работе.

— А-а, — протянула теща, интонационно давая понять, что она-то знает, на какой такой работе задерживаются обычно непутевые зятья. — Ну хорошо, попроси Ирочку, чтобы каким-нибудь образом позвонила мне завтра, мне нужно посоветоваться с ней по поводу того, что дальше нам с Полиной читать.

— Конечно, конечно, Капитолина Павловна, — заверил тешу Федор. — Она позвонит вам завтра от знакомых из соседнего подъезда. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Федор, — надменно ответила теща и дала отбой.

«Она обязательно вам позвонит! — сжал зубы Федор, пряча телефон в карман. — Не знаю, как я сделаю это, но она вам позвонит!»

Катя позвонила, когда такси уже подъезжало к Ясеневу, и радостно отрапортовала, что к пиру все готово, только выпить нечего. Федор поразился своевременности напоминания и в круглосуточном мини-маркете рядом с Катиным домом купил литровую бутылку самой дорогой водки. Катя встретила его в дверях и без слов бросилась на шею. Федор уронил на пол мешок, положил ей ладони на бедра, привлек к себе. Все ниже пояса в нем моментально загудело, но усилием воли он остановил руки, уже расстегивающие на Кате одежду. Ему стало ужасно стыдно вдруг, что после такого дня, чудом сам избежав смерти и за двадцать с минутами часов до весьма вероятной смерти Ирины не только тело его, но и разум стремится сейчас только к одному — поскорее слиться в одно целое с Катей.

— Что-то еще случилось? — тонко уловив состояние Федора, спросила она, отстраняясь. — Все совсем плохо?

— Пожалуй, даже еще хуже, — невесело улыбнулся в ответ Федор.

Они снова сели на кухне. Все было как и сутки назад, разве что вместо мяса с картошкой на столе был любимый Федоров плов, который Катя, научившись у родственников из Ферганы, умела готовить совершенно профессионально. Потрясающе пряный аромат баранины, риса и чеснока с тонкой барбарисной нотой витал над столом. Последний раз Федор ел почти двенадцать часов назад и удивился тому, что совершено не испытывает чувства голода. А вот выпить натянутые, как струны, нервы просто требовали. Федор налил Кате — как обычно, полстопки, а себе вместо лафитника попросил поставить стакан и налил его чуть не до краев. Катя посмотрела на него с испугом, но Федор подмигнул ей: мол, не боись, Гт о" кеу!

Перед тем как выпить, Федор полсекунды раздумывал, потому что от того, как водка попадает в пьющего, очень зависит, какое действие на него она произведет. Чтобы водка согрела, высосите ее через зубы, как синий кит, фильтрующий планктон. Чтобы развеселиться, смакуйте порцию маленькими глотками. Только не забудьте, что для такого способа водка должна быть если уж не качества «хлебного вина», то уж как минимум отменно холодна, а то ощущения будут не из приятных. А чтобы запьянеть побыстрее, наберите ее полный рот и уже потом проглатывайте.

Но сейчас Федору нужно было, что называется, «глушануться», снять колом засевшее в затылке напряжение этого страшного дня. Здесь нужно пить по-особенному, и он, предварительно выдохнув, задрал подбородок к потолку и резко выплеснул тепловатую водку прямо в пищевод, сопроводив глоток возвратно-поступательным движением кадыка. Обжигающая струя пролетела, как пустая бутылка по мусоропроводу, и ощутимой тяжестью ухнулась в желудок. По телу, как кошка на мягких лапах, пошло горячее тепло, быстро поднялось по позвоночнику и ожидаемо вставило в голову. Сразу зазвенело в ушах, все окружающие звуки стали слышны как-то глуше. Зато ушла чугунная тяжесть из затылка. Как будто сбросив с плеч тяжелую ношу, Федор весь просел, согнулся дугой в спине, бессильно оперся локтями в колени и в такой позе застыл, уставившись в одну точку где-то чуть повыше плинтуса. Катя, не выпив, поставила свою рюмку обратно на стол.

— Ты бы поел, Федь, — осторожно сказала он, пододвигая Федору тарелку с дымящимся пловом.

— Да, да, — встрепенулся, словно очнувшись, Федор, распрямился, повернулся к столу и с уже занесенной над пловом вилкой снова замер, как изваяние.

Он бы сейчас не здесь. Его глаза смотрели прямо пред собой, но видели не уютную Катину кухоньку, а интерьер директорского кабинета, глядящий ему прямо в лоб черный ствол пистолета, хлопки выстрелов, медленно, как в рапиде, оседающее на пол тело Дерябина и его последний, полный боли и удивления, взгляд через плечо… Пальцы Федора затряслись, вилка выскользнула из них и жалобно звякнула о тарелку. Федор вздрогнул и вернулся. Катя смотрела на него огромными от страха глазами, как будто воочию видела сейчас то же, что и Федор.

— Ирина у того, кто застрелил Куницына, — тихо произнес Федор, почему-то совершенно не сомневаясь, что никакие подробности не нужны, что Катя все поймет и так. — Если до завтрашнего вечера я не найду полмиллиона настоящих долларов, он убьет ее.

Катя охнула и закрыла рот ладонью. Повисла густая тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене. Наконец Катя отняла от лица пальцы, оставившие на ее коже яркие белые следы, и тихо спросила:

— Наверное, я глупость скажу, но, может быть, нужно все-таки обратиться в милицию?

Федор оторвался от своих мыслей, внимательно посмотрел на Катю.

— Почему — глупость? — пожал он плечами. — Я сам думал об этом. И при других обстоятельствах я бы тоже считал, что поступить нужно именно так. Но нельзя же просто прийти к ним и сказать: «Мою жену похитили!» Придется рассказать им все, а после моего рассказа я думаю, что они сначала меня арестуют, а уж потом начнут розыски Ирины. Возможно, это была бы и не чрезмерная цена за жизнь человека, с которым прожил столько времени, если бы была хоть капля уверенности, что господа менты за оставшиеся неполные сутки способны найти и обезвредить похитителя. Но, я думаю, максимум, что они успеют, — это завести папку с надписью «Уголовное дело по похищению гражданки имярек». А вот тот с Ириной церемониться не будет, я знаю. Сутки назад он застрелил одного своего непосредственного шефа, два часа назад у меня на глазах — второго. Этому убить человека, как мне — комара. Даже, думаю, легче. Так что, пойди я сдаваться в милицию, не знаю, какой в результате приговор будет мне, а вот ей — смертный, это точно.

Катя сидела с отсутствующим выражением лица, и неясно было, согласна она с Федором или нет. Потом вдруг она вздохнула, потянулась за своей рюмкой, выпила не поморщившись, и решительно, как шахматист фигуру на доске, по столу подвинула пустой лафитник Федору:

— Налей еще, пожалуйста. Только полную.

Теперь уже Федор внимательно посмотрел на Катю, но возражать не стал, налил лафитник всклинь. Себе, хотя потребности в алкоголе больше не было, тоже плеснул немного. Катя подняла рюмку. Ее рука подрагивала, и водка, тонкими струйками проскользнув у нее под пальцами, закапала на стол, расходясь на льняной скатерти серыми пятнами. Катя заторопилась, потянулась к рюмке губами, вылила расплескивающуюся рюмку в рот, попыталась проглотить, но лафитник для нее явно было велик, и водка брызнула у нее между губами, потекла по подбородку. Катя зажмурилась, зажала рот тыльной стороной ладони. Федор потянулся было помочь, постучать по спине, но она замахала рукой — мол, не надо, все уже нормально. Посидела, в два приема проглотила-таки водку, выдохнула, открыла покрасневшие глаза.

— Вот ведь горе луковое! — хлюпнула она носом, вытирая блестевшие в ресницах слезы. — Не умеешь пить, так и не бралась бы, а то все туда же!

Катя встала, достала сигареты с зажигалкой, закурила и вдруг тихо зарыдала, повиснув рукой на полуоткрытой дверце стенного шкафчика. Федор подскочил, обнял Катю за сотрясающиеся плечи, забормотал растерянно:

— Кать, а Кать, ты чего, а, ты чего?

Катя, разбрызгивая слезы, замотала головой, обернулась порывисто, обхватила Федора руками за шею, прижалась к нему мокрой щекой, зашептала горячечно на ухо:

— Ты не представляешь, Федь, сколько раз мне снился сон, что твоя жена умирает! Что она попадает под машину, или тонет, отдыхая на море, или с ней еще что-то происходит. В общем, все, ее больше нет, ты свободен! Ты женишься на мне, и мы счастливы, как раньше! И когда ты позвонил мне вчера, я сразу поняла, что сны начинают сбываться. Ирину жаль страшно, но ведь сделать же все равно ничего нельзя!

Где ты возьмешь столько денег? А насчет Полины ты не сомневайся, я буду ей хорошей матерью!..

Федор с трудом разжал Катины руки у себя на шее, буквально оторвал ее от себя и с силой тряхнул.

— Что ты мелешь?! — закричал он, заглядывая в ее совершенно безумные глаза. — Ты что, с ума сошла?!!

Катя вздрогнула, как от удара, ее глаза вновь обрели осмысленное выражение.

— Прости дуру, — еле слышно пробормотала она. — Я знаю, где взять деньги.

От неожиданности Федор разжал руки, и Катя тихо опустилась на табуретку.

— Расскажешь? — не веря своим ушам, осторожно переспросил Федор.

— Конечно, — подняла на него глаза Катя. — Мы просто обменяем твои фальшивые доллары на настоящие.

План Кати бы прост, как все гениальное. Завтра утром она позвонит в головную контору своего банка и скажет, что старый и очень серьезный клиент заказал ей продажу пятисот тысяч долларов. Инкассаторская машина привозит рубли для выполнения заказа, и на них по разным обменным пунктам Москвы Федор и Катя снова покупают валюту. Учитывая безупречную Катину репутацию, ее никто ни в чем не заподозрит. Конечно, не одна Катя умеет распознавать качественные фальшивки, и рано или поздно подделка обнаружится. Но случится это не сразу, и уж, в любом случае, не раньше понедельника.

Федор смотрел на Катю как апостол Андрей на Иисуса, гуляющего по водной глади Генисаретского озера. Да, не каждый день становишься свидетелем маленького, но совершенно настоящего чуда! «Но сам-то ты как не догадался?! — укорил себя Федор. — Ведь как просто! И покойнички тебе намекали!» И еще он подумал о том, что прагматичная Ирина на месте Кати, скорее всего, поступила бы иначе.

— Но ведь будут потери на курсовой разнице? — наморщил лоб Федор.

— Разумеется, — подтвердила Катя, — маржу еще никто не отменял. Но такую сумму банк возьмет по специальному курсу и покупать, я надеюсь, тоже будем оптом. Так что потери будут минимальными.

— Все-таки сколько? — продолжал допытываться Федор, которому никак не удавалось сообразить, о каких вообще суммах может идти речь.

— Обычно на крупных суммах потери не превышают полупроцента, — ответила Катя и быстро прикинула в уме: — Тысячи две с половиной, максимум — три.

Сердце Федора упало.

— Три тысячи долларов?! — безнадежно переспросил он. — Кать, у меня кроме неполного полумиллиона фальшивых баксов, в кошельке — почти полный вакуум! Хотя…

Решение проблемы, грозящей обрушить весь гениальный замысел, молнией сверкнуло в голове Федора и заставило его хаотично заметаться по кухне.

— Хотя — подумаешь, три тысячи! — с воодушевлением предался он размышлениям вслух. — Это всего тридцать бумажек по сто баксов. А полмиллиона долларов — это пятьдесят пачек. Вынуть из тридцати из них по одной купюре, и все! Что он, все пачки пересчитывать будет? Или вообще сказать ему честно: «Брат, четыреста девяносто семь тысяч баксов собрал, три — не смог!» Думаю, он не будет мелочиться. Или, может, просто занять эту несчастную треху у кого-нибудь, а?

— Не надо ни у кого ничего занимать, — сказала Катя, с тихой улыбкой наблюдавшая за лихорадочными перемещениями Федора. — И просить людей, у которых Ирина, ни о чем не нужно. А уж тем более — подвергать ее ненужной опасности в случае, если обман раскроется. Эдак ты договоришься до того, что вообще не надо ничего делать, ведь можно попытаться втюхать похитителю эти же деньги и сказать, что это уже другие, настоящие, да?

«Вот и Дерябин-покойник так считал», — промелькнуло в голове Федора. А Катя встала, снова открыла дверцу стенного шкафчика, но, порывшись внутри, вместо сигарет извлекла оттуда пухлый бумажный конверт, перетянутый красной резинкой.

— Здесь ровно три тысячи, — сказала Катя, протягивая конверт Федору. — На шубу копила. Но, говорят, весна будет ранней… Вот я и думаю: зачем мне теперь шуба?

Катя шутила, но уголки ее губ предательски подрагивали, и глаза были на мокром месте. Федор стоял и молча смотрел на нее — он не знал, что сказать, у него просто не было слов. Катя взяла его руку и вложила конверт ему в ладонь.

Горячая волна чего-то ужасно доброго охватила Федора. Еще когда по молодости красота и сексуальность применительно к качествам женщины было для него несравнимо важнее, чем ее морально-этические качества, Федор, когда давал себе труд задуматься, понимал, что человек Катя — очень хороший. Но чтобы вот так, в наше напрочь лишенное романтики время, пусть даже и из вполне Джульеттиной любви к нему — сначала придумать и предложить смертельно опасную авантюру с банком, а теперь отдать еще и последние сбережения!.. Не отпуская Катину руку, он опустился перед ней на колени и порывисто прижался губами к ее еще влажным и соленым от слез пальцам.

— Ты не женщина, ты добрый ангел, — прошептал он, глядя на Катю снизу вверх. — Я не знаю, как благодарить тебя!

Катя выпростала руку, запустила пальцы Федору в волосы, сильно прижала его голову к своему упругому животу.

— Не надо благодарить, Федечка, — прошептала она, закрывая глаза. — Просто люби меня, а?..

Никакие слова не нужны были Федору сейчас, как эти! Он взлетел с колен, легко подхватил тихо ахнувшую Катю на руки и понес в комнату.

В шесть утра она выходила на работу, чтобы поспеть к началу смены на «родном» ЛЛМЗ; вернувшись домой, весь вечер просиживала с Дочей, помогая учить уроки. А после полуночи вязала на заказ кофточки и свитера, благо выходили вещи из-под ее спиц быстро и превосходного качества. Благодаря этому, оставшись без кормильца, Рюхины, в общем, не бедствовали. Денег хватало и на лекарства, и на фрукты с рынка. Удалось наскрести и на взятку директрисе. В девятый класс Дочу взяли.

Когда Катя, стараясь не разбудить Федора, потихоньку выскользнула из-под одеяла и, накинув халатик, вышла из комнаты, ему показалось, что после того, как утихли их жаркие ласки, не прошло и минуты. «Господи, куда это она? Надо ведь хоть немного поспать», — подумал он и только теперь сообразил, что на самом деле уже светает и Катя встала звонить в банк.

— Але, Сереж, доброе утро! — в подтверждение этому раздался с кухни ее приглушенный голос. — Это Катя. У меня такое дело — позвонил вчера уже поздно один мой знакомый. Он сегодня дом покупает, и продавец неожиданно попросил его рассчитаться рублями. Ну да, а у него доллары, ровно полмиллиона. Нет, ждать до понедельника он не может. Я знаю, что только Прокофьев может разрешить. Я знаю, что сегодня суббота, но ты ведь можешь ему позвонить? Ну и что, что спит еще, разбудишь, вопрос того стоит. Будет недоволен? Я думаю, что гораздо больше он будет недоволен в понедельник, когда узнает, что из-за того, что ты не решился его разбудить, банк потерял две штуки баксов чистой прибыли. Так что звони ему, и побыстрее, мне нужно дать ответ человеку. Да, я на домашнем. Давай, жду.

Пикнул выключаемый телефон, и Катя с радиотрубкой в руках появилась в дверях, задумчиво покусывая кончик толстой черной антенны.

— А кто такой у нас этот Сережа? — постаравшись придать осипшему со сна голосу строгие нотки, спросил Федор. — Коллега по работе? Понимаю… Только как-то ты с ним неофициально очень, а? Я б даже сказал, по-приятельски?!

— Да, это один мой давний воздыхатель! — кокетливо стрельнув глазами, поддержала шутку Катя. — И по совместительству замначальника нашей службы безопасности.

— Воздыхатель? Соперник?! — изображая свирепую ревность, нахмурил брови Федор. — Не потерплю!

— Против тебя у него нет шансов! — рассмеялась Катя, присаживаясь на кровать. — Но то, что сегодня его дежурство, большая удача. Другого мне было бы сложно убедить так рано звонить Прокофьеву.

— Тэк-с, ну а этот Прокофьев у нас кто? — голосом следователя из райотдела, допрашивающего несовершеннолетнего правонарушителя, осведомился Федор. — Еще один воздыхатель?

— Если бы! — делано погрустнела Катя. — Иметь в воздыхателях вице-президента банка было бы недурно! Но Пал Николаич Прокофьев, по слухам, совершенно равнодушен к женщинам. Так что здесь шансов нет уже у меня!

— Ты жалеешь об этом? — понизил голос Федор, беря Катю за руку.

— Дурачок! — улыбнулась Катя, шутливо щелкнув его пальцем по носу. — Мне, Федечка, кроме тебя никто не нужен!

Внезапно Федор ясно осознал, что кроме освобождения Ирины ему для полного, всеобъемлющего, окончательного счастья нужны вот эти самые Катины слова. И — больше ничего. А ее глаза в сероватых отблесках рассвета мерцали загадочно и призывно. Федор, отшвырнув одеяло, притянул Катю к себе. Свободной рукой развязывая на себе пояс халатика, она послушно упала в его объятия. Но, ставя жирный крест на их планах на ближайшие десять минут, в этот момент зазвонил телефон.

— Да, да! — с трудом сдерживая учащенное дыхание, схватила трубку Катя. — Слушаю, Сереж! Дозвонился до Прокофьева?

Федор не без труда заставил себя разжать объятия, и Катя, вскочив с постели, с трубкой в руках заходила по комнате. Приподнявшись на локте, Федор с нетерпением наблюдал за ней, но говорил в основном ее собеседник, а Катя лишь кивала головой да изредка вставляла комментарии типа: «Угу», и «Да, понятно». По выражению ее лица с сосредоточенно нахмуренными бровями Федору никак не удавалось определить, хорошие или плохие новости сообщают Кате из банка. Страх неизвестности неприятным холодком начал щекотать ему спину. Но через несколько минут Катино лицо, наконец, разгладилось, и она, смешно выпучив глаза, показала Федору оттопыренный большой палец. Поняв, что все в порядке, Федор с облегчением снова повалился на подушку.

— Ну, все, спасибо, Сереж! — заканчивая разговор, произнесла в трубку Катя. — А то меня клиент этот уже одолел, звонит каждые пять минут! Конечно, неохота тащиться в субботу на другой конец города, но — надо так надо! Тогда до встречи в одиннадцать? Пока!

Она с торжествующим видом выключила трубку и повернулась к Федору. Ее глаза сияли.

— У моего конкурента появились шансы? — сам улыбаясь во весь рот, не удержался, чтобы не поерничать, Федор. — В качестве цены положительного исхода разговора с Прокофьевым ухажер Сережа получит-таки твою благосклонность? Тебе неохота, но уговор дороже денег? В одиннадцать у вас свидание? Это он живет на другом конце города?

— Мой обменный пункт на другом конце города, в Текстильщиках, балда! — смеясь, показала ему язык Катя. — К одиннадцати часам Сергей подвезет туда рубли по вчерашнему курсу ЦБ минус одна копейка. Говорит, что Прокофьев сначала вообще не хотел разрешать транзакцию. Но потом дал «добро», но только при условии, что валюту приму и проверю лично я, а сопровождать инкассацию в оба конца будет Сергей. А ведь знает прекрасно, что у меня сегодня выходной, и Сергей сутки только что отдежурил! Конечно, формально он прав — сумма крупная, но на самом деле просто мелко мстит за то, что разбудили его с ранья! Дескать, вам надо, вы и отдувайтесь в свое свободное время! Вот зануда!

Разгоряченная, взбудораженная разговором, принесшим решение такой важной проблемы, в едва прикрывавшем ее стройное тело халатике, с рассыпавшимися по плечам густыми прядями ее неподражаемых волос она была сейчас не просто красива и желанна, а… как бы это сказать?.. Ведь с первой минуты, как только Федор увидел Катю во второй раз, после десяти с лишним лет разлуки, он с удивлением и даже маленьким ужасом осознал, что к Кате его тянет гораздо, несравнимо сильнее, чем к Ирине. И только сейчас, внезапно, совершенно внезапно, в одну эту секунду Федор понял, что именно является основой этого влечения.

Ведь нельзя не признать, что если Катя тоже гораздо больше, чем просто симпатична или миловидна, то Ирина — просто фантастически красива! Если вдаваться в подробности, то у Ирины правильнее черты лица, больше и округлее грудь, тоньше талия, длиннее ноги. В общем, по всем классическим составляющим женской красоты Ирина имела против Кати неотыгрываемую фору. Именно все это когда-то давно заставило Федора потерять голову, вычеркнуть из своей жизни Катю и сделать предложение Ирине.

И только сейчас Федор понял, что на самом деле именно это ни с чем не сравнимое сочетание до сих пор чуть детской угловатости, от природы загорелой кожи и безграничной любви, льющейся из чудесных Катиных глаз цвета куинджиевской «Ночи над Днепром», нужны ему гораздо больше, чем вся Иринина отточенная красота! И пусть Катя не ярчайшая, но — ближайшая и самая теплая звезда в созвездии женщин из жизни Федора! Не Альфа, но — Проксима Любви… И именно все это Катино, а не то Иринино, подходило к Федоровой душе как редкий ключ к сложному замку, как затейливые вырезы последнего пазла, который, встав на место, создает законченную гармонию. Господи, как же он ошибся тогда, той далекой весной почти одиннадцать лет назад!

— Иди ко мне! — севшим от нахлынувшего вожделения голосом позвал Федор.

— Не-етушки! — присев у изголовья на корточки, помотала пальцем у его носа Катя. — Нет уже времени на развлечения!

— Да это, может быть, самое серьезное дело в моей жизни! — засмеялся Федор, пытаясь поймать Катин палец. — А куда торопимся-то? Вопрос, ты говоришь, решен, а до одиннадцати времени еще — вагон!

— А что, нам нужно только продать валюту? — возразила Катя, увертываясь от Федоровых рук. — Ты вообще представляешь, сколько обменок нужно объехать, чтобы снова купить полмиллиона долларов?

— Ну, наверное, десятка полтора? — наобум назвал Федор цифру, существенно больше той, которая ему представлялась.

— Ошибаешься, — покачала головой Катя. — Сейчас в обменных пунктах стараются крупные суммы не держать, особенно в выходные дни. К тому же минимум половину валюты держат в евро. Я думаю, в среднестатистической обменке можно купить максимум тысяч двенадцать-пятнадцать долларов, а то и того меньше.

— Это получается — надо объехать минимум сорок обменок?! — в неожиданном отчаянии от того, что их великолепный план может разбиться о банальную нехватку времени, воскликнул Федор. — Но это же нереально успеть!

— А сколько реально? — очень серьезно поинтересовалась Катя.

Федор задумался. В Катиной обменке они закончат, будем надеяться, в половине двенадцатого, ну, в двенадцать. Шер-Хан сказал, что позвонит ровно через сутки, то есть примерно в половине девятого. Итого на все про все у них восемь часов. Даже если по полчаса на одну обменку — а быстрее даже по относительно свободной субботней Москве вряд ли получится, — то это получается шестнадцать точек.

— Да, наверное, те самые десятка полтора, — мрачно ответил он. — Максимум.

— То есть в среднем нам надо покупать по тридцать три тысячи долларов в каждой, — быстро скалькулировала Катя. — Ну, вот и отлично!

— Чего ж хорошего? — не понял Федор. — Ты же говоришь, что по столько в обменках не держат?

— Не держат, — подтвердила Катя, — потому что ограбления боятся. А на заказ из банка привезут без проблем. Загвоздка в том, что сегодня суббота, объем купли-продажи валюты гораздо меньше, чем в будни. Обменки, готовые даже на заказ продать тридцать тонн баксов и выше, нужно еще поискать.

— Поискать? — нахмурился Федор. — Не богато у нас времени на поиски!

— Есть такое прекрасное изобретение человечества — те-ле-фон! — улыбнулась Катя. — Мне лучше появиться на работе пораньше, так что я сейчас убегу. А тебе торопиться особо некуда, так что ты пока вставай, одевайся-умывайся и садись обзванивать обменные пункты. Спрашивай сразу: «Крупную сумму купите?» Крупная по-нашему — от десяти тысяч, так что если ответят «нет», сразу клади трубку. Если «да» — выясняй, сколько могут взять максимум. Всегда спрашивай номер заказа и подробный адрес, чтобы не терять времени на поиски.

— Кать, да понятно все! — несколько раздраженно прервал ее поучения Федор. — Ты так, как будто я никогда больше чем с сотенной в обменник и не заходил! Я только не понимаю, где в субботу в полдевятого утра взять номера телефонов этих самых обменников? Я думаю, в «ноль-девять» в этом вопросе мне не помогут. Или, может, у тебя дома есть полный список?

— Больно мне надо держать дома такие вещи! — с усмешкой фыркнула Катя. — У меня есть кое-что получше! Слышал еще об одном прекрасном изобретении человечества под названием Ин-тер-нет?

— Ты хочешь сказать, что вот этот раритет не только работает, но еще и подключен к Сети?! — съязвил в ответ на подначку Федор, кивая на компьютер.

— Еще как подключен! — показала ему язык Катя. — По выделенной линии, все летает! Так что заходишь на «Рамблер» и…

— Не учи учителя! — буркнул Федор, вставая с постели. — К тому же я предпочитаю «Яндекс».

Как ни быстро завершил Федор свой утренний туалет, выйдя из ванной, он застал Катю уже почти полностью собравшейся. Сидя на обувной полке в коридоре, она одной рукой застегивала на округлой икре «молнию» модного остроносого сапога, другой — рылась в поисках чего-то в своей дамской сумочке. Глазами же при этом она внимательно изучала свое отражение в зеркале на стене напротив. У ее ног стояла большущая спортивная сумка, явно приготовленная, чтобы не забыть.

— Черт, сто лет уже специально в зеркало не гляделась, а тут уже пять минут пялюсь, оторваться не могу! — смутилась она, увидев Федора. — Вот что значит мужик в доме появился!

Легко поднявшись с низенькой полки, Катя ладонями провела себе по бокам от груди вниз, оправляя на талии и бедрах складки изящного бежевого шерстяного платья, и потянулась к вешалке за дубленкой. Федор опередил ее, сдернул дубленку с крючка и услужливо распахнул ее навстречу Кате. «Мерси!» — кокетливо поблагодарила она, крутанулась на месте, ловко вскользнула в рукава, повесила на локоть свой изящный ридикюль и снова повернулась к Федору.

— Значит, так, — тоном матери, собирающей непутевого сына в школу, наставительно обратилась она к нему. — Там на кухне кофе, бутерброды, позавтракай обязательно! Ровно ко времени не подъезжай, но и больше чем минут на пятнадцать не опаздывай. Адрес я там тебе написала. Отсюда езды в субботу — ровно полчаса, так что на обзвон времени у тебя достаточно. Компьютер я тебе включила. Ну, все понятно, Федечка?

— Все понятно, мама! — улыбнулся Федор, обнимая Катю за плечи. — Непонятно только, зачем тебе такая большая сумка?

— Это не мне, это тебе, — поправила его Катя. — Четырнадцать миллионов рублей без малого — это сто сорок пачек тысячными купюрами, да часть по закону подлости обязательно дадут пятисотками. В общем, это килограмм двадцать, если не двадцать пять денег. Как понесешь? Еще и не поместится, я пояс от халата вовнутрь кинула, чтобы перевязать, если что.

— М-да, не сообразил я, — озадаченно заскреб в затылке Федор.

— А тебе и не надо, — тихо и очень серьезно сказала Катя, преданно заглядывая ему в глаза. — Ведь теперь я есть у тебя!

Она поднялась на цыпочки, коротко поцеловала Федора в губы и взялась за ручку входной двери.

— Страшнайя-а! — уже выходя на лестничную площадку, снова мельком кинула она на себя взгляд в зеркало. — Ну ничего, вчерне нарисуем лицо по дороге, окончательную ретушь наведем на рабочем месте и к приезду кавалера дорогого будем уже во всеоружии нетленной красоты! Так, созваниваться не будем, потому как для Сергея мы с тобой знакомы, но не слишком. Подъедешь, позвони в дверь и скажи: «Заказ». Ну все, я уехала. До встречи, дорогой кавалер!

Катя взмахнула на прощание рукой, и захлопнувшаяся дверь отгородила ее от Федора. Минуту он стоял, глядя на белое полотно двери, но мысленным взором продолжал видеть вместо него ее улыбающееся, милое и родное лицо. Да, именно так — родное. И права Катя — она снова есть у него, и он, Федор, тоже есть у нее! Пора исправить ошибку, которую он совершил тогда — десять лет, восемь месяцев и четырнадцать — нет, уже пятнадцать дней назад! Возможно, самую большую ошибку в своей жизни… И — самое главное — необходимо извиниться перед Катей за этот чудовищно длинный срок ожидания, к которому он, Федор, ее приговорил. И сказать ей наконец эти простые, но самые важные и главные слова. Но это — вечером, завтра, потом. Потому что сейчас не время для сантиментов, сейчас у него много срочной работы. Он вздохнул и пошел к компьютеру.

Монитор приветливо мигал зеленой лапочкой, а в нижнем его углу был приклеен маленький стикер с адресом обменного пункта. Но Катя не только включила машину, но и, войдя с помощью Эксплорера в Интернет, уже открыла в окошке браузера стартовую страницу предпочитаемого Федором поискового сервиса «Яндекс». Единственное, что мешало немедленно начать работать, было отсутствие перед компьютером какого бы то ни было сиденья, и Федор направился на кухню за табуреткой. Там царил полный порядок, никаких следов вчерашнего ужина не было и в помине. Посуда была чисто вымыта, на столе приветливо дымилась большая чашка ароматного кофе, на тарелке лежали бутерброды с мелко нарезанной колбасой. Под тарелку были подсунуты давешние двести долларов. «Господи, да когда же она все это успела-то?» — недоуменно подумал Федор, но так и не нашел объяснения этому феномену.

Он поудобнее устроился у экрана монитора, отхлебнул кофе, в командной строке сервиса набрал «Пункты обмена валюты+Москва» и стрелкой мышиного курсора нажал на клавишу «Искать». Выделенная линия на самом деле была высокоскоростная, так что уже через несколько секунд поисковик выдал на-гора первые результаты, скромно приписав, что всего сайтов, удовлетворяющих условиям запроса, найдено двенадцать с чем-то тысяч, а документов на них — больше еще раз в десять. Федор быстро пробежал глазами аннотации, кратко анонсировавшие содержание каждого соответствующего сайта. «…Все пункты обмена валюты Москвы…» — гласила буквально вторая или третья по счету, — то, что надо! Федор нетерпеливо кликнул ссылку, выбрав режим «восстановить текст» — более быстрый из-за того, что отсекал всю графическую информацию. На экран торжественно выгрузилась статья из интернет-версии какого-то периодического издания под заголовком «Горсанэпидемнадзор обязал все пункты обмена валюты Москвы обзавестись аптечками».

Федор последними словами прошелся по поисковой системе, скрупулезно отфильтровавшей все заданные им для поиска слова, и даже в той же последовательности, но отказывающейся понимать, что нужно-то ему совсем не это! Что ж, каков вопрос, таков и ответ, — сам задал слишком расплывчатые критерии! Чертыхнувшись по поводу неудачи, Федор очистил командную строку, напечатал слово «Список» и поставил галочку на задании «Искать в найденном». Теперь из огромного количества сайтов и интернет-страниц, в том или ином виде содержащих упоминания о столичных обменках, поисковик по идее должен был отсеять всю шелуху типа этой газетной статьи, оставив в основном рациональную списочную информацию.

Проникнувшись высокой ответственностью, «Яндекс» моментально отреагировал, отфильтровав процентов девяносто информации. Анонсы сразу стали не в пример более внятными. По одному из них, пометавшись в нерешительности курсором вверх-вниз и в итоге по традиции прибегнув к методу «научного тыка», Федор кликнул мышкой. Появившаяся на экране яркая страничка на самом деле оказалась списком московских пунктов обмена валюты… тверского коммерческого банка «Урожай», каковых у гиганта фининдустрии тамошнего региона в столице оказалось аж три штуки. Федор снова чертыхнулся, скосил глаза на часы в нижнем правом углу экрана, выругался еще раз и открыл следующую ссылку. Ее содержание разительно отличалось от предыдущего, и это тоже был «список пунктов обмена валюты», но — тоже совершенно не то, что нужно!

Примерно то же самое в несколько других вариациях повторилось с двумя-тремя следующими ссылками, анонсы которых при первом прочтении были обнадеживающими. Федор призадумался. «Выделен-ка» у Кати была, конечно, шустрая, но не настолько, чтобы наобум проверять все ссылки подряд, — на это ушел бы не один час. От одной этой мысли Федору становилось не по себе. Понятно, что нужно было корректировать критерии поиска, но как?! Федор потер пальцами виски — думай, думай! Так, а если предположить, что с самого начала он пошел по неверному пути? Федор решительно вернулся на главную страницу, ввел: «Обмен валюты+крупные суммы+Москва» и запустил поиск. «Яндекс» не на шутку задумался, но через полминуты вывел на экран результаты.

«Агентство «Интернетбизнесконсалтинг». Курсы валют. Обмен крупных сумм валюты в Москве. Обменные пункты», — гласила первая же ссылка, и слегка дрожащим указательным пальцем Федор надавил на правую кнопку мышки. На экране отобразилась стартовая страница, пестревшая графиками, таблицами курсовой стоимости и диаграммами, — видимо, «Интернетбизнесконсалтинг» специализировался на информации по финансовым вопросам. Так, ну и где ж здесь «…обменные пункты»? Ага, вот где незаметная ссылочка на них, притаилась в укромном уголке страницы! Так, кликаем, и… Графики и диаграммы на экране сменились таблицей, в шапке которой красовалась надпись «Список обменных пунктов Москвы». Бинго!

Федор колесиком скроллинга на мышке прокрутил список до конца. Он оказался очень длинным, подробным и содержал адреса и телефоны более пятисот московских обменок. Час от часу не легче! Немыслимое дело — обзвонить за оставшиеся до выхода пятьдесят минут даже десять процентов от этого количества! Но что это за красненькие и зелененькие звездочки напротив некоторых из обменок? Федор заметался в поисках и скоро обнаружил сноску, сообщавшую, что помеченные красной звездочкой обменники работают на заказ с крупными суммами валюты, а зеленой — при этом еще и круглосуточно. Если круглосуточно, то, надо полагать, что и относительно ранним субботним утром тоже? Ура-а!

Федор вскочил с табуретки, от радости потрясая в воздухе кулаками. Хотя, возможно, радоваться было рановато, так как полученная информация, как любая, нуждалась в проверке. Федор схватил трубку и набрал номер первого по счету обменника, помеченного в списке звездочками обоих цветов.

— Обменный пункт, — на втором гудке послышался в трубке курящий женский голос.

— Здрасьте, — несколько замешкался не ожидавший такого быстрого ответа Федор. — А вы сегодня работаете?

— Нет, мы сегодня выходные, — фыркнула дама на том конце провода. — Это у меня рзвлекуха такая — в субботу с утра пораньше выходить на работу и всем сообщать, что на самом деле обменка сегодня не работает. Конечно, работаем. Вам что на что поменять нужно?

— Рубли на деньги, — поддержал сарказм юморной собеседницы Федор. — Только мне много надо.

— Всем много денег надо, — усмехнулась обменщи-ца, — да где же взять? А каких денег-то надо? Американских, европейских? И сколько — много? Тысяча, две, десять?

— Пятьдесят тысяч долларов, — решив сразу если не идти ва-банк, то хотя бы играть по-крупному, ответил Федор. — Найдете?

— Не, пятьдесят нету, — сразу стала серьезной менялыцица. — Но любую половину вам наскребу, если хотите.

— Это в смысле двадцать пять тысяч? — уточнил Федор. — А если на заказ?

— А какая разница — заказ, не заказ, — снова фыркнула собеседница, — если больше взять неоткуда?

— Что ж — такой дефицит «зелени»? — удивился Федор. — А вроде пишут, доллары больше никто в чулке не держит? Так его должно быть на рынке — веником мети, а?

— Ну да, ВВП удвояется, национальная валюта укрепляется, — голосом Совинформбюро срифмовала веселая эксчейндж-дива. — Только вы за курсом, видать, не следите. За последнюю неделю доллар на двадцать копеек подорожал, вот народ и приостановился его скидывать. У нас ведь народ как? — куда ветер подует!

— Понятно, — прокомментировал прослушанный валютно-синоптический ликбез Федор, поскучнев от того, что недобирает даже до средней суммы.

— Так я не поняла, вы подъезжаете? — обиженным тоном поинтересовалась подкованная в вопросах валютообращения менялыцица.

— Да, наверное, — неопределенно ответил Федор, пребывая в нерешительности по поводу того, следует ли ему договариваться наверняка насчет несчастных двадцати пяти штук. — Я подумаю и перезвоню.

— Ага, только вы побыстрее думайте, — в стиле Остапа Бендера посоветовала ему эксчейнджщица. — А то и этих не останется.

— А может, наоборот, наторгуете к концу дня? — не смирился с апокалиптическими перспективами Федор. — Сегодня суббота, народ за покупками попрет, всем рубли понадобятся, вот они «зеленые» к вам и понесут?

— Это вряд ли, — переключившись на интонации товарища Сухова, прокомментировала наивные Федоровы предположения работница обменного промысла и философски добавила: — Хотя кто его знает? В общем, подъедете, посмотрим. А зовут меня, кстати, Зоя!

«Зоя… из мезозоя!» — срифмовал теперь Федор, кладя трубку. От разговора осталось смешанное чувство сожаления о потраченных на разговор трех минутах и удовлетворения по поводу того, что надыбал-таки нужную информацию. Воистину, Интернет — одно их величайших изобретений человечества; в нем есть все, надо только уметь искать!

Принтера, чтобы распечатать список, у Кати не было, и Федор, на чистом листе бумаги под номером один записав координаты обменного пункта, с хозяйкой которого он только что имел такую содержательную беседу, принялся обзванивать другие, беря их телефоны прямо с экрана монитора. Два следующих номера не отвечали, зато в четвертом по счету обменнике, хоть и не работали на заказ, твердо пообещали продать сразу пятьдесят тысяч. Да еще и обнадежили, что к двенадцати-тридцати, когда Федор рассчитывал подъехать, возможно, долларов наберется и больше. Федор пренебрежительно зачеркнул координаты предыдущей обменки с ее жалкими двадцатью пятью тысячами и начал список сначала, нарисовав единицу перед номером телефона этой, настоящей, жирной обменки! В общем, процесс пошел.

Кофе давно остыл, и невостребованные бутерброды обиженно загибались на тарелке. Федор набирал номера, чертыхался, если не отвечали, и матерился, если было занято. Где-то удавалось наверняка договориться о заказе на тридцать пять — сорок тысяч, а где-то говорили, что сейчас есть десять, но после обеда будет больше. Федор записывал все обменки, с которыми общался, и везде говорил, что точно подъедет. Время от времени он вызывал на экран монитора калькулятор и прибрасывал на нем, какая сумма набралась. Через сорок минут непрерывного висения на телефоне Федор констатировал, что искомая сумма сверстана, причем даже с избытком.

Для верности он позвонил еще по нескольким адресам, договорился и там, и только тогда, с трудом отлепив мокрую трубку от горевшего огнем уха, удовлетворенно выдохнул и пробежал глазами список. В нем значились двадцать три обменных пункта, разбросанных по Москве от родной Петровско-Разумовской до совершенно тьмутараканного Матвеевского и неведомой Квесисской улицы. М-да, объехать их все ко времени возможности не было никакой. Оставалось уповать на то, что в девяти обменках, где верхний предел суммы зафиксирован не был, у Федора в результате возьмут больше, чем договаривались. О том, что будет, если, напротив, суммы окажутся меньшими, думать не хотелось. Да и времени не было: до выхода оставалось три минуты — только-только, чтобы одеться и выместись шеметом за дверь.

Федор выключил компьютер, чуть не за армейские сорок секунд влез в одежду, покидал в наружные карманы куртки мобильник, ручку, ключи. Драгоценный список, аккуратно сложив, убрал во внутренний. Двести фальшивых долларов кинул в мешок к себе подобным, подумал и со вздохом добавил для ровного счета еще сотку из Катиных, настоящую. Мешок убрал в сумку, огляделся — ничего не забыл? Ну, тогда с Богом!

За ночь снова подморозило, было холодно и ветрено. Мелкий противный снежок сыпал из серой мглы над крышами домов, колко бил в лицо, змеился по заледеневшим тротуарам вихреватыми струями поземки. Федор поежился, поднял воротник и, отворачиваясь от ветра, пошел к дороге.

Первого тормознувшего по его поднятой руке частника на «копейке» он отпустил, только для вида перекинувшись с ним парой фраз. Дело в том, что Федор хотел ангажировать машину сразу на весь день, чтобы не терять больше времени на изыскание средств передвижения. А это означало, что водитель должен быть не абы кто. Этот же первый оказался «ара», а более бестолковых извозчиков, чем наводнившие в последние годы московские улицы армяне, трудно даже придумать. Вполне в традициях своих коллег-земляков, водила, услышав от потенциального пассажира пункт назначения, сначала спросил: «Сколко?» и только вслед за этим: «А гдэ это?», после чего Федор с чистой совестью захлопнул дверь «копейки». Быть за штурмана Федор не собирался, — на сегодня у него были другие задачи.

Подъехавшую буквально следом новенькую раскосоглазую «Волгу»-такси Федор просто пропустил плавным движением руки — ездить целый день на официальном московском таксомоторе не по карману даже тому, у кого при себе полмиллиона долларов. Третья остановилась старенькая «сотка» «Ауди», за свой длинный хищный силуэт прозванная «акулой». На таких «весьма подержанных», но когда-то престижных иномарках ездят коренные москвичи-интеллигенты в возрасте скорее под пятьдесят, чем за сорок, по вечерам и выходным выезжающие подбомбить приварок к своей нищенской зарплате «эсэнэса» в одном из загибающихся академических институтов. Несмотря на почтенный возраст, машина была ухожена, вымыта, шуршала недорогой, но шипованной резиной, что все вместе явно свидетельствовало об аккуратности и обстоятельности ее хозяина. Кажется, это было то, что нужно.

— Доброе утро! — поприветствовал Федор услужливо открывшего ему навстречу пассажирскую дверь водителя. — Мне в Текстильщики, но вообще нужна машина по Москве на весь день, часов до девяти. Вы как, располагаете временем?

Сидевший за рулем был прилично старше Федора, лысоват, в маленькой аккуратной бородке — в общем, примерно таков, каким Федор его себе и представил.

— Время — это единственное, чего у меня в избытке, — улыбнулся он, и его умные глаза залучились в уголках сеточкой веселых морщинок. — Но мне было бы проще оценить любезность полученного предложения, если бы уважаемый клиент обозначил его ценовые рамки.

«Кандидат, — повысил Федор водителя в ученом звании, услышав столь редкую в наше время изысканную манеру выражаться. — А может быть, и доктор».

— Сто долларов США, — обозначил Федор, улыбаясь в ответ.

— Зама-анчиво, конечно! — закачал головой кандидат и хитро прищурился: — Но, с другой стороны, и работа не маленькая, вам не кажется?

— Кажется, — усмехнувшись, согласился Федор, которому уже очень нравилась перспектива ездить сегодня именно в его компании. — Плюс бензин за мой счет.

— Надо употреблять, а не злоупотреблять! — афористично рассудил интеллигентный водитель, гостеприимным жестом приглашая Федора в машину. — И не беспокойтесь — машина у меня хоть и мощная, но расход топлива у нее — как у «Жигулей».

Федор кинул сумку на заднее сиденье, а за ней и сам с удовольствием нырнул в нагретый, приятно пахнущий автомобильной косметикой просторный салон.

— Если нам целый день предстоит провести вместе, может быть, познакомимся? — повернулся к нему водитель, протягивая руку. — Меня зовут Алексей Николаевич.

— Федор, — сказал Федор, пожимая сухую крепкую ладонь. — А сейчас, Алексей Николаевич, если вы не возражаете, давайте поедем. Ровно через двадцать пять минут нам нужно быть на улице Артюхиной, а я, если честно, понятия не имею, где такая есть.

— Это за стадионом АЗЛК, — сказал Алексей Николаевич, одновременно включая передачу и поворотник. — Первая улица, параллельная Люблинской. Будем там через двадцать минут.

Уже через пару минут Федор, скептически было отнесшийся к такой оптимистичной оценке времени в пути, понял, что Алексей Николаевич имел на это основания. Его «Ауди» была с турбомотором и до сотни набирала, по словам хозяина, за восемь секунд. Но главное, что она была еще и полноприводная, что позволяло использовать всю мощь двигателя даже на скользких зимних дорогах. К тому же имевший больше тридцати пяти лет водительского стажа Алексей Николаевич ориентировался в Москве, похоже, не хуже тех, прежних таксистов, знавших в столице любую промышленную окраину и каждый переулок в старом Центре. Знал он и Матвеевское, и Квесисскую улицу, оказавшуюся где-то рядом с Савеловским вокзалом, и адреса всех остальных обменок, в которые им предстояло сегодня попасть. В общем, когда они, на сумасшедшей скорости просквозив по Севастопольскому проспекту, Третьему кольцу и Волгоградке, ровно в одиннадцать-десять были по нужному адресу на Текстилях, Федор уже точно знал, что с водителем на сегодня ему крупно повезло.

У подъезда обменного пункта, располагавшегося в цокольном этаже старой пятиэтажки, сиротливо мерз броневичок инкассации. Федор нажал на кнопку переговорного устройства на железной двери, в ответ на хмурое: «Кто?», послышавшееся из динамика, сказал сезамно: «Заказ». Дверь отворилась, пропуская Федора внутрь. По узкой лесенке он спустился вниз, где у еще одной железной двери его встретил одетый во все черное охранник с помповым ружьем в руках. Эмоций на лице цербера было не больше, чем у каменных истуканов с острова Пасхи.

— Вы куда? — не разжимая губ, пробасил он, смерив Федора ничего не выражающим взглядом.

— У меня заказ, — с трудом нашелся что ответить Федор, не получивший от Кати по поводу этого второго кордона никаких инструкций.

— Номер? — лаконично спросил охранник.

— Номер заказа? — счел за лучшее уточнить Федор. — Э-э… Без номера.

— Заказ без номера, — безразлично ретранслировал истукан ответ Федора в маленькую черную рацию.

Замок на второй двери щелкнул, и Федор, подумав, что злоумышленникам, собравшимся ограбить Катину обменку, пожалуй, не пришлось бы при этом особо ухищряться, вошел в маленькое квадратное помещение с низким потолком.

В правой от Федора стене помещения было устроено что-то вроде стойки с окошками-кассами, разделенными узкими стыдливыми перегородочками. Вдоль стены напротив были расставлены разномастные, местами рваные стулья, над которыми висели красочные плакаты, рассказывающие о единой европейской валюте и «розовых» американских долларах. На стене прямо перед Федором, некогда девственно-белой, а теперь порядком подзамызганной, ничего не висело, но зато в ней была горделиво-одинокая очередная железная дверь.

И не успел Федор решить, не заняться ли ему изучением различий в средствах защиты от подделки евро и новых долларов, как за толстым зеленым стеклом одной из касс промелькнуло Катино улыбающееся лицо, и вслед за этим сама Катя появилась из той самой двери напротив. В лаконичном и умелом макияже, который она успела за это время нанести на лицо, она была просто неотразима.

— Здравствуйте, Федор! — в сторону открытой двери и нарочито громко поздоровалась она, обращением на «вы» напоминая ему о якобы не слишком глубокой степени их знакомства. — Приехали? Проходите!

Помещение за дверью оказалось существенно большим и значительно более светлым и ухоженным. Стулья здесь тоже были не новые, но целые, на стенах в веселеньких обойчиках висели вьющиеся растения, в дальнем углу, где было устроено что-то вроде мини-кухоньки, заливисто свистел доперестроечный электрочайник. Было ясно, что вот здесь — свое, родное, а все предыдущие помещения, грязноватые и неуютные, — клиентская зона.

Всю середину комнаты занимал большой стол, на одной половине которого красовался приличный штабель денежных «кирпичей» по десять столистовых пачек в каждом, затянутых в полиэтиленовую банковскую вакуум-упаковку. В подавляющем большинстве своем кирпичи были из купюр серьезного достоинства — бирюзовых тысячерублевок и сиреневых пятисоток. Только на самом верху, словно в насмешку, сиротливо даже не лежали, а валялись несколько пачек раритетных в наше время пятирублевок. Рядом с денежной горой были машинка для счета денег с двумя похожими на лопасть авиационной турбины крыльчатками, детектор, пропускающий проверяемые банкноты сквозь себя, просмотровый детектор, позволяющий рассматривать исследуемую банкноту в самых разных световых спектрах и, наконец, большой бухгалтерский калькулятор.

Рядом с этим арсеналом, словно хирург у своего инструментария перед началом операции, стоял высокий коротко стриженный человек примерно одних с Федором лет, одетый в изящный темный с отливом костюм. У него были рубленые черты лица, тонкие губы, шея качка и цепкий взгляд покрасневших, как это бывает после бессонной ночи, холодных серых глаз. В его руке была такая же, как у истукана при входе, маленькая черная рация.

— Сереж, выключи чайник, пожалуйста, — вполголоса обратилась к нему Катя. — Я займусь с клиентом.

Тот, которого Катя назвала Сережей и про которого Федор знал, что это — не просто качок, а целый замначбеза банка, на секунду неприятным, ощутимым взглядом колко уперся Федору в глаза и неохотно отвалил от стола в направлении беснующегося чайника. При этом он зацепился загнутым носком своего модного ботинка за один из многочисленных проводов, тянущихся к оборудованию, стоящему на столе. Этот оказался от стоящей на самом краю счетной машинки, и, противно взвизгнув по столешнице резиновыми ножками, та полетела на пол.

Катя ойкнула, всплеснув руками, а Федор, ожидая грохота разлетающегося вдребезги аппарата, невольно зажмурился. Но не тут-то было — с ловкостью, неожиданной для такого крупного тела, Сережа успел развернуться мощным корпусом, вытянуть, одновременно приседая, руку и поймать машинку у самого пола. При этом от инерции падающего снаряда, весящего не один килограмм, его рука даже не качнулась, только тонкая ткань пиджачного рукава затрещала от напора взбугрившихся под нею мышц. На мгновение, как гимнаст перед соскоком со снаряда, Сережа зафиксировался в этой изящно-сильной позе, потом распрямился, водрузил машинку на место и, стряхнув с рукава заложившуюся складку, продолжил движение в сторону чайника.

Приходилось признать, что с точки зрения общепризнанных канонов мужественности и силы «давний воздыхатель» Сережа был просто красавцем. Федор поймал себя на том, что удивлен, как это Катина крепость до сих пор не выкинула белый флаг. Он с досадой подумал о своей пошедшей на четвертый день небритости, просящих щетки ботинках, и с тревогой взглянул на Катю. Но та уже возилась со своими счетчиками и детекторами, и, похоже, акробатический номер франтоватого качка не произвел на нее особого впечатления. Федор удовлетворенно вздохнул, но дал себе слово побриться при первом удобном случае.

— Давайте сюда валюту, — позвала Катя, и Федор, достав из сумки мусорный мешок, высыпал его содержимое на стол.

— Пять, десять, двадцать, пятьдесят, — разложила деньги в пять стопок по десять пачек в каждом Катя. — Пятьсот тысяч.

— Две пачки неполные, — на всякий случай озабоченно напомнил Федор, подпихивая ей три отдельные бумажки.

— Не беспокойтесь, я все пересчитаю! — ободряюще улыбнулась ему Катя. — Ну, поехали!

Она взяла верхнюю пачку из первой стопки, ловко перегнула ее по длине, одновременно стягивая с нее бело-желтый бумажный поясок, хрустко, как колоду карт, распушила пачку большим пальцем руки, вложила ее в приемный бункер счетной машины и нажала клавишу «Пуск». Машина ожила, закрутила лопастями крыльчаток, захватила ими нижнюю купюру, вынесла ее вниз и, пронзительно запищав, остановилась, замигав красными лампочками на приборной панели. Катя удивленно подняла брови, вынула прошедшую через машину бумажку, переложила ее на верх пачки и опять запустила крыльчатку. И снова, пропустив сквозь себя первую банкноту, машина, возмущенно пища и мигая, остановилась.

— Что такое? — спросил, подходя, привлеченный писком Сережа.

— Машина считать не хочет, — нервно ответила Катя. — Не знаю, что ей надо.

Она попробовала еще пару раз, но все с тем же результатом.

— Странно, — сказал Сережа, беря верхнюю купюру в руки и поднося ее к глазам. — Я один раз видел, как машина не хочет считать заведомые фальшивки. Тогда она вела себя точно так же.

В Катиных глазах мелькнул испуг, ее уши мгновенно сделались пунцовыми. К счастью, Сережа, перейдя от органолептического исследования стодолларового портрета Франклина к его изучению с помощью просмотрового детектора, был полностью поглощен процессом переключения его многочисленных ламп и не обратил внимания на Катин мандраж.

— Не знаю, по мне, так нормальная сотка, — пожал он плечами, возвращая банкноту в машину. — И в ультрафиолете, и в отраженном, и в проходящем светится вроде правильно. Конечно, я не специалист… Может, отключить режим автоостановки?

Катя кивнула, молча ткнула пальцем одну из клавиш на панели и снова запустила машину. Та весело закрутилась, и вся пачка, как песок в часах, быстро перетекла из верхнего бункера в нижний. «Слава богу»! — облегченно подумал Федор, напряженно наблюдавший за ситуацией, которую он не до конца понимал и на которую не имел возможности повлиять.

И тут он увидел, как Катино лицо, минуту назад полыхавшее румянцем, прямо у него на глазах начала покрывать бледность. «В чем дело, ведь пачка сосчиталась?» — хотел спросить он, но осекся, увидев, как на дисплее машины рядом с числом «100», означающем количество прошедших через машину купюр, пульсирует красная лампочка с надписью «Alarm» — «Тревога».

— В чем дело, почему тревога? — спросил Федор Катю вмиг пересохшими губами.

— Потому что машина сообщает, что ее только что заставили сосчитать сто банкнот, с подлинностью которых она не согласна, — ответил вместо Кати Сережа, и в его глазах мелькнуло какое-то непонятное Федору, но очень-очень неприятное выражение.

Это был уже 1985 год. Горбачев объявил гласность и перестройку. На Черемушкинском рынке появились первые кооператоры с медными браслетами. Заниматься вязанием стало возможно не после, а вместо работы. Антонина Васильевна снова ушла с литейно-механического, и в их комнате появилась вязальная машина. Доча в свободное от уроков время помогала матери, и свитера с кофточками у них теперь брали оптом. Жизнь, по крайней мере материальная ее составляющая, понемногу начала налаживаться. Смерть отца уходила в прошлое, воспоминания о нем переставали отдаваться уколами в сердце. Не напоминала о себе и болезнь.

Федор почувствовал, как похолодели кончики его пальцев. Но как же так, ведь Катя говорила, что те две купюры не могли определить никакие детекторы, а тут — просекла простая считалка, всего-то, небось, проверяющая купюры по размеру?! Может ли быть, чтобы умница-Катя с ее интерполовскими курсами ошиблась?

— Этого не может быть, — неожиданно для себя самого спокойно и внятно произнес Федор, твердо глядя на Катю. — Деньги из совершенно надежного банка, я только вчера снял их со счета.

Кате нужен был этот толчок, чтобы выйти из ступора, в котором она находилась.

— Конечно, конечно, — включилась она, и ее испуганные глаза приобрели осмысленное выражение. — Совершенно нормальные доллары, это же видно. Сейчас проверим их на детекторе.

Она взяла одну купюру из пачки и поднесла ее к узкой приемной щели детектора. Ее пальцы дрожали, она никак не могла вставить купюру. Сережа с выжидательно поднятыми бровями хмуро наблюдал за ее манипуляциями. Было видно, что от этого Катя нервничает еще больше. Господи, что ж она так мандражирует?! Конечно, Федор — вроде как бы ее клиент и, разумеется, Кате и положено быть небезразличной к тому, что сейчас происходит, но не в такой же степени! Ведь если Сережа что-нибудь заподозрит, он может своей властью просто отменить обмен, и что тогда?..

Но наконец Катя справилась с банкнотой, и машина, прожужжав, втянула ее в свое чрево. Секунда или меньше, в течение которых машина раздумывала, показались Федору вечностью. Но вот машина выбросила купюру с обратной стороны, и на панели вспыхнула зеленая лампочка — контроль пройден. Катя облегченно вздохнула, Федор — выдохнул.

— Ну, я же говорила! — торжествующе воскликнула Катя, размахивая перед Сережиным носом зеленой бумажкой. — Ты удовлетворен? Или что-нибудь имеешь против мнения самого умного на свете швейцарского сканера за штуку баксов?

— Кать, да я, собственно, и не сомневался, — с коротким смешком пожал плечами Сережа. — И вообще, это же ты — эксперт, тебе и принимать решение. Но мне было бы спокойнее, если бы удалось выяснить, почему при этом эти деньги не проходят через простой тупой счетчик?

На Катином лице отразилась растерянность. Было видно, что она не знает, как ответить на вопрос, а замначбез Сережа совершенно прозрачно намекнул, что хотел бы, чтобы были соблюдены все формальности. И его сжатые в упрямую ниточку губы со всей очевидностью говорили Федру, что, невзирая на воздыхательное отношение к Кате, в этом вопросе безопасник будет непреклонен.

— А нет еще одной машины? — взял инициативу в свои руки Федор. — Возможно, эта просто вышла из строя?

— Ну, этого-то добра у нас как грязи! — усмехнулся Сережа. — Сейчас принесу.

И он скрылся за одной из узких дверей, ведущих в кассовые кабинки. Его не было ровно столько, чтобы Федор успел подмигнуть Кате — мол, все в порядке, держись, и послать ей губами воздушный поцелуй. Катя слабо улыбнулась в ответ, и ее напряженно сдвинутые брови разгладились.

Сережа вернулся, неся в руках точно такую же счетную машинку, поставил ее рядом с первой, воткнул в розетку. Катя сосредоточенно, как тяжелоатлет к штанге с рекордным весом, шагнула к машинке. Положила пачку долларов в приемный лоток, решительно нажала клавишу. Машинка закрутилась, подхватила нижние листы и в мгновение ока перелопатила всю пачку, жизнерадостным пиканьем доложив о завершении работы. Катя улыбнулась, переложила пачку в первую машину, запустила ее, но та снова упрямо застопорила на первой же банкноте. Катя вынула из машинки доллары, взяла с вершины денежной пирамиды упаковку пятирублевок, безо всякого почтения разорвала перепоясывающую ее крест-накрест бумажную ленту, положила пачку на машинку и на лицевой панели переключила тумблер «select currency» — «выбор валюты» из положения «USD» в положение «RUR» — российские рубли. Машинка закрутилась и, точно так же, как с долларами, застряла на первой же банкноте.

— Он прав, она не работает! — воскликнула Катя, обращаясь к Сереже и жестом прокурора в сторону скамьи подсудимых указывая на машинку. — Экономите на сервисном обслуживании, и она просто сломалась!

— М-да, похоже, дриснул аппарат, — согласился Сережа, беря машинку в руки и поворачиваясь к Федору. — Вы уж извините за задержку, но даже японская техника иногда выходит из строя.

— Да нет проблем! — улыбаясь, вскинул ладони вверх Федор. — Недоразумение, бывает!

Только сейчас он почувствовал, с каким напряжением дались ему эти последние десять минут. Ноги сделались ватными, неудержимо захотелось присесть. Только категорическое нежелание хоть как-то показать Кате свою слабость в присутствии красавца Сережи удержала Федора от того, чтобы не опуститься тихо на стульчик. А вот Катя, напротив, сразу воспрянув, принялась наверстывать потерянное время. Ее руки порхали над столом, как крылья колибри. Со сноровкой карточного шулера она раздевала пачки долларов и складывала их в неумолчно стрекочущую машину. Каждую сосчитанную пачку она брала и, ловко взвеерив ее наподобие колоды карт, внимательно изучала банкноты в просмотровом детекторе, попеременно включая разные режимы освещения. Затем из пачки в произвольном порядке она брала две-три банкноты, пропускала их через «умный» детектор. Только потом, сбив пачку в плотный брусок, она снова одевала ее в желто-белую бумажку. И хотя каждую из этих операций Катя выполняла со скоростью автомата Калашникова, прошло не меньше двадцати пяти минут, прежде чем вся сумма была сочтена и проверена. Но вот последняя пачка легла на стол, и, пощелкав клавишами калькулятора, Катя, обращаясь к Федору, объявила:

— Пятьсот тысяч долларов ровно. На тринадцать миллионов девятьсот двенадцать тысяч пятьсот рублей по оговоренному курсу.

Федор, как и положено клиенту в такой ситуации, индифферентно улыбнулся, пожал плечами — ну, да, наверное. Катя перевела вопросительный взгляд на Сережу, и тот, утвердительно кивнув в ответ головой, поднес ко рту рацию.

— Эй, в повозке, хорош спать! — произнес он в микрофон, смешно кривя губы на одну сторону. — Шагайте сюда. Пакуемся и на базу.

«Понял, идем», — после короткого эфирного шипения донеслось из рации. Через минуту еще двое качков в черном вошли в комнату. На их офицерских ремнях висели пистолетные кобуры, в руках у одного был такой же, как у цербера при входе, помповый дробовик.

— Давайте сумочку, — обратился к Федору Сережа. — Мои орлы помогут вам упаковаться.

Федор протянул сумку одному из «орлов». Тот, расстегнув ее зев, насколько хватало «молнии», профессиональным движением взмахнул огромной сумкой в воздухе, натянул ее на денежный штабель, подхватил, натужно перевернул, гулко стукнул вмиг ставшей квадратной сумку о стол и снова вжикнул застежкой. Эта операция заняла у него времени меньше, чем второму — покидать со стола принесенные Федором доллары в инкассаторский брезентовый мешок с железной планкой по верху.

— Ну, рад был познакомиться, — подошел к Федору Сережа, протягивая на прощание руку. — Где у вас машина? Ребята проводят и сумочку донесут, а то вам одному тяжеловато будет.

Ошарашенный таким неприкрытым выпроваживанием, Федор недоуменно посмотрел на Катю.

— Ну, моя миссия тоже завершена, а нам с Федором по пути, — улыбаясь, пришла она ему на помощь, сдергивая с вешалки дубленку. — Мы договорились, что он меня подвезет.

— А-а, — неопределенно промычал Сережа, до хруста стискивая Федору руку. — Ну, счастливого пути.

Первыми из комнаты вышли «орлы», вдвоем неся сумку с деньгами, затем Катя и последним — Федор. Даже уже поднимаясь по узкой холодной лестнице, он ощущал у себя между лопаток острый неприязненный Сережин взгляд, хотя между ним и замначбезом было уже две железных двери. Только когда Федор вышел наружу, его отпустило это ощущение. Через минуту они с Катей уже сидели в салоне дожидавшейся их «Ауди».

— Здравствуйте, — сказала Катя, с трудом умещаясь на заднем сиденье рядом с сумкой и протягивая водителю руку. — Я Катя.

— Очень рад, — заулыбался в бороду Алексей Николаевич, галантно поцеловал Кате пальцы и с пониманием кивнул на сумку — Все в порядке?

— Вроде, — отозвался Федор, озабоченно глядя на часы.

Было двенадцать ноль семь. Закончился только первый, наиболее простой этап, дел было еще — начать и кончить, а они уже отставали от графика.

— Куда? — тонко уловив ситуацию, спросил Алексей Николаевич, заводя двигатель.

— Сейчас, — отозвался Федор, разворачивая список. — Госпитальная, пять дробь восемь. Кажется, это где-то в Лефортово? Можем быть там через двадцать минут?

— Попробуем, — лаконично отозвался Алексей Николаевич. — Пристегните ремни.

И мощно взял с места.

На Госпитальной улице была та самая вторая по счету обменка, куда Федор дозвонился и где ему твердо пообещали продать от «полтинника» и выше. Они летели туда по Волгоградке, через Калитники, Рабочую улицу и площадь Сергия Радонежского, потом по Волочаевской и набережной Яузы. Федор с головой ушел в изучение своего списка с целью выстроить оптимальный маршрут последующего передвижения.

Тем временем Катя, как патологоанатом, рылась во вскрытом чреве сумки, перекладывая в черный мусорный пакет рубли для этой первой операции по превращению фальшивых долларов в настоящие.

— Ты мог бы позвонить им и спросить, сколько точно они могут нам продать и по какому курсу? — постучала она Федора по спине, доставая из-за пазухи тот самый бухгалтерский калькулятор. — Я отсчитаю тебе точную сумму, чтобы не терять там времени.

Федор оторвался от сложностей решения оптимизационной задачи, кивнул и полез за мобильником. Он уже набрал было номер обменного пункта, как вдруг обратил внимание на мигающий индикатор зарядки на дисплее телефона. Ёкарный бабай, как же можно быть таким идиотом?! Как же он не позаботился о том, чтобы забрать из Коровина зарядное устройство? Мало того, что телефон прямо сейчас необходим как воздух, так ведь еще и Шер-Хан будет звонить именно на него! Ну и что теперь делать? Зла не хватает, в натуре, блин!!!

— Возьми мой, — сказала Катя, без слов поняв, что случилось. — Просто переставь сим-карту. Или лучше — нет. У тебя сколько денег на счете?

— Восемьдесят семь центов, — ужаснулся Федор, выслушав сообщение гнусавой эмтээсовской женщины-автоинформатора. — За последние два дня я проболтал целое состояние! Нужно срочно купить карточку…

— Не надо, — остановила его Катя. — Похититель ведь будет звонить только вечером? Просто выключи свой аппарат и звони с моего, — за все мои разговоры платит банк.

— А если вдруг он позвонит раньше? — засомневался Федор. — Нет, оставаться без связи я не могу.

— Тогда просто переадресуй все свои входящие на мой номер, — на секунду задумавшись, нашла выход из ситуации Катя.

— Я не умею, — честно, хотя и нехотя признался Федор.

Катя улыбнулась, вынула из пальцев Федора его старенький «Сименс», поколдовала с двумя телефонами и через минуту протянула ему свою изящную серебристую раскладную «Моторолу».

— Алексей Николаевич, — осторожно тронула она за плечо водителя, — у вас есть мобильный? Не могли бы вы просто набрать два номера? Нам нужно проверить связь.

Тот молча достал из бардачка мобильник, протянул через плечо Кате, улыбнулся ей в зеркальце заднего вида, — мол, давай сама, мне нужно вести машину. Катя взяла аппарат, последовательно набрала свой и Федора номера, и оба раза зазвонила ее «Моторола».

— Ты чудо! — сказал Федор, глядя на Катю влюбленными глазами и не понимая, почему он не говорит ей вместо этих слов того, что ему нужно было бы сказать на самом деле.

— У меня же техническое образование! — скромно улыбнулась она в ответ.

Федор позвонил в обменник, с радостью узнал, что там «наскребли» для него аж шестьдесят три тысячи, и уточнил курс. Когда через несколько минут «Ауди» взвизгнула тормозами у неприметной вывески «Обмен валюты», в черном мусорном мешке лежала нужная сумма, посчитанная до рубля. Федор выскочил из машины, бегом добежал до двери обменника и уже через девять минут, отказавшись от пересчета приготовленной для него валюты, снова плюхнулся на сиденье. Первый блин получился более чем не комом! Федор был радостно возбужден, его физиономия сияла.

— Так, куда теперь? — поинтересовался Алексей Николаевич. — Северным маршрутом поедем или южным?

Улыбка сошла с лица Федора. Большую часть времени по пути сюда он, время от времени советуясь с Алексеем Николаевичем, пытался проложить маршрут их дальнейшего движения так, чтобы успеть объехать как можно большее число обменок, где было договорено о наиболее крупных суммах. На юге Москвы — от Нагатинского Затона до Матвеевского находилось всего пять обменок, и все они были на весьма приличном удалении друг от друга. Как назло, три из них были — самые «жирные». Подавляющее же большинство их сосредоточилось на севере и северо-западе, правда, тоже в высшей степени некомпактно. Заканчивать же обменную эскападу целесообразно было в любом случае в Центре, где тоже была парочка, чтобы быть готовым после звонка Шер-Хана оперативно выдвинуться в любую точку столицы.

Ни «южный», ни «северный» маршруты, как условно назвал их Федор, отдельно друг от друга не давали в итоге нужной суммы, и в любом случае проехать успеть можно было только по одному из них. Безусловно, из Текстилей однозначно выгодно было бы продвигаться к югу — через Люблино и Марьино на Каширку, по ней в Нагатино и «далее везде». Но пунктом номер один в программе, бесспорно, было Лефортово, и теперь, уже уехав прилично к северу, определиться с выбором было гораздо сложнее.

Тем более что Федор знал за собой особенность «тормозить» при принятии ответственных решений, особенно когда вероятность правильного выбора, как сейчас, была не выше, чем при игре в орлянку. Это потом, сделав выбор, Федор следовал ему с последовательностью атакующего носорога и никогда не грыз себя в случае ошибки. Но сейчас, разрываемый сомнениями, он в изнеможении даже закрыл глаза и бессильно откинулся на подголовник. Громким тиканьем часов на приборной панели ощутимо уходило время; нетерпеливо, как гонщики перед стартом, подвывал педалью газа Алексей Николаевич. Господи, если бы не была так высока ставка!..

Так юг или север? Федор подумал, что хуже знает те, южные районы; северные же, напротив, были ему — дом родной. И вообще Федор не понимал и не принимал Юга с его холерическим темпераментом и жаркой чувственностью. Он сам был сангвиник, и ему был гораздо ближе холодный, рассудительный и терпеливый Север. Федор выбрал северный маршрут.

— На Олений Вал! — решительно скомандовал он Алексею Николаевичу, открывая глаза.

— Есть, командир! — с энтузиазмом застоявшегося жеребца ответил тот, беря с места в карьер. — Здесь рядом, мигом домчим.

Они снова выехали на Госпитальную набережную и понеслись вдоль заснеженной Яузы. Их следующий остановочный пункт был в Сокольниках, после которых их «северный» маршрут лежал на улицу Бажова, оттуда по Сельскохозяйственной улице и Алтуфьевскому шоссе доходя чуть не до Кольцевой, через Лианозово поворачивал к Дмитровке и по ней вел в Центр. На Петровско-Разумовской им нужно было снова развернуться в сторону области и почти сразу же уйти налево, на Большую Академическую, к Ленинградке. На Соколе маршрут снова вилял, уводил их на Волоколамское шоссе и через площадь Курчатова и Щукино приводил в Строгино. Там Федор предполагал вернуться назад, и проехать через улицу Народного Ополчения и Крылатское.

Но возможен был и другой вариант — выйти на МКАД и снова въехать в Москву по Рублевке. Дальше нужно было смотреть по времени и сквозить по Можайскому шоссе к Смоленке либо с заездом в одну из «южных» обменок, в Матвеевском, либо без. На Садовом и в Центре было три точки, после которых теоретически можно было бы успеть на ту самую Квесисскую, без малого замкнув петлю «северного» маршрута, огромным лассо захлестнувшим треть Москвы. В течение этого огромного, километров больше ста, путешествия им предстояло — где совсем по пути, где с серьезным «заездом» — попасть в четырнадцать обменок, в каждой из которых Федор должен был купить в среднем по тридцать тысяч долларов с мелочью. По предварительным договоренностям столько не набиралось, хотя если бы дело пошло так же, как в Лефортово, то не пришлось бы даже объезжать все это количество.

Первоначально казалось, что так и будет. На Бажова удалось купить существенно больше валюты, чем обещали утром по телефону, а в обменке у ВВЦ — так просто втрое. Федор ликовал — еще бы, после первых трех остановочных пунктов у них было уже почти сто пятьдесят тысяч!

Но вслед за этим начались проблемы. В одной из обменок телефон был постоянно занят, а по приезде она оказалась закрыта без объяснения причин. Федор от отчаяния пнул стоящую у запертой двери раскладную вывеску, гордо сообщавшую о круглосуточном и бесперерывном графике работы этой шарашкиной конторы, но долларов в активе от этого не прибавилось. Десять минут они потеряли на неизбежную заправку. На Алтуфьевском шоссе, прозванном водителями «дорогой светофоров», потери составили уже четверть часа. В обменке в Строгино из-за опоздания инкассаторской машины — целых тридцать пять минут. Федор — про себя — рвал и метал, но сделать ничего не мог. От графика они отставали все больше.

Давно стемнело. Если бы не прекрасное знание Москвы и водительский талант Алексея Николаевича, дела были бы совсем швах. А так без четверти восемь вечера, когда у них было в активе четыреста тринадцать тысяч долларов и сорок пять минут времени, они были уже на Садовом, спеша к обменке в районе Маяковки, где для них до восьми часов держали заказ. Правда, всего-то пятнашку! В пассиве же значилось, что за последние полчаса нужно было решить нерешаемую задачу — в четырех оставшихся обменках успеть купить недостающие семьдесят две тысячи, которых в них и не набиралось.

Федор был мрачнее тучи и все чаще в ожидании звонка Шер-Хана посматривал на дисплей мобильного. Катя, привалившись к почти пустой уже сумке, клевала носом. Алексей Николаевич в унисон общему напряженному молчанию, царившему в салоне, был хмуро-сосредоточен и с точностью автомата вел машину на запредельных по меркам Садового кольца скоростях. В этот момент из ряда машин у обочины, мимо которых они только что просквозили, первыми уходя со светофора, враскачку, как баркас от причала, отвалил милицейский «УАЗик», расцветившись, словно новогодняя елка, вспышками синих и красных огней. Не имея, разумеется, никаких шансов достать «Ауди», менты врубили пронзительно-заунывную сирену, и в перерывах между ее завываниями принялись на всю Садово-Кудринскую вещать из рупора на крыше: «Ауди» номер триста пятнадцать, остановиться, прижаться к обочине! «Ауди» номер триста пятнадцать, остановиться, буду стрелять!»

— Триста пятнадцать — это же мы! — закрутил головой Алексей Николаевич, резко тормозя и кладя руля вправо. — Какого черта?!

— Скорость? — озабоченно спросил его Федор, пропустивший момент начала преследования их милицейским баркасом.

— Стрелять? За скорость?! — глуша мотор, пожал плечами Алексей Николаевич. — Вряд ли. Хотя у нас все возможно!

Но, похоже, их остановили не за скорость. Визжа тормозами, «УАЗик» остановился чуть не перпендикулярно бордюру прямо перед носом «Ауди», едва не снеся ей левую фару. Красно-синие дискотечные сполохи ярко залили салон. Сирена выла так, что, случись это близ кладбища, повсеместное восстание мертвецов, сопровождающее, по Апокалипсису, конец света, определенно началось бы раньше графика.

— Господи, что случилось? — встрепенулась ото сна Катя.

Федор и сам был бы не против узнать ответ на этот вопрос. В его голове в такт чередованию красных и синих вспышек пульсировали две мысли о причинах происходящего. Предположение, что такая помпа вызвана тем, что в Катином банке уже докопались, что полмиллиона долларов оказались фальшивыми, сменялось уверенностью, что это захват его, Федора, как подозреваемого в убийстве Алексея Куницына.

— Полагаю, сейчас мы это узнаем, — угрюмо ответил он.

Распахнулись сразу все двери «УАЗика», из него, как шарики из сломанного подшипника, посыпались одинаковые серые люди в касках и с короткими десантными «Калашниковыми» в руках. Они окружили «Ауди» со всех сторон и взяли сидевших в салоне на мушку. Федора охватило странное ощущение, что сейчас должен появиться кто-то, кто скажет этим серым и безликим «Пли!», и — «В дальнюю волость, в заоблачный плес…» А вот как раз и он!

Из пассажирской двери неуклюже, задом слезая с высокой подножки, появился совершенно необъятной круглости мент в новеньком форменном бушлате нараспашку. Хотя погоны на бушлате отсутствовали, было ясно, что это самый главный Синьор-Помидор над своей лимонной гвардией. Потому что вместо каски на его голове была невероятных размеров фуражка с распластавшимся орлом на тулье, а в руках вместо автомата — громкоговоритель, известный в народе как матюгальник. Смешно переваливаясь из стороны в сторону, «Синьор-Помидор» подошел к «Ауди», широко, как Эйфелева башня, расставив ноги, встал между двумя автоматчиками и, страшно выпучив глаза, рявкнул в матюгальник:

— Всем выйти из машины! Руки держать на виду!

Федор вопросительно посмотрел на Алексея Николаевича. Тот внешне был спокоен, только его пальцы на ободе руля ощутимо подрагивали. В ответ он только укоризненно покачал головой и полез из машины.

— Не волнуйся, выходи спокойно! — стараясь не дрожать голосом, через плечо сказал Федор Кате.

Увещевал он, правда, скорее самого себя, потому мысль о том, что это — все, конец, и даже не ему, а Ирине, — ледяными тисками сжимала ему сердце, сводила с ума, лишала сил, воли, желания сопротивляться. С чувством приговоренного к казни, отправляющегося в свой последний путь, Федор открыл дверь и вышел из машины.

— Руки на крышу! Ноги расставить! — выдал в матю-гальник новую порцию инструкций «Синьор-Помидор».

Федор выполнил команду, уперся ладонями в холодный металл. Сзади к нему сразу подскочили, ткнули в почки стволом «калаша», больно ударили кованым ботинком по щиколотке: «Шире ноги, бля!» С другой стороны точно так же обрабатывали Алексея Николаевича. Через крышу тот бросил на Федора взгляд, в котором явно читалось: «Да, ребята, подвели вы меня под монастырь!» Испуганно озираясь по сторонам, вышла Катя. К счастью, ее не тронули, только крикнули «Помидору»:

— Товарищ майор, третья — почему-то баба!

— Баба? — со странным сомнением в голосе отозвался тот. — Может, первый напутал чего? Хотя, а вдруг шахидка?! Держи ее на всякий случай на мушке.

«Шахидка? Катя — шахидка? — медленно заворочалось у Федора в голове. — Что за чертовщина?!» Он обратил внимание вдруг, как черными кольцами, тая, расходится под его руками намерзший на крыше машины ледок, и со странным удивлением понял, что не чувствует холода. И сразу же в кончики пальцев вступило, заломило тупо, но Федор обрадовался этой боли, чувствуя, что возвращается и способность соображать, а с нею — и надежда. Потому что в лимоньем стане чувствовалось какое-то беспокойство, словно все шло не совсем так, как у них было спланировано. По крайней мере, «Помидор» никаких дальнейших команд и инструкций по поведению не отдавал, а, бесцеремонно поставив матюгальник на капот «Ауди», глубокомысленно изучал какую-то бумагу, время от времени поднимая от нее хмурый взгляд то на одного, то на другого задержанного.

Проезжающие мимо машины притормаживали, и сидящие в них с неподдельным интересом смотрели, как шмонают не каких-нибудь несчастных армян или таджиков, а приличных с виду людей. Наконец, невнятно пробормотав себе под нос что-то типа: «Вот ё…!», «Помидор» извлек из внутреннего кармана рацию с длинной антенной.

— Первый, я пятый, — произнес он в решетчатый микрофон. — Прием!

— Первый на связи! — хрипло, но внятно прошипела в ответ рация. — Что у вас, пятый?

— Ну, короче, мы их взяли! — отчитался пятый, почему-то отворачиваясь в сторону. — Только тут не совсем все вяжется с ориентировкой. У них одна женщина оказалась, а вроде все террористы мужики были? И — не похожи они что-то на кавказцев, славяне с виду.

В рации что-то хрюкнуло, и наступила тишина. Смысл услышанного сверкнул в мозгу Федора спасительным лучом солнца среди туч, глотком кислорода утопающему. Неужели вся эта операция, по сравнению с которой штурм Берлина кажется ротными учениями, простая ошибка? Да нет, не может быть! Было видно, что в ожидании ответа «Помидор» очень нервничал. Он по-дембельски сбил фуражку на затылок, и от его взмокшего лба шел пар.

— Кого вы там взяли? — наконец переспросили по рации.

— Ну, ориентировка же прошла, — увещевательно нагнулся вместе с рацией к земле помидор. — Трое, автомобиль «Ауди», номер триста восемнадцать или триста пятнадцать. Только я ж говорю, одна женщина…

— Да их сейчас здесь берут, — донеслось в ответ из рации. — Дайте данные по машине!

— Данные по машине! — защелкал в воздухе пальцами «Помидор», обращаясь к тому автоматчику, который держал Алексея Николаевича.

— Документы в заднем левом кармане брюк, — меланхолично произнес Алексей Николаевич и посмотрел на Федора.

Его глаза грустно хохотали. «Лимончик» с автоматом достал из указанного места пачку документов и бегом отнес их «Помидору». Тот толстыми дутыми пальцами неловко развернул их, роняя на снег вложенные вовнутрь бумажки, достал техпаспорт и зачастил в рацию:

— Первый, автомашина «Ауди» сто, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года выпуска, государственный номер Анна, триста пятнадцать, Олег, Роман, семьдесят седьмой регион!

— Понял вас, пятый, — ответили в рации. — Советую более внимательно изучить ориентировку. Там госномер указан неточно, но марка машины — совершенно конкретно. «Ауди» «A-восемь» прошлого года выпуска от второй по счету «сотки» отличается как зима от лета. Проверьте у водителя и пассажиров документы, машину на угон и, если «ноль», отпускайте.

— Понял вас, первый, — неохотно ответил «Помидор», надвигая фуражку на самые брови. — Конец связи!

Автомат перестал упираться Федору в спину, он принял нормальную позу и размял затекшие ноги. Весело подмигнул Кате — кажется, пронесло! Но, как всегда, после решения неожиданной сиюминутной проблемы сразу навалились все остальные, старые. В обменке на Маяковке, до которой было рукой подать, они явно уже пролетели, на часы можно было даже и не смотреть. Еще какое-то время у них проверяли документы, переговаривался по рации «Помидор», проверяя «Ауди» на предмет всевозможных угнанностей. В общем, когда к ним, уже порядком замерзшим, переваливаясь, подошел майор-«Помидор» с толстой пачкой всех их документов в руках, было уже двадцать пять минут девятого.

— В общем, граждане, ошибочка вышла, — сказал он, протягивая документы Федору. — Идет операция «Вихрь- Антитеррор», и по внешним данным вы оказались похожи на террористов. К тому же ехали быстро. Так что, извиняюсь, конечно, но прошу отнестись с пониманием.

— Да, конечно, мы понимаем, — один за всех покивал ему головой Федор.

Он не хотел вкладывать в эти свои слова хоть какого-нибудь сарказма — ему не интересно было сейчас ерничать перед этим комком жира с «вертолетной площадкой» на голове. Но, наверное, не получилось, потому что «Помидор» очень внимательно и зло вдруг посмотрел Федору в глаза и сказал внятно:

— Спасибо бы сказали, что мордами в снег вас всех не положили!

Он рывком забрал с капота свое орудие производства и властно махнул своим «лимончикам» — уходим! Те, как патроны в обойму, повскакивали в кузов, и «УАЗик», рыча, отъехал, обдав оставшихся удушливым низкооктановым выхлопом.

— М-да, прогнило что-то в королевстве Датском! — задумчиво процитировал Шекспира Алексей Николаевич, глядя ему вслед, и озабоченно повернулся к Федору и Кате: — Ну что, поехали время наверстывать?

— Я бы покурила, — вполголоса сказала Катя, зябко кутаясь в воротник дубленки. — Меня колотит всю.

— Две минуты, — улыбнулся суперводителю Федор. — Некуда особо уже спешить.

Тот виновато развел руками — мол, что ж, жаль, я сделал все что мог — и полез в машину. Катя достала из кармана сигареты и зажигалку, но высечь искру у нее не получалось — так тряслись руки. Федор вынул зажигалку из ее ледяных пальцев, дал прикурить, поплотнее запахнул ей на груди дубленку.

— Да, крупно повезло, — покачал головой он. — Второй раз за сегодняшний день!

— Какой первый? — спросила Катя, глубоко затягиваясь.

— Ну, с машинкой-то счетной, — подняв брови, пояснил Федор. — Повезло, что удалось доказать, что машинка сломанная была.

— Она не была сломанная, — сказала Катя, стуча. зубами, отчего сигаретный дым вместе с паром от дыхания вырывался из ее рта прерывистыми затейливыми завитками. — Она была как раз уж слишком даже не сломанная.

— В смысле? — не понял Федор. — Как не была? Но ведь ни те, ни те деньги не прошли через нее?

— Ни те, ни те и не должны были пройти, — ответила Катя. — Правда, только после того, как Сережа, когда ловил машинку, своими музыкальными пальчиками случайно включил кнопку инфракрасного детектора. Я только сейчас поняла это.

На современных деньгах есть много степеней защиты, — пояснила Катя, — в том числе так называемые метамерные ИК-контрастные краски. На российских деньгах они присутствуют на банкнотах всех номиналов, на долларах США — только на последних «цветных» пяти-, десяти- и двадцатидолларовых купюрах. На сотках — только тех, которые выпущены после 1999 года. Подделать метамерные краски пока еще никому не удавалось, по крайней мере Катя фальшивок, которые бы проходили через инфракрасный детектор, еще не встречала. Тот, кто подделывал доллары, которые оказались у Федора, прекрасно знал это, поэтому все они датированы 1998 годом. Зная это, Катя заранее отключила инфракрасные датчики и на счетной машинке, и на детекторе. Сережа же случайно этот датчик при падении машинки включил. Катя, растерявшись, сначала долго не могла понять причину, почему деньги не проходят, а потом — как ИК-сканирование оказалось активированным.

— Но ты ведь поняла же в конце концов, в чем причина, верно? — переспросил в недоумении Федор. — Почему же ты тогда не объяснила все это Сереже? Или просто снова не переключила тумблер?

— В той ситуации, если бы я что-то стала менять в настройках машинки, Сережа вполне мог бы меня заподозрить в сговоре с тобой и отменить сделку, — резонно возразила Катя. — А на объяснение всего я потратила бы гораздо больше времени, чем просто показав, что техника не работает. Сережа — не Спиноза совсем, ему чем проще, тем доходчивее.

— Ну да: то, что можно понять посредством меньшего, не следует понимать посредством большего! — усмехнулся Федор. — Один умный мужик по фамилии Оккам вывел этот принцип торжества человеческой ограниченности еще веке в четырнадцатом! Но ты ведь говорила, что на российских рублях тоже есть эти самые метамерные краски? Почему же их машинка не забраковала?

— На купюрах всех номиналов, начиная с десяти рублей, — уточнила Катя. — Пятерки — единственные, на которых их нет. Пятирублевые купюры вообще уже давно не печатают, заменяют монетами. Видимо, какое-то их количество зависло в банке, вот дежурный кассир и решил «впарить» их тебе по случаю срочности. Что ж, сами и напоролись.

Который уже раз за двое последних суток, что он снова знал Катю — все ту же, но и совсем другую, Федор поймал себя на том, что восхищается ею. Он шагнул к ней, вынул из ее пальцев догоревшую сигарету, выбросил в снег. Взял в ладони ее вконец заиндевевшие пальцы, пахнущие дымом, поднес к губам и поцеловал. «Я люблю тебя, Катя!» — почувствовал, что должен сейчас и, главное, хочет сказать Федор, но успел произнести только: «Я…» Потому что зазвонил Катин телефон. Федор быстро посмотрел на часы — ровно двадцать-тридцать. Это мог быть только Шер-Хан. Сердце бешено заколотилось: Федор ждал этого звонка, и все же он оказался для него совершенно неожиданным.

— Да, — коротко ответил Федор. — Слушаю.

— Время истекло, — раздался в трубке низкий голос, от звуков которого у Федора мурашки пробежали по коже. — Ты собрал деньги?

— Да, — с полусекундной задержкой ответил Федор.

— Это хорошо, — сказал Шер-Хан. — Южный порт знаешь? На проходной скажешь, что идешь в сауну, — тебя пропустят. Машину оставишь снаружи, зайдешь в ворота пешком. Дойдешь до здания управления порта — это рядом. Слева от управления пустырь, посередине — фонарь. Встречаемся там ровно через час. Будешь ждать меня под фонарем. Ты все понял?

— Да, — в третий раз сказал Федор. — Как моя жена? Ты привезешь ее?

— Что, хочешь знать, вести с собой ментов или нет? — зло усмехнулся Шер-Хан. — Не знал, что произвожу впечатление дурака!

— Я никуда не обращался, — тихо и спокойно ответил Федор. — Я не враг своей жене и не хочу, чтобы моя дочь осталась без матери. Я просто хочу получить ее назад.

— Другие платят за то, чтобы избавиться от жены, а ты торопишься снова стать женатым человеком! — рассмеялся Шер-Хан, но сразу снова стал серьезным: — Твоя жена в надежном месте. Но ты можешь не сомневаться: если ты привезешь деньги, ты получишь ее назад. Шер-Хан — человек слова.

«Ну, вот и все, — устало думал Федор, невидяще глядя на потухший дисплей мобильника. — И что теперь делать, как объясняться с этим, блин, человеком слова, черт бы его драл?! Типа: «Слышь, генацвале, пятнадцать процентов от оговоренной суммы рублями не возьмешь, а то я тут малость не успел с обменом?!» А он в ответ: «Да, в натуре, нет проблем, брателло, только мне деревянные без надобности, ты их себе оставь, а я просто от жены твоей тоже пятнадцать процентов оттяпаю — и квиты? Ты без какой части ее тела предпочитаешь дальше обходиться — без филе? Или, может, без грудинки?»

— Ну что?! — с тревогой в глазах спросила Катя, дергая его за рукав.

Федор вздрогнул, отрываясь от этого чудовищного в своей фантасмагорической нереальности и в то же время парализующего, как страшный сон, виртуального разговора с Шер-Ханом. Нет, этот не будет торговаться. Этот скажет: «Ты не человек слова!» И — все…

— Встреча через час, все оставшиеся обменники из списка не по пути, — хмуро ответил Кате Федор, открывая ей дверь. — Поехали, может, по дороге попадется парочка.

— Куда? — лаконично поинтересовался Алексей Николаевич.

— В Южный порт, — ответил Федор и, спохватившись, что под этим обобществленным названием в обиходе московских водителей подразумеваются многие совершенно разные объекты, пояснил: — В сам порт. Я, надо признаться, знаю только, где в «Южке» рынок автомобильный, а вот в порту ни разу не был.

— Я знаю, где это, — кивнул Алексей Николаевич. — Второй Южнопортовый проезд, по-моему, восемь или десять.

Федор уже давно не удивлялся картографическому знанию их водителем Москвы, и поэтому, кивнув головой, только уточнил:

— Как поедем? Через Таганку, по Дубровке и Шарикоподшипниковской?

— Знаете, Федор, если вам не принципиально, я бы предложил другой маршрут, — после короткого раздумья ответил Алексей Николаевич. — Мы сейчас вернемся на Третье кольцо в сторону Таганки и по улице Трофимова съедем с него прямо на Южнопортовую. Уверяю вас, так быстрее. К тому же я один раз попал на «Шарике» в аварию, и с тех пор…

— Как вы сказали — улица Трофимова? — перебил его Федор. — Стойте, стойте, дайте-ка я взгляну!..

Он достал из кармана затертый листок со списком обменников и обратился к самому его началу. Ха, так и есть! Самый первый обменный пункт, в который он позвонил, — тот самый, где экономически подкованная Зоя-из-мезозоя готова была продать ему «любую половину» от пятидесяти тысяч, каковое предложение Федор тогда зачеркнул как несерьезное, — находился на улице Тро-фи-мо-ва! Конечно, вопроса это не решает, но все равно — это лучше, чем ничего! Федор набрал номер, и прокуренный голос эксчейндж-гёрл прозвучал ему сладчайшим бельканто!

— А, это вы! — радостно узнала его Зоя. — Звоните, чтоб спросить, неужели мы таки на самом деле работаем? Где ж вы делися? Я тут для вас такую приличную сумму по всем сусекам соскребла, а от вас ни слуху ни духу!

— Приличную, простите, это сколько? — осторожно поинтересовался Федор.

— Ну, пятьдесят же вы просили? — переспросила рядовая обменного фронта. — Или сколько вам нужно? У меня и больше есть.

Федор, у которого от только что пережитого стресса напрочь вышибло из головы всю их обменную бухгалтерию, нетерпеливо защелкал пальцами, но Катя уже совала ему под нос бумажку с расчетами.

— Восемьдесят семь тысяч, — выдохнул Федор, боясь верить в удачу. — Есть?

— Ха, вы не поверите — как раз впритык наберется! — воскликнула Зоя. — Приезжайте уже быстрее, а то я до десяти. Оно мне надо, чтобы моего клиента на сменщицу записали?!

Да, вот это удача! Но ни сил, ни желания хоть как-то выражать эмоции по этому поводу сил у Федора уже не было совершенно. Он только повернулся к Кате и показал ей оттопыренный большой палец — все о’кей! И еще подумал — как же странно и непредсказуемо судьба иногда сдает нам карты событий! Что, если бы он утром не вычеркнул мезозойную Зою из списка или сразу поехал бы к ней за ее двадцатью пятью тысячами? Или даже если бы он позвонил ей в середине дня, узнал, что у Зои есть существенно большая сумма и повернул бы к ней с полпути, сломав маршрут передвижения? В любом случае полная сумма так и осталась бы не набранной. И еще — если бы Алексей Николаевич по каким-то там причинам не испытывал бы нелюбви к улице Шарикоподшипниковская… Да-а, по какой же ниточке, по какому лезвию нам удается иногда переходить через неимоверные жизненные пропасти! И неожиданно для себя самого Федор прошептал вдруг одними губами: «Спасибо тебе, Господи!», за неимением небес возводя глаза к матерчатой обивке салона у себя над головой.

У Зои все прошло как по маслу, и за двенадцать минут до назначенного срока они подъехали к высоким воротам, над которыми старомодной дугой красовалась гордая надпись «Московский Южный речной порт».

— Ну, вот и все, мы приехали, — с нотками сожаления в голосе обратился к Алексею Николаевичу Федор. — К сожалению, наша потребность в ваших услугах на сегодня истекла.

— Жаль, — грустно улыбнулся в ответ их интеллигентный водитель. — Давно не приходилось возить таких приятных людей.

— А я давно не получал такого удовольствия от езды на пассажирском сиденье, — вернул комплимент Федор. — Кстати, откуда вы так хорошо знаете Москву? На профессионального таксиста вы, мягко скажем, не похожи.

— О-о, это интересная история, — засмеялся Алексей Николаевич. — Я наизусть выучил московские улицы задолго до того, как вообще сел за руль! Когда-то я работал в институте картографии и даже какое-то время возглавлял его. Но это было давно, очень давно…

При этих словах Алексей Николаевич помрачнел, его глаза подернулись пеленой.

— Так я и знал, — пробормотал Федор, сожалея, что затронул грустную для человека тему, и полез за кошельком.

Там после того, как большая части Катиной трехи для ровного счета была брошена в мешок, осталось двести долларов и пара тысяч рублями. Федор подумал, вздохнул, вынул обе сотки и протянул их Алексею Николаевичу. Тот посмотрел на них, поднял на Федора удивленные глаза:

— Вы не должны мне так много, — сказал он. — Мы договаривались ровно на половину.

— Берите, берите! — решительно тряхнул бумажками Федор. — Если бы не вы, у нас сейчас тоже, наверное, была бы в лучшем случае половина той суммы, ради которой мы весь день колесили по Москве.

— Спасибо! — с чувством сказал Алексей Николаевич, принимая деньги. — Если честно, лишние сто долларов мне сейчас очень, очень не помешают.

Федор протянул бывшему картографу руку, и тот крепко пожал ее. Они вышли из машины, Федору оставалось только закрыть за собой дверь. Алексей Николаевич, уже «воткнувший» было первую передачу, вдруг снова поставил рычаг на нейтралку и, навалившись локтем на пассажирское сиденье, сказал Федору, глядя на него снизу вверх:

— Не мое это дело, для чего вам столько денег и почему нужна была такая сложная операция с ними, но я уверен, что это для чего-то очень большого и важного для вас. Удачи вам! Думаю, у вас все будет хорошо!

Федор улыбнулся в ответ, хлопнул дверью, поднял руку с открытой ладонью — спасибо, пока, гладкой дороги! Вкусно дымя катализированным выхлопом, «Ауди» уехала, и Федор с Катей остались одни.

— Черт, надо же было отправить тебя с ним! — спохватился Федор, дернулся было за машиной, свистеть, догонять, но той уже и след простыл.

— Я с тобой, даже и не думай! — схватила его за рукав Катя.

— Ты что?! Куда — со мной, там может быть опасно! — воскликнул Федор. — Да и один я должен быть на встрече, это же ясно!

— А я спрячусь, я — незаметно! — запричитала, сделав брови домиком, Катя, повиснув у него на локте.

Федор понял — не шутит, не отпустит.

— Ну, не хочешь уезжать, подожди меня тут, — попробовал было не сдаться он, но Катя только молча замотала головой и еще сильнее сжала руками его локоть.

— Я тут с ума сойду одна, без тебя! — прошептала она, глядя на него преданными и умоляющими, как у бездомной собаки, глазами.

Федор бессильно вздохнул. Разумом он понимал, что неправильно это, что ему не надо брать Катю с собой, и в то же время втайне ему хотелось, чтобы она была там с ним.

— Тогда пошли скорее! — прикрикнул он на нее, умело разыгрывая раздражение, которого не было и в помине. — Осталось меньше десяти минут.

Ворота были наглухо задраены, и на первый взгляд казалось, что за ними нет никакой жизни. Но в левой створке различим был проем калитки, а рядом с ней — кнопка звонка. Федор подошел, надавил ее, и почти тотчас же открылось маленькое, как в двери тюремной камеры, квадратное окошко.

— Чего вам? — спросил сердитый голос, и на Федора из окошка зыркнули чьи-то маленькие злые глаза.

— В сауну мы, — как учили, ответил Федор.

— A-а, в сауну, — сразу сделался масленым голос. — Проходите, гости дорогие!

Лязгнул засов, калитка открылась, и, перешагнув через высокий порог, Федор с Катей зашли в ворота. Почти полностью скрываясь за створкой, у калитки суетился дедок-сторож, чем-то неуловимо напоминавший конвейерского Лукича.

— Дорогу-то знаете? — суетливо поинтересовался дедок.

Федор в ответ только кивнул, с удивлением разглядывая систему запирания ворот. Сами створки были автоматические, но сейчас они вдобавок были перехвачены мощным засовом и заперты огромным висячим замком. Тщедушному сторожу они были явно не по силам, да и не предполагалось, видимо, открывать их в ночное время. Интересно, как же в эти ворота через десять минут въедет Шер-Хан? Или он тоже придет на встречу пешком?

— Счастливенько попариться, — скабрезно ухмыльнулся дедок, кланяясь и по-военному держа руку под козырек своей ушанки. — Удовольствийце, так сказать, получить!

Не удостоив неприятного сторожа благодарностью, Федор взял Катю под руку, и они споро зашагали к видневшемуся в конце недлинной еловой аллеи зданию с колоннами, напоминавшему типичный дом культуры пятидесятых годов постройки. Это и было управление порта. Слева от него, как и говорил Шер-Хан, простиралось широкое пустое пространство — не то плац, не то пустырь. Стоящий посередине пустыря одинокий фонарь освещал только небольшую часть этой белой пустоты вокруг себя, а вне границы светового круга все резко проваливалось в кромешную темноту. С трудом различались штабели каких-то ломаных бетонных плит и фундаментных блоков по периметру площадки. Еще дальше, где, судя по всему, уже начиналась скованная льдом водная гладь, угадывались смутные очертания какого-то плавсредства — не то старого прогулочного катера, не то маленькой баржи. Далекими тусклыми пятнами светились окошки жилых домов-«ступенек» на том, высоком берегу Нагатинского затона.

После дневной метели было морозно и тихо. Ровное одеяло свежего девственно-чистого снега укрывало весь пустырь, и только одинокая цепочка собачьих следов, уходящих к берегу, нарушала эту холодную и печальную законченность. Да, жутковатое местечко! Федор поежился, а вцепившуюся в его локоть Катю так и вовсе била дрожь.

— Слышь, Кать, ну вот ты мне скажи: как вот здесь, в полевых условиях, он сможет быстро проверить, те ли это доллары или другие? — вполголоса спросил Федор. — При условии, что списка номеров купюр у него не может быть в принципе.

Его не настолько сейчас, когда дело с обменом было уже сделано, интересовал сам этот вопрос, сколько нужно было отвлечь Катю. Но та отнеслась к проблеме со всей серьезностью:

— Для этого есть много других способов, глупый! — сердито зашептала она в ответ. — В случае именно с этими купюрами достаточно сверить номер банка-эмитента. В Штатах есть двенадцать банков, имеющих право выпускать банкноты, и все они нумеруют свою продукцию буквами от А до L и соответствующей цифрой. Я же говорила, что эти подделки очень качественные, хотя бы потому, что номера купюр в разных пачках идут не подряд. Если бы полмиллиона долларов были пронумерованы подряд, можно было бы сразу предположить, что это партия фальшивок, потому что в реальной жизни так не бывает. А вот банк-эмитент на них на всех проставлен один — G7, Чикаго, но это вполне допустимо. Кстати, этот шифр встречается крайне редко, не знаю почему. На тех банкнотах, что у тебя сейчас, его нету ни на одной, я проверяла. Так что для того чтобы понять, те ли это доллары или другие, достаточно взгляда на верхний левый угол трех-четырех произвольно выбранных купюр. Понял?

— Понял, — ответил Федор, поражаясь уровню Катиной подкованности. — Но ведь про эти самые G7 надо, как минимум, знать?

— Естественно, — согласилась Катя. — Но почему ты думаешь, что он не знает?

«Интересно только, откуда? — подумал Федор. — Не от Дерябина же!»

— Ладно, ты давай спрячься вон за теми плитами, — убедившись, что Катя немного успокоилась, распорядился Федор, указывая ей на укрытый огромной снежной шапкой штабель чего-то бетонного метрах в пятнадцати за границей светового круга. — Сиди там и ни при каких обстоятельствах не высовывай носа, ясно тебе?!

Та по-деловому кивнула, скрылась в темноте, и только еще какое-то время слышен был хруст снега под ее ногами. Но вот он стих, и наступила полная, абсолютная, жутковатая тишина. Неприятный морозец снова пробежал по коже. Сделав перед самим собой вид, что это — от холода, Федор вжикнул под самое горло «молнию» куртки. «Ха, переживал, что девчонка боится, а сам?! — самокритично усмехнулся он, коротко выдохнул носом и пошел к столбу, легко разгребая ботинками невесомый снежок. Вот он подошел к границе светового круга, вступил в него, еще шаг — и окружающий мир провалился в темноту.

Федор подошел к столбу, бросил в снег сумку, засунул руки в карманы. Да, для встречи Шер-Хан выбрал хорошее место: стоящего под фонарем видно издалека и со всех сторон, сам же он не видит практически ничего! Ну и черт с ним, пусть видит! Не для того же, на самом деле, чтоб застрелить потихоньку из темноты, вызвал он сюда Федора?! Да даже если и так, сейчас Федору было на это абсолютно наплевать. За эти дни он уже настолько привык к ощущению смертельной опасности, что, похоже, оно уже не могло заставить его сердце трепетать. Или это просто в организме закончились запасы адреналина? Но на самом деле, уже девять тридцать две, где же Шер-Хан? Ведущая к пор-тоуправлению аллея, похоже, была единственным путем, которым можно было сюда не только приехать, но и прийти. Но напрасно Федор до боли в глазных яблоках вглядывался в сужающуюся вдаль перспективу аллеи — на ней никого не было, только белка вдруг прошмыгнула среди ветвей елок, смахивая с их лап на землю огромные пласты легкого снега.

Но вдруг со стороны затона до Федора донесся какой-то далекий странный звук. Он резко обернулся и увидел, как корма баржи вдруг осветилась лучом яркого света. Свет сразу же пропал, но через короткое время появился вновь уже со стороны носа плавсредства. Во все нарастающем звуке Федор узнал низкий гул мощного мотора. Еще секунда, и из-за баржи показался до боли знакомый квадратный силуэт «Гелан-девагена». Джип резко повернул и, задрав два узких пучка бело-голубого света чуть не вертикально в небо и вздымая колесами огромные буруны снега, въехал с ледяной глади на берег.

Как завороженный, Федор наблюдал за приближением страшной черной машины. А «Геландеваген» сделал большой круг вокруг Федора и встал прямо на границе фонарного света носом к берегу. Фары погасли, снова погрузив все во мрак. Опустилось боковое стекло, и сидевший за рулем человек повернул голову к Федору. Это был Шер-Хан.

В 1987-м дочь Антонины Васильевны Рюхиной поступила на философский факультет МГУ. Мать, которая, разумеется, давно уже не звала дочь по прозвищу, данному при рождении, плакала от счастья и снова приговаривала: «Доча ты моя, Доча!» — правда, так, чтобы та не слышала. Казалось, все трудности в прошлом, но жизнь уже готовила новые сюрпризы.

— Ну, привез деньги? — спросил Шер-Хан.

Он говорил совершенно не форсируя голос, но стояла такая тишина, что его слова из стоящего на приличном расстоянии «Геландевагена» были слышны Федору громко и отчетливо.

— Привез, — ответил Федор, пнув ногой валявшуюся в снегу сумку. — А ты привез мою жену? Я выполнил твои условия. Я никуда не обращался и пришел один. Где моя жена?

— А я и не сомневался, что ты все сделаешь как надо! — засмеялся Шер-Хан. — Поэтому я привез твою жену.

Стекло левой пассажирской двери бесшумно при-опустилось, и Федор увидел Ирину. Ее волосы были растрепаны, весь низ лица от носа до подбородка был заклеен липкой лентой. На ней был все тот же ярко-алый пеньюар, в котором Федор видел ее последний раз. Ирина даже не дрожала — ее просто колотило, и она зябко прижимала к груди руки с плотно сжатыми в замок пальцами. Ее запястья были стянуты такой же, как и на лице, липкой лентой. Увидев Федора, она почему-то не повернула к нему головы, а только беспомощно скосила влево глаза, полные слез и страха.

Сердце Федора облилось жалостью. «Господи, трусы-то она хоть надела?» — озабоченно подумал он и поразился тому, о чем болит у него голова в такой момент. И еще ему показалось, что в черной глубине салона за Ириной еще кто-то есть, но стекло уже пошло вверх, не давая Федору ничего рассмотреть внутри.

— Ты видел свою жену, — произнес Шер-Хан. — Покажи мне мои деньги!

Не в силах отвести глаз с оконного стекла, за которым только что была Ирина, Федор нагнулся, расстегнул «молнию» на сумке и запустил руку в ее бездонное чрево. Но вместо полиэтилена пальцы нащупали что-то маленькое, кожаное. Федор опустил глаза — это был Катин ридикюль. Он кинул его обратно в сумку, достал пакет с деньгами и на вытянутой руке показал его Шер-хану.

— Бросай сюда! — приказал Шер-Хан. — Хочу посмотреть, что там внутри.

Федор замотал горловину пакета вокруг содержимого, размахнулся и швырнул сверток в направлении «Геландевагена». Но сверток развернулся, вспух парусом и, потеряв большую часть своей инерции, шлепнулся метрах в двух от машины. Шер-Хан открыл дверь, сошел с подножки в снег, увязнув в нем по щиколотку, шагнул к мешку, поднял его, взвесил на руке, заглянул внутрь.

— Вроде все нормально, — сказал он, доставая из мешка несколько долларовых пачек и поднося их к глазам, причем Федор мог бы поклясться, что интересовал его при этом именно верхний левый угол купюр. — Это точно не те, что были у тебя, а где бы ты нашел за такое короткое время другие фальшивые доллары?

«Про G7 как минимум надо знать», — снова мелькнуло в голове Федора, а Шер-Хан тем временем пренебрежительно кинул пачки обратно, повернулся и зашвырнул пакет в открытую дверь «Геландевагена». «Распрекрасно можно было обойтись без Катиной трехи», — сменили направление мысли Федора, не без тоски проводившего мешок с полумиллионом долларов глазами.

— Если все нормально, почему бы тебе не отпустить мою жену? — обратился он к Шер-Хану.

Тот осклабился, пожал плечами — мол, какие проблемы, брателло! — подошел к джипу, распахнул заднюю дверь. Со своего места за дверью Федор не видел Ирину, но вот на подножку опустилась одна ее нога, потом вторая. Боже, она была босая!

Федора толкнуло вперед, к жене, но Шер-Хан зычно крикнул:

— Стой там! — и Федор на полушаге замер.

Ирина обеими ногами встала на подножку, ее голова показалась над дверью. Она неловко спрыгнула в снег, чуть не упала, но устояла на ногах. Очень похоже было, что кроме пеньюара на ней на самом деле не было больше ничего. «Скорее иди ко мне!» — хотел крикнуть Федор, но спазм перехватил горло, и слова не вышли наружу. Он только протянул к ней руки, и Ирина, глядя на мужа огромными, полными слез глазами, сделала ему навстречу шаг, другой, третий, побежала, но почти сразу же оступилась или поскользнулась. Она взмахнула неловко связанными руками и, не удержав равновесия, упала ничком.

Не обращая внимания на Шер-Хана, Федор бросился к Ирине. Он подбежал к жене, рывком поднял ее на ноги, сорвал со рта липкую ленту. Тонкая бретелька при падении лопнула, пеньюар соскользнул с плеча, оголив грудь. Федор поспешно прикрыл тканью Иринину наготу, прижал к себе, защищая то ли от мороза, то ли от чужих взглядов. «Как ты, ну как ты, Иринушка?» — шептал он ей на ухо, вытирая пальцами мокрый снег с ее лица. Но Ирина не отвечала.

Ноги не держали ее, она нетяжело обмякла на руках Федора. Ее зрачки начали закатываться.

— Ира, Ира, родная! — позвал Федор, подхватил ее ниже, под ягодицы, выдернул ее ступни из снега, еще крепче прижал к себе, стараясь согреть, целуя в щеки, волосы, в завиток ушной раковины.

— Какая идиллия! — раздался в тишине насмешливый голос Шер-Хана. — Даже жаль нарушать.

Федор повернул голову. Шер-Хан все так же стоял возле открытой водительской двери «Геландевагена», и в его руках, как и сутки с небольшим назад, снова был тот самый длинноствольный пистолет. Он снова был направлен на Федора, вернее, в спину Ирины, безжизненно висевшей на его руках. Наверное, основная эмоция, которую отразили в эту секунду глаза Федора, было удивление, потому что Шер-Хан как-то очень буднично объяснил вдруг:

— Ты понимаешь, ты и баба твоя — единственные оставшиеся в живых, кто может рассказать обо мне, — сказал он, и в его голосе Федору послышались извиняющиеся нотки. — Правильно будет убрать и вас тоже. Что называется — ничего личного, чистый бизнес. Сор-ри, как говорят англичане.

Снова как тогда, в кабинете Дерябина, пистолет в руке Шер-Хана взлетел на уровень лба Федора, губы киллера перекосило в кривой усмешке. «Не-ет!» — бессильно подумал Федор, отворачиваясь от неминуемой смерти и загораживая своим телом Ирину.

— Не-е-е-е-т!! — звонким эхом этим мыслям разорвал тишину Катин крик.

Федор обернулся на крик. В кромешной темноте, начинающейся сразу за световым кругом, он не увидел, а скорее представил, как Катя, выскочив из своего убежища, несется к месту разворачивающейся драмы. Наверняка стоящий дальше еще на добрый десяток метров Шер-Хан тоже ничего не увидел, тем не менее его корпус с вытянутой рукой с четкостью турникета повернулся в сторону крика, и пистолет в ней с невероятной скоростью дернулся три раза подряд.

В это мгновение в дальних отблесках фонарного света Федор увидел Катю. Ему показалось, что она не бежала, а летела по воздуху, распахнув в немом крике рот и вытянув в направлении Федора руку с растопыренными пальцами, словно хотела отвести от него смерть, защитить, уберечь. Такой, как в стоп-кадре, вырвавшем из времени кусочек жизни, она навсегда осталась в памяти Федора. Потому что в следующую секунду колени ее подломились, и она, как крыльями сбитая влет птица, взмахнула руками и тяжело упала боком в снег.

— А-а-а-а-а! — закричал Федор, не зная, куда кидаться — к Кате? на Шер-Хана?

Но на его руках висела Ирина, и он остался на месте. А Шер-Хан, безучастно взглянув на дело рук своих, снова наставил пистолет на Федора. На его лице сейчас не было его фирменной усмешки и вообще никаких эмоций, а только деловитая сосредоточенность человека, сделавшего только одну треть работы и торопящегося покончить с оставшимися двумя третями. С безысходностью самоубийцы, только что выбросившегося из окна небоскреба, Федор понял, что сейчас умрет. Но ему стало вдруг удивительно наплевать на это, и он спокойно посмотрел Шер-Хану в глаза.

В эту секунду салон «Геландевагена» осветила неяркая вспышка, и одновременно со звуком выстрела стекло левой задней двери осыпалось вниз крошевом мелких осколков. Шер-Хан странно дернул головой, его лицо исказила гримаса боли. Он покачнулся, и Федору показалось, что сейчас он упадет. Но, удержав равновесие, Шер-Хан медленно и какими-то рывками, как изображающий робота танцор, начал поворачиваться к машине, с трудом поднимая упавшую было руку с пистолетом. И тогда раздался второй выстрел. На долю секунды стали, как днем, видны мельчайшие детали дорогого кожаного салона «Геландевагена» и бледное лицо женщины с огромными, полными ужаса и решимости глазами, двумя руками сжимавшей короткоствольный револьвер.

В следующую или, может быть, в эту же долю секунды голова Шер-Хана словно разорвалась изнутри. Пуля попала ему примерно туда же, куда и Алексею Куницыну, разворотила черепную коробку, на полированный бок «Геландевагена» брызнули ошметки крови и мозга. Зрачки Шер-Хана потухли, превратились в две безжизненные, пустые дырки. Пистолет выпал из его пальцев, и он, как умело подрубленное под основание дерево, повалился вперед, лицом в снег, сразу начавший чернеть, жухнуть, оседать от мгновенно напитавшей его крови.

Еще секунду Федор как завороженный смотрел на эту картину, не веря в спасение, потом обернулся к Кате. Она лежала неподвижно, только пальцы на ее вытянутой руке судорожно скребли снег. Федор хотел бежать к ней, но бесчувственное тело жены висело на его руках свинцовым грузом.

— Катя-я! — бессильно закричал он, не решаясь опустить почти голую Ирину на снег.

Рядом валялась пустая сумка, и Федор, подтащив ее к себе ногой, опустил на нее Ирину. К счастью, Ирина не упала, а в каком-то полузабытьи осталась, покачиваясь, стоять на коленях. Федор бросился к Кате.

Она была еще жива, но дыхание со странным свистом вырывалось из ее рта, а в глазах застыла боль. Она лежала в неловкой позе, и Федор осторожно перевернул ее на спину. На ее дубленке вокруг левой груди виднелись три маленькие аккуратные дырочки, но крови на примятом снегу не было ни капли. В последней надежде Федор дрожащими пальцами расстегнул пуговицу на дубленке, просунул руку вовнутрь. Там было мокро и горячо. Кровь уходила из Катиного тела и просто не просачивалась сквозь толстую дубленку наружу. Профессиональный стрелок не промахнулся — пули попали только что не прямо в сердце. Шансов остаться в живых у Кати не было.

— Катя, Катя, Катя! — в страшном отчаянии зашептал Федор. — Не уходи, Катя, не уходи!

— Все равно в банке мне бы не простили мой фокус с деньгами, — через силу произнесла та. — Лучше уж так, чем в постоянном страхе жить и ждать, когда собьют машиной или сбросят под поезд метро. А сейчас на мне все закончится. Ты себя ни в чем не вини, последние двое суток были самыми счастливыми в моей жизни. Живи счастливо, Федя…

Ее губы дрогнули — она улыбалась.

— Нет, нет, ты не умрешь! — захрипел, давясь слезами, Федор, вытаскивая мобильный. — Я сейчас вызову «Скорую»…

— Не надо «Скорой», — еле слышно, одними губами ответила Катя. — Лучше скажи, что любишь меня.

— Я люблю тебя! — прошептал Федор. — Я люблю тебя, Катя!

Наконец, наконец он сказал эти слова, но Катя уже погасла и не слышала его. Ее глаза остановились, легкий парок от дыхания не срывался больше с ее белых губ. Федор стоял над Катиным телом на коленях и плакал.

Его привел в себя скрип снега под ногами. Женщина, только что застрелившая Шер-Хана, подошла к стоящей на коленях Ирине. Она сняла с себя длинную норковую шубу, заботливо укутала ею Ирину и, зябко передернув плечами, обратилась к Федору:

— Похоже, вашей знакомой уже не помочь. А Иру нужно срочно согреть. Поехали отсюда, или у нас будет еще один труп.

Он поднял голову. Через звездяшую длинными нитями света пелену слез в глазах незнакомка была видна размыто и нечетко, но и этого было достаточно Федору, чтобы понять, что он никогда раньше не видел этой женщины. И что, тем не менее, он прекрасно знает, что это — Ольга Куницына.

Федор вел машину молча, — за все время, прошедшее после трагических событий на пустыре, не было произнесено ни слова. Они молча погрузили бесчувственную Ирину в «Геландеваген», потом Федор с помощью снятого с ее запястий скотча и черного полиэтилена от денежного мешка кое-как заделал разбитое выстрелом стекло. По колее, проложенной по льду Кожуховского затона, они выехали на улицу Трофимова и сейчас двигались по Третьему кольцу. И — молчали.

Громко выла врубленная на полную мощность печка, укутанная кроме шубы еще и в Федорову куртку Ирина дремала на заднем сиденье, ее щеки уже начинали розоветь. У Ольги, там, на пустыре проявившей завидную выдержку, сейчас, видимо, наступил отходняк — ее била крупная дрожь, она курила одну сигарету за другой и отсутствующим взглядом смотрела в окно. Время от времени она поднимала руки к голове и с силой вдавливала пальцы в виски так, что на тонкой коже оставались следы от ногтей. В эти моменты Федор с тревогой поглядывал на Ольгу. У нее была строгая линия рта, красивые упрямые брови, высокий лоб и умные карие глаза. Безусловно, не красавица, но очень, очень интересная женщина. И сейчас Федору почему-то было жутко стыдно, что он замечает это.

— Черт, так и с ума рехнуться недолго! — вдруг нарушила молчание Ольга и ткнула клавишу магнитолы на приборной панели. — Вы не против?

Федор не успел ответить, и из динамиков мощной квадрофонической системы полились аккорды все той же мелодии Морриконе, наполняя салон кристально чистой, экстрагированной, эссенциальной грустью. Пальцы Федора задрожали, кожа вспухла мурашками. Вместо льющейся под колеса дороги в лобовом стекле он снова увидел вдруг ту картину — летящая к нему по воздуху Катя с перекошенным в крике ртом и негромкие хлопки выстрелов. К горлу подступил комок.

— Не эту мелодию, — сказал он. — Если можно.

Ольга посмотрела на него и выключила приемник.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Если честно, не знаю, — ответил Федор. — Наверное, домой, в Коровино.

При этих словах Федора Ирина вдруг коротко простонала во сне и беспокойно заворочалась.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — сказала Ольга, оборачиваясь на стон. — Вряд ли она, придя в себя, почувствует себя счастливой там, где у нее на глазах убили человека.

«Убили человека, — задумчиво повторил про себя Федор. — Эк она о собственном муже-то, как о ком-то абстрактном!»

— Тогда — в Ясенево? — не стал спорить Федор. — У меня есть ключи от квартиры… покойной.

— Туда тоже нельзя, — по-деловому прокомментировала Ольга, снова закуривая. — Когда найдут трупы, первым делом заявятся к ней домой.

«Вполне аналитический склад ума, — отметил Федор. — И редкое для женщины самообладание».

— Это случится не скоро, — возразил Федор. — При ней нет никаких документов, они все — на заднем сиденье в сумке, так что пока ее опознают, пока установят место жительства… Думаю, времени у нас больше чем достаточно.

— Тогда поехали скорее, — выдохнула дым Ольга. — От этого катафалка меня уже тошнит!

Федор в «Геландевагене», навевавшем ему самые мрачные воспоминания, тоже чувствовал себя не лучше, но во избежание совершенно нежелательных встреч с гаишниками желание втопить до упора приходилось сдерживать. Только через сорок минут в высшей степени осторожной езды они добрались до Ясенева, и то из соображений конспирации Федор остановился с другой стороны оврага, где никто не смог бы соотнести шикарный джип с Катиным домом.

— Выходите, — сказал он Ольге, — и наденьте мою куртку, а то замерзнете. Нужно подождать минут пять, я приберу тут в салоне.

Федор имел в виду, что когда менты рано или поздно сопоставят брошенный «Геландеваген» с двойным убийством в Южном порту, совершенно незачем, чтобы в машине они обнаружили отпечатки пальцев здесь присутствующих.

Он вынул из кармана носовой платок и принялся методично протирать все поверхности в салоне. Но платок для такой объемной задачи был явно мал, и в поисках чего-нибудь более подходящего Федор открыл перчаточный ящик. Удивительно, но там на самом деле валялось какое-то тряпье, которое при ближайшем рассмотрении оказалось парой старых полушерстяных носков, и с их помощью Федор быстро закончил «зачистку» салона. Не решившись выбрасывать такую улику рядом с машиной, Федор сунул носки в карман шубы, укрывавшей Ирину, но внезапно отдернул руку. В кармане лежало что-то металлическое, и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это — тот самый револьвер. Для верности Федор поднес пальцы к носу — от них явственно тянуло порохом. Секунду Федор размышлял, следует ли ему что-то делать с револьвером. Ведь как ни крути, а это — орудие убийства со всеми отсюда вытекающими! Но, не придумав ничего путного, Федор успокоил себя тем, что решил переговорить об этом с Ольгой, как с хозяйкой оружия.

Он осторожно извлек закутанную в шубу Ирину из салона и локтем толкнул дверь. Ирина снова о чем-то простонала во сне, обняла мужа за шею и затихла. Они двинулись в переход через овраг, причем со стороны могло показаться, что это просто заботливый кавалер несет крепко подвыпившую даму на руках домой. Только две вещи могли бы насторожить стороннего наблюдателя: постоянно озирающаяся вторая дама в мужской куртке, сопровождавшая пару, да то, что из-под полы дорогущей шубы, в которую была одета перебравшая леди, торчали ее совершенно голые ноги. Но, к счастью, ясеневский овраг в такое позднее время был совершенно безлюден, и скоро процессия была уже дома. Федор сразу открыл воду в ванной, и они с Ольгой, сняв с Ирины остатки пеньюара, поместили ее под умеренно горячую струю. Федор поливал Ирину из душа, пока ванна не наполнилась ей по плечи, после чего Федор, памятуя, что эдак немудрено и захлебнуться, воду убавил до тонкой струйки. Убедившись, что вода через сливное отверстие уходит не медленнее, чем прибывает из крана, они с Ольгой вышли из ванной, на всякий случай оставив все же дверь открытой. Сначала Федор повел Ольгу на кухню, и они даже сели так же, как позавчера и вчера сидели с Катей. Но сердце Федора полоснуло как ножом — так непривычно и невозможно было видеть здесь визави не Катино, а чужое лицо.

— Давайте перейдем в комнату, — глухо предложил он, и Ольга поняла, поднялась без звука с табуретки.

Она села на софу, он — в кресло.

— Я закурю? — как у хозяина, спросила у него Ольга, и он кивнул, принес с кухни пепельницу.

— Револьвер, это ведь вашего мужа? — решив начать объяснения с оружия, спросил он Ольгу, поднося ей зажигалку. — Не объясните, как из кейса в нашей спальне в Коровино он попал в карман вашей шубы?

— Если коротко — Шер-Хан передал мне кейс, не удосужившись проверить, что внутри, — выдохнула дым Ольга. — А если не коротко, то это, Федор, очень длинная история. Будете слушать?

— Буду, — кивнул Федор. — Зимние ночи длинные.

— Да, это мне хорошо известно! — грустно усмехнулась Ольга. — А выпить случайно нечего?

Федор молча встал, снова пошел на кухню, достал из холодильника початую ими с Катей вчера литруху «Русского Стандарта», из шкафа — два лафитника.

— Водку пьете? — спросил он Ольгу, показывая с порога бутылку.

— Такую — пью, — кивнула Ольга. — Да и любую сейчас выпила бы, лишь бы покрепче.

— Вот только насчет закусить небогато, — совсем по-хозяйски озаботился Федор. — Есть плов вчерашний…

— Я пью без закуски, — перебила его Ольга. — Наливайте уже, а то меня всю трясет.

Федору и сам чувствовал, что нужно выпить. Он налил лафитники, поднял свой, посмотрел на Ольгу.

— Да, за нее, — согласилась Ольга. — Она спасла жизнь не только вам с Иркой, но и мне. Когда он начал целиться в вас, я четко поняла, что я — следующая, что нужно стрелять, но руки отказывались подчиняться. Очень трудно, оказывается, выстрелить в живого человека, даже в такого, как Шер-Хан. Но когда он убил ее, все получилось само собой. Как ее звали? Катя? Царствие тебе небесное, Екатерина.

Ольга подняла рюмку и залпом, по-мужски, выпила. У Федора к горлу подступил комок и, чтобы не дать слезам вырваться наружу, он тоже махнул свою, задавил соленое горьким. Минуту Ольга сидела закрыв глаза и сдавив пальцами виски, потом вздохнула, откинулась в кресле.

— Так-то лучше, — сказала она, снова берясь за сигарету. — Ну что ж, слушайте, Федор.

Имя Дочи было — Ольга. К тому времени из худенькой субтильной девочки-подростка Ольга выросла в если не красавицу, то в весьма миловидную девушку, на которую начинали не без интереса посматривать некоторые сверстники. Правда, Ольгу их взгляды до поры до времени не трогали, и обществу юношей она предпочитала общение с одной-единственной задушевной подругой.

С Ириной Кротовой Ольга познакомилась еще на подготовительных курсах. Девушки сразу близко сошлись, и к концу первого курса были уже не разлей вода. Трудно сказать, что сближало белокурую красавицу Ирину с внешне простоватой Ольгой. Может быть, некоторой сходство в биографиях — Ирина лет с тринадцати тоже росла без отца, бросившего их с матерью. А может быть, отсутствие интереса к ухаживаниям однокашников, постоянно роившихся вокруг Ирины, а поскольку девушки постоянно были вместе, то и вокруг Ольги тоже. Но как бы то ни было, до той поры, как на их горизонте появился Алексей Куницын, Ольга и Ирина были совершенно неразлучны и давали друг другу клятвы дружить вовек и до гроба.

Он перевелся в «универ» из другого вуза. Чернобровый красавец, на год старше, так как перешел он с потерей курса, Алексей Куницын сразу стал центром внимания всей женской части своего потока. Разумеется, кроме Ольги с Ириной. Но с таким пренебрежением со стороны неразлучной парочки записной сердцеед мириться явно не хотел и скоро стал оказывать недвусмысленные знаки внимания обеим девушкам, никого из них вначале не выделяя. Прошло совсем немного времени, и Ольга вдруг поняла, что влюбилась в Алексея по уши. И когда Ирина призналась подруге, что ей тоже нравится новенький, для Ольги, имевшей все основания полагать, что любой парень предпочтет ей красавицу Ирину, это стало неприятным открытием. И хотя в тот раз подруги решили, что любовь никоим образом не должна повлиять на их дружбу, в сердце Ольги впервые поселилась ревность.

Каково же было счастливое удивление Ольги, когда Алексей вскоре начал усиленно ухаживать за нею, а не за Ириной. Разглагольствования о женской дружбе и клятвы верности «единственной на всю жизнь» подруге моментально забылись. Ольга была на седьмом небе от счастья, а Ирина становилась все мрачнее и мрачнее.

Как-то раз случилась шумная и хмельная вечеринка, затянувшаяся настолько допоздна, что Ольга по телефону умолила мать разрешить ей остаться на ночь. Все попадали спать, кто где был, и утром Ольга проснулась в объятиях Алексея. Она плохо помнила, что было между ними ночью, но Алексей с готовностью освежил ее память. За этим занятием и застала их Ирина. «Ненавижу!» — в слезах закричала она и выбежала из комнаты. Ольга бросилась было за подругой, но той уже не было в квартире. А в понедельник, придя на лекции, Ирина демонстративно села в другом от Ольги конце зала.

У Ольги было плохо, очень плохо на душе, но Алексей быстро утешил ее. А когда через какое-то время Ольга вдруг поняла, что у нее трехнедельная задержка, ей совсем стало не до страданий подруги. Особенно после того как Алексей совершенно категорично сказал, что она должна сделать аборт. Ольге было страшно, но она согласилась. Но взятые у нее анализы показали, что аборт делать нельзя. Ольга со страхом ожидала реакции Алексея на это известие, но тот только улыбнулся, поцеловал ее в лоб и сказал: «Ну что ж, прокормим!» Взял на руки и понес в постель. Ольга была счастлива и начала готовиться стать матерью.

А потом Алексей вдруг резко перестал с ней общаться и начал встречаться с Ириной. Об этом Ольге сообщила сама Ирина, в доказательство рассказав несколько таких интимных подробностей, которых, не побывав с Алексеем в постели, просто не могла бы знать. Второй раз в жизни Ольга почувствовала, как железнодорожные составы вздымаются в ее голове и рвутся наружу из черепной коробки. В себя она пришла только в больнице и узнала, что у нее случился выкидыш, потому что эпилепсия и беременность — вещи плохо друг с другом совместимые.

Антонина Васильевна неотлучно была при дочери, всячески поддерживая ее и пытаясь внушить, что Алексей не стоит и ее мизинца. Ольга слушала, кивала головой, глотая слезы, но ничего не могла с собой поделать. Она любила его, любила так, как Джульетта любила Ромео, любила больше жизни. Она перестала есть, ни на что не обращала внимания, и врачи, исподлобья глядя на Антонину Васильевну, в ответ на ее немую мольбу хмуро качали головами. Ольга медленно умирала.

Как-то мать пришла к Ольге в больницу и неожиданно спросила, на что бы пошла дочь, чтобы Алексей вновь вернулся к ней. Не раздумывая, Ольга, глядя в белый потолок, ответила, еле разлепляя бескровные губы: «На все, что угодно». «Что, абсолютно на все?» — нахмурившись, уточнила мать, как будто речь шла о чем-то конкретном. И очень, очень страшном. «Да», — ответила ей дочь и отвернулась к стенке. Мать кивнула, молча встала и ушла. А на следующий день к Ольге в палату вошел Алексей с огромным букетом цветов. Он упал перед больничной койкой на колени и просил прощения. Он говорил, что Ирина просто соблазнила его, но что на самом деле он любит только ее, Ольгу. И что он просит ее, Ольги, руки и сердца. Ольга была вне себя от счастья и быстро пошла на поправку.

Вскоре они поженились. На свадьбе Ольгу познакомили с дядей Алексея, который был ему за отца, и она поняла, что уже видела этого человека. Ольга смутно помнила, что один раз, давно, вскоре после того как арестовали отца, он был у них в гостях. Мать тогда решительно выпроводила Ольгу из комнаты, но девочка мельком видела это круглое, лучащееся, словно солнышко, жизнерадостностью лицо со смеющимися глазами. Звали этого человека Евгений Эдуардович Дерябин. Но радостная суматоха свадьбы быстро отвлекла Ольгу, и она не вспомнила того, что мать тогда после ухода гостя долго плакала.

Вскоре после свадьбы Ольга узнала, что Ирина резала себе вены и что ее еле спасли. И если Ольге, много пропустившей из-за болезни, все-таки удалось собраться и догнать ушедших далеко вперед сокурсников, то Ирина был вынуждена взять академку, а потом и вовсе уйти из университета. Ольга от природы была очень добрым, отзывчивым и восприимчивым к чужим болям человеком, и острое чувство вины перед Ириной прочно поселилось в ее сердце.

После окончания вуза Алексей не пошел работать по специальности на нищенскую зарплату молодого специалиста, а начал помогать дяде, который на территории одного из московских заводов занимался каким-то бизнесом. Дела у дяди и, соответственно, у племянника шли успешно, и молодожены быстро обзавелись квартирой, обставили ее и напичкали еще весьма редкой по тем временам бытовой техникой. В общем, в материальном плане проблем не было, но вот семейная жизнь Куницыных не складывалась. Алексей искренне хотел ребенка, и, несмотря постоянную угрозу припадка, Ольга стремилась забеременеть. Но быстро выяснилось, что выкидыш не прошел для нее даром и стать матерью она больше не сможет. Алексей начал гулять от жены. Ольга безумно ревновала, устраивала мужу бурные сцены.

Во время одной такой семейной «разборки» пьяный Алексей сорвался и проговорился, что никогда Ольгу не любил и что если бы не дядька, никогда на ней не женился бы. И хотя, протрезвев, муж долго вымаливал прощения за эти свои слова, уверяя, что в беспамятстве нес неимоверную чушь, Ольге они запали глубоко в душу. После этого она в первый раз дала себе труд задуматься, что имела в виду тогда, в больнице, мать, спросив, на что дочь готова пойти ради того, чтобы быть вместе с Алексеем. И не опрометчиво ли тогда Ольга сказала, что, мол, на все согласна? И не чрезмерную ли цену и матери, и ей самой пришлось в результате заплатить…

А тем временем Алексей все чаще не ночевал дома, привычно объясняя это вопросами бизнеса. Ольга не верила, гадая, какой именно «бизнес» имелся в виду на этот раз — одна из многочисленных любовниц, чьи телефоны в записной книжке Алексей даже не считал нужным шифровать, новая секретарша или просто очередная проститутка. В ожидании мужа она, как тень, ночи напролет бродила по их огромной квартире, сходя с ума от ревности. Алексей появлялся под утро, а то и не появлялся совсем.

Однажды его не было трое суток. Все это время Ольга не спала, и у нее начались галлюцинации. Ей чудилось, что в комнате кроме нее еще кто-то есть. Она долго приглядывалась к смутной фигуре в углу и вдруг поняла, что это — Ирина. Она была в белом свадебном платье, а по ее запястьям текла кровь, и капли ее мерно, как стук метронома, падали на пол. Ольга закричала, и видение исчезло. Понимая, что так недолго сойти с ума, до того первый и единственный раз пробовавшая алкоголь на свадьбе Ольга хлебнула коньяку, и ей удалось забыться. Скоро она уже пользовалась этим «снотворным» постоянно. Впрочем, спиртное скоро перестало помогать, но к тому времени Ольга уже плотно «сидела» на алкоголе.

Одной такой ночью, доведя себя бессонницей и коньяком до исступления, Ольга опять увидела призрак подруги. Но на этот раз Ольга не стала кричать, а сняла трубку телефона и набрала знакомый номер. Ирина ответила сразу, как будто в три часа ночи ждала звонка. Как ни странно, услышав голос Ольги, та трубку не бросила, и — слово за слово — подруги проговорили, вернее, проплакали до утра.

После трех лет, проведенных в академическом отпуске, Ирине удалось все-таки закончить университет. После выпуска она работала по специальности, получала на работе гроши. Потом вышла замуж за офицера, который сейчас, уволившись из армии, вроде начал нормально зарабатывать. В общем, жизнь налаживается. Год назад у них родилась дочка, назвали Полиной. «Дочка? Девочка?» — захлебнулась слезами по своему несбывшемуся материнству Ольга. Поняв, чем вызваны слезы Ольги, разревелась и Ирина. В общем, в эту ночь они совершенно помирились. Или — примирились? С той поры общение подруг снова стало, как когда-то, регулярным. Хотя, естественно, в основном телефонным, ведь «дружить семьями» по понятным причинам они не могли.

Все эти годы, а особенно в последнее время, когда плохи стали дела у Ирининого мужа Федора, она часто обращалась к Ольге за помощью. Та, несмотря на восстановление отношений снедаемая все тем же болезненным чувством вины перед подругой, делала все возможное, чтобы помочь. Это она через Алексея, даже не сказав ему, за кого хлопочет, устроила на работу сначала Ирину, а потом и Федора — уже в компанию к самому Алексею.

А тем временем Алексей продолжал гулять, уже совершенно не скрываясь. Говорят, что от любви до ненависти один шаг. У Ольги было в достатке и времени, и поводов сделать много таких шагов. И как-то раз, заглянув в глубину своей души, она вместо когда-то огромной, всепоглощающей любви к мужу обнаружила там — нет, не ненависть, но пустоту. Ненависть пришла позже.

Два года назад внезапно слегла мать Ольги. Уже практически на смертном одре она рассказала дочери, что на последнем свидании перед последовавшим самоубийством Матвей Рюхин намекнул жене, что, скорее всего, виновником его ареста стал… Дерябин. Ольга застыла, а мать поведала ошеломленной дочери следующее.

Евгений Дерябин мог бы стать известным художником-графиком. Еще в Суриковском его работы сравнивали с гравюрами Доре и прочили ему большое будущее. Но он был, что называется, «криминальный талант», и честные, даже весьма высокие, заработки не привлекали его. По распределению Евгений попал в Ставрополь и там познакомился с человеком, который позже, уже как фальшивомонетчик, прогремел на весь Союз — Виктором Барановым. Это в паре со своим учеником и компаньоном Евгением Дерябиным Баранов производил четвертные и сотенные такого качества, что спецы Гознака не могли распознать подделку.

Собственно, самую главную работу — гравирование матриц-клише, с которых потом изготавливались фальшивки, — сделал именно Дерябин. Баранов занимался производством бумаги, печатным процессом и отвечал за сбыт продукции. Они напечатали несколько пробных партий и, убедившись в высочайшем качестве, готовились к массовому производству. Причем осторожный Дерябин предлагал реализовывать подделки не напрямую, а «отмывать» их через систему потребкооперации с тем, чтобы через продажу грибов, мандаринов и пучков чилиги, в просторечии именуемых вениками, они возвращались не только настоящими, но и преумноженными.

Но Баранов над этими планами младшего компаньона смеялся, за что и поплатился. Его взяли совершенно случайно, при попытке сбыть одну-единственную сотенную купюру, которая по его же собственному недосмотру оказалась бракованной. Баранову дали двенадцать лет. Подельника он не выдал, но планы Евгения Дерябина уже тогда стать ни много ни мало самым богатым человеком в СССР были похоронены.

Впрочем, мириться с этим Дерябин был не намерен. Вернувшись в Москву, он решил развернуть уже собственное производство фальшивок, избежав при этом ошибок, допущенных Барановым. Начинать пришлось с полного нуля. Но самым печальным для его планов была даже не утрата матриц-клише, а то, что он не смыслил ровным счетом ничего ни в производстве бумаги, ни в процессе печати. И Евгений Дерябин… поступает одновременно на вечернее отделение «Керосинки» — Московского химико-технологического института и на заочное обучение — в полиграфический и лесотехнический техникумы. Через полтора года круглосуточного корпения над учебниками Дерябин знал об интересующем его предмете все, а еще через год его бумага превзошла по качеству барановскую. С полиграфией дело обстояло хуже, но в конце концов и в этом учитель был превзойден.

Нужно было печатать пробную партию денег, и Дерябин сел за изготовление клише, благо в этом ему просто не было равных. Но тут на своих собственных «Жигулях» он попал в совершенно глупую аварию и в ее результате лишился указательного пальца на правой руке. Оставшимися четырьмя держать штихель, конечно, было можно, но о филигранной точности движений и силы нажима можно было забыть. Но не таким был Дерябин, чтобы сдаться. Он придумал принцип действия прецизионного строгального станка, который бы сам по принципу пантографа переносил бы на металл движения гравера, который бы просто водил некоей иглой наподобие древнего стилуса по рисунку оригинала. Причем чем сильнее гравер надавливал на стилус, тем глубже рез делал бы станок. Но между принципиальной идеей и ее воплощением иногда лежит пропасть, на преодоление которой уходит жизнь. Дерябин не хотел тратить на это так много времени. Уже придумывая станок, который он заранее в честь великого Доре назвал «Гюставом», он знал, кто его может сделать.

Матвей Рюхин и Евгений Дерябин познакомились случайно. Дерябин жил недалеко от московского завода «Конвейер». Гараж, где стояла его машина, вместе с несколькими такими же приютился на пустыре у высокого заводского забора, опутанного колючей проволокой. В этих-то гаражах и подхалтуривал время от времени Матвей Рюхин, благо в «Жигуленках», «Волжанках» и «Москвичах» обитателей гаражей ломалось что-то часто, а запчасти были редки. Гениальному механику Рюхину все их самые серьезные поломки были «на полчаса делов», а при необходимости он даже любую деталь мог выточить на своем единственном на заводе японском станке с ЧПУ. Задумывая «Гюстава», Дерябин знал, что сделает его Матвей Рюхин.

Дерябин умел и быстро сходиться с людьми, и знал, чем завоевать их расположение. Матвея он очаровал быстро и скоро нашел «подходец» к нему, поняв, что ради здоровья дочери этот современный Левша пойдет на все. Тонкий психолог Дерябин не ошибся — в конце концов Рюхин согласился делать «Гюстава».

Машина получилась просто фантастической. У нее было восемь сервомоторов с фрезами, а функционально она была такова, что гравирование на плоскости было для нее простой забавой. Если бы понадобилось вырезать клише на цилиндрической форме, «Гюстав» легко бы справился с этой задачей. Он легко резал канавки шириной всего 10 микрон, а при желании мог бы делать и вдвое более тонкую работу. Дерябин был в восторге и щедро рассчитался с Матвеем. Но тот не знал, что единожды попав в лапы Евгения Дерябина, он был обречен.

Деньги, которые Дерябин заплатил Рюхину, были, конечно, по тем временам очень большими, но все же недостаточными для того чтобы решить, например, квартирную проблему. Непрактичный Рюхин вообще не знал, с какой стороны к этому вопросу подступиться. Дерябин подсказал, что нужно выкупить чей-нибудь пай в кооперативе, и сам подыскал Матвею подходящий вариант. Но на это нужны были еще деньги, и Дерябин приступил ко «второму раунду соблазнения» Матвея.

Дерябин давно решил, что лучшего места для печатания фальшивок, чем закрытый режимный завод, ему не найти. Тем более что для знающих людей обойти этот режим не составляло никакой проблемы. В многокилометровой ограде завода были многочисленные лазейки, хорошо известные заводчанам, через которые можно было вынести все что угодно. И выносили! Тот же Матвей Рюхин в рабочее время при необходимости спокойно выходил для своей гаражной халтуры через такую лазейку. А в помещениях, где стоял знаменитый станок Матвея, он вообще был один бог и царь, в его владения мог никто не входить месяцами. В общем, завод был идеальным прикрытием для такого тайного производства.

Дерябин начал уговаривать Матвея стать его компаньоном и, разумеется, в конце концов уговорил, — ведь сделать второй шаг уже гораздо проще, чем первый. И гораздо менее страшно. Решающим же аргументом для Рюхина стало то, что Дерябин разработал схему реализации фальшивок через мандариновую Абхазию и хлопковый Узбекистан, где в те времена крутился огромный объем неучтенной наличности.

По подсчетам Дерябина, с учетом высочайшего качества подделок и отдаленности районов их распространения их должны были обнаружить не раньше чем через несколько лет, за которые из подпольного монетного двора должно было выйти не двадцать с небольшим тысяч, как у Баранова, а несколько десятков миллионов рублей. Но для большей безопасности Дерябин обещал использовать завод и, соответственно, Матвея Рюхина не более года, а потом перевести производство в другое место.

Матвей, у которого никогда не было секретов от жены, честно рассказал ей все и на этот раз. Рюхины долго думали. Но, в конце концов, они были всего лишь немолодые, усталые люди, и у них была больная дочь, в которой они души не чаяли. Они решили согласиться.

Но криминальный талант Дерябина генерировал все новые идеи. Уже к началу производства он был глубоко уверен, что подделка рублей — вчерашний день, и был одержим идеей печатать американские доллары. Проблема была в бумаге, которая сильно отличалась от советской, но Дерябин решил ее. Нужно было резать несколько клише, чтобы методом проб и ошибок на нескольких партиях добиться необходимого качества подделок. Но тут Рюхин встал насмерть, совершенно категорично заявив, что «работать против Родины» не будет. Напрасно Дерябин доказывал, что, печатая фальшивые доллары, они будут подрывать экономику США, а не СССР, — у Рюхина были свои представления на этот счет. В общем, переналаживать «Гюстава» Матвей отказался.

Но не таков был Дерябин, чтобы менять свои планы. В конце концов, он мог переналадить «Гюстава» и сам, благо конструкция последнего позволяла это делать довольно легко. Но Матвей «пошел вразнос» и пригрозил свернуть производство. Тогда Дерябин сделал вид, что смирился. А однажды Рюхин не обнаружил футляра с «Гюставом» на месте. Он бросился за объяснениями к Дерябину, но оказалось, что тот срочно уехал в Ташкент с очередной партией фальшивок, хотя должен был ехать только через несколько дней. А назавтра в лабораторию к Рюхину пришли.

Рюхин имел все основания предполагать, что это Дерябин «заложил» его, но доказательств этого не имел. Но не только поэтому Рюхин не сдал сообщника. Во-первых, проходя один, а не «по предварительному сговору с другими лицами», он мог рассчитывать на смягчение наказания. Но, главное, Дерябин всегда обещал, что «в случае чего» не оставит семью Матвея. Вот и вскоре после ареста в камеру к Матвею «тюремным телеграфом» пришла «малява» от Дерябина, где тот уверял подельника, что его семья не будет знать материальных проблем. Несмотря на то, что, мол, у Матвея перед ним, Дерябиным, «рыло в пуху».

Дело в том, что Матвей, понимая, что имея «Гюстава», Дерябин вполне один сможет настроить его для производства долларовых клише, изготовил дубликат корпуса машины, внешне неотличимый от оригинала, и упаковал его в такой же футляр. И, думая, что похитил «Гюстава», Дерябин на самом деле получил… «куклу». Об этом обо всем Рюхин на последнем свидании рассказал жене. Рассказал он и то, где спрятал «Гюстава», и то, что Дерябин рано или поздно придет за ним. И что — отдавать или нет, решать теперь ей, Антонине Васильевне. Эти слова мужа стали ясны ей только после его смерти. На могиле мужа она поклялась, что машину Дерябину не отдаст.

Первый раз Дерябин пришел за «Гюставом» примерно через полгода, но мать была как кремень. Второй раз он пришел, когда Ольга лежала в больнице при смерти от несчастной любви. Он пришел и рассказал, что Алексей Куницын — его племянник, и спросил, не считает ли Антонина Васильевна, что жизнь ее дочери Ольги стоит «Гюстава»? Мать переадресовала этот вопрос дочери и, выслушав ее ответ, сказала Дерябину «да». Но, будучи женщиной умной и практичной, она дала понять Дерябину одну вещь. Пусть они с племянничком не думают, что Алексей сможет развестись с Ольгой через неделю после свадьбы, потому что в этот же день она, Антонина Васильевна Рюхина, сдаст Дерябина «со всеми потрохами». Дерябин засмеялся: «Я уверен, что дети будут жить долго и счастливо». На том и порешили.

Мать, словно облегчив душу, в ночь умерла. А Ольга вскоре воспылала лютой ненавистью и к дяде, и к племяннику. К первому — за отца, ко второму… За свою любовь, которой он предпочел постель Ирины. За то, что на долгие годы это сделало их, самых близких на земле подруг, врагами. За погибшего ребенка, за лишение радости материнства. И за то, что виноватой в этом муж сделал ее саму. За то, что трахает все, что шевелится, кроме нее, законной жены. За то, что она превратилась в законченную алкоголичку. В общем, за все, что превратило ее жизнь в ад. А возненавидев, решила отомстить.

План мести она обдумывала долго. Потом пошла к Дерябину и рассказала ему, что все знает. Но что у нее нет претензий к Дерябину. И что ей надоела жизнь домашней клушки при гуляке-муже. И что она тоже хочет «в дело». Дерябин долго изумленно смотрел на сноху, а потом сказал: «Что ж, о’кей!»

Ольга бросила пить и начала заниматься «семейным бизнесом». Скоро она не только оказалась полностью посвящена в «схему», но и узнала о разногласиях между Дерябиным и Алексеем Куницыным.

Дерябин давно перерос производство фальшивых денег. Уж больно оно было хлопотным делом. Ведь за период с конца 80-х Дерябину пришлось трижды полностью переналаживать производство вслед за выпуском Федеральной резервной системой США новых сто долларовых купюр. Каждый раз на это уходило более полугода — ведь менялись краски, состав бумаги, защитные компоненты банкнот. А теперь, когда вскоре должны были появиться новые, так называемые «цветные» доллары, лавочку придется совсем сворачивать, потому что отработанная технология выполнять многоцветную печать не могла. Да и старел Дерябин. В общем, Евгений Эдуардович давно уже жил не только этим «хлебом единым». Печатный станок простаивал.

Его бизнес в основном строился на эксплуатации «Конвейера», где он развернул легальное производство пластиковых окон, открыл колбасный цех и еще много чего. В конце концов он провел кампанию по избранию самого себя председателем наблюдательного совета, а потом назначил себя и генеральным директором. Став «генеральным», Дерябин получил доступ к деньгам многочисленных арендаторов, а это были очень большие суммы. Но скоро «Конвейер» должен был принести много, много больше.

— Да, да, знаю, — перебил Ольгу Федор. — Надстройка, деловой центр. Я ведь веду ее.

— Это — официальная версия, — усмехнулась Ольга. — На самом деле на месте «Конвейера» решено построить огромный казино-комплекс, куда сведут все существующие игровые заведения Москвы, и открыть десятки новых. Это решение должно быть обнародовано ближе к осени.

Но завод, как акционерное общество, формально находился в собственности всех нескольких тысяч его работников, и перед Дерябиным встала та же проблема, что и перед выдуманным Федором Председателем. Но Дерябин пошел дальше своего книжного коллеги. Он решил на самом деле обрушить главный корпус, скупив потом за гроши у акционеров их обесценившиеся паи. Для этого было решено нагрузить корпус огромным, непомерным для старых фундаментов весом надстройки. Сделать это нужно было в течение зимы, когда промерзший грунт позволял фундаментам нести гораздо больший вес, чем тот, на который были рассчитаны. Весной же, после оттаивания, фундаменты неизбежно «поплыли» бы, корпус начал бы «трещать» и был бы признан аварийным. Вся вина за это была бы свалена на «Салямспецстрой» и подставную фирму, проводившую обследование фундаментов.

Федор от неожиданности даже присвистнул. Так, значит, в своей книге он практически точка в точку угадал замысел Дерябина! Немудрено, что ее выхода решили не допустить любыми путями!

Но для того, чтобы в такой короткий период времени выполнить такой объем строительства, нужны были огромные свободные деньги. Дерябин привлек и сторонние инвестиции, но пришлось и снова «запустить станок». Причем фальшивки предназначались исключительно для оплаты труда таджиков и должны были сразу уходить «за бугор». Таким образом, их хождение в Москве напрочь исключалось, что сводило к минимуму риск. Производством заведовал Алексей, и дядя строго-настрого приказал печатать ровно столько, сколько нужно для того, чтобы рассчитываться с Юнусом. Но Алексей в обход запрета вступил с хитрым таджиком в сговор. Он печатал больше, чем было нужно, и на разницу из Таджикистана в Москву шел афганский героин. Дерябин не только из принципа был категорически против торговли наркотиками, но и не без оснований подозревал племянника в «крысятничестве». Эти разногласия и решила использовать для осуществления своих планов Ольга. Орудием же своей мести она избрала Шер-Хана.

Дерябин никогда в тюрьме не сидел, но по специфике своей второй, тайной жизни, у него были давние связи в преступном мире. Ввиду той же специфики в один прекрасный момент у него возникла необходимость в решении некоего сложного вопроса — проще говоря, в устранении неуступчивого конкурента. Угрюмого молодого горца по имени Шерван в качестве исполнителя Евгению Эдуардовичу порекомендовал один из его знакомых кавказских «воров в законе», с которым еще при советской власти они тысячами тонн скупали за фальшивки абхазские мандарины. То свое первое задание Шер-Хан отработал на отлично, и Дерябин, воодушевленный простотой решения сложного вопроса, решил оставить того при себе в качестве штатного «специалиста по особым поручениям». От порекомендовавшего его авторитета о Шерване было известно, что он — беженец из Чечни, нашедший приют в Грузии, хотя сам вроде как не чеченец. Да еще что считает он себя выходцем из какой-то там горской знати. «Шерван — Шер-Хан!» — скаламбурил Дерябин, и с его легкой руки прозвище прижилось. Никакой более достоверной информации о том, кто такой Шер-Хан на самом деле, каков его жизненный путь, Дерябин не знал, и это его не интересовало. Зато этим очень заинтересовалась Ольга.

Сначала нужно было преодолеть страх и отвращение перед хладнокровным убийцей, и Ольга буквально заставила себя думать о нем как о нормальном человеке. Но тут выяснилось, что с мрачным порученцем у нее нет не только никаких точек соприкосновения, но даже и малейшего повода для неформального контакта. Помог случай.

Как-то один из ее обычных визитов в многочисленные шикарные магазины, расположенные по периметру дворца спорта «Олимпийский», совпал с днем празднования величайшего мусульманского праздника Курбан-Байрам. Еще в университете сравнительная теология, изучавшая особенности и отличия других религий от христианства, была одним из любимых Ольгиных предметов. Вот и теперь, проходя мимо ограды стоящей по соседству с «Олимпийским» московской Соборной мечети, Ольга с неподдельным интересом рассматривала толпу многочисленных верующих, заполнивших тесный дворик храма.

Каково же было ее удивление, когда среди них она увидела… Шер-Хана! Мрачный убийца, одетый, как всегда, во все черное, он одиноко стоял в отдалении от остальных людей, склонив голову на грудь и опустив веки. Его губы чуть заметно шевелились — он молился. Стараясь остаться незамеченной, Ольга быстро прошла мимо, но ее опасения были напрасны — в эту минуту Шер-Хан был полностью отрешен от внешнего мира. И в голове Ольги родился план.

Ольга не знала ни где живет Шер-Хан, ни номера его телефона. Поэтому единственной возможностью начать осуществлять свой замысел была редкая возможность случайно встретить киллера в офисе Дерябина, куда после приобщения к семейному бизнесу Ольга стала вхожа. Ждать встречи пришлось почти месяц, который Ольга провела в основательном штудировании Корана. К счастью, священную книгу мусульман она держала в руках не в первый раз, познакомившись с основами ислама еще в университете. Увидев Шер-Хана, выходящего из кабинета свекра, вместо того, чтобы, как обычно, с вежливым кивком разминуться в коридоре, Ольга обратилась к нему:

— Я удивилась, увидев вас во дворе мечети на Олимпийском проспекте. Кажется, это было в Курбан-Байрам. Или я обозналась?

Шер-Хан остановился и долгим откровенно-изучающим взглядом посмотрел на Ольгу.

— Я был там, — ответил он низким голосом со странным клёкочущим акцентом. — Почему вы удивились, увидев мусульманина в такой день на пороге мечети?

Ольга внутренне возликовала, — первый шаг был сделан, Шер-Хан вступил в разговор.

— Ну, если честно, как-то не очень вяжется ваш образ с каноническим представлением о правоверном мусульманине, — пожала плечами Ольга. — Что вы делали в храме? Грехи замаливали?

Еще обдумывая и выстраивая этот первый разговор с Шер-Ханом, Ольга прекрасно понимала, что ей нужно сразу, с порога заинтересовать непростого собеседника, посадить его на крючок интереса к себе. Для этого она решила прибегнуть к эпатажу — проверенному средству, редко кого оставляющему равнодушным. Правда, всегда есть риск, что эпатируемый в качестве защитной реакции просто развернется и уйдет, но Ольга почему-то была уверена, что этого не будет. Она не ошиблась.

— Что делает правоверный мусульманин вне стен мечети, касается только его и Аллаха Всевышнего, — сказал Шер-Хан, снова очень долго и на этот раз очень серьезно посмотрев на Ольгу.

— Да, но ведь сказал Всевышний: «Для каждой души залогом за нее будут совершенные ею поступки», — нахмурив брови, возразила Ольга. — Считаете, что ваша душа по пути в рай сможет пройти по мосту толщиной в волос?

Глаза Шер-Хана вспыхнули недобрым огнем. Он не был готов к такому развитию разговора, не знал, что сказать, и это явно очень злило его.

— Не вам, женщине и немусульманке, судить о таких вещах! — наконец выдавил он из себя.

Ольга почувствовала, что это критическая точка в разговоре. Она вся внутренне напряглась, и только одно беспокоило ее сейчас — чтобы кто-нибудь не помешал их беседе.

— Боже, какая ирония! — с усмешкой воскликнула она. — А скажите, что больше претит вам в разговоре со мной — что я женщина или что я неправоверная? Только ведь по канонам ислама женщина и мужчина равны перед ликом Господа, ибо сказал Всевышний: «Я не погублю деяний ни одного из ваших деятелей — ни мужчины, ни женщины».

Лицо Шер-Хана вытянулось от удивления, а Ольга, ободренная произведенным впечатлением, еще горячее продолжала:

— А что касается веры — сами-то вы исходя из каких соображений относите себя к правоверным? Много ли, кроме: «Ля иляха илля Аллах, Мухаммад ун расуль Аллах» — «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его» вы знаете из Корана? Или, может быть, десять минут назад, когда было время третьего намаза, вы стояли на коленях, обратясь в сторону святой Мекки, наполнены благочестивых помыслов, а не получали очередное задание от вашего работодателя? А скажите, закят с гонораров, которые он вам выплачивает, вы вносите или полностью тратите их на удовольствия, предоставляемые нечестивой цивилизацией?

Глаза Ольги были насмешливо прищурены, щеки разрумянились. Она умело сыграла состояние, как будто слова Шер-Хана задели ее, и по тому, как потемнело лицо собеседника, какое волнение плеснулось в его обычно бесстрастных глазах, ей явно удалось в ответ задеть его чувства.

— Мне было девять лет, когда в школе, где я учился, нам начали рассказывать о Коране, — после очередной порции глубокого молчания глухо произнес Шер-Хан. — Но мне пришлось бросить учебу и взять в руки автомат, чтобы защищать свою родину от захватчиков. Поэтому — вы правы — я не очень хорошо знаю Святую книгу, и тем более никогда не читал ее в оригинале. Соблюдать пятиразовый намаз при моем образе жизни тоже очень тяжело, но когда я нахожусь дома или в месте, где меня никто не может видеть, я никогда не пропускаю время очередной молитвы. Что же касается денег, которые ваш свекор платит мне за мою работу, то они идут на святое дело, на дело всей моей жизни, а не на развлечения, уверяю вас.

По тому, что и, главное, как говорил все это Шер-Хан, Ольга безошибочно поняла, что тема была выбрана ею абсолютно верно, что стрела попала в цель, и слушала затаив дыхание.

— Но я был не прав и приношу вам извинения за мои слова, — продолжил Шер-Хан, опуская глаза. — Я никак не мог предположить, что женщине, на которой нет хиджаба, могут быть небезразличны вопросы истинной веры.

— Нет, это вы, вы должны простить меня! — воскликнула Ольга, порывисто, словно в приступе глубокого волнения, беря Шер-Хана за руку. — Мне следовало предположить, что у простых с виду вещей могут быть непростые причины и что у самых чудовищных поступков могут быть благородные цели. Могу я просить вас рассказать мне об этом «деле всей вашей жизни»? И вообще — о вас?

Наверное, никогда, даже в минуты абсолютной, кристальной честности, Ольга не выглядела так искренне, как теперь, когда, с трудом преодолевая отвращение, она произносила эту страстную тираду, импульсивно стискивая руку стоящего перед нею чудовища! Ее глаза сияли, щеки пылали, грудь в глубоком вырезе бурно вздымалась. Давно замечено, что наиболее действенными бывают самые простые методы, и Шер-Хан не оказался исключением. На его до хруста сжатых скулах появился румянец; его кадык, как затвор автомата, метнулся вверх-вниз. Было видно, что он и рад бы отвести глаза от Ольгиной груди, но не может сделать этого.

— К сожалению, у меня сейчас мало времени, — хрипло произнес он.

— А я и не имела в виду сейчас, — откровенно соблазняющим шепотом ответила Ольга. — Позвоните мне, когда будете посвободнее, хорошо?

Шер-Хан, снова сглотнув, только молча кивнул, резко развернулся и пошел прочь.

— И вообще — чудовище тот, кто заказывает адскую музыку, а не тот, кто играет ее, — сказала Ольга, берясь за дверную ручку и глядя вслед удаляющейся черной фигуре.

Эти слова, произнесенные вроде бы про себя, содержали в себе основную установку Ольгиного плана мести и поэтому были произнесены достаточно громко для того, чтобы тот, кому они предназначались, мог услышать их. Как выяснилось потом, Шер-Хан их услышал.

— Он у меня на мушке. Правда, не мешало бы пошире открыть форточку.

— Наглец! Тут тебе не чисто поле в Чечне, стреляй так! Вспомни, как он издевался, что ты уже не в состоянии завалить даже простой неохраняемый объект что ты вышел в тираж. Докажи ему!

— А что я скажу его дяде?

— Что ты стрелял в человека, который живет в этой квартире. Ты не виноват, что туда приперся его племянник.

— Все равно он не простит мне.

— Ты убьешь его раньше.

— Меня достанут его люди.

— Ты сразу уедешь. Ведь ты сам говорил, что эти деньги — последние.

— Тогда ты должна будешь сразу заплатить. Где ты возьмешь деньги?

— В его кейсе лежит полмиллиона долларов. Половина — твоя, как договаривались.

— Как я попаду в квартиру? Я не домушник, я не умею взламывать замки. Да и баба сразу вызовет ментов!

— Не вызовет, еще и сама тебе дверь откроет. Стреляй же, черт побери! А впрочем, подожди. У меня звонок.

Он позвонил через несколько дней утром, когда Ольга, проснувшись, смотрела по телевизору новости. По всем каналам сообщали подробности вчерашнего громкого покушения на одного из заместителей столичного мэра, известного своей жесткой позицией в защиту пересмотра итогов приватизации ряда крупных московских предприятий. Разумеется, завод «Конвейер» был в числе первых, если не первым в этом списке. И хотя ценой жизни троих своих охранников чиновнику удалось избежать гибели, было ясно, что он, находясь на больничной койке, до смерти напуганный покушением, за свою идею больше не борец.

— Я был занят эти дни, — сказал в трубку Шер-Хан, словно извиняясь, что звонит так поздно.

Ольгу передернуло, — если у нее и были сомнения в том, что это покушение — дело рук Шер-Хана, то теперь они отпали.

— Приезжай немедленно, — ответила она, умышленно перейдя на «ты». — Я не могу больше ждать.

Она едва успела переодеться. Не зная, каков окажется сценарий этой их встречи, Ольга долго обдумывала свой внешний вид и решила предусмотреть различные варианты развития событий. Дверь Шер-Хану открыла женщина, с ног до головы укутанная в зеленый с золотом хиджаб, по всем мусульманским канонам оставляющий на обозрение постороннему мужчине только лицо, ступни и кисти рук. Тень разочарования промелькнула по лицу киллера — он явно ехал сюда не за богословской беседой. «Вариант номер два», — подумала Ольга, скидывая хиджаб на пол. Под ним на ней ничего не было.

Они занимались этим весь день до вечера. Шер-Хан был неутомим, — выяснилось, что женщины у него не было много лет, потому что строгая мусульманская этика не позволяла ему пользоваться услугами проституток. Ольга, которая тоже уже забыла, когда последний раз муж уделял ей от телесных щедрот своих, с ужасом ловила себя на том, что ласки убийцы ей совсем не отвратительны. В короткие перерывы между бесчисленными соитиями Ольга, в угоду мусульманину удерживая себя от жуткого желания курить, выспрашивала историю его жизни.

Шерван был пятым сыном и девятым ребенком в большой семье, живущей высоко в горах турецкого Курдистана. Во времена, когда Советский Союз поддерживал национально-освободительные движения, отец Шервана, будучи местным родовым главой — шейхом, побывал в Москве, получил образование в Институте дружбы народов, поэтому русский язык мальчик неплохо знал с детства. Он рос очень любознательным ребенком, но больше всего в школе ему нравились уроки богословия, которые вел старый добрый мулла. Но когда Шервану едва исполнилось девять, его учеба закончилась. Отряды регулярной турецкой армии нагрянули в их село и, не без основания полагая, что отец Шервана — один из вождей курдских сепаратистов, убили его, для верности расстреляв всю его семью и спалив село. Шерван спасся чудом, укрывшись в мечети. Он видел гибель родни, плакал и клялся отомстить. Когда солдаты ушли, Шерван похоронил погибших и пустился в путь.

Он пересек границу и присоединился к одному из вооруженных курдских отрядов, действовавших с территории Сирии. Мальчик быстро познал азы воинского дела. Он просился во все самые рискованные операции и был беспощаден в бою. Именно тогда, перед тем как выпустить пулю в очередного турецкого солдата, его губы начала искривлять злая усмешка. Правда, золотого зуба у него тогда еще не было. Он вырос и повзрослел на войне. Но один раз они попали в засаду и были разбиты. Оставшимся в живых отход в Сирию турки отсекли. Две недели остатки отряда с постоянными боями плутали в горах, пока не оказались на территории Ирана. Там партизан не ждали и не жаловали. Началась жизнь, полная лишений и отсутствия смысла.

Через какое-то время, приписав себе несколько лет к возрасту, Шерван в числе прочих наемников из разных мусульманских стран завербовался в Чечню. Основополагающим при принятии им решения об участии в чужой для него войне стали соображения сугубо материальные. Дело в том, что, убив даже не десятки, а сотни врагов, чувство мести за погибшую семью несколько притупилось и на первый план у взрослеющего Шервана стала выходить еще одна, весьма амбициозная цель.

Он начал мечтать вернуться в свои места, и не просто вернуться, а возродить спаленное дотла село, собрать рассыпавшихся по всему Курдистану земляков и заселить заново отстроенные дома. А еще мечтал Шерван реставрировать старую мечеть, возвести вместо рухнувшего минарета новый, высокий и тонкий, как пирамидальные тополя вокруг, и чтобы с его заоблачной вышины ранним утром звонкий и чистый голос муэдзина созывал сельчан к утреннему намазу. Как в детстве, в счастливом детстве, до того, как жизнь Шервана превратилась в войну… И, разумеется, во главе всего этого счастья, этого рая на земле будет стоять он, и люди не по возрасту будут почтительно величать его Шерван-ага. Это будет справедливо и по праву рождения, и потому, что все это будет сделано на его деньги.

А денег на это нужно было много, очень много — может быть, миллион долларов или даже больше. Но вербовщики обещали хорошо платить, и Шерван уехал воевать в неизвестную чужую страну. Без малого восемь лет провел он в Чечне. Тамошние горы были очень похожи на горы его родины. Зимой их склоны были опасны, потому что на белом снегу было очень трудно укрыться от зоркого взгляда вражеских вертушек. Зато весной эти склоны были родным домом, ведь из густой «зеленки» так удобно было стрелять в противника, в мощную американскую оптику выцеливая в первую очередь офицеров. Шерван, помня теплые слова отца о годах, проведенных в Москве, не испытывал к русским никакой ненависти. Но это были гяуры, неверные, и убивать ему их было даже легче, чем единоверцев-турок.

В общем, Шерван воевал хорошо, принимал участие в обороне Грозного в первую кампанию, был вместе с Басаевым в Буденновске, в боях получил три ранения. Порой было голодно, цинга испортила Шер-Хану зубы, и один из них пришлось заменить золотым. Но игра стоила свеч — хозяева платили исправно, и счет до востребования в одном из ливанских банков неуклонно рос. Но как-то раз федералы крепко потрепали их отряд, плотно сели ему на хвост и вытеснили в Панкисское ущелье, в Грузию. При переходе границы Шерван был тяжело ранен и оказался в госпитале в Кутаиси. Там его совершенно случайно нашел один крупный грузинский преступный авторитет, подбиравший «специалиста по устранению» для работы в России. Так пару лет назад Шерван оказался в Москве, у Дерябина. Ему было всего двадцать лет.

На первых порах их «деловые» отношения складывались вполне безоблачно. Порученец, прозванный насмешливым Дерябиным Шер-Ханом, с блеском исполнял самые сложные задания, причем за мизерные по московским меркам гонорары. Трения начались примерно через год, когда Шер-Хан поосмотрелся и понял, что его бессовестно эксплуатируют. Устраняя его руками одного конкурента за другим, Дерябин получал баснословные дивиденды, а мечта самого Шер-Хана была почти так же далека, как и десять лет назад. К тому же в один прекрасный момент никогда не читавший Киплинга Шер-Хан узнал, что носит имя хоть и тигра, но — животного. Он мгновенно возненавидел и кличку, которая ему раньше так нравилась, и давшего ему ее человека.

На следующий день Шер-Хан явился к Дерябину и потребовал увеличения оплаты труда в десять раз. Дерябин возмущался, взывал к совести Шер-Хана, апеллировал к авторитету грузинского «авторитета», считавшего, что Шер-Хан у него в неоплатном долгу за вызволение из госпиталя, но наемник был непреклонен. Дерябин, которому позарез нужно было срочно устранить одного неуступчивого чиновника из префектуры округа, был вынужден согласиться. За одну акцию Шер-Хан получил больше, чем за все предыдущие.

Но Дерябин не привык, получив пощечину, утираться, и он посадил зарвавшегося киллера на голодный паек, просто перестав давать ему поручения. Почти год Шер-Хан сидел без работы, потихоньку проживая в дорогущей Москве накопленное. Когда же наконец Дерябин все же был вынужден прибегнуть к его услугам, поручив устранение того самого заместителя мэра, о ком сейчас кричали все средства массовой информации, удача впервые отвернулась от Шер-Хана. Чиновник остался жив, и Дерябин отказался платить. Шер-Хан был готов исправить свою ошибку, но чиновник стал неопасным, и, стало быть, цель Дерябина была достигнута. Он запретил Шер-Хану даже думать о повторном покушении, недвусмысленно пригрозив, что в случае неповиновения и на киллера найдется киллер. Шер-Хан в бешенстве покинул кабинет Дерябина. В общем, отношение Шер-Хана к Дерябину можно было уместить в одно-единственное слово — ненависть.

Ольга слушала и не верила своим ушам. Вот это удача! Ей даже не нужно прилагать никаких дополнительных усилий, чтобы сделать Шер-Хана своим союзником. Все за нее сделал сам Дерябин, вернее, его примитивная банальная жадность.

— Если бы я заказала тебе своего свекра, ты бы взялся выполнить заказ? — словно бы в шутку, спросила она тогда Шер-Хана.

— Впервые в жизни я бы делал свою работу с удовольствием, — усмехнулся в ответ тот и добавил: — Поэтому ты остановила меня тогда в коридоре? А я-то думал, тебя на самом деле интересует святая вера. О, женщины, исчадия ада, гнездо порока!

— Брось, — скривила губы Ольга, — не надо о вере! Ты убиваешь за деньги, и я заплачу тебе. Сколько стоят твои услуги?

— Дорого, — усмехнулся Шер-Хан. — Убить бизнесмена такого калибра, как Дерябин, стоит минимум триста тысяч.

— Разве я не заслуживаю скидки? — улыбнулась Ольга, откидывая одеяло.

— Ты очень красивая женщина, — ответил Шер-Хан, пожирая глазами ее тело. — И очень порочная. Я думаю, что тебе пройти по волосяному мосту по пути в ваш рай будет не проще, чем мне. Мне придется сразу уехать из России, а денег на такое дело, как мое, никогда не будет слишком много. Двести пятьдесят тысяч — это моя последняя цена.

— Ну что ж, кажется, мы договорились, — улыбнулась Ольга. — А сейчас не хочешь ли получить маленький аванс?

И она в бессчетный раз легла на спину.

— Если ты попытаешься обмануть, я убью тебя, — прежде чем войти в нее, тихо и внятно сказал Шер-Хан, глядя ей прямо в глаза.

— Хорошо, — прошептала Ольга, погружаясь в ощущения.

Но самое, как считала Ольга, сложное — найти надежного исполнителя — на поверку оказалось самым простым. Как заплатить ему? Вроде бы в средствах Ольга не была стеснена — своей платиновой кредиткой она могла бы оплатить, пожалуй, любую понравившуюся ей вещь вплоть до роскошного автомобиля. Но вот где взять четверть миллиона долларов наличными, Ольга не имела ни малейшего представления. К тому же, к своему ужасу, в один прекрасный момент она поняла, что не хочет, чтобы ее связь с Шер-Ханом прервалась. От монотонного, безвычурного, но нескончаемого и частого секса с молодым горячим любовником ее организм, тело, вся она — просто расцветали! И — безумие! — но их связь стремительно углублялась и уже не ограничивалась постелью. Они встречались и просто гуляли. Ольга показывала Шер-Хану Москву, рассказывала о ней. Он молча слушал и, возможно, думал о том, что много лет назад по этим улицам так же ходил его отец. А ведь после дела Шер-Хан должен будет навсегда исчезнуть из Москвы, из России, из ее жизни…

В общем, Ольга начинала находить выход своей жажде мщения уже в том, что она была готова его совершить. Просто обстоятельства оказались сильнее.

Но двое суток назад, когда Ольга уже засыпала, Шер-Хан позвонил и сказал, что ее муж сейчас находится в квартире женщины, с которой Ольга недавно встречалась. Сердце Ольги замерло — Шер-Хан мог иметь в виду только Ирину, потому что вполне мог быть свидетелем короткой встречи подруг, пока поджидал Олыу перед одним из их последних свиданий. Удостоверившись, что квартира — в Коровино и, стало быть, Шер-Хан ничего не путает, Ольга упавшим голосом спросила:

— Что они делают?

— Пока пьют, — ответил Шер-Хан. — Но хозяйка квартиры в нижнем белье. Не думаю, что это просто дружеский ужин.

Ольга почувствовала, как в ее голове все загудело, заворочалось, как перед припадком, и схватилась за виски.

— А что ты там делаешь? — спросила она Шер-Хана, пытаясь отвлечься, не допустить срыва в пропасть безумия.

— У меня заказ на мужа этой женщины, — просто ответил киллер. — Но сегодня, я чувствую, он не будет ночевать дома, потому что его место занято.

«Дерябин заказал Федора? Что за чушь!» — мелькнуло голове Ольги, но сейчас она была не способна серьезно задумываться над этим вопросом.

— Если твоей цели нет, почему ты все еще там? — поинтересовалась она.

— Бомжи устроили пьянку поблизости с моей позицией, — объяснил киллер. — Не могу пока уйти. Между прочим, вместо одного заказа я мог бы выполнить другой.

«Господи, он что, мысли читает?!» — изумилась Ольга.

— Скажи мне, если они переберутся в спальню, — из последних сил пытаясь сохранить рассудок, распорядилась она.

Ольга упала в кресло и в изнеможении закрыла глаза. Ее обуревали страсти. Это не была ревность, — любовь к Алексею давно умерла. Это была кипучая, злая ненависть, и даже не к мужу, а к Ирине. Ведь они помирились, договорились забыть прошлое, а она!.. Сука, шлюха, тварь! Ты сама заслуживаешь смерти, но гораздо страшнее тебе будет увидеть, как на твоих глазах сдохнет твой кобель!

Ольга не пила уже полгода, но тут не выдержала, хлебнула коньяку, но стало еще хуже. Мысли и эмоции начали вырываться из-под контроля и со стуком вагонных колес уноситься вдаль. У Ольги уже давно всегда наготове были пилюли, которые вроде бы должны были предотвратить развитие припадка. Она уже хотела выпить одну, но тут позвонил Шер-Хан.

— Они в спальне, — сказал он. — Тебе нужны подробности?

— Да, — мертвым голосом ответила Ольга, судорожно стискивая трубку.

— Они трахаются, — спокойно прокомментировал Шер-Хан. — Он лежит, баба скачет на нем. Ты тоже так любишь.

Вагоны в голове Ольги понеслись с бешеной скоростью. «Убей его, убей его!» — бешено грохотали по стрелкам вагонные колеса. И — все. Вагоны начали догонять друг друга, натыкаться, вздымаясь, сходить с рельсов, валиться под откос.

— Убей его!!! — закричала в трубку Ольга.

Или она произнесла эти слова тихо? Она не помнила. Потому что о том, что она сказала это, ее поставил в известность Шер-Хан, когда минут через десять Ольга пришла в себя. Как и о том, что ее муж мертв. От содеянного Ольгу сначала охватил ужас. Но потом она подумала, что так фантастически обстоятельства могли сойтись только по «распоряжению свыше», и немного упокоилась. К тому же предаваться отчаянию просто не было времени, нужно было думать, что делать дальше. Тем более что Шер-Хан спрашивал о том же.

Но Ольга в первую очередь поинтересовалась, что с Ириной. Узнав, что от увиденного та сразу лишилась чувств, она решительно скомандовала:

— Звони Дерябину!

Ольга рассудила, что Дерябин, как истинно деловой человек, сначала будет думать о том, как разгрести последствия неожиданно случившегося, а уж потом обо всем остальном. А там придет и его черед, потому что теперь Ольга вынуждена пойти до конца.

Она рассчитала верно. Вскоре Шер-Хан позвонил и сказал, что, оказывается, у Куницына в кейсе, с которым он не расставался, было с собой полмиллиона долларов. Шер-Хан получил команду вернуть эти деньги любой ценой, тогда у Дерябина не будет к нему никаких претензий по поводу смерти племянника. Конечно, Шер-Хан мог бы попытаться под видом милиции вломиться в квартиру, оглушить Ирину и забрать кейс, но из-за чертовых бомжей он до сих пор не может даже дернуться с места. Видимо, придется застрелить ее сейчас, пока она не очухалась и не вызвала ментов, а потом пытаться взломать дверь.

Ольга понимала, что деньги фальшивые, предназначались для вывоза в Таджикистан, и Дерябин не остановится ни перед чем, чтобы не отдать их в руки ментов. Но смерти подруги Ольга не хотела.

— Не убивай ее! — взмолилась она. — Я постараюсь сделать, чтобы Ирина сама отдала деньги.

— Поздно, — чертыхнулся Шер-Хан. — Она очухалась и звонит кому-то по мобильному. Сейчас я сниму ее.

— Стой! — закричала Ольга. — Ты видишь, как она набирает номер? Сколько цифр она набрала?

— Много, шесть или семь, — ответил Шер-Хан. — Обычный московский номер.

— Не вздумай стрелять, она звонит не в милицию, — облегченно сказала Ольга. — Номер милиции — ноль два.

И по наитию, которое приходит только в экстремальных ситуациях, Ольга набрала домашний телефон Ирины.

— Алё, — после десятка гудков все же ответила Ирина, и Ольге показалось, что она слышит, как стучат у подруги зубы.

— Привет, это я, — сказала Ольга, испытывая странное удовольствие от того, что знает, что при звуках ее голоса сейчас испытывает подруга. — Разбудила? А я вот не могу уснуть. Представляешь, Алексея нет, где он, никто не знает. У него с собой была крупная сумма денег, компаньоны разыскивают его по всей Москве. Ты не могла бы спросить у Федора, не знает ли он, куда мог закатиться его шеф?

Ольга снова рассчитала верно. Ирина не выдержала, зарыдала и, умоляя простить ее, вывалила Ольге все.

— Надо спасти деньги, — холодно остановила поток Ирининых соплей Ольга. — Ты уже звонила в милицию? Когда они приедут?

Выяснилось, что Ирина звонила не ментам, а мужу. Ольга облегченно вздохнула и командным тоном приказала, чтобы Ольга отдала кейс Алексея тому, кто скоро позвонит в дверь. Ирина не возражала, — она была согласна на все. Вот только Шер-Хан так все еще и не мог двинуться с места. А Федор приехал раньше, чем Ольга ожидала. Федор нашел деньги и увез их с собой. Ольга была в отчаянии, но ее работающий как компьютер мозг подсказал, что эту ситуацию можно обернуть в свою пользу. Что этими деньгами можно расплатиться с Шер-Ханом, — ведь он сразу уехал бы, а в его Курдистане никто бы даже не заподозрил, что доллары фальшивые.

Ольга придумала, что для того чтобы честный Федор не отдал деньги Дерябину, надо… похитить Ирину. Разумеется, фиктивно. Она приказала Шер-Хану позвонить своему шефу, рассказать об изменении в обстановке и предложить использовать похищение жены Федора в качестве гарантии, если бы он решил присвоить деньги. Дерябин согласился. Ольга перезвонила Ирине и предложила стать жертвой похищения. За это Ольга обещала прислать человека, который наведет порядок в квартире и вывезет труп. Ирина, чудовищно боявшаяся объяснений с милицией, не колеблясь согласилась.

Бомжи наконец закончили свой банкет, и Шер-Хан смог покинуть свою позицию и прийти в квартиру. Вдвоем они все прибрали, а самой глухой ночью, в три часа, вынесли тело Алексея и погрузили его в «Геландеваген». Потом они выбросили труп в арбатских переулках, и Шер-Хан отвез Ирину в загородный дом Куницыных на Рублевке. Там Ольга предложила Шер-Хану забрать свой гонорар из денег, которые были в кейсе Алексея. Тот сказал, что поскольку с этими деньгами возникли сложности и вообще неизвестно, когда он их получит, будет справедливо, если его гонорар будет увеличен до четырехсот тысяч. Ольга, разумеется, согласилась. Шер-Хан должен был позвонить с требованием выкупа за Ирину еще с утра, но Дерябин держал его неотлучно при себе. Время, чтобы прокрутить Федору записанную еще накануне ночью репризу с Ириниными криками, нашлось только непосредственно перед его последней встречей с Дерябиным.

Узнав, что деньги фальшивые, Шер-Хан рассвирепел и, вернувшись в загородный дом, отхлестал Ольгу по лицу. Потом он запер Ирину в неотапливаемом гараже, сказав, что теперь она настоящая заложница и что если Федор не привезет деньги, она умрет. Именно тогда Ольга решила, что убьет Шер-Хана, но не допустит смерти подруги. Благо, киллер не удосужился проверить кейс Алексея, когда передавал его вдове. Остальное все Федор знает сам.

Ольга замолчала. В пепельнице возвышалась гора окурков, бутылка была почти пуста. Но, странно, Федор не чувствовал никаких признаков опьянения, наоборот — голова была ясная-ясная. И очень холодная.

— Могу я задать вам один вопрос? — спросил Федор, разливая в рюмки остатки водки.

— Конечно! — дернула бровями Ольга, снова закуривая. — Любой, даже самый нескромный.

— О нет, ничего такого! — засмеялся Федор. — На какую цифру начинается номер вашего мобильного?

— На двойку, — ответила Ольга, выпуская дым. — У меня прямой номер. А что?

— Значит, она звонила вам на мобильный, — словно про себя пробормотал Федор. — Что ж, все сходится.

— Что вы имеете в виду, Федор? — нахмурилась Ольга. — Что сходится?

— Все сходится, — еще раз улыбнулся Федор. — У меня. А вот у вас — нет. Дело в том, Оля, что в вашем рассказе есть несколько моментов, которые никак не стыкуются с действительностью. Хотите послушать?

— Разумеется, — прищурилась Ольга.

— Одну секунду, — извинился Федор. — Только проверю Ирину.

Жена мирно спала в ванной. Вода была в меру горячая, ее уровень не грозил Ирине захлебнуться, и Федор вернулся в комнату.

— О том, что Ирина на самом деле не была заложницей, я понял еще там, на пустыре, — не садясь, начал он. — Ее ухо пахло шампунем. Слишком сильно, чтобы предположить, что это — еще с дома. К тому же запах был не ее. Зная, какая она чистюля, само по себе неудивительно, что в чужом месте она решила помыться. Только вот чрезвычайно маловероятно, чтобы зверюга-похититель, забравший женщину из квартиры в одном исподнем, предоставил ей в месте содержания, вернее — заточения, ванну и дорогой шампунь. Потом в бардачке «Геландевагена» я нашел странную вещь — шерстяные носки. Причем это были старые, штопаные домашние Иринины носки. Само по себе это ни о чем вроде не говорит, но опять-таки странно. Сейчас, после вашего рассказа, эти странности прояснились, но вот некоторые другие — нет. Более того, появились новые.

Федор маятником ходил из угла в угол и методично, словно преподаватель, рассказывающий студентам доказательство сложной теоремы, раскладывал все по полкам.

— Сначала о тех, которые просто не прояснились. Когда я приехал той ночью в Коровино, я еще с порога хотел выговорить Ирине, что она оставила незапертой входную дверь. Раньше, когда Полька была маленькой и плохо спала, Ирина часто так делала, чтобы я, когда приходил, не гремел замком. Но, во-первых, мы это уже давно не практиковали, и, во-вторых, случай был явно не тот. Ну, потом мне, понятно, стало не до мелочей. Однако то, что форточка в комнате была открыта гораздо шире, чем я ее оставил накануне, я заметил, хотя и не придал этому никакого значения. Это на следующий день, когда я вычислил позицию снайпера, я отметил, что будь той ночью форточка открыта не так широко, пуля не смогла бы попасть в голову Алексея, не разбив стекла. А может быть, и вообще не могла попасть, потому что ей помешала бы форточная рама. А Ирина, кроме того, что чистюля, еще и неженка тепличная. Чтобы она открыла зимой шире форточку — этого просто не может быть. Куницын тоже вряд ли стал бы это делать, потому что в нашей квартире для пребывания в стиле «ню», мягко говоря, слишком свежо. От сквозняка форточка тоже открыться не могла, так как на ней стоит ограничитель. Так кто же открыл форточку? И — зачем? Не для того ли, чтобы голова Алексея все-таки оказалась на линии огня?

Потом я напряг память и вспомнил еще кое-что. Например, что Ирина, ожидая меня, выпила тазепам. Похоже, ей очень нужно было, чтобы я думал, что она на самом деле вырубилась после разговора со мной. Только потом я сообразил, что таблетка тазепама на Иринину массу, да с алкоголем, погрузила бы ее в сон минимум до утра, а она «проснулась» меньше чем через полтора часа. Чрезвычайно маловероятно, даже учитывая ее взвинченное состояние. Вот если бы она выпила полтаблетки, это было бы еще туда-сюда, но половинок в пузырьке не было, я проверил.

Опять же, кодовый замок на кейсе был открыт. Конечно, Куницын вынимал оттуда любимый Иринин коньяк, и можно было бы предположить, что после этого он просто не повернул колесики. Если бы я много раз не видел своими глазами, как Алексей Дмитриевич запирает замки даже тогда, когда ему явно понадобится вновь открывать их через минуту, я бы так и подумал. Так кто же открыл замки?

Потом я дословно вспомнил Иринины слова, когда она позвонила мне по телефону. Экстрагированно, без эмоций и повторений, текст был такой: «Ты где? Приезжай скорее! Он мертв, мертв! Лучше бы я не включала свет! Это ужасно! Я не вынесу, забирай его от меня!» Она явно была пьяна, потом ее сразу начало рвать. Я, естественно, ничего не понял, но воспринял смысл этой фразы так: «Случилось нечто ужасное, приезжай, защити меня от того, что я увидела, включив свет». И — поехал. Но почему она сказала «забирай», а не «забери»? Согласитесь, что «забирай» говорят, когда присутствует некий элемент первоначальной договоренности. Странно, даже учитывая состояние Ирины в этот момент — ведь она всегда гордилась своей «природной» грамотностью! Ну, вот мы и подошли к нестыковкам в вашем рассказе.

Федор на секунду остановился, потер ладонью лоб, словно вспоминая что-то, и продолжил.

— Первое — вы знали, что у Алексея в кейсе деньги, потому что Дерябин, когда разыскивал Алексея, сказал вам по телефону об этом. Далее. Вы обронили в рассказе — если, мол, они переберутся в спальню. Очень похоже на то, что вы знаете, что в большой комнате снайпер мог видеть свою цель только в зеркале, а простреливалась с его позиции только спальня. Следующее. Шер-Хан сообщил вам, что Ирина якобы набирала длинный номер, из чего вы сделали вывод, что она звонила не в милицию. Верно, ведь она позвонила мне. Но дело в том, что мне она всегда звонила, набрав на клавиатуре единственную цифру — двойку. Даже если она вдруг забыла это, ей пришлось бы набирать одиннадцать цифр — восемь, девятьсот шестнадцать, и так далее, — ведь у меня, в отличие от вас, Ольга, не прямой московский, а «кривой» федеральный номер. Но она набрала, как сказал Шер-Хан, «обычный номер». Поэтому я вас и спросил, на какую цифру начинается ваш номер. Находясь в состоянии аффекта, Ирина начала набирать ваш номер, который, видимо, знала на память. Но ее пальцы ходили ходуном, и она удержала первую цифру вашего номера чуть дольше, и начал набираться мой номер. Последующие цифры аппарат просто проигнорировал и соединил Ирину со мной. Только она этого не знала и, будучи в состоянии шока, что и кто ей в трубке отвечал, не слышала и не слушала. Она просто сказала мне как вам: «Забирай его!», видимо, апеллируя к каким-то вашим договоренностям. Ну, и последнее, что я понял. Что после двух с половиной неудавшихся покушений Шер-Хан не стал бы поджидать меня дома, потому что вероятность, что я не буду ночевать в своей квартире, была слишком высока. Да, и еще — он был совсем не Геракл, чтобы один справиться с телом вашего мужа, потому что Иринину помощь в этом вопросе, как ничтожно малую, можно проигнорировать.

Федор остановился у кресла, снова сел напротив молча курившей Ольги и, наклонившись к ней через стол, тихо спросил:

— Ну, как вам неувязочки? Ведь вы были в нашей квартире той ночью, после того как я уехал? Это вы сказали Ирине номер кодового замка и вы же сами потом забрали кейс с револьвером? Ведь у вас не было припадка в ту ночь? Шер-Хан давно искал случая выполнить ваш заказ. В тот день он проследил за вашим мужем, и вы хладнокровно скомандовали: «Пли!» Это вы так плохонько вымыли полы в спальне? Ирина — страшная аккуратистка, но она была просто не в состоянии ничего делать, кроме как сказать, что надо воспользоваться тазом, а не ведром, так? Это вы подсказали Шер-Хану, как проверить, другие я принесу доллары или те же самые? Как оно все было — так? Расскажите!

Ольга на выдохе усмехнулась, затушила сигарету и подняла глаза на Федора. В ее взгляде не было ничего, кроме страшной усталости.

— Что будешь делать с деньгами? — внезапно перейдя на «ты», вместо ответа спросила она. — Снова откроешь свой бизнес? На полмиллиона долларов можно неплохо развернуться.

— Я думаю, что после смерти Дерябина эти деньги принадлежат вам, — не поддерживая фамильярного обращения, ответил Федор. — Вы ведь единственная наследница Алексея.

— Они мне не нужны, — сказала Ольга. — В кейсе Алексея было нечто более ценное, чем деньги — его «таблетка», портативный компьютер. Забирая кейс, я охотилась именно за ним, а не за револьвером. Я знала, что, не надеясь на память, в нем он хранит номера их с его милым дядюшкой швейцарских счетов. А шифр, которым закодированы файлы, я знаю. Не сам его, а то, что он из себя представляет. Вы не поверите, но Леша в юности был убежденным комсомольцем и теперь, ностальгируя, в качестве пароля использовал номер своего комсомольского билета! Сентиментально, не правда ли? Я уже навела справки — архивы ВЛКСМ никуда не пропали, и за сто баксов мне с радостью установят требуемый номер. Так что я теперь — богатая вдова!

— Мне тоже эти деньги не нужны, — сказал Федор. — Хотя бы потому, что они мне не принадлежат, а я в жизни не брал чужого. Может быть, вернуть их в банк, в котором работала Катя? Ведь это она предложила сбагрить туда фальшивки и даже перед смертью говорила именно об этом.

— Не глупите, Федор! — воскликнула Ольга. — Это вы в память о ней благородничаете? Так ее этим не вернешь. И потом, с какими словами вы вернете в банк эти деньги? А им эти пятьсот тысяч — как капля в море. Забирайте их себе и живите счастливо!

— На этих деньгах — кровь, — возразил Федор. — Мне не нужны деньги, доставшиеся таким путем и такой ценой.

— Ну тогда отдайте их кому-нибудь! — с иронией воскликнула Ольга. — Или сожгите!

— Жечь деньги — это глупо, пафосно и достоевщиной попахивает, — после короткого раздумья рассудил Федор. — А вот отдать — детским домам или на восстановление храма какого-нибудь — это правильно.

— Ну, вот и славно! — рассмеялась Ольга. — Деньги — как полено из сказки про Буратино: им всегда можно найти применение.

И тут у Ольги начался припадок. Федор много чего видел в жизни, но и ему стало страшно. Лицо Ольги перекосилось, будто по нему проехал асфальтовый каток. Она зарычала, как раненый зверь, со всей силы ударила себя кулаками в виски и опрокинулась на спину.

— Пи-лю-ли, — прохрипела она, пытаясь скосить глаза в сторону своей сумки. — Крас-ны-е!

Федор кинулся, схватил сумку, попытался открыть. Мудреный фирменный замок не поддавался, и Федор, рванув, выдрал его с корнем. В сумке был обычный женский раскардаш, что-либо найти там, тем более мужчине, не представлялось возможным. Тем временем Ольгу внезапно выгнуло, словно пронзив током, и она, опираясь маковкой головы на софу и кончиками больших пальцев — на пол, практически встала на «мостик». Федор высыпал содержимое сумки на стол, схватил облатку с пилюлями, надорвал, высыпал две на ладонь. Чудовищное мышечное усилие подкинуло Ольгу в воздух, толкнуло вверх и в сторону, и она рухнула на пол, чуть не сметя при падении стол. Тело ее забилось в крупных судорогах, изо рта потекла пена. Федор кинулся, упал на колени, склонился над ней, пытаясь засунуть в рот пилюли, но ее посиневшие губы были плотно сжаты.

— Не надо этого делать! — раздался у него за спиной Иринин голос.

Федор обернулся.

На пороге комнаты стояла Ирина. На ней был тот самый желтый Катин халат со смешными утятами — у хозяйки квартиры он всегда висел на крючке в ванной. Вылезая из воды, Ирина предпочла валявшимся на полу остаткам своего пеньюара чужую добротную вещь, вот только пояс от халата лежал на дне сумки, и сейчас Ирине приходилось придерживать запахнутые полы рукой. Ее потемневшие мокрые волосы налипли ей на шею, рассыпались по плечам. Змеистые водяные струйки сбегали по ее лодыжкам, натекали лужицей вокруг побелевших от долгого пребывания в ванне ступней. Федора кольнуло, что сейчас в приглушенном свете, в этом халате, с темными, рыжеватыми от воды волосами Ирина была вылитая Катя.

За одним, пожалуй, исключением: с образом Кати никак не вязался дрожащий в Ирининых пальцах револьвер.

— Не давай ей лекарство! — повторила Ирина. — Отойди от нее и сядь на место.

Ее голос истерически взвизгнул. «Опрометчиво было оставлять шубу с револьвером в кармане на крючке в прихожей», — подумал Федор, снизу вверх молча глядя на Ирину. Страха он не испытывал, хотя бы потому, что за последние сутки на него наставляли оружие столько раз, что он успел привыкнуть к этому. Однако было в этой картине — почти голая мокрая женщина с горящими нездоровой решимостью глазами с револьвером в руках — что-то такое, что не давало, усмехнувшись, сказать: «Алё, Ир, ты чего?! Брось эти глупые шутки! В ванной перегрелась?

— Я что, не по-русски говорю? — повысила голос Ирина. — Отойди от нее и сядь в кресло!

И большим пальцем правой руки она попыталась взвести курок. Но палец соскользнул с железа, револьвер вильнул в сторону. Федор напрягся — самое время было кинуться на Ирину, но реакции спецагента у него не было, сначала промедлил мозг с анализом ситуации, потом мышцы, а Ирина тем временем отпустила полу халата, вцепилась в рукоятку револьвера двумя руками и с громким двойным щелчком все же взвела курок. Провернулся барабан, очередной патрон занял свое место в стволе. Одновременно, не удерживаемые, распахнулись полы халата, Иринина нагота брызнула Федору в глаза. «Черт!» — ругнулся он про себя: прыгать было поздно.

— Ну!!! — закричала Ирина.

Федор прекрасно знал, что если для того, чтобы произвести выстрел из револьвера с невзведенным курком, к спусковому крючку нужно приложить немалое усилие, то теперь до него достаточно лишь слегка дотронуться. К тому же, хоть Ирина, понятно, ворошиловским стрелком не была, но промахнуться с расстояния в три метра было бы крайне сложно. Федор встал, обошел стол и опустился в кресло. В такт его движениям Ирина, соблюдая все правила предосторожности, сначала отступила на полшага назад, потом, небрежно перешагнув через еще подрагивающие Ольгины ноги, подошла поближе, причем оружие в ее руке ни на полсекунды не переставало быть нацеленным на Федора.

— Может быть, объяснишься? — спросил Федор, исподлобья глядя на Ирину. — За какие такие прегрешения ты тычешь в меня револьвером? И что ты вообще собираешься делать?

— Что я собираюсь делать? — переспросила та. — За последнюю минуту я задала себе этот вопрос, наверное, раз сто. И знаешь, какой получается ответ? Что ты не оставил мне других вариантов, кроме как убить тебя.

— Убить меня? — не удержал поползшие вверх брови Федор. — Дорогая жена, окстись! За что?

— За то, что ты неудачник, романтик и идеалист, — сходу, не раздумывая, ответила Ирина, как будто ответ на этот вопрос у нее был давно заготовлен. — За то, что ты замуровал меня в этом гнусном Коровине, за то, что я на двух работах была вынуждена пахать, а ты книжки дурацкие писал. За то, что тогда деньги не взял и все усложнил так, что теперь у меня выхода нет. Ты даже сейчас, когда тебе их в руки суют, от них отказываешься, собираешься детям каким-то отдать! Тоже мне, Юрий Деточкин выискался! И это после того, как я за них такое вытерпела?! Ты знаешь, каково это, когда у тебя на глазах голова человека, с которым ты трахаешься, разлетается вдребезги? А ты знаешь, что такое стоять голым на снегу? Тебе бы, блин, такую «карбышевку»! А ты знаешь, что этот Шер-Хан изнасиловал меня у нее на глазах, когда узнал, что она хотела впарить ему фальшивки? Да я теперь на все готова! Понимаешь — на всё-о-о!!!

Эти последние слова Ирина буквально прошипела, как готовая к смертельному броску змея. Федор поневоле отшатнулся от этой женщины, которая раньше была ему женой и матерью его ребенка, а сейчас превратилась в страшную, злобную гарпию.

— Да забирай ты эти деньги! — закричал он. — Забирай и уходи!

Ирина, словно проглотив эти слова, захлопнула рот, в ее глазах промелькнула нерешительность. Но длилось это не больше секунды.

— Не-ет, Федя, — с нехорошей улыбкой замотала головой она. — Не пойдет. Тут еще одно есть. Видишь ли, другого случая свести с ней счеты у меня не будет. Но ведь ты не будешь сидеть и смотреть, как я буду душить ее подушкой? Не дашь ведь свести счеты со старой подругой? Ты ведь правильный у нас. Романтик, идеалист! Не дашь ведь, верно?

Федор молча смотрел на жену и не узнавал ее. Да, она находилась в неадекватном, полушоковом состоянии, но все равно ее слова не укладывались ни в какие рамки Федоровых представлений о своей прекрасной супруге.

— Или дашь? — не унималась Ирина. — За половину денег? А то, может, сам возьмешь на себя часть работы? Поможешь по-супружески, а? По-односатанински, как говорится? Деньги поделим по-честному и заживем припеваючи, как раньше. Раздельно, разумеется, ха-ха!

Она смотрела на Федора с неприкрытой издевкой.

— Ну что, поможешь сплавить подружку на другой свет?

— Ты и на это пойдешь? — саркастически усмехнулся Федор, на самом деле давно уже поняв, что Ирина совершенно не шутит, и пытаясь просто тянуть время. — Ну ладно, я — романтик и неудачник, я тебе жизнь испортил. Но она-то тут при чем? Ну да, жизни у вас жестко перехлестнулись, но вы же вроде как не в контрах уже, помирились давно? А три часа назад она, между прочим, жизнь тебе спасла. Это — как?!

— А никак, — тихо и внятно ответила Ирина. — Для нее было бы лучше, если бы она этого не делала. Я все равно ее ненавижу. И с той самой секунды, когда я очнулась в больничной палате и поняла, что не умерла, я знала, что когда-нибудь убью ее. Не прошу себе, если этого сейчас не сделаю, слова себе данного не сдержу. Чтоб она, сука, жила припеваючи и обо мне снисходительно вспоминала?! Не будет этого!

— Ира, Ира! — воскликнул Федор, хватаясь за голову. — Побойся бога! Так нельзя!!!

— Можно! — убежденно кивнула Ирина. — Она со своей мамашей сначала отняла у меня Алексея, а потом убила у меня на глазах. А я только его любила всю жизнь. И он меня любил, хоть и был вынужден с ней жить. И, кстати, — Полька его, а не твоя дочь, так что с тобой, Ионычев, меня вообще ничего не связывает. Так что выбирай — или ты ее, или я тебя.

В который раз Федор, уверенный, что уже разучился удивляться, поразился услышанному. И не то чтобы эта новость совсем добила его — но ему стало вдруг очень, очень обидно. За то, что ради этой женщины он бросил Катю. За то, как давно его, оказывается, обманывали — всегда, с самого начала. За то, что он очень любит дочь и теперь не знает, что с этим делать. Хотя сейчас, похоже, кроме этих проблем есть одна, главная — остаться в живых.

— Ты не сможешь, — прищурился на жену Федор, чувствуя, что выкладывает на стол последний козырь. — Это не так просто — убить человека. Пусть Полька не моя дочь, но она меня любит. Что ты ей скажешь? Куда папа делся? Когда врать будешь, мальчики кровавые в глазах стоять не будут?

— Я смогу, — твердо ответила Ирина. — Она смогла, и я смогу. Я ничем не хуже ее. А Полька — ребенок, погорюет и забудет. И мальчиков не будет никаких, я с совестью давно научилась договариваться.

И Ирина твердыми руками подняла револьвер прямо на высоту Федорова лба. Снова, как тогда в кабинете Дерябина, нестерпимо засвербело между бровями. Федор не выдержал и зажмурился.

— Последний раз предлагаю — убей ее, — очень внятно и твердо произнесла Ирина, бросая на стол перед Федором подушку с софы. — Убей, и разбежимся по-хорошему.

Федор смотрел Ирине в глаза и внезапно странно-четко понял — она лжет. Просто она боится, что физически не сможет сама задушить Ольгу, и поэтому ей нужен он. Странно, конечно, что Ирина вообще допускает, что он, Федор, может это сделать, но это лишь подтверждает ее неадекватное состояние. Но как он, в ее понятии, должен себя вести после того, как убьет Ольгу? Отпустить Ирину с миром и с половиной денег, оставшись один на один с фактом только что совершенного убийства?

Но откуда ей знать, что ее муж (хотя, по сути, бывший), только что переступивший некий непере-ступаемый порог, миновавший страшную точку невозврата, не решит, что делиться с супругой (тоже — бывшей) — дело пустое, и не положит ее тут же рядом с бывшей подругой? Если Ирина способна допустить сейчас, что Федор может убить Ольгу, почему бы ей не допустить, что он может убить и ее? Если бы еще она не сказала, что Полька — не его дочь… А так надеяться на то, что он оставит ее в живых, — абсолютно супротиву ее теперешнего извращенного здравого смысла.

И поэтому, скорее всего, она уже твердо решила, что убьет и его тоже. Пока он будет над Ольгой пыхтеть, она обойдет диван и, когда он выпрямится, выстрелит в него с близкой дистанции, а потом вложит револьвер Ольге в руку. Менты запишут, что Шер-Хан убил хозяйку квартиры, потом эти двое убили Шер-Хана, потом, приехав сюда, схлестнулись из-за денег (догадается оставить тысяч двадцать-тридцать для правдоподобия?) и поубивали друг друга. И — все, дело закрыто. Федор с ужасом осознавал, что не просто догадывается или подозревает, а абсолютно точно знает, что Ирина — не та Ирина, в которую он без оглядки влюбился когда-то, а та, которую он знал последнее время, — поступит именно так. Впервые за последние минуты ему стало страшно.

— Мне кажется, что ты меня обманываешь, дорогая супруга, — натужно улыбнулся Федор. — Собственно, как всю жизнь обманывала. Но это не важно: конечно, я не буду никого убивать, и ты это прекрасно знаешь. Ты сама просто тянешь время, потому что тебе страшно. Ты не будешь стрелять. Даже если после выстрела не сбегутся соседи, как ты сможешь жить с двумя трупами за спиной? Это ты сейчас хорохоришься, но ты же не Шер-Хан, для которого шлепнуть человека — просто работа. Это сожрет тебя как самый страшный и быстротечный рак. Ты будешь видеть нас во сне и с криками просыпаться в холодном поту. А когда ты умрешь, твоя душа будет вечно корчиться в аду, потому что прощения за то, что ты собираешься сделать, нет ни на земле, ни на небесах. Положи револьвер, пока не произошло непоправимого. Возьми деньги и уходи — может быть, у тебя даже получится быть с ними счастливой.

Револьвер в Ирининых руках заходил ходуном. Федор видел, как на ее глаза наворачиваются слезы. Все, она сломлена. Слава богу, Ирина всего лишь женщина и, на поверку, не самая решительная. Сейчас ее руки бессильно опустятся, поникнет голова, и бессильные слезы хлынут из ее глаз обильным потоком. Так-то лучше, дорогая, отдай пукалку, спички детям не игрушка. Чтобы принять оружие, Федор начал уже приподниматься в кресле.

— Сидеть! — рявкнула Ирина, возвращая его к действительности.

Револьвер снова твердо смотрел Федору в лоб, слезы из ее глаз испарились, взгляд обрел прежнюю решительность.

— Не пудри мне мозги, Ионычев! — оскалилась она. — На совесть решил надавить, на жалость? Надо же, ад приплел! Да нет никакого ада, нет никаких небес! А вот что такое ад на земле, я хорошо знаю — эта сука мне его устроила. Да и ты, муженек дорогой, тоже постарался, и прощать я вас не намерена. Так что или ты поможешь мне избавиться от нее, или сдохнешь вместе с ней. И никаких снов. А за подсказочку про соседей спасибо, это мы учтем.

Ирина ловко подхватила со стола подушку, зажав сгибом локтя и подмышкой так, что вторая рука., в которой был револьвер, полностью ушла в мягкое пуховое чрево. Несмотря на то, что оружия теперь даже не было видно, ствол округлой бульбой явственно выпирал в сторону Федора, при том, что прострелить себе руку стреляющий не рисковал. Очевидно было, что так выстрел вряд ли кто услышит. Последние сомнения в том, способна ли его жена нажать на спуск, покинули Федора.

— Считаю до трех, — словно в подтверждение произнесла Ирина. — Раз, два…

Их взгляды встретились. Ирина смотрела на Федора не мигая, и ее глаза сейчас были не голубые и не серые; казалось, они целиком превратились в огромные черные дыры зрачков. «Вот какой, оказывается, взгляд у смерти», — усмехнулся про себя Федор.

— Н-ну? — злым, дрожащим от напряжения голосом не спросила — каркнула Ирина.

— Нет, — покачал он головой, помедлил и добавил: — Ты же знаешь.

— Тогда — hasta la vista, дядя Федор! — растянула губы в кривой, неестественной усмешке она. — Ты сам все решил. Три.

И тут… В общем, каждый представляет, что такое рука судьбы. Что такое нога судьбы, думаю, не знает никто. Федор узнал. Потому что ровно в ту секунду, когда палец Ирины уже нажимал на спусковой крючок, ноги Ольги, торчащие между столом и софой, и до того расслабленно согнутые в коленях, вдруг конвульсивно разогнулись и со страшной силой ударили Ирину сзади под щиколотки, аккурат по ахиллесовым сухожилиям. Ирина стояла в лужице воды, натекшей с нее на пол, поэтому удар подсек ее, как остро оттянутая коса срезает густой травостой. На мгновение в воздухе одна за другой мелькнули ее круглые пятки, водяные брызги ударили Федору в лицо. Ирина, на какую-то микросекунду повиснув в воздухе, со страшного размаха ягодицами, лопатками, локтями — всем телом грохнулась об пол, для убедительности пристукнув в такт еще и затылком. Грохот от падения был такой, что собственно выстрела Федор почти не услышал, — подушка сыграла роль глушителя на пять баллов. К счастью, Ирина нажала на спуск уже паря в воздухе, и пуля ушла в потолок над головой Федора, осыпав его, как новогодним конфетти, смесью мелкой пудры из побелки и набивочного пера.

Федор вскочил из кресла, кинулся к Ирине, чтобы вырвать револьвер, не допустить второго, более точного выстрела, но в этом уже не было необходимости. Ирина лежала на спине без сознания, по ее подбородку из торчавшего между двумя рядами ее жемчужных зубов кончика прикушенного языка текла алая струйка крови. Револьвер валялся на софе, и Федор от греха подальше прибрал его в карман. В воздухе висела удушливая пороховая копоть.

Федор минуту стоял без движения над двумя недвижимыми телами, прислушиваясь к реакции соседей на грохот, но отовсюду слышна была только тишина. Даже если бы выстрел прозвучал во всю громкость, вряд ли кто-то отреагировал бы. «Вот так, только что, может быть, за стенкой кого-то замочили, а мы спим, нам ничего не нужно!» — облегченно подумал Федор, на цыпочках прокрался к окну и открыл форточку. Сзади на полу зашевелилась Ольга.

— Что это было? — спросила она, выкарабкиваясь из-под Ирининых ног. — Гром какой-то.

Она приподнялась с пола и, тяжело привалившись к краю софы, крутила головой и ощупывала себя всю.

— В меня стреляли, — пояснил Федор. — А вас после этого должны были задушить. Вот этим.

И Федор протянул Ольге растерзанную выстрелом подушку.

— М-да? Вот стерва! — совершенно беззлобно выругалась Ольга. — Что же помешало моей подруге и вашей благоверной осуществить ее кровавые замыслы?

— Так это вы не намеренно? — удивился в ответ Федор.

— Что? — не поняла Ольга.

— Ну, пнули ее по пяткам? Мне показалось, что пока она мне тут антиморали читала, вы снова, как тогда на пустыре, выдержали потрясающую паузу и в самый последний момент так приложили ее ногами, что она чуть пол затылком не проломила.

— A-а, теперь я поняла, — сказала Ольга. — То-то я думаю: мышцы ломит — это обычно, а тут еще ступни болят! Нет, это я не нарочно. Мои припадки сопровождаются конвульсиями как при входе, так и при выходе из них.

— Очень кстати, — пробормотал Федор, быстро зыркнул глазами на Ольгу — не приняла ли за подколку, и поправился: — Ну да, свезло нам.

— Да, свезло, — эхом повторила Ольга. — Но ты ж такой везунчик, нам просто должно было повезти.

Сколько раз ты за последние дни от смерти уходил? Четыре раза, пять? Я так понимаю, это она не дала тебе пилюли мне в рот засунуть?

Она подобрала с пола красные капсулы и подбросила их на ладони. Федор кивнул.

— Вот видишь, — усмехнулась Ольга. — Если бы ты успел, у меня припадок не случился бы, и эпизод, думаю, развивался бы совершенно по-другому. Пристрелила бы она нас обоих, как пить дать, ха-ха!

Услышав ли эти слова, просто ли по совпадению, как раз в эту секунду Ирина заворочалась, приподняла голову, обвела комнату полубессмысленным взглядом. Потом резко села, отталкиваясь руками и ногами, проскальзывая пятками на мокром полу, по-лягушачьи отпрыгнула несколько раз назад. При этом она, как змея из кожи, выскользнула из Катиного утястого халата и к стене прижалась уже голой спиной. Ее лицо исказила жалобная детская гримаса, крупные слезы покатились из ее глаз. Она уткнула лицо в колени, закрыла голову руками и заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом.

Глядя на это зрелище, Ольга криво усмехнулась. Федор же молча подошел к софе, сдернул с нее одеяло и укрыл им Ирину. Безмолвно благодаря, Ирина, не поднимая лица, закивала головой, с которой мокрыми темными сосульками свисали ее обычно густые белокурые волосы.

Конечно, Ольга знала про предназначавшиеся Бахтияру полмиллиона фальшивых долларов в кейсе Алексея. Когда Шер-Хан позвонил ей и сказал, что держит Алексея на мушке, он сразу сообразила, что такого случая не только совершить задуманное, но и расплатиться за него, больше не представится.

Но Шер-Хан требовал гарантий того, что он сможет беспрепятственно войти в квартиру и забрать свой гонорар. Ольга набрала домашний номер телефона Ионычевых. Трубку долго не брали, но наконец Ирина ответила.

— Да, алло, — произнесла она, искусно имитируя голосом заспанность. — Кто это?

— Это я, — сказала Ольга. — Что делаешь, подруга?

— Сплю, — недовольно ответила Ирина.

— Вре-ешь! — засмеялась Ольга. — Ты трахаешься с моим мужем! В спальне, в вашей супружеской кровати. Хочешь, скажу, в какой позе?

Ольга почувствовала, что Ирина впала в ступор. И тогда она предложила ей деньги.

Деньги, вернее, их отсутствие, было одной из всегдашних тем при встрече двух подруг. Ирина неизменно жаловалась, что жить в Коровино она больше не может, что здоровье Полинки требует переезда в другую, нормальную квартиру. Только вот от Федора Ионычева в этой жизни ничего уже ждать не приходится, спасибо тебе, Оля, что хоть на работу к Алексею его устроила. А так — он книжки писать наладился, представляешь?! Совсем сбрендил мужик! Лучше бы извозом в свободное время занялся, больше проку было бы! Вот твой Алексей — это другое дело! Бизнесмен, денег куры не клюют! Да и по жене его видно — одного прикида от Армани да Черутти небось штук на десять? Это я без шубы говорю, конечно! Эх, а помнишь, подруга, ведь Алексей-то моим мог быть! Да шучу, шучу я, конечно! Извини, помню, мы же договорились — кто старое помянет…

— А сколько денег тебе нужно, подруга? — спросила тогда Ольга. — Как Шуре Балаганову, для полного счастья?

Этот разговор происходил как раз в тот день, когда они встречались за бокалом мартини в кафе, а Шер-Хан поджидал Ольгу поблизости в машине. Ей недосуг было выслушивать вечные Иринины нюни, она торопилась.

— Хочешь поделиться? — засмеялась Ирина. — От щедрот своих одарить?

— Нет, — раздраженно ответила Ольга. — Ты же знаешь, что свободных денег у меня на руках нет и не предвидится. Просто интересно.

— Да мне самой интересно! — пьяненько фыркнула Ирина. — Скажу миллион — судьбу прогневлю. Скажу сто тысяч — продешевлю. Ты знаешь, подруга, мне бы тысяч двести — двести пятьдесят, и я бы — у-ух! Развернулась бы!

— Черт, мне бы самой такую сумму! — пробормотала Ольга, туша в пепельнице сигарету, и точно как когда-то ее мать, спросила: — И на что бы ты готова была пойти ради таких денег, подруга?

— Да на все! — навалилась грудью на стол Ирина. — Понимаешь, на все! Так достала эта нищета!

— Страшные вещи ты говоришь, подруга! — засмеялась тогда Ольга, вставая из-за столика. — Разве можно идти на все за деньги?

Сейчас она припомнила Ирине тот разговор. Она сказала ей, что в кейсе Алексея — полмиллиона долларов. Половину она может забрать себе, половину — отдать тому, кто за ними придет. Единственное, что от нее за это требуется, — чуть пошире открыть форточку да сделать так, чтобы ближайшие две минуты после того как они возобновят свои скачки, Алексей лежал на спине. После всего труп Алексея увезут и выбросят совершенно в другом месте, так что никто ничего не узнает. А у Ирины останется четверть миллиона долларов.

— Я не смогу, я умру от страха, — пролепетала Ирина.

— А ты прямо сейчас возьми со стола бутылку коньяку, которым вы разминались, — посоветовала Ольга, — и выпей из горлышка половину. Ты ведь всегда хвалилась, что можешь выпить коньяку немерено.

Все и пройдет незаметненько, как под наркозом.

На полминуты Ирина замолчала.

— А ты не обманешь меня с деньгами? — наконец прошептала она.

— Код замков на кейсе — семь-два-пять-ноль, — вместо ответа сказала Ольга. — Отправь его… ну, в душ там, а сама тем временем убедись.

Потом пьяная Ирина вместо Ольги позвонила Федору и оставила дверь открытой, чтобы человек, которого она ждала, не звонил в дверь. Потом она заснула, а увидев в квартире Федора, быстро выставила на кухне флакон с тазепамом. Когда он уехал, приехала Ольга и пришел Шер-Хан. Они наскоро прибрались, и втроем — Шер-Хан за подмышки, Ольга с Ириной за ноги — вынесли труп. Дальше Федор на самом деле все знает.

Федор кивнул — вроде теперь да.

— Что вы… что ты теперь будешь делать? — спросил он Ольгу.

— Я? Ничего особенного, — пожала плечами та. — Уеду в благословенную Швейцарию или еще куда-нибудь, где мне будет максимально приятно ждать смерти от моей «падучей». Так, ты говоришь, выразилась моя вечная и единственная подруга? А ты?

— В понедельник данной мне покойным Дерябиным властью остановлю стройку, — ответил Федор. — Во вторник похороню Катю, — по-моему, как раз будет третий день. А потом — буду жить, книги писать. Надеюсь, у меня получится.

— У тебя — получится! — с убеждением сказала Ольга и кивнула в сторону Ирины: — А что с ней?

— Ничего, — ответил Федор. — Мы теперь, как это сказать? — не вместе. Мне не удалось сделать ее счастливой. Может быть, полмиллиона долларов смогут?

— Ты — отдашь — ей — деньги?! — разделяя слова, воскликнула Ольга. — Да, она права — ты неисправимый романтик!

— Да, я такой, — улыбнулся в ответ Федор, потому что ему было чертовски приятно слышать это про себя.

Они поискали по шкафам и нашли Катины вещи, чтобы одеть Ирину, — они, как и халат, подошли ей как влитые. Ирина пребывала в странном заторможенном состоянии. Федору очень не хотелось сколько бы то ни было долго еще общаться с ней, а, к примеру, вызвать такси на дом было нельзя, чтобы не светиться.

— Я провожу ее, — вызвалась Ольга.

Федор с удивлением посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Они ушли — две женщины, сделавшие друг другу в жизни так много зла. И так много лгавшие — друг другу и другим. В руках Ирины болталась несуразная, огромная спортивная сумка с полумиллионом долларов в ней. Настоящих.

Федор навел в квартире относительный порядок, по ставшей уже доброй традиции тщательно стер все отпечатки пальцев. Долго крутил в руках револьвер и в конце концов решил оставить его здесь — в месте, где он, хотелось надеяться, стрелял в последний раз. Потом оделся, еще раз оглянулся, вздохнул, вышел на лестницу и запер за собою дверь.

На улице снова пахло оттепелью, и на стальной подъездной двери успел намерзнуть приличный слой инея. Сакраментальное «Баба Лена — шлюха» из-под него почти не просматривалось, зато прямо по изморози наискосок через обе створки была детским почерком выведена совсем свежая и в высшей степени странная надпись, никаким образом не укладывавшаяся в каноны стандартных подъездных граффити: «Темнотой может стать свет от черной свечи».

Федор минуту постоял, не понимая, потом, сраженный вдруг внезапно открывшимся смыслом наповал, повернулся и тихо пошел. Ну да, все ясно — простая, обыкновенная свеча — освещает все вокруг.

Ее свет — это правда. Черная свеча — это ложь, ее свет не освещает, а наоборот, скрывает все, накрывает темнотой, превращает жизнь в гнусность, гадость, в черт знает что. В ад.

Федор прошел через тихий, не освещаемый ни одним окошком двор и начал спускаться в овраг. В самом низу его он остановился, достал из кармана ключи от Катиной квартиры и зашвырнул их далеко в сугроб. Слезы жгуче подкатили к его глазам, и он с трудом удержал их. Глубоко вздохнул, выпустил из легких длинный шлейф редкого вихреватого пара и начал подниматься вверх, к дороге. У него появилось еще одно дело в списке срочных. В понедельник он позвонит в издательство и скажет новое название для своей книги.

Ирина и Ольга молча идут рядом.

— Ты куда теперь? — спрашивает Ольга. — К маме, в Кунцево?

— Да, наверное, — отвечает Ирина.

— Нам по пути, — говорит Ольга. — Сейчас поймаю такси. Не против, если я провожу тебя? С такими деньгами, знаешь ли, небезопасно.

— Ты сейчас заберешь свою долю? — спрашивает Ирина.

— Какую долю? — виновато улыбается Ольга. — Эти деньги — твои, все твои, по праву.

— И ты не сердишься на меня? — спрашивает Ирина, останавливаясь и поворачиваясь к Ольге.

— За что-о? — изображает полнейшее непонимание Ольга.

— Ну, хотя бы за то, что я хотела убить тебя? — поясняет Ирина. — Задушить подушкой?

— Конечно, нет, — отвечает Ольга, обнимая подругу за плечи. — Никто не мог бы вытерпеть такое, что перенесла ты, и не захотеть убить того, кто вовлек его в это.

— А… за что-нибудь другое? — не унимается Ирина.

— Ах, ты об этом? — снова смеется Ольга. — Да ну, какие глупости! Просто, видимо, так уж устроено, что все мои мужики в конце концов оказываются в твоей постели. «Джентльмены предпочитают блондинок», ха-ха! А может, карма просто у меня такая.

— Просто они у тебя все такие — мимо не пройдешь! — потупив глаза, одними губами улыбается Ирина, теребя узел на поясе Ольгиной шубы. — И даже этот был ничего. Грубоват немного, но я это люблю!

— Маньячка! — смеется Ольга, прижимая Ирину к себе, и шепчет ей на ухо: — А вот мне, Ирка, никто, кроме тебя, не нужен! После смерти мамы ты одна осталась у меня. Ты — единственный человек, кто связывает меня с прошлым, с жизнью, вообще со всем. Я что угодно прошу тебе. Прости и ты меня за все, если можешь.

Ирина молчит, опустив глаза вниз. Потом поднимает взгляд.

— Я прощаю тебя, подруга, — говорит она. — И ты меня прости.

Они долго и глубоко смотрят друг другу в глаза. И из этой глубины у обеих всплывает одно и то же:

— Алло.

— Это я, подруга. Я все сделала, он в спальне.

— Знаю. Ты молодец, подруга. Я до самого последнего момента не верила, что ты сможешь.

— А я до самого звонка мужа не верила, что ты сможешь устроить, чтобы он не ночевал дома.

— Это было просто. Любой после двух с половиной покушений на него не станет ночевать дома.

— Покушений? На него на самом деле покушались?! Так это не бред сумасшедшего?!!

— Конечно, нет. Твой муж, в отличие от некоторых, судя по всему, вполне нормальный человек. Но ты можешь не переживать — теперь его жизни уже ничего не угрожает.

— Да мне, собственно, как-то… С удовольствием примерила бы, как некоторые, черную вуаль!

— Эк ты разошлась, подруга! Высокое звание вдовы надо еще заслужить, ха-ха!

— Я не заслужила? Я все сделала, как мы договаривались. Кстати, званий я, может, и не заслужила, но маленький материальный вопрос между нами, кажется, образовался? Когда изволишь рассчитаться?

— Деньги в его кейсе. Код — 7250. Половина денег — твоя.

— Отлично! Заберу сразу же, как только все закончится.

— Нет. Боюсь, тебе придется поучаствовать непосредственно в событиях.

— Что? Как это?! Зачем?!! Ты же обещала, что я ничего не увижу!

— Обстоятельства изменились. Нужно немного приоткрыть форточку, траектория не оптимальна. И обязательно надо, чтобы он лежал на спине, — тогда пуля застрянет в подушке и кровь не протечет на матрац.

— Боже! Я не смогу, я умру от страха!!!

— Сможешь! Или распрощайся со своими мечтами. Хлебни еще своего любимого коньяку — и вперед! К тому же никто не может запретить тебе зажмуриться!

— Сука! Какая же ты сука, подруга!

— С давних пор в этом деле я была всего лишь твоей прилежной ученицей. Но мы будем препираться или ты в конце концов сделаешь то, что ты должна сделать?

— Я… сделаю это.

— Ну вот и славно! Ты умница. Сразу позвони, как договаривались. Ну — ни пуха тебе!

— Да иди ты к черту, подруга!

Ирина положила трубку. Секунду постояла, глядя остановившимися глазами в одну точку на тусклой полировке стола. Потом взяла бутылку «Курвуазье» и прилично отхлебнула прямо из горлышка. Зажмурилась, проглотила. Открыла глаза, посмотрела бутылку на просвет и выпила еще. Вытерла губы ладонью. Ее взгляд упал на тонкие белые шрамы, пересекающие запястье. Она недобро усмехнулась, стукнула донышком бутылки об стол и решительно направилась в спальню.

В ожидании Ирины уже голый Алексей, развалившись на постели, развлекался созерцанием игры радужных бликов на рифленом ободке своего золотого «Ролекса». Когда она вошла, на его лице появилась предвкушающая ухмылка. Ирина посмотрела на него, улыбнулась в ответ и чему-то неуловимо вздохнула. Подошла к окну, коротко всмотрелась в непроглядную темень за стеклом, только усугубляемую режущим светом фонаря со стройки. Приоткрыла форточку, накинув гребешок ограничителя на предпоследний, четвертый зубчик. Скинула пеньюар, зябко повела плечами и села на край кровати. Алексей приподнялся было ей навстречу, но Ирина властно оттолкнула его. Алексей не удивился, упал спиной на подушку, — их любовные игры часто начинались так. Он знал, что за этим последует, и в сладком ожидании закрыл глаза. Уголки Ирининых губ мимолетно, по-джокондовски дрогнули, и она склонилась над чреслами любовника. Ее волосы густой белокурой волной упали ему на живот. Поэтому того, как голова Алексея разлетелась вдребезги, она не видела.

Конец