Он родился в XIX веке, всего за несколько дней до прихода в Россию нового столетия. И если во время событий революционного 1905 года он был слишком мал, то мировую войну Наум Эйтингон воспринял сознательным юношей. В последующие годы, казалось, его ожидала карьера коммерсанта, если бы не новая революция. Правда, в февральские дни 1917 года будущего чекиста-нелегала увлекла эсеровская идеология.

Пришел Октябрь 1917 года. Он член местных Советов в Могилеве и губпродкома, живет в условиях германской оккупации. В 1919 году активного юношу заметили и направили на московские курсы работников кооперации, затем возвратили в Белоруссию. Здесь, в Гомеле, Эйтингон вступает в ряды РКП(б). Он остается верен делу большевизма до последних своих дней, даже побывав в тюремных застенках.

Именно эта преданность делу всей его жизни — Отечеству, партии, госбезопасности искренне звучит в его послании из тюрьмы, где он оказался, будучи арестованным по «делу о сионистском заговоре в МГБ» в пятидесятые годы. В нем Наум Исаакович благодарит судьбу «за ту хорошую, честную, полную интереса и смысла жизнь», которую он прожил, и за оказанное доверие, которое он всегда старался оправдать.

Преданность делу подтверждалось тремя десятилетиями работы в органах госбезопасности на тайном фронте с 1920 года, большая часть которых прошла в условиях антитеррористической борьбы с нелегальных позиций.

Человеческая судьба этого паренька из небольшого белорусского городка удивительна, а профессиональная — уникальна. Путь Наума Исааковича от рядового до генерала органов госбезопасности тесно связан с трагическими событиями первой половины XX столетия — Гражданской и Финской войнами, Великой Отечественной войной и борьбой с германским и испанским фашизмом.

В 1920-е годы молодой оперуполномоченный сумел проявить себя в борьбе с антисоветскими заговорщиками и бандитскими отрядами в Белоруссии и Башкирии. Был ранен. Перспективного сотрудника направили учиться на Восточный факультет Военной академии РККА. Затем последовали длительные и краткосрочные командировки в Скандинавию, страны Западной Европы, Ближнего и Дальнего Востока, в Америку.

В Маньчжурии Эйтингон провел ряд операций против провокаций китайских националистов, в защиту сотрудников Генконсульств и военных советников в зарождающемся Красном Китае. Когда началась Гражданская война в Испании, мир стал свидетелем нарастания экспансии фашизма и втягивания в новую мировую войну. Эйтингон в числе 12 сотрудников советской разведки с боевым опытом был направлен в Мадрид. Здесь он стал одним из руководителей операции по развертыванию боевых действий трехтысячной бригады разведывательно-диверсионного движения в тылу войск мятежного генерала Франко.

Будучи патриотом, Эйтингон вполне искренне считал злейшим врагом Советской России Льва Троцкого, создателя Четвертого интернационала. Эта международная организация ориентировалась не столько на мировую революцию, сколько на борьбу со страной Советов и всеми теми, кто ее поддерживал. Ликвидация Троцкого упредила появление коллаборационистского движения в канун нападения Германии на СССР и в ходе временной оккупации германскими войсками территории Союза.

Огромная заслуга Наума Эйтингона — в стремительной организации действенного сопротивления в тылу войскам вермахта. Неудачи первого периода начала войны на советско-германском фронте потребовали новых форм борьбы, таких как широкая сеть подполья, спецпартизанские отряды и масштабная активность разведывательно-диверсионных групп.

Как отмечал начальник 4-го управления (разведывательно-диверсионного) НКВД Павел Судоплатов, его заместитель Эйтингон был одним из результативных создателей и руководителей знаменитой Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН). А это два полка в 10 тыс. бойцов-добровольцев. Они провели в тылу врага более 2 тыс. операций. Из рядов бригады вышли более 20 Героев Советского Союза. А ее организаторы — Судоплатов и Эйтингон — еще в годы войны были удостоены награждения полководческим орденом Суворова.

Статистику боевых действий бригады (подпольщиков, партизан, разведчиков-диверсантов) приводит в своих воспоминаниях генерал Судоплатов: «уничтожили 157 тыс. немецких солдат и офицеров, ликвидировали 87 высокопоставленных немецких чиновников, разоблачили и обезвредили более 2000 агентурных групп противника…»

Активные действия широкого фронта партизанского движения и специфическая работа ОМСБОН предопределили полный срыв экономической политики Третьего рейха на временно оккупированной территории Союза.

Близко знавшие генерала Эйтингона отмечали его простые «человеческие черты»: «он буквально очаровывал людей», «его главным оружием были ирония и юмор», «он нисколько не был похож на высокопоставленного бюрократа», отличался «полным отсутствием интереса к деньгам и комфорта в быту…». И ко всему этому имел высокую многостороннюю эрудицию и знал шесть иностранных языков.

Именно о человеческих чертах и совсем немного о профессиональной деятельности генерала Эйтингона рассказывается в предлагаемой читателям книге. Автор — Татьяна Васильевна Козлова, лингвист и переводчик, любимая внучка Эйтингона.

С самого рождения Татьяну Васильевну окружали необычные люди. В жизни с раннего детства она опиралась на плечи трех дедушек и трех бабушек. Причем трое из них были разведчиками-нелегалами с яркими профессиональными и человеческими судьбами. Это — сам любимый дедушка Лёня (Эйтингон) и дедушка с бабушкой — легендарные нелегалы Василий Михайлович и Елизавета Юльевна Зарубины. А мама? Зоя Васильевна Зарубина? В двадцать лет ее забрасывали в глубокий тыл врага в ныне широко известный спецпартизанский отряд будущих Героев Советского Союза — Дмитрия Медведева и Николая Кузнецова.

Автор избрал не совсем обычную форму изложения в публикации. Начинается книга с краткого введения в атмосферу «вокруг дедушки» с упоминанием десятков имен ярких исторических личностей. Эти строки полны тревожности, навеянной письмами любимого дедушки из тюрьмы. Во введении просматриваются настроения, лучше всего выраженные в афоризме «ликуя и скорбя».

В основной части книги приведены письма-исповеди бывалого человека. Они идут из-за тюремной решетки. И автор оставляет их содержание на суд читателей, минимально комментируя полные философского звучания строки.

Но необычность формы изложения не изменяет государственной и патриотической направленности писем и не снижает их роль в осмыслении истории. Именно о таких исторических заметках говорил славный русский историк государства Российского Николай Михайлович Карамзин: «История… есть священная книга народов: главная, необходимая; …скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего…».

Как представляется, главная ценность книги — в ее достоверности. В письмах-рассуждениях об особенностях жизни в Советском государстве и письмах об органах госбезопасности ищущий правду читатель найдет немало открытий.

О генерале Эйтингоне следует говорить, как об одном из значимых для Отечества разведчиков. Ответственное отношение Эйтингона, который имел твердое убеждение: все, что могу, отдам во благо Отечества, показывает яркий пример служения Родине.

Генерал Эйтингон до конца исполнил свой гражданский и профессиональный долг. Его подвижническая жизнь отмечена высшими наградами страны: двумя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды и другими (см. приложение).

Из жизни генерал ушел в 1981 году. Только в 1992 году он был реабилитирован, и семье возвратили на вечное хранение его боевые награды, среди которых — полководческий орден Суворова.

Сегодня, когда терроризм подошел к порогу нашего Отечества, требуются бойцы антитеррора. И это не цинизм, этого требует обстановка в ситуации навязывания условий извне. Речь идет об устранении только тех террористов, руки которых по локоть в крови невинных людей. А этих убийц готовят сильные мира сего по обе стороны Атлантики.

Вот почему о таких профессионалах, как генерал Эйтингон, говорят: стране Советов всегда везло на преданных Отечеству людей.

Я счастливый человек, мне в детстве повезло. В отличие от большинства семей, у меня было три бабушки и три дедушки, что в некотором роде компенсировало отсутствие отца. Все они любили и баловали меня. Родители: папа — курсант военного училища и мама — студентка ИФЛИ (институт философии, литературы и истории) — поженились летом 1940 года, будучи совсем молодыми. Это был так называемый студенческий брак, который, к сожалению, продлился недолго.

Мой рассказ сегодня об одном из дедушек. О том, в чьем доме я росла, под влиянием кого сформировалась как личность, от кого многому научилась и кого люблю и помню до сих пор, хотя со времени его смерти минуло более 35 лет. Это отчим моей мамы — дедушка Лёня, Наум Исаакович Эйтингон (по другим документам Наумов Леонид Александрович).

Я долго колебалась, стоит ли предавать огласке сугубо личные письма дедушки Лёни из Владимирской тюрьмы. Но… в последние годы было столько написано и сказано о нем, его заслугах перед Родиной и его личной жизни, появилось столько вымыслов и фантастического, что — как писал наш великий классик, правда, совсем по другому поводу — не могу молчать.

Из всех ныне здравствующих я единственная, кто прожил рядом с этим незаурядным, замечательным человеком много лет. Обидно, что практически ни один из авторов «воспоминаний» ни разу не обратился ко мне за справочным материалом. Вдвойне обидны многие ошибки и даже нелепости, которые приходится слышать, видеть и читать. Особенно потому, что они касаются близких мне людей. И потому для сомневающихся в подлинности моих воспоминаний в конце книги приложены копии некоторых документов.

Ничего, кроме саркастической усмешки, не вызывает, например, попытка взять интервью у моего сына, которому на момент смерти деда было всего семь лет. Жили мы к тому времени отдельно, и Алексей с ним виделся от силы 2–3 раза. Кстати, до сих пор по страницам многих изданий гуляет упоминание о нем как о внуке прославленного генерала. Мой сын Алексей Александрович Козлов — отнюдь не внук, а правнук Эйтингона.

Что уж говорить о близкой родственнице, «запомнившей» и рассказывающей о том, как мы жили во время заключения деда, когда ей на момент выхода Леонида из тюрьмы в 1964 году исполнилось всего три годика.

Те немногие близкие Леониду люди, которые часто бывали в доме и поддерживали с ним неформальные отношения до и после ареста, — так же, как и он, репрессированные генералы Михаил Ильич Белкин, Леонид Федорович Райхман и Рамон Меркадер (о нем чуть позже), наверное, многое могли бы рассказать. Но, к сожалению, ни разу не написали и публично не сказали ни слова. И неудивительно: такие были времена, и такова была специфика их работы.

Я родилась в Москве за двадцать дней до начала войны. Первые детские воспоминания связаны с трехкомнатной квартирой на 2-й Троицкой улице, где, кроме нас с мамой, жили бабушка Оля, дедушка Лёня и их дочь, моя тетя Света, тогда студентка медицинского вуза.

Много фантастического связано с фамилией и происхождением моей бабушки Оли. Даже П. А. Судоплатов в первом, американском издании своих мемуаров (Special Tasks) не избежал здесь ошибки. Поэтому разъясняю: моя бабушка (в девичестве Васильева) Ольга Георгиевна родилась 5 июля 1899 года в Москве, в семье ремесленника. Кроме нее, в семье были старший брат Федор и две младшие сестры — Валентина и Александра. Дедушка Леонид неоднократно вспоминает о них в своих письмах и благодарит за помощь его семье. В 1919 году бабушка Оля вышла замуж за Зарубина Василия Михайловича. В 1920 году (5 апреля) у них родилась дочь — моя мама Зоя.

Под своей девичьей фамилией бабушка с дедом и дочерью позже уехала в командировку в Китай. И только в 1929 году перед отъездом в Турцию уже со своим вторым мужем — дедушкой Лёней — получила документы на фамилию деда, данную ему по легенде, — Наумова. Ее же в это время носила и моя мама. Под именем Зоя Наумофф она обучалась в Стамбуле в английской школе. По возвращении в Союз документы никто не исправлял. Так и прожила моя бабушка всю свою жизнь и даже была похоронена под фамилией, которая к ней не имела прямого отношения.

На родной мне Троицкой улице я закончила 1-й класс. И вот в один прекрасный день дедушка, придя с работы, пригласил меня поехать и посмотреть нашу новую квартиру. Она была на улице Чкалова (сейчас Земляной Вал), в знаменитом доме 46/48, и находилась на 8-м этаже с окнами за три стороны. Оттуда открывалась потрясающая панорама города, видны были даже Кремлевские звезды. Когда мы переехали, дом еще не был полностью сдан, и отделочные работы выполняли пленные немцы. В поисках питания они иногда заглядывали в окна и предлагали нехитрые поделки. Мне они запомнились молодыми и веселыми, что никак не вязалось с образами гитлеровцев на экранах.

Наш дом на Троицкой и особенно на Чкаловской был очень радушным и гостеприимным и всегда полон гостей. За ужином за стол садилось не меньше 10 человек. Бабушка, не забывая о язве деда, очень хорошо готовила, умела и любила красиво сервировать стол. С тех еще пор я усвоила, где должна стоять тарелка для хлеба, и ряд других так называемых «премудростей». Выпивали тогда совсем немного. Но какие были интересные разговоры! Они, как правило, касались тех стран, в которых побывали мои родные. Было много шуток, розыгрышей. А так как в доме имелось пианино, то кто-то из друзей частенько музицировал. В те вечера, когда мы оставались одни в кругу своей семьи, предпочитали карточную игру «в кинга»[1]. Понятно, выигрывала та пара, в которой был дед.

Дедушка Лёня в полной мере заменил мне отца. С ним мы часто вдвоем ходили в кафе-мороженое, а в магазинах выбирали мне пальто и форму. На замечание продавщицы «Какой у тебя, девочка, заботливый папа» я с гордостью возражала: «Это мой дед». Ему было тогда 48–49 лет, и выглядел он моложаво.

Дедушка меня любил, и я отвечала ему взаимностью. Ему хотелось, чтобы я обучалась музыке, а я с неохотой садилась за инструмент. Но использовала свои детские хитрости — караулила на балконе, когда подъедет его машина, и начинала играть.

В деревне, куда мы с бабушкой выехали по совету врачей для поправки моего здоровья, я на отдельной грядке к его приезду выращивала зеленый салат, который он любил.

Все мое счастливое детство прошло с дедушкой Лёней и бабушкой Олей. Мама представлялась мне какой-то недосягаемой кинозвездой — молодая, красивая, в лаковых туфлях на высоченных каблуках и с яркой помадой на губах. Ее я видела не столь часто, хотя жили мы все вместе. Помимо работы в органах госбезопасности, мама обучалась на вечернем отделении института иностранных языков. Диплом с отличием она получила в 1951 году, закончив пятилетний курс за три года. Благо, иностранным языком владела с детства и имела к тому времени немалый переводческий опыт. Несмотря на молодость, ей доверили работу на знаменитых конференциях глав трех великих держав — СССР, США и Великобритании — в Тегеране, Ялте и Потсдаме. За участие в конференции в Тегеране она была награждена Орденом Красной Звезды.

Одно из наиболее ярких детских воспоминаний — поход вместе с дедом на парад на Красной площади. Будучи непоседливым и чрезмерно активным ребенком, я скакала по трибуне для почетных гостей, что не поощрялось. Зато увидела, как из маленькой дверки в Кремлевской стене, позади Мавзолея, выходил сам Сталин.

Позднее, будучи зрелым, солидным человеком, я выступала перед иностранцами, рассказывая о нашей прошлой советской жизни, и пыталась, в частности, объяснить, как мы относились к «вождю народов». Отлично помню, что тогда было принято обращаться к генералиссимусу с клятвами и обещаниями. И я решила не отставать — написала письмо тов. Сталину, обещая закончить первый класс только на «хорошо» и «отлично». Могу себе представить, что чувствовала мама и другие родственники, когда я сама пыталась отправить это письмо. Прекрасно помню, как горько рыдала, когда в конце года получила одну тройку: я же обещала самому товарищу Сталину.

Спасибо близким, что не пытались меня переубедить, — серьезное осознание и переосмысление происходившего в нашей стране пришло гораздо позднее — во время «взросления», удачно совпавшего с «оттепелью».

…Детство оборвалось в один миг, когда деда Лёню арестовали в первый раз в 1951 году. Взрослым стало не до меня. А меня притягивала улица и дворовые друзья-приятели. Начались прогулы в школе (до сих пор помню, что круг метро по кольцевой — около получаса), шатания по проходным дворам и крышам старых заброшенных зданий. Все это было.

Спасло увлечение спортом — легкой атлетикой. Я всегда быстро бегала, быстрее всех мальчишек в классе, за что во дворе получила прозвище «ЗИС-110» (если кто не знает, это лучший советский престижный автомобиль того времени).

В первый раз, выступая на первенстве района и не зная никого из своих соперников, победила известную чемпионку. И меня пригласили в детскую юношескую спортивную школу для регулярных тренировок. Думаю, это помогло не пойти по кривой дорожке.

Деда арестовали… Обстановка в доме резко изменилась, «друзья» и многочисленные гости словно испарились. Мне было странно наблюдать за резким изменением поведения многих жильцов дома. Раньше, сталкиваясь со мной в лифте, они с приторными улыбками просили передать привет деду (в доме жили сотрудники КГБ), а сейчас при встрече уже не удостаивали вниманием и отворачивались.

Надо сказать, что в начале 1950-х в нашем доме часто проходили аресты, были и случаи самоубийств. Это серьезно изменило саму атмосферу проживания — все взрослые подозревали всех, боялись проявить дружеское участие к семьям внезапно арестованных. Правда, были и исключения. Помню, что сначала арестовали генерала Белкина, и дед приглашал его сыновей — моего ровесника Илью и его старшего брата Игоря — к нам домой. О чем они говорили, не знаю. Но такая поддержка в то время многого стоила.

Они (Белкины-старшие, Михаил Ильич и Ольга Ивановна) отплатили мне сторицей. В те годы, когда дедушка Лёня сам оказался во Владимирской тюрьме, двери их дома в любой час для меня были открыты. Я до сих пор благодарна им за то, что они помогли мне преодолеть сложный подростковый период «разброда и шатаний». Кстати, жили они тогда (репрессированные и освободившиеся, но не реабилитированные) после традиционного уплотнения в одной из комнат своей бывшей квартиры, ставшей коммунальной. Причем вместе с семьей своего сына Ильи.

Сейчас, вспоминая свое детство и окружающую обстановку, могу сказать, что ничего особенного и шикарного в нашем доме не было: разве что, возможно, тоже приехавший из дальних стран буфет-горка с резными ножками, стеклянными дверцами и тяжелой мраморной доской сверху, тогда это была большая редкость; огромный шкаф, в котором частично размещалась посуда и в основном книги; комод в спальне у деда и бабушки; кушетки с валиками под голову, видимо, из Китая. Словом, никаких гарнитуров из карельской березы. Высокое общественное положение деда, в то время он был генерал-майором МГБ, никак не отражалось на нашем интерьере.

Зато помню, было очень много книг в паре больших книжных шкафов. Пока семья после ареста деда не смогла адаптироваться к новой реальности, некоторое время мы жили их продажей. Книги складывали стопками у стены в столовой. Я выбирала что-то для чтения, но через несколько дней они куда-то исчезали, их место занимала новая стопка.

Мама Зоя в это время заканчивала вечернее отделение иняза. Войну она встретила студенткой второго курса ИФЛИ с новорожденной дочкой на руках. Хорошее владение языком, жизненный опыт и, главное, характер помогли ей закончить пятилетний курс за три года. Разбирая недавно ее документы, я была несказанно удивлена — мама, а она была хорошо известным и высоко ценимым педагогом, в своем красном дипломе с отличием имела «четыре» по педагогике. Знали бы ее преподаватели, что вся последующая жизнь Зои Васильевны будет неразрывно связана с педагогикой, что отмечено и высокой правительственной наградой — орденом «Знак почета», и, что гораздо важнее, доброй памятью сотен воспитанных и выпущенных ею во взрослую жизнь первоклассных специалистов.

В семье, теперь из четырех человек, работающей была только мама. Светлана еще училась в институте. Бабушка много часов выстаивала в очередях в Бутырку с передачами для дедушки Лёни и очень экономно вела домашнее хозяйство.

Мама, в годы войны боец ОМСБОН и до ареста деда сотрудник госбезопасности, была вынуждена уволиться из органов. К счастью, ее взяли на работу на вечернее отделение факультета английского языка, которое она незадолго до этого окончила. С самого начала она объяснила декану факультета Виктору Шмидту, что из семьи репрессированных. Но его это не смутило, он ответил: «здесь многие в таком же положении». Так началась ее блестящая в дальнейшем карьера педагога и продолжилась — синхронного переводчика.

Никто маму в иняз не устраивал, никто за нее не просил директора Варвару Алексеевну Пивоварову, как упоминается в некоторых мемуарах. Своими знаниями, умом, деловыми качествами она завоевала уважение коллег и директора и была выдвинута сначала на должность секретаря парткома, а потом и декана факультета английского языка.

Маме неоднократно неофициально советовали: «зачем ты в анкете пишешь про репрессированного отчима, у тебя есть отец, заслуженный человек, и сразу все твои проблемы решатся сами собой». Но для нее такое было неприемлемо. Она рассматривала это как предательство близкого, горячо любимого человека. (Отец мамы — Василий Михайлович Зарубин — генерал-майор, ветеран внешней разведки, награжденный многими орденами и медалями, включая два ордена Ленина.)

Зоя Васильевна, или, как мы любовно называли ее, З.В., искала любую возможность дополнительного заработка. К счастью, желающих получать уроки живого разговорного языка было немало.

…В марте 1953 года я, стоя в подъезде у лифта, увидела в начале лестницы деда, в накинутой на плечи генеральской шинели. Чуть позади ординарец нес узелок с вещами. Когда мы оказались перед дверью квартиры, я, звоня, радостно кричала: «Бабушка, ты только не волнуйся, я с дедом». Мое предупреждение не сработало: как только открылась дверь и она его увидела, тотчас же упала в обморок. А он пытался ее поддержать.

Кстати, в некоторых мемуарах указывают, что он за время своего первого ареста похудел на 40 килограммов, что просто невозможно. При росте 176–178 см он до ареста был «упитанным мужчиной приятной наружности». Видимо, речь шла о 40 фунтах, а это приблизительно 18 килограммов — что больше похоже на правду.

Там же, в Лубянской тюрьме, у него обострилась болезнь желудка, «наследие» Гражданской войны, а на левой прооперированной в те же тревожные годы ноге образовались язвы. Раненая нога… Видимо, она его беспокоила постоянно, что, однако, не сказывалось ни на его настроении, ни на его поведении, ни на походке. Но в одной публикации о деде я с удивлением прочла, что после серьезной операции он хромал — это нелегал-то, с такой яркой и характерной приметой?!

С возвращением дедушки Лёни из тюрьмы в доме вновь закипела бурная жизнь: радостные лица, масса знакомых и малознакомых людей. Но…

Веселье и радость обретения близкого человека были недолгими. Всего через полтора года… его опять арестовали, на сей раз как «приспешника» Берии. Я хорошо помню тот день, он был солнечным, и дед был спокоен. На прощанье я отдала ему свои карманные деньги, наивно полагая, что он сможет ими воспользоваться. А потом…

Очень долго, более полусуток, шел обыск. Помню, как глубокой ночью меня переводили спать в другую комнату. Понятые — жильцы нашего дома были несказанно удивлены «убогой», на их взгляд, обстановкой: ни картин, ни ковров, ни полированной мебели.

Как и в первый арест, все вернулось на круги своя. Думаю, нет необходимости описывать быт и будни семьи репрессированного «врага народа». Это уже прекрасно сделано и Л. Чуковской, и Е. Гинзбург, и многими другими.

А жизнь постепенно брала свое. В доме появились новые друзья — в основном коллеги мамы, пара бабушкиных подруг из китайского периода и… родители маминых учеников.

Вначале их отношения строились по принципу «работодатель — учитель». Но постепенно, оценив незаурядность и обаяние мамы, они становились друзьями. Многие главы этих семей (Пузановых, Ивановых, Сосниных, Лобановых, Графовых, Гуськовых, да простят меня те, кого не упомянула, которые желали не просто сочувствовать, а помочь) играли не последнюю роль в нашем государстве.

Именно с их помощью передавались прямо в ЦК (без канцелярской волокиты) прошения о помиловании деда и другие официальные заявления. Эти ранее незнакомые и чужие нам люди делали все, чтобы облегчить наше существование и расцветить серые будни. Со многими из них мы сохраняем добрые отношения до сих пор. А с некоторыми дружит уже наше третье поколение — внуки.

Так еще в ранней юности я получила отличный пример щедрости и отзывчивости человеческой души. Ведь все эти люди занимали ответственные посты и могли пострадать за то, что помогали нам. Но впервые на примере своей семьи я убедилась, что зачастую официальная позиция государства значительно расходится с отношением к происходящему отдельных личностей, и надо уметь это различать.

Отдельного рассказа заслуживают наши поездки во Владимир на свидания с дедом. Во Владимирскую тюрьму деда перевели после трех с лишним лет пребывания в следственном изоляторе. Позднее из наших и иностранных публикаций я, к своему глубокому удовлетворению, узнала, что во время следствия дед не подписал ни одного признания и не дал ни одного показания против других людей. Согласитесь, что в те времена это было большой редкостью.

Условия содержания там отличались от нынешних. С изумлением прочла, что находящийся под следствием бывший губернатор Кировской области Никита Белых, молодой еще человек, недоволен объемом ежемесячных посылок — всего 30 кг, ему этого недостаточно. А как насчет 5 кг и изнурительного, унизительного торга бабушки с непреклонной приемщицей за каждую лишнюю котлетку для больного, немолодого уже человека?! И посылки, и передачи были отнюдь не ежемесячными.

В те времена добираться до Владимира было непросто. Бабушке, которая в конце 1950-х перенесла первый тяжелейший инфаркт, дорога давалась вдвойне нелегко. Пару раз ездили туда на автобусе, дорога в один конец занимала 4–5 часов в зависимости от погоды. Но потом мама смогла оплачивать аренду большой вместительной легковой машины ЗИМ на целый день.

Ездили на ежемесячные свидания — бабушка, мама, одна из сестер деда, Светлана, иногда брали меня. Свидания — один час: проходили в маленькой, тесной, полутемной комнатке, в углу на стуле — часовой. Объятия и поцелуи запрещались. Многое о содержании этих свиданий расскажут письма Леонида.

Но об одной детали, которая там не упоминается, хотелось бы вспомнить. Дед с особым нетерпением ожидал новостей от мамы — как продвигаются его дела. При этом приходилось говорить полунамеками — ну, например, мама: «Петр Петрович считает, что надо…» Дед: «Попроси Ивана Ивановича…» Упоминались только им двоим известные люди и обстоятельства. Но даже такой невинный на первый взгляд разговор прерывался охранником: мол, не говорите загадками.

Воспоминаний и положительных эмоций от свиданий хватало надолго. А свои впечатления дед излагал в письмах.

Надеюсь, читатель обратит внимание на стиль и грамотный, хороший русский язык человека, фактически не имевшего полноценного высшего образования. На вряд ли два года заочного обучения в академии имени Фрунзе можно считать таковым. Не сомневаюсь, что лишь немногие из современных генералов способны столь просто и грамотно выражать в письме свои мысли.

Эти письма (разрешалось не более двух в месяц) бережно хранились в нашей семье, но при многочисленных переездах некоторая, незначительная часть их была утеряна.

Сказать, что письма мои к нему и часть, адресованная мне, значили очень много, — это не сказать ничего. Степень моего доверия к деду характеризует хотя бы тот факт, что свои первые юношеские стихи я доверяла только ему. С ним советовалась, как поступить, жаловалась на непонимание со стороны старших. Он же первый обратил внимание на мои способности к письму и рекомендовал всерьез этим заняться.

Полагаю, эти письма помогут побороть стереотипы, которые возникают после прочтения российских и зарубежных изданий, где создается образ «убийцы», «карающего меча», одним словом, жестокого, бездушного исполнителя чужой воли. Он, безусловно, таким не был. Это был хорошо образованный (в основном за счет самообразования), эрудированный, владеющий несколькими иностранными языками, культурный, широко мыслящий человек, преданный своей Родине, идеалам, в которые свято верил. Не случайно под его ненавязчивым, невидимым влиянием я вступила в ряды КПСС, будучи студенткой.

В тюрьме у деда не только обострились старые болезни (с этим связаны его упоминающиеся просьбы о медицинском поясе), но и появились новые — в их числе раковая. Оберегая бабушку от возникновения новых треволнений, он сообщил об этом только своей сестре Соне, первоклассному врачу. Благодаря усилиям мамы и помощи некоторых высокопоставленных генералов разрешили, чтобы операцию деду сделал врач «с воли». Тетя Соня смогла уговорить лучшего на тот момент хирурга — профессора Минца — выехать во Владимир.

Мама всегда говорила, что считает своим самым большим достижением то, что удалось договориться о приезде в тюрьму столичного светила и проведении им операции. Это, безусловно, надолго продлило жизнь любимого ею и всеми нами человека.

Периодически, пытаясь со стороны, что нелегко, оценить жизнь деда и особенно его «владимирский период», я пришла к выводу, что ему помогли выстоять и прожить до 80 лет четыре неравнозначных фактора. Прежде всего сила воли, желание выжить и доказать свою невиновность. Безусловно, немаловажную роль сыграла поддержка и любовь родных и близких. Некоторое ограничение информации о повседневной жизни и проблемах, а значит, сокращение стрессов. И, как ни странно, ограничения в еде — полное отсутствие вкусных и одновременно вредных продуктов.

Маме удалось с помощью некоторых официальных лиц добиться, чтобы полтора года, проведенных дедом в тюрьме в 1950-е годы, были засчитаны в отбываемый 12-летний срок. И дед вернулся домой, к нам на улицу Качалова (сейчас — Малая Никитская), как отсидевший весь срок. У ворот печально знаменитого «Владимирского централа», помимо родных, его встречал давний и верный друг семьи — Иосиф Гарбуз.

В 18 лет пришел Иосиф Михайлович в ОМСБОН, одним из руководителей которого был дед. В 1942 году, геройски проявив себя, получил серьезное ранение под Сталинградом. Восстановился, служил в разведке, дошел до Берлина, был отмечен множеством боевых наград. После войны занялся хозяйственной деятельностью, где тоже преуспел. Как мне рассказывали друзья, когда он на День Победы впервые надел свои ордена — на работе все ахнули.

Он никогда не оставлял нашу семью без помощи и внимания. Мама и Ося, знакомые еще со школы (он был на пару лет моложе), так и прожили свои жизни, помогая друг другу. И в той, другой жизни он не ушел далеко от нашей семьи. Теперь его прах покоится недалеко от могилы бабушки и деда — на Донском кладбище.

С возвращением деда в обычную жизнь было все не так-то просто. Для приобретения официального статуса ему следовало прописаться. Вначале для деда прописка была временной, и раз в неделю нужно было отмечаться в отделении милиции. И только в 1966 году он получил постоянную прописку на улице Качалова. К тому времени в небольшой квартирке жили мама с отчимом, бабушка с дедом и я.

Буквально на следующий день после приезда из Владимира к нему пожаловал незнакомый человек, и они о чем-то долго беседовали. На другой день по ТВ шел очередной фильм о разведчиках, и его комментировал вчерашний незнакомец. Так я еще раз получила подтверждение невиновности деда. Ведь его посетил один из ветеранов разведки. И вновь убедилась в различии государственного и личного подходов к отдельным событиям и людям.

Одним из первых и постоянных наших посетителей стал Рамон Меркадер, незадолго до этого вернувшийся из мексиканской тюрьмы, причем через Чехословакию. Деда связывали с ним не только деловые, но и теплые, доверительные отношения. Многие праздники — Новый год — 7 ноября мы отмечали с семьей Рамона. Он никак не мог приспособиться к советской действительности. Помню, Рамон удивленно говорил деду, что какие-то общественники пытаются «уплотнить» его семью. Как тут не вспомнить гениального Михаила Афанасьевича Булгакова. Дед посоветовал ему к следующему визиту общественников надеть пиджак со звездой Героя Советского Союза.

К изумлению Рамона, это сработало. Позднее, недовольный низким, по его мнению, темпом развития социализма в Советском Союзе, он эмигрировал на Кубу. Но когда Меркадер скончался, хоронили его в Москве. И хотя официальные лица не рекомендовали приглашать Эйтингона на похороны, вдова Ракель настояла на его присутствии.

Ни до тюрьмы, ни, что особенно поражает, после дед никогда не критиковал советскую власть, никогда не таил обиды на государство. Коллизии и трагические перипетии своей судьбы он воспринимал с пониманием и юмором: «Вот, Танюша, — говорил он, — отобрали у меня все мои ордена и дали медальку за Испанию…» Он мог отрицательно и даже уничижительно отзываться о некоторых действующих руководителях, с которыми встречался в прошлой жизни, но никогда — о государстве в целом. И его письма — тому подтверждение. Наверно, сегодня звучат наивными, а возможно, даже наигранными его поздравления с годовщиной Октября, радость по поводу запуска ракеты или пуска на воду ледокола, но они были искренними.

Отношения в семье всегда были добрыми и уважительными. Никто никогда не кричал, не ругался. Ну, разве что бабушка повышала голос в ответ на мои детские шалости. Я полагаю, вернувшись из тюрьмы, дедушка испытывал угрызения совести за те страдания, которые причинил всем, и стал еще деликатнее в общении с нами.

Он, в отличие от бабушки, никогда не вмешивался в мою личную жизнь и не комментировал ее. Лишь однажды заметил: «Знаешь, а В. очень любит тебя. На что я ответила — да, я поняла это, но слишком поздно….»

Мама всегда, во всех спорных ситуациях и юношеских передрягах судила меня по справедливости. А бабушка и дед, наоборот, принимали мою сторону. Они прекрасно понимали, что к близким приходят прежде всего за сочувствием, сопереживанием и участием и уж потом, через некоторое время, когда всплеск эмоций сменится здравым смыслом, за советом.

Дед многое определил в моих вкусах и пристрастиях.

Я уже упоминала вначале о том, что мое взросление пришлось на период, известный как «оттепель». И все же повторюсь: все мы взахлеб читали Солженицына, Дудинцева, увлекались поэзией самых популярных в то время — Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского и Андрея Вознесенского. Некоторые из их стихов, буквально «взорвавших» мозг, помню до сих пор, а это — «Бабий яр», «Наследники Сталина»…

Однажды, вернувшись с поэтического вечера Евгения Евтушенко, куда я с большим трудом попала с помощью своего ухажера, начала дома хвалить поэта, цитируя понравившиеся лирические строки. На что дедушка, не возражая, заметил: «Лучше Пушкина о любви не писал никто» — и процитировал:

Это заставило меня по-новому взглянуть на обязательные произведения школьной программы. И с тех пор «Евгений Онегин» наравне с «Горе от ума» — мои любимые книги, где всегда можно найти ответы на возникающие вопросы и отдельные места, созвучные твоему настроению.

В начале 1960-х годов все были увлечены Хемингуэем. У меня, как и во многих домах, красовался его знаменитый портрет в свитере грубой вязки. А 2-томник, вышедший в 1959 году, стал одним из первых в моей собственной библиотеке. На все мои восторги по поводу Хемингуэя дед как-то спокойно заметил: «Я встречался с ним в Испании и не в восторге от него. Советую тебе впредь научиться отделять творчество отдельных личностей от их человеческих качеств…»

Значительно позже, уже в наши дни, в иностранной книге я нашла упоминание о том, что, находясь в Испании, Эрнест Хемингуэй посещал один из лагерей, где проходила подготовка бойцов — республиканцев, которой руководил Леонид. Позже увиденное там послужило основой для написания знаменитого романа «По ком звонит колокол».

Помню, ознакомившись с воспоминаниями Авдотьи Панаевой о Некрасове и современниках, я была буквально шокирована «неприглядной правдой» о жизни наших классиков. На что дед спокойно отреагировал на мои эмоциональные всплески и посоветовал с большой осторожностью относиться ко всем личным воспоминаниям, объяснив, что они часто субъективны, а порой являются и сведением личных счетов.

Дружеские отношения сложились у деда с отчимом. Тот работал на московском радио и владел значительно большей информацией о том, что происходит в мире, да и у нас в стране. Их традиционные чаепития на кухне были особенно интересны, на них позволялось присутствовать. И я сидела, широко раскрыв рот и внимая разговорам и дискуссиям взрослых, серьезных мужчин.

Выйдя из тюрьмы и выполнив необходимые формальности, дед озаботился своей пенсией. Поначалу она была минимальной — 12 рублей в месяц (средняя зарплата составляла тогда примерно 120 рублей). Маме подсказали, как обеспечить ему достойное материальное содержание. Для получения нормальной пенсии дед должен был где-то проработать не меньше трех месяцев. Легко сказать, «проработать», а кто возьмет 64-летнего больного человека, бывшего политзаключенного, еще не реабилитированного.

В одном неплохом телефильме о деде историк спецслужб и мой бывший коллега восторгался тем, что органы не бросили Эйтингона в трудные минуты — помогли организовать операцию в тюрьме и устроили на работу. Так вот, я как живой свидетель утверждаю: сказанного в телефильме не было. Да, безусловно, была негласная поддержка и помощь со стороны некоторых высокопоставленных чекистов. За что им отдельное спасибо, но, увы, не самой организации.

Относительно операции я уже разъяснила. Теперь насчет его работы в издательстве. Мама на тот момент работала директором курсов переводчиков ООН и имела немалый вес и связи в этой среде. Угадайте, куда взяли на работу деда? Разумеется, в издательство «Международные отношения». При этом я не отрицаю помощи отдельных вышестоящих товарищей. Не хочу сказать, что дед не заслуживал этой работы, отнюдь. Но многие жившие в то время прекрасно помнят, что работу с дополнительным заработком можно было получить чаще всего по знакомству. Вместо трех месяцев дед проработал там редактором более двух лет, занимался переводами с французского и испанского, заслужил вполне достойную пенсию и получал отдельные гонорары за переводы.

Недавно в нескольких книгах, изданных за рубежом и написанных и бывшими коллегами дедушки, и перебежчиками, я с большим удивлением прочла, что он был «бабником», а на старости лет стал еще и циником. Возражаю по пунктам.

Как говаривала Эмма Карловна Судоплатова, ссылаясь при этом на мнение Берии: «Пусть Эйтингон разберется со своими женщинами…» Он и разобрался — в загранкомандировках были «временные», «полевые жены»: в Испании — Александра Кочергина, а во второй командировке в Турцию — Муза Малиновская. А возвращался он всегда домой, к своей единственной и любимой Оленьке.

Не всем же так везло, как другому моему знаменитому деду — Зарубину Василию Михайловичу, который со своей второй женой Елизаветой Юльевной составил гармоничную пару разведчиков-нелегалов. Правда, при этом их сын Петр, родившийся в 1932 году, провел часть детства в интернате в Швейцарии.

Я прекрасно помню, как полковник Зоя Ивановна Рыбкина (позднее стала писательницей и публиковалась под фамилией Воскресенская), которая работала с Эйтингоном, заметила: «Мы все были влюблены в Леонида…»

Уже в начале 1960-х годов на улице Качалова все мои институтские подруги были покорены его обаянием, джентльменским отношением, к которому не привыкли, хорошими манерами и чувством юмора. Их интерес к деду бабушке, разумеется, не нравился, но… У меня одной среди моих сокурсниц была отдельная комната, и к сдаче экзаменов мы готовились у нас дома. Так что такие встречи были регулярными.

Теперь о том, что к старости он стал «циником». Скажите, может 70-летний «циник» ночью по телефону читать кому-то по памяти стихи по-французски?! А я это слышала. Могу привести массу примеров того же свойства.

…О странах, где дед побывал в командировках, узнавала опосредованно. Расстроена из-за испорченных, почерневших бананов: забыла, куда положила. Он успокаивает:

— А в некоторых странах именно из таких бананов готовят очень вкусный десерт.

— Где это?

— Ну, например, на Кубе.

— А как?

— Очищенные, их поджаривают — (и тут же начинает жарить), — доводят до однородной кашицы и потом заливают сливками.

Жарить бананы в то время — непростительная роскошь. Но — рецепт запомнила, и, может быть, когда-нибудь приготовлю для внука.

В начале 1960-х годов в обмен на финансовую помощь Алжир начал поставлять в Советский Союз свое вино. Оно продавалось в страшных, темных бутылках, какие обычно называют фаустпатронами, и стоило дешево. Мы, молодежь, воротили носы от такого, на наш взгляд, «пойла». Но дедушка объяснил, что это самое настоящее французское натуральное вино (помните, чьей колонией был Алжир) и во Франции принято пить его, разбавляя водой. Что я с изумлением и поведала своим друзьям.

Бабушка долго и тяжело болела. Перенесла несколько инфарктов. Панически боясь больницы, большую часть времени находилась дома или в стационаре, где работала ее младшая дочь. Первоклассное лечение ей обеспечивали сестра Леонида Софья Исааковна и моя тетя Светлана Наумовна. Уходом занимались сначала ее сестра Валентина, а потом и мы. Беспримерное служение Светланы своим родителям и особенно матери намного продлило жизнь моей бабушки. Тетя Света являлась к нам по первому звонку, зачастую опережая скорую помощь и забывая о своей собственной семье и детях.

Зимой 1966 года, когда родители были в отпуске, бабушка скончалась. Все время до их приезда и похорон она оставалась в нашей квартире. Деда смерть Ольги совершенно выбила из колеи, деморализовала. Он, прошедший три войны, выглядел потерянным. Светлана, хотя и была доктором и встречалась со смертью, пыталась поддержать отца, но тоже немного растерялась. Так получилось, что в эти непростые для нас дни мне пришлось взять на себя роль мужчины в семье.

Когда прибыла санитарка для заморозки тела, я, скорее из вежливости, поинтересовалась, не нужна ли ей помощь. К моему удивлению, она ответила утвердительно. К тому моменту в доме находилось несколько мужчин — коллег мамы, которые пришли выразить свои соболезнования. Но они так же, как дед и Света, наотрез отказались выполнять функцию помощника. Пришлось мне взять на себя эту тягостную обязанность. Это был самый серьезный, трагический опыт в моей жизни. От этого я не могла эмоционально оправиться еще долгое время. Пришлось увидеть, как любимый, близкий человек на твоих глазах превращается в неодушевленный предмет.

Вскоре прилетели родители, и мама опять, как это и было в большинстве коллизий в нашей семье, взвалила решение всех связанных с похоронами проблем на свои хрупкие плечи…

В 25 лет после института и аспирантуры меня выпустили во взрослое, самостоятельное плавание.

Через несколько лет дедушка переехал к Пузыревой Евгении Арефьевне. Это ей он читал по телефону по ночам стихи. Для нее же просил у мамы привезти из заграницы французские духи. Она скрасила его последние годы и поддержала во время тяжелой, продолжительной болезни.

Дед Лёня умер в мае 1981 года в Кремлевской больнице, куда его, еще не реабилитированного, поместили как ветерана разведки. Только спустя 11 лет после его смерти, через 41 год после первого ареста и 28 лет после выхода из Владимирской тюрьмы, было получено официальное письмо из Генеральной прокуратуры, где сообщалось, что оснований для ареста не было.

Оглядываясь назад и пытаясь проанализировать собственную жизнь, хочу отметить, что уроки доброты и взаимоуважения, верности своим идеалам и принципам, преданности близким и друзьям, полученные в детстве и юности, безусловно, помогли мне. Помогли с достоинством пройти через все ups and downs, оставаясь самой собой, никого ни разу не предав и не подставив. В этом огромная заслуга моих горячо любимых мамы, бабушки Оли и дедушки Лёни. Их, к сожалению, уже давно нет с нами, но память о них навсегда сохранится в моем сердце. И я уверена, не только в моем.

Конверты от писем из Владимирской тюрьмы

Фотография страницы письма из Владимирской тюрьмы

Фотография страницы письма из Владимирской тюрьмы

Фотография страницы письма из Владимирской тюрьмы

Фотография страницы письма из Владимирской тюрьмы

Биография Наума Эйтингона в справочнике Петрова Н. В. «Кто руководил органами госбезопасности. 1941–1954 годы: Справочник. — М., 2010. — С. 951

Биография Наума Эйтингона в справочнике Петрова Н. В. «Кто руководил органами госбезопасности. 1941–1954 годы: Справочник. — М., 2010. — С. 952

Выписка из домовой книги

Выписка из домовой книги

Выписка из домовой книги

Выписка из домовой книги ул. Качалова

Наум Эйтингон — гимназист. 1917 год. На обратной стороне фотографии подпись: «Маме от Наума»

Наум Эйтингон во время Гражданской войны

Наум Эйтингон. Башкирия. 1923 год

Ольга Васильева. 1923 год

Ольга Васильева в Китае. 1925 год

Зоя с Леонидом (слева) в Китае. 1927 год

Зоя с мамой

Зоя с мамой. Китай. 1928 год

Обложка сборника сочинений учениц английской спецшколы в Стамбуле. 1928–1929 годы

Текст сочинения Зои Наумофф

Наум Эйтингон в Испании. 1937 год

Василий Зарубин с Зоей. 1939 год

Леонид Эйтингон. 1940 год

Таня с мамой — Зоей Зарубиной. 1943 год

Лейтенант Зоя Зарубина. 1943 год.

Зоя Зарубина. Тегеран. 1943 год

Леонид Эйтингон. Август 1943 года

Зоя Зарубина. Ялта. 1944 год

Зоя Зарубина с дочкой Таней. Стадион «Динамо». 1945 год

Василий Зарубин, Зоя Зарубина и Таня. На даче. 1946 год

Леонид со Светланой. 1946 год

Таня, Леонид и Ольга (сидят). Светлана и Зоя (стоят). 1948 год

Леонид с Таней. 1948 год

Таня, Леонид, Зоя, Ольга и Светлана. 1948 год

Таня с мамой. 1949 год

Ольга, Леонид и Зоя. 1950 год

Леонид Эйтингон. 1950 год

Зоя, Леонид и Светлана. 1950 год

Таня с Зарубиными. 1951 год

Леонид Эйтингон. 1951 год

Любимое хобби — охота

Охотничьи трофеи. 1951 год

Леонид, Таня и Ольга. 1951 год

Леонид, Таня и Ольга. 1951 год

Леонид Эйтингон. 1951 год

Ольга Наумова. 1951 год

Леонид в кругу семьи.

Таня с мамой и бабушкой. 1953 год

Декан с комсомольским активом. 1953 год

На первомайской демонстрации. 1954 год

Михаил Ильич, Ольга Ивановна и Илюша Белкины. 1951 год

Конференция в Индии

Советская выставка в Лондоне. Зоя Зарубина — старший переводчик. С настоятелем Кентерберийского собора Х. Джонсоном. 1961 год

С Ниной Хрущевой и мамой чемпиона мира по шахматам Бобби Фишера. Дом дружбы. 1962 год

Всемирный конгресс женщин, Зоя Зарубина — старший переводчик. 1963 год

Рамон Меркадер

Подпись на обратной стороне фото: «Дорогой Леонид! Благодарю за возможность работать с тобой и быть очень хорошим коммунистом, как и ты. Рамон»

Зоя Зарубина — директор курсов переводчиков ООН. 1966 год

Зоя Зарубина с генсеком ООН У Таном. 1966 год

Зоя Зарубина с Валентиной Терешковой. Конгресс советских женщин

Выставка «Советская женщина» в США. Директор выставки Зоя Зарубина с Анджелой Дэвис. 1983 год

Вручение Зое Зарубиной награды московского правительства «Первая среди равных». Справа — зампред правительства Москвы Л. И. Швецова,

Зоя Зарубина. 2000 год

Зоя Зарубина с Иосифом Михайловичем Гарбузом на стадионе «Динамо» в Москве. Встреча ветеранов ОМСБОН

Зоя Зарубина с Б. М. Макляровским и А. Я. Серебрянским на стадионе «Динамо» в Москве. Встреча ветеранов ОМСБОН

Фото могилы Ольги Наумовой и Наума Эйтингона

Обложка книги о Зое Зарубиной

Обложка книги о Василии Зарубине

«Бессмертный полк». Красная площадь. 2018 год

Директор Юровской школы-интерната Валентина Николаевна Сорокина

Егор Павлов — выпускник Первого Московского кадетского корпуса

Эта книга могла не увидеть свет, если бы не постоянные, деликатные напоминания со стороны очень разных, но одинаково близких мне людей, которых к сожалению, уже нет в живых. Это — Василий Арсеньевич Жильцов и мой дядя, Петр Васильевич Зарубин.

При подготовке рукописи к печали за литературную часть «отвечала» Елизавета Ильинична Исаева, композиционную — Анатолий Борисович Максимов, техническую — Сергей Павлович Липский и мой внук, Егор Алексеевич Павлов.

Всем им моя искренняя признательность и благодарность.

Вместе, мы — сила!

Карточная игра, пришедшая в Россию из Англии. Часто называют «дамским преферансом». — Прим. ред.

Здесь и далее сохранена орфография оригинала.

Хи — младший брат деда, Эйтингон Израэль Исаакович, доктор наук. В семье его называли Хи или Изя.

Володя — сын дедушки, Владимир Наумович Эйтингон (1924–2014). После ареста деда был уволен из органов госбезопасности и был вынужден из Ленинграда переехать с семьей в Воронеж и на новом месте начать новую жизнь. Впоследствии стал признанным специалистом в области экономики и педагогики, кандидатом наук, деканом факультета Воронежского университета. Скончался в 2014 году.

Федя — Федор Гаврилович Чирков, муж младшей сестры Ольги Георгиевны — Александры, Валя — Валентина Георгиевна Васильева — средняя сестра.

Симочка и Соничка — младшие сестры деда, Серафима и Софья.

Татьяна Васильевна — так шутливо дедушка назвал меня, в то время мне было 18 лет.

Осенью 1959 года, находясь в санатории, бабушка Оля перенесла первый тяжелейший инфаркт. Ее мама, моя прабабушка Евдокия Федоровна, умерла в больнице в возрасте 53 лет от сердечной недостаточности. Памятуя об этом и будучи очень эмоциональной и впечатлительной, бабушка панически боялась умереть в больнице, и поэтому при первой возможности требовала перевезти ее домой, что мы и делали.

Юрий (Ирбек Умарович Уруцкоев), муж дочери Светланы. Регулярно ездил во Владимир с передачами для деда.

В нашем доме, и в жизни мамы, появился Бернард Львович Купер, журналист-международник, позднее ставший моим отчимом.

Эмма Карловна (Судоплатова — жена П. А. Судоплатова). Во время службы П. А. Судоплатова и Н. И. Эйтингона связывали в основном деловые, а отнюдь не дружеские отношения. Во всяком случае, несмотря на упоминания различных авторов об их дружбе, никого из Судоплатовых в нашем доме до ареста деда я не видела. Неформальное общение началось после ареста Судоплатова в 1953 году. Последние 2 года в тюрьме дед провел в одной камере с Павлом Анатольевичем.

Так в оригинале, два разных письма датированы одним днем.

Мой двоюродный брат Уруцкоев Леонид несколько лет провел в «лесной» школе-интернате, куда его устроили по большому «блату».

Во время болезни сестра бабушки Валентина большую часть времени жила у нас и ухаживала за ней.

Мама как член семьи «врага народа» была невыездной. Наконец, поехала переводчиком с группой советских ученых в Индию на конгресс сторонников мира.

А осенью 1960 года в Рим на Олимпийские игры в составе группы тренеров и специалистов.

Дочь дедушки, моя тетя Светлана была в то время беременна и в марте 1961 года родила второго ребенка, дочь Леночку.

Любимым времяпровождением дедушки была охота. В письме, сообщая ему о продаже ружья, бабушка слукавила, не хотела огорчать и потому не сказала правды. Ружье импортное, дорогое, было конфисковано во время обыска вместе с парой старых дуэльных сувенирных пистолетов. Бабушка несколько раз обращалась в официальные органы с просьбой вернуть ружье. «Молчанье было ей ответом».

А. Ф. Горкин — в то время Председатель Верховного суда СССР. На его имя направлялись многочисленные заявления.

4-комнатную генеральскую квартиру разменяли на две поменьше. В одну — на улицу Качалова — переехали бабушка, мама с отчимом и я, в другую — тетя Света с мужем и двумя детьми.

Василий Михайлович — В. М. Зарубин, первый муж бабушки Оли и отец моей мамы. Ветеран службы внешней разведки, генерал-майор.

Чухлинка — станция Казанской железной дороги. Еще до революции у семьи Васильевых в Чухлинке была дача. Со временем на ее месте вырос большой деревянный сруб, в котором постоянно жили семьи бабушкиных сестер. Рядом — парк Кусково. Сейчас там жилой массив. А я помню, как по участку бегали куры, вдоль забора цвели золотые шары, а осенью участок украшали шикарные, необыкновенные георгины. Каждый цветок — размером с суповую тарелку. Семьи Чирковых — Васильевых прожили в Чухлинке до начала 70-х годов, когда там началось интенсивное строительство.

В 1963 году в Москве проходил Всемирный конгресс женщин, на котором мама работала страшим синхронным переводчиком.

Ограниченные ресурсы — мама в это время регулярно ездила за границу в составе официальных советских делегаций в качестве переводчика. Как и все командировочные советские люди, она получала суточные — 3–5 долларов в день.

Маме, не без помощи влиятельных друзей, удалось добиться, чтобы 1,5 года, проведенные дедушкой в Лубянской тюрьме в 1951–1953 гг., были засчитаны в отбываемый 12-летний срок.