© Перевод на русский язык, Н.В. Екимова, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Наблюдая, как въезжает на стоянку минивэн, Трейси Кроссуайт обратила внимание на детское кресло на заднем сиденье и желтенькую табличку с надписью «Ребенок в машине», которая болталась на переднем стекле. Женщина, которая вышла из машины, была в черном пуленепробиваемом жилете, синих джинсах и бейсболке с надписью «Сиэтл Маринерз»[1].

– Детектив Кроссуайт?

Трейси пожала женщине руку, отметив про себя, какая та маленькая и мягкая на ощупь.

– Просто Трейси. А вы офицер Прайор.

– Кэти. Я очень вам благодарна. Мне так неловко, что вам приходится задерживаться из-за меня после службы.

– Не проблема. Когда учишь других, заодно поддерживаешь и свою форму. У вас есть наушники и очки?

– Чужие.

Трейси и не думала, что у Прайор будет собственное снаряжение.

– Тогда давайте-ка вас оденем.

Она повела Прайор к приземистому бетонному зданию – офису Спортивной ассоциации полиции Сиэтла. Как большинство стрельбищ, оно стояло на отшибе: в промзоне, в самом конце узкого проезда, минутах в двадцати к югу от центра Сиэтла.

Человек за компьютером, здороваясь, назвал Трейси по имени, та познакомила его со своей подопечной.

– Вирджил, это офицер Прайор. Ей нужна защита для глаз и ушей, а еще нам понадобится мишень, пара коробок патронов и клейкая лента.

– Готовитесь к проверке на соответствие? Тест по стрельбе через пару недель вроде? – Вирджил улыбнулся Кэти. – Вы в хороших руках. – С полки за стойкой он достал коробки с патронами, снял с крючка очки. – Мы тут все уговариваем Кроссуайт перейти на работу к нам, тренировать новеньких. Что скажешь, Трейси?

– То же, что и всегда, Вирджил. Приду, когда люди перестанут друг друга убивать.

– Ага, а дерьмо станет пахнуть розой. – Мужчина огляделся. – Погодите, сейчас принесу ленту.

Когда Вирджил ушел, Прайор спросила:

– А для чего нам лента?

– Закрывать дырки в мишени.

– Никогда не видела, чтобы так делали.

– А вы никогда столько и не стреляли, сколько теперь придется.

Вернулся Вирджил и вручил Трейси рулон синей клейкой ленты. Она поблагодарила, и они с Прайор снова вышли на улицу.

– Сюда, – сказала она и нырнула в кабину своего «Форда»-пикапа Ф-150 73 года выпуска. «Субару» она продала, когда вернулась из Седар Гроув. Модель поновее была ей по карману, но старая устраивала ее больше. Правда, мотор приходилось прогревать, особенно если утро выдавалось холодным, и корпус кое-где был слегка помят и поцарапан, но в целом старушка выглядела для своего возраста совсем неплохо. А главное, этот пикап напоминал ей старую отцовскую машину, на которой тот возил их с Сарой на соревнования по стрельбе, когда они были еще детьми.

Двести ярдов растрескавшегося, щербатого асфальта привели Трейси к стрельбищу полиции Сиэтла. На улице она сразу услышала знакомые звуки: пистолетные «па-пах» и громкий, басистый лай. Она понятия не имела, какой идиот додумался разместить стрельбище бок о бок с отделением К-9[2] полиции Сиэтла, но ей было жалко и собак, и тех, кто работал с ними и все время слушал их лай.

На территорию стрельбища попадали через калитку в заборе из проволочной сетки, с натянутым поверху рядом колючки. Кроссуайт ждала Кэти и дышала себе в кулаки. Погоду обещали типично мартовскую: вечером холод, моросящий дождь. Самое то для тренировок.

– С чего начнем? – спросила Прайор.

– Вы будете стрелять. Я – смотреть, – ответила Трейси.

Пятнадцать разделенных фанерными загородками огневых позиций, или «точек», расположились в двадцати пяти ярдах от склона пологого холма, где под металлическим навесом валялись отстрелянные пули. Кроссуайт выбрала «точку» слева: близко от собак, зато подальше от двоих мужиков, которые тренировались справа. Она заговорила, перекрикивая лай собак и раскатистый грохот выстрелов.

– Начнем с «неудачной стрельбы»[3] – три ярда от мишени, три секунды на четыре выстрела. Два в грудь, затем в голову.

– Ясно, – сказала Прайор.

Они прикрепили к куску пластика мишень – карикатурное изображение «плохого парня» с толстыми волосатыми ручищами и страшной физиономией – и поставили ее под навесом. Затем отошли на три ярда назад, туда, где на земле была отметка. Трейси сказала:

– Готовьсь.

Прайор вытащила из кобуры «глок», нацелила ствол вниз и встала в позицию – ноги на ширине плеч, левая ступня чуть впереди правой. Кроссуайт подошла и носком ботинка толкнула ее в свод левой ступни, чтобы та расставила ноги пошире.

– Пли, – сказала она.

Кэти вскинула оружие и сделала три выстрела подряд. Как Трейси и ожидала, при каждом выстреле она слегка вздрагивала – чуть заметно, но все-таки достаточно, чтобы пуля прошла мимо. Такое часто бывает с новичками, особенно с женщинами.

– Готовьсь, – сказала она.

Прайор сдвинула наушник с левого уха.

– А разве вы не…

– Готовьсь, – повторила Кроссуайт.

Прайор надела наушник и снова заняла позицию.

– Пли.

Кэти снова выстрелила.

– Готовьсь, – сказала Трейси. – Пли. – И Прайор выстрелила в третий раз.

Кроссуайт заставляла Кэти стрелять до тех пор, пока у той не закончилась обойма. Когда Прайор наконец опустила пистолет, она запыхалась от прилива адреналина.

– Руки и плечи устали? – спросила Трейси.

– Немного.

– И все же под конец вы стреляли лучше.

– Верно, – отозвалась Прайор, разглядывая мишень в свои желтоватые очки.

– Я могу научить вас стрелять еще лучше, – сказала Трейси. – Но я не могу научить вас стрелять. Надо переломить себя, преодолеть страх перед тем, что будет, когда вы нажмете на спуск. Вы заранее ждете грохота и отдачи и потому закрываете глаза, а это сбивает с прицела. И единственный способ справиться с этим – стрелять. Много стрелять. Как часто вы ходите на стрельбище?

– Я стараюсь приходить всегда, когда у меня есть время, – сказала Прайор, – но это трудно. У меня две маленькие дочки.

– А чем занимается ваш муж?

– Работает в строительной компании.

– Он хочет, чтобы вы сохранили эту работу?

– Конечно. Нам нужны деньги.

– Тогда ему придется самому присматривать за детьми, чтобы вы в это время могли тренироваться. – Трейси показала ей свой большой палец. – Знаете, от чего эта мозоль?

– От стрельбы.

– Да, обойму заряжаю. Я прихожу сюда дважды в неделю, днем или ночью, в любую погоду. Единственный способ научиться стрелять – это стрелять. Не сдадите квалификацию – не сможете работать. Вас отправят на корректировочную программу для отстающих. А это уже пятно на репутации. Вы – женщина, Кэти. Этого достаточно, чтобы начальство сочло вас некомпетентной.

Прайор надо это услышать. Правда, еще лучше, если бы это услышал ее муж.

– Ну как, согласны поработать?

Та вынула из кармана джинсов телефон.

– Дайте я позвоню домой.

Пока Прайор разговаривала, Трейси взялась перезаряжать пистолет, но тут к ней подошел один из тех мужиков, которые тренировались на противоположном конце стрельбища.

– Что, дамы, пришли дать выход накопившейся женской агрессии? – Джонни Ноласко был капитаном отдела по борьбе с насильственными преступлениями и начальником Кроссуайт. А также полным придурком.

– Да нет, капитан, просто пострелять немного решили.

–Контрольная стрельба не за горами, – сказал Ноласко. Несмотря на холодную погоду, он был в обтягивающей рубашке с короткими рукавами, татуированная колючая проволока на правом бицепсе на виду. – Может, добавим адреналина?

Контрольная мишень Трейси, по которой она стреляла на выпускном экзамене из полицейской академии, сменила образцовую мишень Ноласко у входа в школу. За двадцать прошедших лет никому так и не удалось улучшить ее результат, и эго Джонни страдало безмерно.

– Ничего особенного, – сказал босс, с головы до ног обшарив Прайор взглядом, прежде чем уйти.

Прайор закончила разговор и вернулась к Трейси.

– Что это было?

– Причина, по которой вам надо научиться стрелять.

Темнота сгущалась, а с ней и наползший с моря туман, который сделал болезненно-желтым свет фонарей и сократил видимость. Но Трейси велела Прайор не обращать внимания на погоду, а сосредоточиться на мелких деталях стрельбы, таких как умение пользоваться прицелом.

– Научитесь стрелять при этом освещении и в эту погоду, на тесте будете чувствовать себя уверенно.

– А какой у вас лучший квалификационный результат? – спросила Кэти.

– Полтораста.

– Но это же абсолютный счет! Где вы учились стрелять?

– Когда я росла, меня постоянно возили на соревнования по стрельбе. Это у нас семейное. Там нас судили по скорости и точности стрельбы. Со стрельбой как и со всем остальным: хочешь научиться – надо работать. А тут главное – приобрести правильные навыки, ну а потом повторение – мать учения.

Кэти согнула пальцы и дунула в кулак.

– Пальцы болят.

– Немного.

– Купите мешочек с песком и жмите его, когда патрулируете, или дома, перед телевизором.

– Эй, Трейси.

Кроссуайт обернулась. Она увидела Вирджила, тот стоял у распахнутой дверцы своего «Плимута» цвета сливы, полускрытый туманом. Потолочный плафон в машине подсвечивал его со спины, он махал руками над головой. Фары освещали сгущающийся туман впереди, выхлопная труба выбрасывала пухлые белые облачка сзади.

– Офис закрыт. Запрешь калитку, когда будешь уходить, ладно?

– Нет проблем, Вирджил.

Тот еще раз взмахнул рукой, сел в машину, и она покатила, урча двигателем, как моторная лодка.

Трейси заставила Прайор стрелять до тех пор, пока у них не кончились патроны. Когда это произошло, на губах Кэти играла довольная улыбка. Конечно, ей надо еще тренироваться, но она уже стреляла лучше.

– Я помогу вам собрать медяшки, – сказала она, хотя гильзы тренировочных патронов были алюминиевые.

– Я сама, – сказала Трейси, чувствуя себя слегка виноватой за то, что так долго продержала Прайор на стрельбище, да еще в такую погоду. – А вы возвращайтесь домой. Нечего искушать судьбу в первый же раз.

– А как же вы? – спросила Прайор.

– Меня-то дома никто не ждет, кроме кота. А вы возвращайтесь домой. К семье.

Они сняли мишень, и Кроссуайт проводила ученицу до калитки. Там Кэти вернула наушники и очки, которые дал ей Вирджил.

– Спасибо вам, я даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Очень просто. Сдайте тест по стрельбе. А потом передайте другому то, чему научила вас я.

Когда урчание двигателя минивэна стихло вдали, Трейси взяла из-под контрольной башни ведро емкостью в пять галлонов и пошла с ним к металлическому навесу, по пути то и дело наклоняясь и подбирая гильзы. Они гремели в ведре, словно мелочь. Собаки в своих вольерах, затихшие было, когда Прайор перестала стрелять, залаяли снова. Кроссуайт замерла: ей подумалось, что вряд ли собаки могли услышать, как бренчат гильзы в ее ведре. Ей показалось, что к стрельбищу подъезжает машина, но фары не прорезали туман снова. Тут над ее головой что-то щелкнуло, но что, она не успела посмотреть: вокруг вырубились все фонари, и стрельбище погрузилось во тьму. Она глянула на экран своего мобильника: почти ровно девять. Вирджил поставил фонари на автоматический выключатель.

Она услышала, как дребезжит проволочная сетка, и ей показалось, будто она видит у калитки чей-то силуэт, но из-за тумана ничего нельзя было разглядеть в точности. Она поставила ведро на землю, положила ладонь на рукоять своего «глока» и закричала, перекрывая лай собак:

– Я офицер полиции Сиэтла, и я вооружена. Если здесь кто-нибудь есть, отзовитесь.

Тишина.

Не спуская руки с «глока», она подняла ведро и понесла его к контрольной башне, где снова поставила его к стене и взяла очки и наушники Прайор – она опустит их в специальную прорезь в двери конторы, когда будет выходить. И Трейси шагнула к выходу, глазами продолжая обшаривать дорогу в поисках признаков движения.

Когда она выходила в калитку, что-то вдруг задело ее макушку. Кроссуайт отскочила назад, рука с мгновенно выхваченным «глоком» описала в воздухе дугу. Но на нее никто не нападал, и тогда она опять вытащила мобильный и нажала кнопку фонаря. От яркого луча туман вокруг словно загорелся, и разглядеть что-нибудь стало еще труднее. Трейси шагнула к выходу и подняла телефон повыше.

Веревочная петля болталась на калитке, ее свободный конец был пропущен сквозь колючую проволоку над входом.

Ситуацию она оценила мгновенно. Одна и на виду. Трейси тут же выключила свет.

Когда Прайор выходила и фонари на столбах еще горели, никакой петли тут явно не было. Значит, и ей самой ничего не послышалось и не привиделось. Она и в самом деле слышала подъезжающий автомобиль и видела человека рядом с забором. Наглый поступок – оставить удавку прямо у входа на полицейское стрельбище. Знал ли тот, кто это сделал, что она еще здесь, или думал, что на территории никого не осталось? Из-за тумана он мог ее и не увидеть. Но она тут же отказалась от этой мысли. Кто-то приходит и вешает здесь петлю в тот самый вечер, когда Трейси приходит пострелять – слишком большое совпадение. А значит, этот кто-то следит за ней. И его поступок не случаен. Вопрос только в том, направлен ли он против нее лично. Полицейское управление огребло недавно кучу проблем с прессой из-за активисток по борьбе за права женщин: те остались недовольными ходом расследования по делу танцовщицы стрип-клуба из Северного Сиэтла, которую нашли в мотеле мертвой, с петлей на шее. Делом Николь Хансен занималась Кроссуайт, пока ей не пришлось срочно выехать в Седар Гроув, где состоялся пересмотр дела осужденного убийцы ее сестры, которого в результате выпустили на свободу. Когда она уехала, Ноласко отправил дело Хансен в отдел нераскрытых убийств, чем вызвал ярость родителей жертвы и уже упомянутых активисток.

Трейси набрала номер на своем мобильном. Когда диспетчер ответил, она назвала свое имя, номер полицейского жетона и местоположение, а потом попросила прислать группу и бригаду криминалистов для обследования территории.

Закончив разговор, она вернулась к анализу ситуации. Ей не нравилось, что ее отовсюду видно. Пикап стоял снаружи, слева от калитки. Если она сможет в него сесть, то подъедет к главным воротам стрельбища и подождет помощи там.

Не опуская «глока», Трейси скользнула вперед. Обогнув удавку, она вышла за калитку и прижалась к изгороди спиной. Гравий хрустел под ее ботинками, пока она кралась вдоль капота машины к дверце водителя. Там достала ключ, опустила глаза, вставила в замок, повернула. Дверца открылась со щелчком. Но Кроссуайт не торопилась, а подождала еще секунду, прежде чем потянуть дверцу на себя. Уже готовая прыгнуть внутрь, она увидела, что из-за платформы грузовика что-то торчит, и узнала угол окна в задней части тента.

Она скользнула вдоль грузовика к заднему бамперу, подождала, затем резко развернулась и окинула взглядом платформу. Пусто. Еще раз резко развернулась и осмотрела территорию позади себя. Но не увидела ничего, кроме телефонных столбов в саванах тумана.

Трейси опустила окошко тента и повернула рукоятку до щелчка. Она уже подходила к кабине, когда по соседству опять залаяли собаки.

Кроссуайт вернулась назад, на улицу перед проездом, который вел к Спортивной ассоциации полиции Сиэтла. Патрульной машины долго ждать не пришлось. Дежурному офицеру в форме она велела закрыть вход в проезд черно-желтой лентой, которой обычно огораживают место преступления. И не пожалела, что так сделала. Следующими подъехали фургончики телевидения, пожаловали репортеры, а за ними ее сержант, Билли Уильямс.

– Я уж думал, это ты их по мобиле вызвала, – сказал он, косясь на телевизионщиков.

– Я, – ответила Трейси.

Вообще-то в СМИ по мобильникам звонить было нельзя, но все равно же информация растекалась как из решета. Детективы из тяжких насильственных, зная, что начальство любит скармливать репортерам информацию, чтобы те писали о них получше, считали, что утечки идут оттуда. Сама Трейси была лакомым кусочком для местных новостей после всего, что недавно случилось в Седар Гроув.

Уильямс поправил черную трикотажную шоферскую кепку, которую практически не снимал с тех пор, как признал неизбежное и наголо побрился. Говорил, что кепка греет его осенью и зимой, а летом не дает черепушке обгорать на солнце. Но Трейси подозревала, что Билли просто нравится, как он выглядит. Он отрастил тоненькие усики и бородку, которые делали его похожим на актера Сэмюэля Л. Джексона.

Кинсингтон Роу, напарник, прибыл минут через десять. Кинс вышел из «БМВ» старой модели, кутаясь в кожаную водительскую куртку.

– Мы были у родителей Шанны, семейный ужин. Ну что у нас тут?

– Поехали, покажу, – сказала Трейси. Кинс сел вместе с ней в кабину ее грузовика. Билли поехал за ним на своем джипе.

– С тобой все в порядке? – спросил Кинс.

– Со мной?

– Ты вроде немного напугана.

– Все хорошо. – Чтобы переменить тему, она спросила: – Как родители?

Кинс состроил гримасу.

– Решили теперь вместе ужинать по воскресеньям, в надежде, что это поможет. Мы как раз спорили с ее отцом из-за контроля оружия.

– И как?

– Да примерно так, как ты думаешь.

Трейси резко развернула грузовик и остановилась прямо перед входом на стрельбище. Включила дворники, чтобы смахнуть с лобового стекла изморось. Фары грузовика выхватили из тумана удавку.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Кинс.

– Не знаю. Кто-то повесил ее здесь сразу, как погасли огни.

– Видимо, хотел, чтобы ты нашла.

– Похоже, что так.

– Наверняка.

Они вышли из кабины и подошли туда, где теперь стоял Уильямс.

– Кажется, веревка та же самая, – сказал Кинс. – Цвет тот же. Узла, правда, не вижу.

Николь Хансен не просто удушили. Ей связали вместе ноги и руки, чтобы помучить. Стоило ей вытянуть ноги, как веревка натягивалась и петля сдавливала горло. Рано или поздно жертва уставала держать позу и удушала сама себя. Трейси и Кинс квалифицировали случай как убийство, хотя вообще-то ни один из них не мог полностью исключить сомнение, не умерла ли девушка в результате извращенного полового акта, который слишком далеко зашел. Как ни трудно представить себе женщину, которая добровольно согласилась бы на такое надругательство над собой, Трейси видела случаи и похуже, когда работала в отделе сексуального насилия. Но когда экспертиза выявила наличие в крови Хансен рогипнола – наркотика, которым нередко угощали женщин во время свиданий, чтобы потом их изнасиловать, – они отказались от этой теории.

– Значит, вариант номер один – это тот же парень, что убил Николь Хансен, – сказал Кинс. – Вариант номер два – кто-то очень сердит на то, что дело Николь Хансен списали как висяк, и хочет, чтобы мы об этом знали.

– А может, он решил подражать убийце, – вмешался Билли.

– Вариант три, – согласился Кинс.

Пока шло расследование по делу, Мария Ванпельт, звезда местных теленовостей, выдала в эфире, что девушка была задушена веревкой из пропилена с плетением волокон в форме буквы «Z». Полицейское управление заявило протест руководству телеканала в связи с утечкой следственной информации, но те лишь бурно извинились и заявили, что подобное никогда больше не повторится. Но никто в управлении этому не верил.

– Кто бы он ни был, – продолжал Билли, – но веревку он пристроил там, где ты не могла ее проглядеть. А значит, он за тобой следил. Приставлю-ка я к тебе охрану.

– Мне не нужна нянька, Билли.

– Только пока не выясним, что он затеял, этот парень.

– Я продырявлю его раньше, чем он успеет приблизиться ко мне хотя бы на десять футов, – сказала Трейси.

– Но у тебя есть одна маленькая проблема, – возразил Кинс. – Ты не знаешь, кто он.

Патрульный автомобиль Юго-Западного округа встал у обочины напротив дома Трейси в Адмиральском районе Западного Сиэтла, как раз когда она свернула на подъездную дорожку. Она махнула рукой полицейскому за рулем и свернула в гараж, слишком чистый и аккуратный, на ее вкус. Мебель и картонные коробки с ее вещами из квартиры на Кэпитол-хилл занимали всю вторую половину пространства, рассчитанного на две машины. Дом, в котором она жила сейчас, был полностью меблирован – она сняла его у одного агента ФБР, тот перебрался с женой на Гавайи, но продавать не спешил: не знал, как им придется жизнь в раю.

Трейси открыла дверь, шагнула в коридорчик возле кухни, достала из холодильника открытую бутылку «Шардоне» и плеснула себе в бокал. Роджер, ее черный кот, примчался откуда-то из комнат, вспрыгнул на столешницу, заходил по ней взад и вперед, замяукал. Не от высоких чувств. Просто хотел, чтобы его покормили. Она поставила автоматическую кормушку для сухого корма, но избаловала кота, приучив к порции консервов по вечерам. А сама вернулась сегодня со стрельбища куда позже, чем он привык ужинать.

– Типичный мужчина, – приговаривала она, почесывая Роджеру макушку и поглаживая спинку. – Ждешь теперь, что тебя будут кормить каждый вечер.

Она вынула из шкафа банку кошачьей еды и переложила ее содержимое в кошачью миску, задумавшись над событиями минувшего вечера, когда вдруг зазвонил интерком. Она прошла через гостиную – Роджер путался у нее под ногами – и нажала кнопку, чтобы активировать переговорное устройство у ворот девятифутовой изгороди из кованого железа, которая окружала двор.

– Это я, – услышала она голос Дэна.

Кроссуайт нажала вторую кнопку, чтобы открыть замок на калитке, и взяла на руки Роджера. В последнее время он навострился утекать на улицу через любую щель, а в такой поздний час есть большая вероятность, что он сам станет пищей для койотов. Потом открыла входную дверь и помахала офицеру в патрульной машине – все, мол, в порядке, – а Дэн тем временем придерживал калитку для Рекса и Шерлока. Псы, помесь мастифа с родезийским риджбеком, весили больше двухсот восьмидесяти фунтов на двоих. Толкаясь, они пролезли в калитку, бросились первым делом к фонтанчику в центре патио, а уж потом двинулись на Трейси. Роджер, не желая иметь с этой парочкой ничего общего, вырвался из рук и рванул в дом: скорее всего, спасаться где-нибудь повыше. Трейси по очереди стиснула обеими руками собачьи морды, потерлась об их шерсть.

– Ну как мои ребятки, а? Как поживают мои мальчики?

Дэн опустил на мраморное крыльцо сумку с вещами.

– Почему у твоих дверей сидит офицер в патрульной машине?

– Я же говорила тебе, не надо звонить, – сказала она. – Ты же знаешь код. – Замки на воротах и на входной двери открывались набором четырехзначного кода. Но, хотя Трейси и Дэн всерьез встречались уже больше трех месяцев, он еще ни разу не вошел в ее дом сам и не дал ей ключей от своего дома в Седар Гроув.

Кроссуайт закрыла дверь. Собаки бросились на поиски Роджера, который стоял на книжном шкафу и, выгнув спину, громко шипел.

– В чем дело? – спросил Дэн.

Она подхватила со столика свой бокал и пошла в кухню.

– Тебе налить?

– Конечно, только я этих сначала выпущу. – Седар Гроув, маленький городок, где прошло детство Трейси и Дэна и куда Дэн не так давно вернулся, был в полутора часах езды к северу от Сиэтла.

Хозяйка слышала, как гость спускается по лестнице на нижний этаж, собаки шумно скачут за ним. Дом стоял на опорах. В верхнем этаже, на уровне улицы, были кухня, большая комната, служившая столовой и гостиной, главная спальня и ванная. Места было вдвое больше, чем в предыдущей квартире Трейси на Кэпитол-хилл. Нижним этажом, где находились большая семейная гостиная с угловым кожаным диваном, полным баром и домашним кинотеатром, две спальни и еще две ванные комнаты, она не пользовалась никогда. Дверь внизу лестницы всегда стояла у нее на замке. И открывалась, только когда Дэн выводил Шерлока и Рекса вниз, на крошечный дворик, чтобы они сделали свои дела.

Трейси вышла на веранду, смежную со столовой. Серый туман торжественно парил над Эллиот Бей, закрывая большую часть неба над Сиэтлом. В ясные ночи с ее веранды открывался прекрасный панорамный вид на центр, отражения огней которого трепетали в черной поверхности гавани, где, как жуки-водомерки, сновали водные такси, отваливая от пирса № 50 в Западном Сиэтле, плавно скользили ярко освещенные паромы на пути от Колман Док к острову Байнбридж или Беремптону. Именно из-за этого вида, да еще из-за чувства безопасности, которое внушал ей этот дом, Трейси и решила его снять.

Под ней из задней двери выскочили Рекс и Шерлок, отчего во дворе тут же загорелся прожектор датчика движения, который Дэн установил в предыдущий визит. Их тела отбрасывали длинные тени, пока псы обнюхивали края крохотного газончика, прилепленного к склону холма, который уходил на две сотни футов вниз к Харбор Уэй, дороге вдоль Эллиот Бей.

Собаки сделали свои дела, Дэн кликнул их, и они вошли за ним внутрь. Когда Дэн поднялся на веранду к Трейси, он слегка запыхался.

– Датчик работает, – сказал он, беря из ее рук бокал с вином.

– Я видела.

– Ладно, кончай запираться, рассказывай, что у тебя стряслось. Почему снаружи дежурит полицейская машина?

Трейси рассказала ему про удавку.

Дэн поставил бокал на стол.

– И ты думаешь, что это тот же парень, который убил танцовщицу?

– Я не знаю. Может быть, просто подражатель. Или тот, кому не нравится, что дело записали в висяки.

– Каковы шансы за то, что это просто подражатель?

– Да не маленькие, с тех пор как Мария Ванпельт по телевизору рассказала о том, что Хансен задушили, и даже объяснила, какой веревкой.

– Твой сержант прав. Кто бы он ни был, этот парень, он явно следит за тобой. Обычные люди редко ходят по пятам за копом. Так что его следует принимать всерьез.

– Я знаю, – сказала она. – Поэтому и просила тебя приехать.

Дэн даже удивился на мгновение – Трейси была не из тех, кто признает свою уязвимость, – однако осознание того, что за ней следят, по-видимому, навело ее на мысли о двух похожих случаях в Седар Гроув. В первый раз это случилось в ветеринарной клинике, когда подстрелили Рекса. Ей тогда показалось, что кто-то следит за ней из припаркованной машины. Увы, из-за сильного снега она не смогла тогда разглядеть ни марку машины, ни был ли там кто-нибудь внутри, и она перестала об этом думать. Но поневоле вспомнила, когда вечером того же дня увидела возле мотеля в Седар Гроув машину с чистым лобовым стеклом – это в такой-то снегопад! Пока она ходила в комнату за пистолетом, машина уже исчезла.

– Ладно, – выговорил наконец Дэн. – Что ж, я рад, что ты мне позвонила.

Она шагнула к нему и уткнулась лицом ему в грудь. Кашемировый свитер тепло и мягко щекотал ей лицо. Он обнял ее и поцеловал в макушку. Вдалеке застонала пароходная сирена, и она снова подумала об удавке.

У него было время, чтобы убить.

Он подвинул стул – дешевая разновидность тех, какие бывают в залах для банкетов, – чтобы лучше видеть экран телевизора, подвешенного в углу комнаты к самому потолку. Телик был настоящим динозавром, со встроенными проигрывателями для кассет и для дисков. Он хотел было запустить видеокассету, но замер, заинтригованный новым сюжетом, который дикторша пообещала сразу после рекламы. Его это раздражало. Обещанный сюжет явно имел отношение к кому-то из детективов отдела убийств полиции Сиэтла, и вот тебе пожалуйста, сиди тут и смотри идиотскую рекламу «Циалиса»[4], в которой дед с бабкой ныряют в озеро, а потом выныривают, заключив друг друга в пылкие объятия.

– Ты смотришь это дерьмо? – спросил он женщину. – Они актеры. Ты ведь знаешь, что это актеры, да? И им платят деньги, чтобы они рассказывали всему миру о том, что у них не стоит или что у них геморрой. – Он покачал головой. – Чего только иные не сделают за доллар, а?

Женщина промычала в ответ что-то нечленораздельное; а тут и реклама, хвала милосердному богу, закончилась, и новости продолжались.

– Ш-ш-ш, – сказал он.

Мужчина-ведущий сидел за столом в студии, а за его правым плечом было изображение веревочной петли.

– Итак, продолжаем обзор новостей – сегодня вечером детектив отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями полицейского управления Сиэтла сделала на полицейском стрельбище тревожную находку, – начал он. – Репортер «КРИКС» Мария Ванпельт из Полицейской спортивной ассоциации в Таквиле сообщает.

Блондинка-репортер стояла в луче телевизионного прожектора, капли влаги искрились на пурпурно-черной куртке гортекс.

– Сегодня вечером полицейские сбежались на стрельбище, – заговорила она.

– Вечно они все драматизируют, верно? – сказал мужчина.

Женщина не ответила.

– Это случилось после того, как детектив из отдела убийств, тренируясь сегодня вечером, обнаружила веревочную удавку.

Мужчина выпрямился на стуле.

– Вы, вероятно, помните мой эксклюзивный репортаж, в котором я рассказывала вам о смерти эротической танцовщицы Николь Хансен, задушенной веревкой в комнате мотеля на Аврора-авеню, – продолжала Ванпельт. – Так вот, сегодня нам стало известно, что детектив, нашедшая веревочную петлю на стрельбище, и детектив, расследовавшая дело танцовщицы, – одно лицо.

На экране возникли изображения полицейских, в форме и в штатском, на заднем плане были видны патрульные автомобили и фургон криминалистов.

– Родные Николь Хансен возмущены решением полицейского управления Сиэтла списать ее дело как нераскрытое после всего четырех недель расследования, и их протест поддержали активистки ряда организаций по борьбе за права женщин. Полицейские не подтверждают, но и не опровергают наличие связи между делом Хансен и удавкой, найденной сегодня вечером, однако похоже на то, что ей отводилась роль некоего сообщения.

Ведущий зашелестел бумагами на столе.

– Спасибо, Мария. Разумеется, мы в «КРИКС» будем держать эту волнующую историю под контролем.

– А я нет. – Мужчина взял пульт, направил его на телевизор и нажал «пуск». Видик щелкнул и заурчал. Экран сначала почернел, затем заполнился шумом. Немного погодя зазвучала музыка, и Багз Банни с Даффи Даком[5], танцуя, вышли из-за красного плюшевого занавеса, в соломенных канотье, с тросточками, словно в водевиле. Мужчина стал подпевать им и почувствовал, как уютное тепло разлилось по всему его телу.

У него еще было время, чтобы убить.

Он поглядел на часы. На самом деле не так уже много. Он чиркнул спичкой, темная комната на миг осветилась вспышкой желто-голубого пламени; он поднес его к сигарете, закурил и раскуривал до тех пор, пока ее кончик не зарделся кроваво-красным огоньком. Он, как и в прошлом всеми уважаемый президент Билл Клинтон, никогда не затягивался. Дым он выдыхал в сторону пластиковой таблички «Не курить», прилепленной к желтым обоям у дверей в ванную.

– Пора начинать представление. – Он подался вперед и прижал красный кончик сигареты к подошве женской ступни.

Трейси окончательно проснулась в четыре, после нескольких часов тревожного забытья. Дэна будить не хотелось, и она тихо выскользнула из постели. Рекс и Шерлок поднялись на своих собачьих лежанках и молча смотрели на нее. Она взяла с тумбочки свой «глок» и мобильный телефон, подхватила халат, который висел на двери, и вышла из комнаты. Рекс, устало вздохнув, снова лег, но Шерлок – верный рыцарь – сначала вытянул лапы, потом изогнул спину и, размявшись, пошел следом за Трейси.

Трейси притворила дверь в спальню и потрепала его по твердой, шишковатой голове.

– Хороший ты пес, ты это знаешь?

В кухне она сделала себе чаю, а Шерлока наградила искусственной косточкой. С тех пор как у нее стал бывать Дэн, она всегда держала запас собачьего лакомства в кладовой возле кухни. Шерлок последовал за Трейси и в гостиную, где плюхнулся у нее в ногах, когда она села за стол. Трейси, гладя собаку по голове и прихлебывая чай, давала себе время проснуться и умом, и телом. Снова завыла сирена – Шерлок насторожил уши, но тут же продолжил грызть косточку. За раздвижной стеклянной дверью на террасу по-прежнему правил туман. Ничего, кроме сопения Шерлока да редких щелчков и поскрипываний, которые издавал сам дом, не нарушало утренней тишины.

Трейси откинула крышку своего лэптопа и нажала клавишу. Экран засветился неярким голубым огоньком. Нажав еще несколько клавиш, она вышла на сайт офиса главного прокурора штата Вашингтон, ввела свой логин и пароль и оказалась в системе отслеживания расследований убийств. СОРУ – таково было краткое название этой базы данных – содержала информацию по более чем 22 000 убийств и изнасилований, совершенных в штатах Вашингтон, Айдахо и Орегон. Чтобы найти случай, похожий на тот, который она расследовала сейчас, достаточно было ввести ключевые слова: «петля» и «веревка». С их помощью Трейси сузила вселенную преступлений сначала до двух тысяч двухсот сорока, а затем и до гораздо более обозримых сорока трех случаев, после чего запустила поиск жертв, не подвергавшихся сексуальному насилию.

Они с Кинсом очень удивились, когда прочитали в отчете медицинского эксперта, что в полостях тела Николь Хансен не было обнаружено ни спермы, ни спермицида, ни даже лубриканта, что указывало бы на использование презерватива. Хансен никто не насиловал, по крайней мере, не тот человек, который ее убил. Кроссуайт уже просматривала эти сорок три случая ночью, но процесс оказался долгим и трудоемким. Заполняя бланк СОРУ, детектив должен был ответить на две с лишним сотни вопросов о причинах смерти жертвы, особых приметах вроде татуировок или родимых пятен и других подробностях. Бумажная работа отравляла жизнь всем полицейским без исключения, и Трейси ничуть не удивилась, обнаружив, что многие опросные листы были заполнены едва наполовину.

– Что думаешь, Шерлок?

Большой пес поднял голову от косточки и посмотрел на нее.

– Может, подскажешь что-нибудь?

Пес поднял брови, точно удивляясь.

– Ладно, это я так. Жуй свою косточку.

За час исследования чужих отчетов она исключила еще три случая, заварила себе свежего чаю и съела два тоста. Шерлок лежал на боку и слегка похрапывал. Трейси позавидовала псу. За раздвижными стеклянными дверями постепенно возникал из тумана центр Сиэтла, темные силуэты домов выступали на фоне ржаво-красного утреннего неба, так что даже вспомнилась поговорка, которую она выучила с детства: «С вечера на небе красно – и на море все прекрасно. Если красное с утра – значит, будут дуть ветра». И от души понадеялась, что ничего такого не будет.

Глянув на часы своего компьютера, она решила, что успеет просмотреть еще один отчет, прежде чем будить Дэна. А еще она собиралась пригласить офицера из патрульной машины у дома на чашку утреннего кофе. В свое время ей тоже пришлось позаниматься наблюдением. Ничего веселого, особенно если хочется в туалет. Хорошо парням, они хотя бы бутылками пользуются. Ей всегда приходилось хуже.

Она начала прокручивать следующую форму. Бет Стинсон жила одна в доме в Северном Сиэтле, когда ее убили. Трейси пролистала дальше в поисках описания смерти Бет, и ее любопытство кольнули выхваченные из текста слова «петля» и «веревка». Стинсон нашли голой на полу спальни, с петлей на шее, связанными за спиной руками и запястьями, прикрученными к лодыжкам. Сердце забилось чаще. Детектив, расследовавший дело, отметил, что постель жертвы была аккуратно заправлена, и его это удивило, ведь Стинсон умерла очень рано утром. То же самое испытали Трейси и Кинс, когда увидели аккуратно застланную кровать в номере мотеля, где нашли Николь Хансен.

– Никаких признаков взлома, – прочитала она вслух, ее глаза быстрее забегали по тексту. – Никаких признаков того, что убийца обыскивал дом или делал в нем что-либо еще. – Сумочку Стинсон нашли на столе в кухне, в ней был бумажник, полный купюр, всего 350 долларов. Ювелирные украшения в спальне тоже никто не тронул. – Значит, не ограбление.

Кроссуайт быстро прокрутила отчет, рассказывающий о том, как жила Стинсон. Двадцать один год, работала в Северном Сиэтле бухгалтером в магазине-складе. Ничто в опросном листе не указывало на то, что она вела разгульный образ жизни, водила домой мужчин или увлекалась садомазохизмом.

Трейси нашла вопрос номер 102: носило ли преступление сексуальную окраску? Галочкой отмечен ответ «да». Вопрос номер 105: «Была ли найдена сперма в полостях тела жертвы?» Ответ – «нет».

– Что? – спросила она вслух. Перечитала оба вопроса. Ответы содержали явное противоречие. Не исключено, что убийца был в презервативе, но узнать это наверняка можно только из отчета медэксперта. А он, учитывая давность совершения преступления – девять лет назад, – вряд ли есть в сети.

Кроссуайт перемотала опросник туда, где речь шла об убийце. Уэйн Герхардт, 28 лет, рабочий из компании Рото-Рутер. За день до убийства он был в доме у Стинсон по вызову. Кроме единичного ареста за вождение в пьяном виде, никогда раньше не привлекался. Детективы нашли отпечаток грязного ботинка на ковре в спальне Стинсон и обнаружили, что след полностью соответствует подошве ботинок, найденных в квартире Герхардта. Отпечатки его пальцев были обнаружены в ванной, в спальне и на столе в кухне. Трейси прокрутила список к вопросу 135: были ли следы спермы Герхардта или другие улики, например, волосы или кровь, найдены на теле Стинсон? Ответ «нет».

Трейси откинулась на спинку стула, думая, что и это тоже странно. Если убийца позаботился о том, чтобы скрыть все следы спермы, то почему он не подумал об отпечатках? Одно не вязалось с другим.

Придя к выводу, что между убийствами Стинсон и Хансен достаточно общего, чтобы можно было запросить материалы этого старого дела, а заодно поговорить с детективами, которые занимались им тогда, она прокрутила бланк к началу.

4. Полицейский/Детектив, фамилия: Ноласко

5. Имя: Джонни

– Черт, – вырвалось у нее. Уж кто-кто, а Джонни Ноласко точно не захочет, чтобы кто-нибудь – и особенно она – совал нос в его старые дела.

Мобильный телефон, который она оставила на обеденном столе, вдруг завибрировал. Шерлок сел так резко, как будто его ударило током. Высветившийся на экране номер ее озадачил. Они с Кинсом не та команда, которая обычно выезжает на убийства.

Так почему же дежурный сержант звонит именно ей?

Трейси патрулировала этот участок Авроры в первый год после выпуска из полицейской академии, когда ее определили на работу в Северный округ. Но за прошедшие семь лет она узнала этот участок еще лучше, поскольку именно здесь ей довелось расследовать несколько убийств, в том числе и убийство Николь Хансен.

В прошлом главная дорога из города и в город, Аврора-авеню, известная также как шоссе 99, превратилась теперь в широкую улицу с многополосным движением, где неба почти не было видно из-за мешанины проводов, телеграфных столбов, светофоров, щитов с рекламой массажных салонов, соляриев, табачных магазинов и заведений «только для взрослых». Вдоль дороги тянулась цепочка мотелей – многие из них спешно слепили еще в 1962-м, чтобы обеспечить жильем всех желающих увидеть Всемирную выставку, которая проводилась в том году в Сиэтле. Пятьдесят с лишним лет спустя те из них, которые до сих пор не снесли и не заменили чем-нибудь поновее, были еще живы, хоть и еле-еле, и служили убежищем для наведывавшихся в район с наличностью в руках, чтобы купить наркоты или снять проститутку.

Трейси притормозила, приближаясь к повороту на «Аврора Мотор Инн», показала свой значок патрульному офицеру у обочины и поехала по наклонной дорожке к стоянке автомобилей. «Аврора Мотор Инн» был типичным старым мотелем: двухэтажное здание, двор в форме подковы со стоянкой для автомобилей, вход в комнаты прямо со внешних площадок. Кинс уже ждал ее на стоянке: руки в карманах куртки, подбородок упрятан в поднятый воротник. Билли Уильямс, которому полагалось взять на себя роль сержанта, стоял рядом с ним. Оба сощурились, когда лучи от фар грузовика скользнули по ним.

Кроссуайт застегнула молнию пуховика доверху и шагнула в леденящий утренний воздух.

– Снова дежавю по полной программе, – сказал Кинс.

Уильямс кивнул ей – мол, вот и ты – и нацепил болтавшиеся на шее очки на нос. Его руки дрожали от холода, когда он зачитывал ей из спирального блокнота.

– Покойная – Анжела Шрайбер, танцовщица из «Пинк Палас». – Трейси взглянула на Кинса, тот приподнял брови. Уильям показал на стеклянную дверь у въездных ворот. – Менеджер живет в секции за офисом. Говорит, Шрайбер приехала одна, после часу ночи, заплатила наличными.

– С ней кто-нибудь был? – спросила Трейси.

– Говорит, никого не видел, не обратил внимания. Забеспокоился, только когда оплаченное время вышло, а она все не несла ключи.

– Он ее знает?

– Говорит, она начала приходить сюда пару месяцев назад. Всегда одна. Всегда платила наличкой. Всегда вежливая. И всегда вовремя возвращала ключ. До сегодняшнего дня. Когда она не принесла ключ сегодня, он сам пошел в номер и постучал. Никто не открыл, он открыл дверь своим ключом и вошел. Но далеко так и не ушел. Побежал в офис и вызвал 911. Патрульные опечатали комнату. Криминалисты и судмедэксперты уже в пути. Возможно, подъедет и еще кто-нибудь из прокуратуры.

Каждый раз, когда в округе Кинг случалось убийство, на место преступления обязательно направляли кого-нибудь из наиболее опытных прокуроров – участвовать в проекте «Особо опасный преступник». Прокурор оставался приписанным к делу от начала и до конца расследования, чтобы детективы могли получить у него консультацию по любым юридическим вопросам, возникающим по ходу дела, – считалось, что так расследование будет более эффективным и открытым. Детективы постарше нередко раздражались из-за того, что прокурор болтается у них под ногами на месте преступления, но Трейси это никогда не мешало.

– Ты уже смотрел? – спросила она Кинса.

Тот кивнул.

– В данном случае картина стоит того, чтобы потратить тысячу слов на ее описание.

Трейси подошла к последней двери под узким навесом. Уильямс огородил красной лентой весь внутренний периметр, патрульный офицер стоял у входа и делал отметки в журнале посещений. Всякий, кто пересекал красную линию, должен был расписаться в журнале и подать письменное заявление. Начальникам нравилось делать вид, будто каждое расследование ведется на высоком профессиональном уровне, но вот заполнять бумажки они терпеть не могли.

– Вы – ответственный офицер? – спросила у него Трейси, делая запись в журнале.

– Да.

– Пожарные уже были?

– Уехали десять минут назад.

– Номер машины записали?

Офицер вытянул из журнала клочок бумажки. «Машина номер 24» – значилось на ней.

Теперь Трейси найдет их отчет и посмотрит, что там написано. Как ни смешно, пожарных всегда вызывали на убийство, в особенности в тех случаях, когда жертва была еще жива, а если нет, то им полагалось объявить о смерти. В большинстве случаев жертва была именно мертва, причем видно это было с первого взгляда, и все равно бравые огнеборцы каждый раз врывались на место преступления, топали везде своими сапожищами, разрушали хрупкие улики, втаптывали в землю стреляные гильзы, а иногда и двигали тело – все это приходилось учитывать потом, при восстановлении картины преступления.

Трейси бросила взгляд на стоянку, внешний периметр которой дежурный сержант уже оклеил полосатой черно-желтой лентой.

– Надо перетянуть лентой и въезд, – сказала она.

– Владелец будет возмущаться.

Но Трейси была не в духе.

– Арестуйте его, если будет мешать.

Офицер ушел.

– Что, тяжелая ночь выдалась? – спросил Кинс, глядя на нее.

– Скорее тяжелый месяц, – ответила она. – Да и дальше, чует мое сердце, легче не будет.

Она шагнула в комнату. Анжела Шрайбер лежала у изножья кровати, на боку, голая, связанная и противоестественно изогнутая: голова запрокинута, шея вытянута, глаза открыты. Затянутая скользящим узлом веревка тянулась вниз по спине, соединяя связанные запястья и лодыжки. Ноги были согнуты в коленях так, что пятки едва не касались ягодиц.

– Надо же, как он ее опутал, – сказал Кинс с порога, – прямо теленок на родео.

– Да, только телят на родео не убивают, Кинс, – ответила Трейси.

Кинс провел по волосам рукой и вздохнул:

– Точно. Только ковбоя нам и не хватало.

Зрачки Анжелы Шрайбер посерели, роговица замутилась. Петехии – крошечные красные точки от разрыва капилляров, вызванного сильным сжатием, – испещрили лицо и сами по себе могли бы свидетельствовать об удушении, даже если бы на шее жертвы не было петли. Как и Николь Хансен, Шрайбер, на взгляд Кроссуайт, было лет от двадцати до двадцати пяти. Привлекательная молодая женщина со светлыми волосами, собранными в «конский хвост», и миниатюрной фигуркой.

– Она так и лежала, на боку? – спросила Трейси у вернувшегося патрульного офицера. – Или ее перевернули пожарные?

– Так и лежала, – ответил тот.

Трейси опустилась на колено, чтобы внимательнее взглянуть на подошвы ног Шрайбер.

– А это что такое? Ожоги от сигареты?

Кинс шагнул ближе и сделал снимок на мобильный. Конечно, криминалисты все до последней соринки тут заснимут, но ему всегда нравилось иметь собственные фотографии. Бывает ведь, что камера фиксирует то, чего глаз не замечает.

– У Хансен я таких не помню.

– Потому что их не было, – сказала Трейси. Снова взглянула на петлю, на веревку, обвела глазами комнату – типичную для мотелей на этом отрезке улицы: двуспальная кровать под тонким покрывалом в цветочек, мебель из прессованных опилок и обои, желтые от табачного дыма, которым буквально пропитан здешний воздух. Однако никаких окурков или обгорелых спичек видно не было.

– Спорим, нам теперь вернут Хансен, – сказал Кинс.

Решение Ноласко отправить дело Хансен в отдел висяков всего после месяца расследования было странным, но Трейси уже привыкла ожидать от него как раз таких ходов, исполненных скрытой агрессии. Для нее это означало лишнее нераскрытое дело в ее послужном списке и свидетельствовало об уверенности начальника в том, что она его так и не раскроет. Правда, ему и самому не поздоровилось, когда родственники убитой запротестовали, а феминистки приготовились воевать за это дело. Удушение эротической танцовщицы в комнате заштатного мотеля подействовало на активисток как красная тряпка на быка – у них появился прекрасный повод обвинять полицейское управление Сиэтла в бесчувственности к женщинам. И надо же, чтобы это случилось именно сейчас. Управление еще не успело перевести дух после расследования департамента юстиции, по итогам которого полицию Сиэтла обвинили в необоснованном применении силы, а федеральный суд решил, что управление слишком долго мешкает с проведением реформ. А тут еще женщины будут выкрикивать в телекамеры всякие обвинения в их адрес – нет, к этому полицейские боссы были не готовы.

Трейси посмотрела на потертый серый ковер и задумалась о том, какое количество волос, крови, спермы и еще бог знает чего собрали с него полицейские эксперты.

– Да, экспертизе предстоит та еще работенка, – сказала она.

– Может, это и имеют в виду, когда говорят о пятидесяти оттенках серого.

В ответ на эту шутку Трейси подчеркнуто закатила глаза, потом снова посмотрела на танцовщицу. Ей хотелось перерезать веревку, но тело уже находилось под юрисдикцией Стюарта Фанка, главного медэксперта округа Кинг. Так что они с Кинсом не имели права его трогать. И Фанк повезет Шрайбер в головной офис в центре города вот в таком виде: голую, связанную и раскоряченную.

Финальное унижение.

Компьютерная проверка через офис секретаря штата показала, что некое общество с ограниченной ответственностью под названием «Пинк Палас» владело в Сиэтле тремя клубами с аналогичным названием. Президентом указанной компании был некто Даррел Нэш, проживавший в недешевом особняке в викторианском стиле, стоящем в районе, застроенном в стиле королевы Анны[6].

– А еще говорят, что за аморальность не платят, – сказал Кинс, поднимаясь по ступеням внушительного крыльца.

В клуб «Пинк Палас», расположенный недалеко от Авроры и всего в паре миль от упомянутого мотеля, они уже заглянули. Трейси хотелось оценить, с каким размахом там поставлено дело. Стрип-клубы, как и люди, не все созданы равными, и клиентура везде разная. Похоже, что «Пинк Палас» посещала публика почище, да и само здание своим сияющим неоновым шатром у входа напоминало современный кинокомплекс. На подвесных экранах изображения полунагих, извивающихся женщин сменялись рекламой специальных аттракционов и скидок. Судя по вывеске у входа, клуб закрылся в два часа ночи и должен был открыться не раньше одиннадцати утра.

Кроссуайт постучала в дверь нэшевского особняка так решительно, что внутри зашлись лаем собаки. На стук открыл человек с голым торсом, хмурым лицом, растрепанной шевелюрой и в растянутых пижамных штанах. Серебряное колечко пронзало левый сосок его внушительной груди над плоским, как доска, животом. Правую часть грудной клетки украшал пурпурно-золотой тигр. В общем и целом он напоминал бандюгана, поднятого с постели после бурной вечеринки.

– Сколько сейчас времени, знаете? – спросил он.

Трейси, уже усталая, без долгих разговоров сунула ему под нос свой значок и удостоверение.

– Да, знаем. Мы сегодня встали пораньше. – Она заметила женщину, стоявшую в проходе. Две девочки в ночнушках обнимали ее за ноги с двух сторон. Трейси продолжила уже мягче: – Извините за беспокойство, – сказала она. – Вы Дэррел Нэш?

– Да. – От каждого собачьего гава Нэш вздрагивал так, словно у него болела голова с похмелья. Наконец он крикнул через плечо: – Уйми их наконец уже, а? И принеси мне рубашку. – Он снова повернулся к Трейси. – В чем дело?

– В одной из ваших сотрудниц, – сказал Кинс.

– В какой именно?

– Она танцовщица.

– Я не нанимаю танцовщиц, – сказал он. – Они независимые предприниматели, и у меня их около ста. Если одна из них что-нибудь натворила, я за это не отвечаю. Я уже говорил об этом со своим адвокатом.

Кроссуайт почувствовала на себе взгляд Кинса. Но продолжала смотреть на Нэша.

– Мы можем войти?

– Это обязательно нужно сейчас? – спросил Нэш. И машинально бросил взгляд на запястье, хотя никаких часов на нем не было.

– Да, обязательно, – сказала Трейси.

Нэш провел их с Кинсом в заднюю часть дома, в комнату, которую он назвал «кабинетом», хотя ни клочка бумаги Трейси там не заметила. Они стояли на пурпурно-золотом ковре с тигром, который в точности повторял татуировку на груди Нэша. За стеклом многочисленных шкафов-витрин лежали мягко подсвеченные футбольные мячи с автографами, стояли кубки и фотографии, на некоторых из них Нэш был в форме Университета Луизианы.

– Лайнбекер?[7] – спросил Кинс, кивнул на фото, где Нэш был в форме с футбольными щитками.

– Сэйфти[8]. Бегал медленно, зато сильный был, как трактор. Повредил бедро на старшем курсе, а то стал бы профи.

Кинс кивнул. Он мало с кем говорил о своей карьере в футболе, которая закончилась после травмы сустава, едва успев начаться.

Нэш шагнул к двери, высунулся и рявкнул:

– Я тут себе уже все сиськи отморозил. – Жена Нэша – та еще, должно быть, работенка, мелькнуло в голове у Трейси – появилась и протянула мужу рубашку из тех, которые Трейси обычно называла «качковыми майками»: рукава отрезаны по самые бицепсы. Нэш взял в руки футбольный мяч, который лежал на обширном столе, и опустился в кожаное кресло с высокой спинкой.

Трейси и Кинс остались стоять по другую сторону стола, напротив.

– Вы хозяин заведения «Пинк Палас»? – спросила Трейси.

– Все три принадлежат обществу с ограниченной ответственностью. О каком речь?

– О том, который недалеко от Авроры.

– Это флагманский клуб.

– Флагманский?

– Ну главный то есть.

– Президент компании – вы?

– Точно.

– У вас работает танцовщица по имени Анжела Шрайбер?

– Независимый предприниматель, – повторил Нэш.

– Вы ее знали?

– К танцовщицам я не лезу.

– Я не спрашиваю, лезете вы к ним или нет. Я спрашиваю, были ли вы с ней знакомы.

Нэш положил мяч себе на колени.

– По имени не помню.

Трейси положила на стол именную карточку танцовщицы Анжелы Шрайбер – по правилам муниципалитета Сиэтла эротические танцовщицы обязаны были регистрироваться, – теперь запечатанную в полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств. Нэш подался вперед, чтобы поглядеть.

– Это Ангел.

– Ангел?

– Это ее сценическое имя. У всех танцовщиц есть сценические имена. Слушайте, детективы, у меня легальный бизнес, клуб для джентльменов. Мы не предоставляем никаких дополнительных услуг ни на парковке, ни тем более в клубе. Но после работы я за девушек не отвечаю, и если одна-другая решат отсосать кому-нибудь на парковке по пути домой, то я им не судья.

– Вы видели, что Анжела Шрайбер делала кому-то минет на парковке вчера вечером? – спросила Трейси.

– Нет, я просто… Слушайте, да я вообще вчера ее не видел.

– Но в клубе вы были?

– Да, я там был. В своем клубе.

– И вы не помните, что видели вчера вечером Анжелу Шрайбер?

Нэш покачал головой.

– Я обычно сижу в будке на входе или у себя в кабинете, в глубине клуба. Я же говорю, на танцовщиц я обычно даже не смотрю.

– Независимых предпринимателей, – поправила Трейси.

– Что?

– А вы не видели, чтобы кто-нибудь как-то по-особенному смотрел на нее вчера, оказывал ей внимание?

Нэш пожал плечами.

– Нет. Хотя если бы увидел, то не удивился бы. Так они зарабатывают деньги. Завлекают парня, потом спрашивают, не хочет ли он приватный танец или шоу. Заставлять мужчин обращать на них внимание – это их работа.

– А кто еще у вас следит за танцовщицами и клиентами?

– Менеджер зала.

– Как его зовут?

– А вам зачем знать? И вообще, что Ангел натворила?

– Умерла, – ответил Кинс.

Нэш поглядел на Трейси, затем на Кинса.

– Мне нужен адвокат?

– Давайте лучше начнем с того, как зовут вашего менеджера, – сказал Кинс.

– Набиль.

– Это фамилия или имя? – Кинс достал небольшой спиральный блокнотик и записал.

– Имя. Фамилия Котар. – Нэш продиктовал и то, и другое по буквам. – Кажется, он египтянин или что-то вроде. Как она умерла?

– Ее убили, – сказала Трейси.

– Адрес или телефон Набиля у вас есть? – спросил Кинс.

– Надо спросить у директора по персоналу, – сказал Нэш. И взглянул на Трейси: – Как ее убили?

– Нам понадобятся имена и фамилии всех, кто работал вчера, и наемных работников, и независимых предпринимателей. – Кинс протянул ему свою визитку.

Нэш поколебался, взял карточку и положил на стол.

– Так как же она умерла?

– Это мы еще расследуем, – ответила Трейси.

– Когда вы сможете предоставить нам эту информацию? – продолжал настаивать Кинс.

– Но ведь ее же убили, верно? Иначе вы бы сюда не пришли.

– Камеры слежения в клубе есть? – спросил Кинс.

– Конечно. Одна в главном офисе и еще две на улице, следят за фасадом и прилегающей территорией.

– А танцпол? – спросила Трейси.

Нэш качнул головой.

– У вас нет камеры на танцполе?

– Нет. Мы хотим, чтобы наши гости чувствовали себя как дома.

– Чтобы никто не мешал заниматься сексом с независимыми предпринимателями? – съязвила Трейси.

– Я же говорю, у нас это не поощряется.

– Но бывает – потому вы и спросили, отсасывала Ангел кому-то на парковке или нет.

– Я же не сказал – на нашей парковке. Она могла заниматься этим где угодно, не обязательно у нас. Слушайте, я же не могу быть в каждом из трех клубов круглые сутки семь дней в неделю. Я не утверждаю, что у нас такого не бывает, говорю только, что это не приветствуется. Если кого-то за этим делом застают, то гостя просто выгоняют вон, а танцовщицу увольняют.

– Независимого предпринимателя, – напомнила Кроссуайт.

– Послушайте, детектив, наш бизнес, конечно, притягивает уродов, но если они заявляются к нам, то быстро соображают, что у нас такие штуки не проходят, и сматываются.

Но Трейси нравилось действовать Нэшу на нервы.

– А какие штуки у вас проходят?

– Я же говорил. У нас клуб для джентльменов. Как на Юге, там таких много. Парни просто хотят расслабиться, выпить, посмотреть, как танцуют красивые женщины.

– Постоянные клиенты у вас есть?

– Конечно. Спортсмены часто заходят, особенно бейсболисты, когда приезжают на серии. Но наш главный кусок хлеба с маслом – белые воротнички из центра. Вы бы не поверили, скажи я, кто к нам заходит.

– Сомневаюсь, – ответила Трейси. – Но имена постоянных клиентов нам тоже понадобятся.

– Я не веду списка клиентов.

– Есть же у вас список имейлов, информационный бюллетень, что-нибудь подобное? – спросила она.

– Не, лучшая реклама – это когда клиенты рекомендуют нас друг другу.

– А как насчет веб-сайта?

– Это есть, конечно.

– Для чего?

– Для рекламы. А еще для того, чтобы посетители могли войти в онлайн и заказать приватный танец от любимой танцовщицы.

– Нам нужен список, – сказал Кинс.

– Я все-таки поговорю со своим адвокатом. А вам разве не нужен ордер?

Трейси вручила Нэшу визитку.

– Я могу получить ордер еще до конца нашей беседы с вами, или вы можете согласиться сотрудничать с нами в деле об убийстве. В котором часу вы закрылись вчера?

Вид у Нэша стал такой, как будто его головная боль вернулась.

– В два. Распоряжение мэрии.

– Танцовщицы расходятся сразу?

– А чего им там торчать?

– Вы видели, как уходила Анжела Шрайбер?

– Нет.

– А вы? – спросил Кинс. – Во сколько вы сами вышли из клуба?

– Я заполнил учетные книги, просмотрел счета. Наверное, ушел в два тридцать – два сорок пять.

– И куда вы пошли? – спросила Трейси.

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

Но Кроссуайт не отвечала. И Кинс тоже. Молчание иногда действует сильнее слов.

– Я вернулся домой и лег спать.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Моя жена.

Трейси бросила на Кинса взгляд, означавший «продолжай без меня», а сама отошла к шкафам-витринам.

– Камеры в клубе постоянно действуют? – спросил Кинс.

Нэш следил глазами за Трейси.

– Думаю, работают в круглосуточном режиме, – сказал он.

– Нам понадобятся съемки вчерашнего вечера. Позвоните в клуб, скажите, пусть не стирают. Вы говорили, что камеры следят за парковкой. А танцовщицы оставляют свои машины там же?

– В этом клубе – да, там же.

Трейси рассматривала фото в рамке. Оказывается, святилище было не только футбольное. Тут Нэш сидел верхом на лошади, судя по виду, на мустанге. На нем была сдвинутая на затылок широкополая ковбойская шляпа, джинсовая рубашка с воротником на пуговицах и синие джинсы с ковбойскими сапогами. В зубах он держал сухую травинку. Руки лежали на луке седла, с которой свисала веревка.

Трейси обернулась.

– Ездите верхом?

Нэш, который уже снова начал подкидывать футбольный мячик, поймал его и ответил:

– Да. У моего отца было ранчо недалеко от Ларедо. Мы с братьями всю юность там вкалывали. А когда он умер, продали.

Это объясняло, откуда у Нэша взялись деньги на такой дорогой дом со святилищем в честь самого себя, плюс еще сеть стрип-клубов.

– Вы с братьями, случайно, в соревнованиях по набрасыванию лассо на животных не участвуете?

– Бывает.

– И как, получается?

– Да не хуже, чем у других.

– Трехжильная?

– В смысле?

– Веревку какую предпочитаете: трех– или пятижильную?

Нэш опять подбросил мяч.

– Без разницы. Никогда даже внимания не обращал.

– Мы пришлем сегодня кого-нибудь к вам в клуб, – сказал Кинс, – забрать пленки наружного наблюдения и список с фамилиями тех, кто работал вчера вечером.

– Я все же спрошу совета у адвоката, – сказал Нэш. – Это наносит урон моему бизнесу.

Будь у Трейси с собой шокер, она точно не удержалась бы и тряханула засранца. Они с Кинсом уже уходили. Кинс вдруг обернулся и выставил руку. Нэш тут же подал ему крученый мяч.

– Может, вам следовало бы играть квотербеком[9], – сказал Кинс, возвращая бросок.

– Не, – ответил Нэш, – квотербеков все лупят. А я и сам вдарить люблю.

Трейси отодвинулась от компьютера, когда Кинс протянул ей свежую чашку кофе.

– Допрос? – спросил Кинс.

Трейси взглянула на экран.

– Как правильно все-таки: гавнюк или говнюк?

– Думаю, что в нашем случае без разницы. А ты обратила внимание, какой рукой он засветил мне мяч?

– Думаешь, все так просто?

Дэррел Нэш бросил Кинсу мяч левой. Работавший по делу Хансен эксперт сказал, что ее задушили трехжильной полипропиленовой веревкой с плетением Z, или правосторонним, а тот, кто это сделал, был левшой. Полипропилен меньше подлежит растяжению, чем любое натуральное волокно, и лучше скользит, так что узел затягивается туже. К несчастью, такими веревками и пользуются чаще других, а потому их можно купить в любом магазине скобяных, строительных или хозяйственных товаров.

– Веревка на луке седла на той фотографии была пятижильной, – сказала Трейси.

– И что с того?

– А то, что пользоваться такой веревкой может только очень опытный человек. Конечно, может статься, что Нэш умнее, чем кажется, а когда я его расспрашивала об этом, он только разыгрывал дурака, но я и в самом деле не думаю, чтобы он понимал разницу. Не думаю, что он настоящий ковбой.

– Может быть, и нет, – сказал Кинс, – но он все еще во главе нашего гребаного списка.

Большую часть дня Трейси и Кинс провели за изучением обстоятельств жизни Хансен и Шрайбер, пытаясь понять, что между ними могло быть общего, кроме очевидного. Имейл от криминалистов с отчетом о дактилоскопическом анализе комнаты мотеля, где нашли Шрайбер, ничего не прояснил, как они и ожидали. Предстояло отработать больше трех дюжин отпечатков, для чего надо было пригласить эксперта из отдела латентных отпечатков полицейского управления Сиэтла, чтобы тот помог им сопоставить каждую пару с возможными аналогами, накопленными в Системе автоматической идентификации отпечатков округа Кинг. Известная как САИО, система хранила сотни тысяч отпечатков людей, обвиненных и осужденных за те или иные преступления, желающих получить разрешение на оружие, федеральных служащих, военных, а также тех, кто работает с детьми.

Вик Фаццио и Дельмо Кастильяно – самопровозглашенный «итальянский турбодуэт», часть группы А, пятерки детективов из отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями – вошли в офис совершенно измученные. Как «запасная команда» они отвечали за общую картину преступления: опрашивали владельца мотеля, других постояльцев, а также владельцев и посетителей аналогичных заведений напротив.

– По нулям, Профессор. Никто никого не видел. – Двести пятьдесят с лишним фунтов[10] живого веса Фаца, облаченные в любимые затасканные штаны и рубашку для боулинга, почему-то особенно подчеркивали его акцент уроженца Нью-Джерси. Дел был еще крупнее, а его лицо, как он выражался, из тех, что «может полюбить только мать».

Трейси передала Фаццио половину списка, полученного из отдела латентных отпечатков.

– Извини, что так с тобой поступаю.

– У жены сегодня тефтели на ужин, – сказал Вик сокрушенным тоном.

– Ну и радуйся – значит, завтра тебя ждет сэндвич с фрикаделькой, – сказал Дел, беря половину списка.

Два имени из своей половины Трейси и Кинс вычеркнули сразу, еще до выхода из Центра юстиции – это были наркоманы, которые дали дуба месяц тому назад. Быстро вычислили и отбраковали двух других: те не отрицали, что были в той самой комнате мотеля, только не в ту ночь, а раньше, где-то за неделю, а на прошлую ночь могли предоставить алиби.

– Видно, убираются там не часто, – сказал Кинс.

Сидя на пассажирском месте «Форда», который они выбрали из автопарка полиции, Трейси рассматривала фотографию с водительских прав следующего кандидата из списка.

– Уолтер Гипсон, – сказала она. С фото на нее смотрел человек с близко посаженными глазами и большими залысинами с обеих сторон лба – причина, по которой он стригся почти наголо.

– Мужской ответ на проблему потери волос – стрижка под ноль, – сказал Кинс, бросив взгляд на фото с водительского кресла. – Вот только зачем, хотел бы я знать?

– Наверное, чтобы не бороться с неизбежным, – ответила Трейси.

– Да, все равно что посадить себя на диету из шоколадных батончиков, если вдруг заметил намечающееся пузцо.

– Двадцать шесть лет, белый, пол мужской, по образованию учитель.

– И к тому же, – добавил Кинс, имитируя британский акцент, – ревностный поклонник проституток и изысканных мотелей. Судимости есть?

– Никаких. Подавал заявление на покупку полуавтоматического пистолета, – сказала Трейси.

Кинс бросил на нее взгляд.

– Полезная информация.

Кинс въехал на гостевую стоянку жилого комплекса Уиллоубрук в Редмонде, как раз когда Трейси закончила разговор со старшим диспетчером. Она звонила, чтобы сообщить, где они и что собираются делать: поговорить с подозреваемым. Выйдя из машины, она сразу почувствовала, что воздух как бы отяжелел от запаха дождя и мокрой земли: приближался ливень.

– Который? – спросил Кинс, оглядывая полдюжины двухэтажных, обшитых деревом строений, типичных для пригородных комплексов Восточного района восьмидесятых.

– Корпус Е, – ответила Трейси и показала пальцем. – Вон оно.

Детективы вышли из-под навеса для автомобилей, поднялись на второй этаж и остановились на площадке. В каждой квартире работал телевизор. Они подошли к двери с номером 4, и Кинс несильно ударил в нее костяшками пальцев. Дверь отозвалась глухим стуком и дребезжанием ручки.

– На совесть сработано, – съязвил он.

Изнутри квартиры женский голос ответил по-испански. Кинс пожал плечами.

– Я в школе испанский прогуливал.

– Постучи еще, – посоветовала Трейси.

Кинс постучал, ответ был тот же.

– Это она нам кричит или просит кого-то в квартире, чтобы открыли дверь? – спросил он.

– Не знаю. Я учила французский.

– Наверное, часто на нем говоришь.

– Oui[11]. Не чаще, чем ты на своем испанском.

Кинс потянулся к двери в третий раз, когда она вдруг распахнулась. Крепко сбитая латиноамериканка держала на бедре девчушку, завернутую в канареечно-желтое банное полотенце.

– Извините, – сказала Трейси. – У вас, похоже, и без нас хлопот полон рот.

Женщина молча смотрела на нее, как в афишу коза, и Кроссуайт просто протянула ей свой значок.

– Говорите по-английски?

Женщина выпучила глаза.

– Да.

Трейси назвала себя и напарника, потом сказала:

– Мы ищем Уолтера Гипсона. Он здесь живет?

– Его сейчас нет. – У нее был сильный акцент.

Трейси почувствовала, что ей на щеку упала капля дождя.

– Вы его жена?

Женщина сдула с лица прядку волос.

– Да.

– А где он?

– Работает.

Кинс поглядел на часы. Трейси не нужны были часы, чтобы понять – учитель средней школы не может быть на работе в такое время.

– Где работает ваш муж? – спросила она.

– В школе.

– Он всегда работает так поздно?

– Сегодня да, в колледже муниципалитета. – Она поглядела на небо. – Пожалуйста, моя девочка, ей холодно.

– Когда вы ждете его домой? – спросила Трейси.

Взгляд женщины устремился мимо них к стоянке. Какой-то мужчина в бейсболке, с рюкзаком на плече, постоял, глядя на них снизу вверх, потом вдруг повернулся и пошел назад, под навес, к машинам.

Кинс шагнул к перилам.

– Уолтер Гипсон? – крикнул он что было сил.

Мужчина побежал.

Кинс бросился к той лестнице, по которой они поднялись наверх. Трейси – к другой, на противоположном конце площадки, и потеряла Гипсона из виду. Она сбежала по лестнице вниз и пересекла площадку перед домом. Поравнявшись с крытой стоянкой, она остановилась и вытащила «глок». Напарник со своим травмированным бедром только добежал до нее. Вместе они шагнули за угол. Трейси присела, заглядывая под машины. Кинс обошел здание с другой стороны и подергал двери каких-то помещений – вероятно, подсобок для хранения разных вещей, – но на них висели замки.

– Эй, – шепнул он и поднял с асфальта черный рюкзак.

Трейси услышала звук, похожий на то, как если бы кто-то лез через забор из арматурной сетки, и заспешила через стоянку туда. Изгородь отделяла территорию жилого комплекса от соседнего участка, незастроенного, заросшего кустами и деревьями.

– Нам понадобятся собаки, – сказал Кинс. – Я сейчас сообщу, а сам останусь здесь. У забора, на случай, если он вернется.

Трейси нашла в заборе дырку, чтобы поставить ногу, и скоро была уже на той стороне. Освободившись от плетей ежевики, которые вцепились в отвороты ее джинсов, она, топча листву, пошла к конской тропе – следу из примятой травы. След привел ее к группе деревьев – ели, кедры и клены. Их вершины шумели под порывами ветра.

– Уолтер Гипсон? – крикнула она, вытирая капли дождя с лица. – Зря вы усложняете ситуацию. Мы просто хотим поговорить.

Она вглядывалась в подлесок, высматривая там какое-нибудь шевеление или промельк неестественных для леса цветов, но из-за дождя и надвинувшихся сумерек ничего не видела. На самом деле это был не лес, а небольшая рощица, которая заканчивалась, не успев начаться, и переходила в плавно холмящийся выпас. Лошади, которые паслись сразу за рощей, подняли головы, насторожили уши и смотрели на нее. Она уже хотела было вернуться и подождать собак, как вдруг услыхала за спиной треск сломанной ветки. Резко развернулась, вскинула «глок». Лошади неслись на нее сквозь кусты, но в последний миг, не добежав совсем чуть-чуть, развернулись и поскакали мимо, стуча копытами о землю.

Сердце Трейси забилось, словно молот; пока она переводила дух, ей пришло в голову, что это лошади могли понестись, испугавшись треска сломанной ветки, а не ветка треснула оттого, что они понеслись. Она повернулась к кустам, откуда выскочили лошади, и снова заняла позицию для выстрела, хотя пистолет держала дулом к земле.

– Уолтер Гипсон?

Нет ответа.

– Мистер Гипсон, подумайте о своей семье. Я вооружена, а через пять минут сюда нагрянут полицейские с собаками. Нам не нужны несчастные случаи, мистер Гипсон. Мы просто хотим поговорить. Уолтер?

– Ладно. Ладно. – Гипсон появился из своего укрытия как-то вдруг.

– Стоять! – завопила от неожиданности Трейси, вскидывая оружие. – Ни с места! Не двигаться!

Гиспон продолжал идти на нее.

– Стоять! – закричала она еще громче. – Я сказала, не двигаться!

Гипсон застыл.

– О’кей. О’кей.

– Руки перед собой, чтобы я видела.

Гипсон вытянул руки вперед. Они дрожали.

– Ладони наружу! – скомандовала она.

– Хорошо. Хорошо.

– Где пушка?

– До… дома.

– При себе оружие есть?

– Нет.

– Руки держать. – Трейси сняла с пояса наручники, шагнула к Гипсону сзади и быстро защелкнула их вокруг его запястий.

– Я ничего не делал, – сказал Гипсон. – Богом клянусь, я ее не убивал.

Гипсона поместили в камеру для жестких допросов на седьмом этаже Центра юстиции. Камеру – коробку без окон – заливало белое сияние флуоресцентных ламп. Заперли за ним дверь и оставили его «допечься» минут на двадцать-тридцать. За закрытой дверью стены словно сдвигались вокруг человека, и приходили мысли о многих годах заключения в точно такой же комнате.

Рик Серабоне, старший прокурор и член МДОП, подошел к Трейси и Кинсу, и вместе они стали наблюдать за Гипсоном через одностороннее стекло. Учитель сидел за щербатым, исцарапанным столом, подняв плечи и опустив голову. С непокрытой головой он выглядел старше.

– Как он с ней познакомился? – спросил Серабоне. Фац как-то заметил, что Серабоне был просто вылитый Джо Торре, бывший менеджер «Янки»[12], – та же лысина, тот же виноватый вид, те же темные мешки под усталыми глазами и та же небритость в конце рабочего дня.

– Она училась в колледже, где Гипсон преподает, ходила к нему на занятия по литературе, – сказала Трейси. – Он сознался, что ездил вчера с ней в тот мотель на Авроре, но богом клянется, что не убивал.

– Все они одно твердят, верно? – сказал Кинс. Он сел на стул возле мигающего разноцветными огоньками записывающего устройства.

– Почему же он тогда побежал? – спросил Рик.

– Говорит, сильно испугался и впал в панику, – сказала Трейси. – Он видел сюжет в новостях.

– Его ДНК? – новый вопрос от Серабоне.

– Нет ни в одной базе.

– Значит, приводов тоже нет, – подытожил Рик. В штате Вашингтон каждый осужденный за преступление обязан был сдавать образцы ДНК для баз данных.

– Даже за неправильную парковку, – сказал Кинс. – Этот парень учит больных детей.

Серабоне провел рукой по щетинистому подбородку.

– На веревке ДНК тоже нет?

– Мелтон обещал сделать исключение, – сказала Кроссуайт, имея в виду Майкла Мелтона из криминальной лаборатории штата Вашингтон.

– А как насчет Николь Хансен? С ней у него есть какие-нибудь связи?

– Говорит, что никогда о ней не слышал, – сказала Трейси. – Я отправила Вика и Дела в «Танцы голышом» с его фото, посмотрим, может, кто-нибудь выберет его из массовки.

– Сколько ждать, пока мы получим ордер на обыск у него дома и в кабинете? – спросил Кинс.

– И в гаражном хранилище, – добавила Трейси.

Серабоне поглядел на экран мобильника.

– Может, когда вы с ним закончите, уже будут. Не забудьте только записать на пленку его отказ от адвоката.

Кинс встал. Кроссуайт заявила:

– Я сама справлюсь.

– Точно? – Они почти всегда проводили допрос подозреваемого вдвоем, для надежности.

– Как только я застегнула на нем наручники, он заговорил и не умолкал всю дорогу. Посмотрим, может, он и дальше не откажется со мной разговаривать.

Трейси сняла с Гипсона наручники, села за стол напротив, снова зачитала ему его права и получила от него подтверждение на отказ от адвоката.

– Давайте-ка повторим кое-что еще раз, Уолтер. Как вы познакомились с Анжелой Шрайбер?

– Она ходила на занятия по английскому языку в муниципальный колледж Сиэтла. Я преподаю там дважды в неделю.

– Ясно. Так что же произошло?

– Она сдала сочинение на тему «Моя профессия». Написано было хорошо, подробно. После занятия я спросил ее об этом, и она сказала, что сама танцует, и пригласила посмотреть выступление.

– И вы пошли?

– Нет, не сразу. То есть сначала я решил, что не пойду. Но она все спрашивала меня, когда да когда я приду, и тогда я подумал, что схожу, посмотрю разок, и все. Я и ходил-то на самом деле всего пару раз.

– А сколько времени прошло, прежде чем вы вступили с ней в отношения?

Гипсон вздохнул.

– Я не помню. Как-то вечером после занятия она попросила подвезти ее до клуба. Сказала, что ее машина сломалась, а денег на ремонт нет.

– Вы совокупились в вашей машине?

– Нет.

– Она сделала вам минет?

Гипсон смущенно опустил глаза в стол.

– Да.

– И вы заплатили ей за это.

Он закрыл глаза.

– Все было совсем не так.

– Так расскажите мне, как все было.

Он поднял глаза. Из них текли слезы.

– Она говорила, что ей тяжело сводить концы с концами. Говорила, что приехала в Сиэтл работать, но с той работой, на которую она надеялась, ничего не вышло, она стала искать другую, не нашла, жизнь здесь оказалась дороже, чем она думала, платить за машину нечем. Она сказала, что стала танцевать в клубе, потому что не на что было жить.

Похоже, что девчонка все выдумала, чтобы разжалобить Гипсона и заставить раскошелиться.

– И что, вы решили ее выручить, дали взаймы?

– Теперь я понимаю, что все было совсем иначе.

– Сколько вы ей обычно давали?

– Пятьдесят. Иногда сотню.

– И это никак не было связано с сексом?

Гипсон нахмурился.

– Да нет, было.

– А в последний раз вы были с ней в мотеле? – продолжала Трейси.

– Да.

– А ваша жена?

– Она поехала к сестре обедать, позвонила оттуда и сказала, что остается ночевать в Такоме.

– Так что спешить домой было незачем.

– Верно.

– Кто выбирал мотель?

– Она.

– А вы не спросили ее, почему она просто не приведет вас в свою квартиру?

– Она говорила, что живет не одна, а с подружкой, той рано вставать на работу, и она не хочет ее будить. – По информации Рона Мэйуэзера, пятого члена команды А, Шрайбер жила одна в квартире-студии, которую снимала на Кэпитол-хилл.

– Кто платил за комнату?

– Я. Но оформляла она.

– Вы не хотели, чтобы вас кто-нибудь видел.

Гипсон пожал плечами:

– Конечно.

– В котором часу вы туда приехали?

– Сразу после ее работы; где-то, наверное, в час или в час тридцать.

– Вы занялись сексом?

– Да.

– Сколько вы ей заплатили?

– Я дал ей две сотни. – В кошельке Шрайбер нашли триста сорок три доллара. У Николь Хансен было всего девяносто четыре.

– Вы надевали презерватив?

– Да.

– Что потом?

– Я уехал.

– Что, вот прямо так: трам, бам, спасибо, мадам?

Гипсон закрыл глаза и покачал головой.

– Мне же на работу утром.

– И вы боялись, как бы жена не позвонила домой?

– Да, наверное, боялся.

Трейси внимательно смотрела на него.

– А вам никогда не приходило в голову, Уолтер, что, может быть, Анжела говорит вам не всю правду?

Гипсон откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Она хорошо знала этот мотель. Знала, за какой дверью регистрация, сколько комната стоит.

– Вы не думали, что она может вас просто разыгрывать?

– Я, конечно, понимал, что с этим надо завязывать. Понимал, что это плохо.

– А вы не разозлились, когда сообразили, что она вас использует?

– Немного, да. Но, знаете, она ведь ни к чему меня не принуждала.

– Когда вы уехали?

– Не помню.

– Кто-нибудь вас видел?

– Не знаю; вряд ли.

– Значит, вы оставили ее в комнате мотеля.

– Я предложил отвезти ее домой, но она отказалась; сказала, что вызовет такси.

– Вы посещаете стрип-клуб под названием «Танцы голышом»?

– Я в жизни не был ни в одном стрип-клубе до этого; хотя нет, может, был один раз, на мальчишнике.

– У вас есть какое-нибудь хобби, Уолтер?

– Хобби?

– Ну да. Гольф, пиво-понг[13], что-нибудь в таком роде?

– Делаю искусственную наживку для рыбалки.

Трейси взглянула в одностороннее стекло.

– Делаете рыболовных мушек?

– С детства; меня папа научил.

– Вы правша или левша?

– Правша.

– С Анжелой у вас никогда ничего странного не было?

– В смысле?

– Ну ролевых игр каких-нибудь, игрушек. Она никогда не просила ее связывать?

– Нет. Это не по моей части.

– Что – это?

– Связывание. Садо-мазо. Все такое.

– Сколько вы дали ей на комнату в тот вечер?

– Сорок.

– Сколько стоит час?

– Не знаю.

– Она принесла вам сдачу?

– Нет, – сказал он.

– Где вы брали деньги, чтобы каждую неделю тратить на девушку из стриптиза?

Гипсон пожал плечами.

– Я подрабатываю в муниципальном колледже; когда родилась дочь, нам понадобились еще деньги.

– Сколько ей?

– Два.

Тут ей пришла в голову одна мысль.

– Как давно вы женаты, Уолтер?

– Полтора года. – Гипсон снова откинулся на спинку стула. Подумал, покорно пожал плечами. Точно говоря: «А что я мог поделать?» – и добавил: – Она моя дочь.

Кроссуайт кивнула.

– Анжела Шрайбер тоже была чьей-то дочерью.

Двое сотрудников тюрьмы округа Кинг увели Гипсона. Пока он был задержан по обвинению в сопротивлении полиции и подозрению в убийстве. Трейси и Кинс вернулись в отсек. Тонкие перегородки делили все помещение отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями на четыре части, в каждой из которых было четыре письменных стола по углам и один большой, в центре. По периметру перегородок были двери в кабинеты сержантов и лейтенантов. К каждой из четырех команд придавался еще один дополнительный сотрудник, или, как его обычно называли, «пятое колесо», чтобы был на подхвате. Над отсеком группы В висел плоский телевизор. Показывали игру НБА[14].

Телефон Кинса зазвонил прежде, чем он успел дойти до своего стола. Он ответил, послушал с минуту, сказал:

– Сейчас будем, – и дал отбой. – Ноласко.

Ноласко любил вызывать подчиненных к себе в кабинет – так он демонстрировал власть. Они свернули за угол и пошли по коридору. Окна в кабинете капитана смотрели на Эллиот Бей, точнее, смотрели бы, если бы Джонни хоть когда-нибудь открывал жалюзи.

Капитан сидел за столом, на стене за его спиной висели похвальные грамоты в рамках. На низком горизонтальном шкафу стопки бумаг чередовались с фото детей Ноласко: мальчик в хоккейной форме и девочка с футбольным мячом в руках. И ни одного снимка капитанских бывших, которые, как он любил жаловаться, обирали его до нитки.

Вид у него был недовольный, впрочем, Ноласко редко выглядел счастливым, кроме тех случаев, когда устраивал кому-нибудь разнос.

– Мэйуэзер сказал вам, что я хочу видеть вас обоих, как только вы придете?

– Мы допрашивали подозреваемого по делу об убийствах танцовщиц, – сказал Кинс.

– И?

– Говорит, что он этого не делал.

– Расскажите мне, что у вас есть по этому делу.

Трейси и Кинс продолжали стоять.

– Анжела Шрайбер была стриптизершей в «Пинк Палас», – начала Трейси.

Ноласко откинулся на стуле.

– Я читал показания свидетелей. Я хочу знать одно – тот же это парень или другой.

– Похоже, тот же, – сказала Трейси.

– Слышать не хочу никаких «похоже». Мэр и городской совет прижали шефа полиции с этим делом, так что дерьмо течет рекой.

Вот, значит, почему Ноласко все еще торчит у себя в кабинете. Несмотря на явное сходство обстоятельств гибели обеих танцовщиц, городские шишки и полицейские начальники не хотят признавать серию. Они прекрасно знают, какую истерику устроят журналисты из-за одного этого слова, до какой точки кипения доведут публику, которая и так уже сыта по горло всеми этими кровопийцами, не говоря уже о финансовой стороне дела – расследование серийных убийств всегда тяжким бременем ложится на и без того скудный полицейский бюджет. Серийный убийца может продолжать убивать годами, даже десятками лет, а его безрезультатные поиски будут пожирать человеко-часы, бюджетные деньги и карьеры полицейских.

– Обе жертвы задушены одним способом, – сказал Кинс. – В обоих случаях постель была застелена, а вещи убитых аккуратно сложены.

Трейси внимательно наблюдала за Ноласко – не пробудит ли в нем что-либо из услышанного воспоминаний о Бет Стинсон, но капитан и глазом не моргнул.

– Что с веревкой?

– Предварительно? На вид обе одинаковые, узел один и тот же. Сами веревки сейчас в лаборатории у Мелтона.

– Кто еще работает по этому делу?

– Вик с Делом. Второй парой. Сейчас занимаются отпечатками. Рон сверяет номера машин, припаркованных у мотеля, последние телефонные звонки и текстовые сообщения с мобильника Шрайбер.

– Для разных убийц слишком много общего, – подытожил Кинс.

Ноласко поднял палец.

– Вот почему мы говорим об этом деле в моем кабинете, Воробей, – сказал он, назвав Кинса его кличкой. – Мы еще ничего не знаем.

– Серьезно? – удивилась Кроссуайт.

– Мэр и наш шеф не хотят сейчас отвечать на вопросы журналистов. Так как там зовут того парня, которого вы притянули?

– Уолтер Гипсон, – сказала Трейси. – Сознается, что был в ту ночь в отеле с жертвой. Отрицает, что убил ее.

– Врет, похоже.

– Возможно.

– Насколько сильны улики против него?

– Его отпечатки пальцев в мотеле повсюду. Сейчас ждем анализа ДНК. Хотя в случае с Хансен единственный образец ДНК, найденный на веревке, принадлежал ей же.

– Как так?

– Не знаю, – сказала Трейси.

У Кинса завибрировал телефон. Он прочел эсэмэску.

– Серабоне прислал ордер на обыск. Может, найдем у него кусок веревки и пойдем себе спокойно по домам.

Но Кроссуайт на это не надеялась.

Дверь открыла Маргарита Гипсон. Вид у нее был усталый и напуганный. В скромной, но чистенькой квартирке женщина, носившая несомненное семейное сходство с Маргаритой, – возможно, та самая сестра из Такомы, – держала на руках маленькую девочку, которая, привалившись головой к ее груди, сосала пальчик.

«Она моя дочь», – сказал ей Уолтер Гипсон и от этого сразу показался ей как-то человечнее. С другой стороны, Гэри Риджуэй, убийца с Грин Ривер, на чьем счету было по крайней мере сорок девять женщин в Сиэтле, сам признавался, что заманивал жертв к себе в машину, пользуясь тем, что на заднем сиденье сидел его сынишка.

Кроссуайт предъявила ордер на обыск квартиры Уолтера и его гаражного хранилища, и криминалисты принялись за дело, прежде всего достав пистолет Гипсона, который тот хранил в запертом сейфе у себя в спальне. Четырехзначным кодом служила дата рождения Маргариты.

– Это чтобы я не забыла, – сказала она.

Пока шел обыск, Маргарита сидела в гостиной, перебирая четки и то и дело промокая распухшие и покрасневшие от слез глаза носовым платком. Трейси сидела на кушетке напротив. Кинс и сестра стояли рядом. Трейси объясняла, что Уолтер задержан и находится в тюрьме округа Кинг, а потому не придет сегодня ночевать домой.

– Но он говорит, это не проблема, – сказала Маргарита. – Он говорит, его не поймали, потому что это не то, на что полиция тратит… – Она бросила взгляд на сестру, но та лишь пожала плечами и покачала головой.

– Свои ресурсы? – подсказала Трейси.

– Внимание… он говорит, это не то, чему полиция уделяет много внимания. – С последними словами ее грудь всколыхнулась, и она прикрыла рот, откуда наружу вырвался всхлип.

Трейси и Кинс переглянулись. Трейси подумала, не пришлось бы им приглашать переводчика.

– Что имел в виду ваш муж, когда говорил, что полиция не обращает внимания? О чем он говорил?

– О налогах.

– О налогах?

– Он говорит, полиции все равно.

– Ваш муж не платил налоги? – Трейси была уверена, что из зарплаты Гипсона, которую он получал в школе, налоги вычитаются автоматически, но тут вспомнила про муниципальный колледж. – Вы про те деньги, которые он зарабатывает преподаванием?

– Нет, про наживку.

Кинс кивнул Трейси.

– Он продает мушек собственного изготовления.

Маргарита посмотрела на него.

– У нас же ребенок, нужны деньги.

– И он не платит налоги с того, что продает, – сказала Трейси, наконец сообразив, что к чему.

– Он говорит, полиции все равно.

– А где ваш муж делает мушек? – спросила Трейси.

Они обошли «Тойоту Приус», припаркованную под навесом для автомобилей. Маргарита повертела диски на навесном замке.

– Он делает наживку ночью, – сказала она. И потянула замок, но он не раскрылся.

Когда Маргарита снова набрала четыре цифры и потянула, все так же безрезультатно, Трейси сказала:

– Дайте я попробую. Какой код?

– Мой день рождения, – сказала Маргарита. – Чтобы я не забыла. 0-4-1-7.

Та же комбинация открывала сейф с пистолетом. Трейси набрала, потянула – бесполезно.

– У меня в грузовике болторез, – сказал один из криминалистов.

– Неси.

Через несколько минут дужка замка была перекушена. Трейси освободила замок из петли, отодвинула задвижку и потянула дверь на себя.

– Там есть свет, – сказала Маргарита. – Шнурок.

Кроссуайт протянула в темноту руку, ощутила, как что-то щекочет ей тыльную сторону ладони, ухватилась и потянула. Голая лампочка под потолком вспыхнула, залив светом грубоватый верстак, который занимал почти весь чулан. На стене за ним висела пробковая доска, утыканная образцами замысловатых наживок, однако не они мгновенно привлекли внимание Трейси. Когда Маргарита Гипсон сунула голову внутрь, то всхлипнула, прикрыла ладонью рот и снова заплакала.

Уолтера опять привели в комнату для допросов, только теперь на нем был красный костюм типа комбинезона, какие в тюрьме округа Кинг выдавали всем арестантам, белые носки и шлепанцы. На этот раз Трейси и Кинс не стали ждать, пока он «дойдет». Они вошли в комнату вместе. Снимать с Гипсона наручники Трейси не стала.

– Мы были у вас в гараже, Уолтер, – сказала она.

Кадык на горле Гипсона подпрыгнул и опустился.

Кинс выложил на стол фото в пластиковом файле и подтолкнул к нему.

День рождения Маргариты не сработал потому, что ее муж сменил либо код, либо сам замок. Среди сотен «мушек», изготовленных Уолтером Гипсоном и прикрепленных к пробковой доске на стене, были с полдюжины фото обнаженной Анжелы Шрайбер. На некоторых из них Трейси опознала затасканный серый ковер из мотеля на Авроре. Значит, Уолтер был куда сильнее увлечен девушкой, чем хотел казаться. А людям, которые лгут о своих чувствах, обычно есть что скрывать.

Гипсон понурился, по его щекам потекли слезы.

– Кажется, теперь мне нужен адвокат.

Трейси открыла банку с кошачьими консервами и оставила ее на столе – не было сил лезть еще в шкаф за миской. Роджер и так не возражает. Себе она вытащила из холодильника салат, который не успела прикончить за обедом, вывалила сверху содержимое банки с тунцом и пошла со всем этим в гостиную. Когда она проходила через комнату, ее взгляд упал на лэптоп на столе, и она сразу подумала про дело Бет Стинсон. Которым занимался Ноласко.

Напарником Джонни больше десяти лет был Флойд Хетти, закоренелый женоненавистник и расист. А когда Ноласко выбился в сержанты, новым партнером Хетти назначили Трейси. Тот поглядел на нее и заявил:

– Нет уж, с Дикой Трейси[15] я работать не буду, – после чего быстренько уволился. Вик сказал ей тогда, что она родилась в рубашке. За парочкой Ноласко – Хетти не числилось никаких висяков – впечатляющий факт, которым они никогда не упускали случая щегольнуть перед другими полицейскими, хотя все знали, что оба не чураются сомнительных методов: никому не известные уличные осведомители проходили у них в качестве свидетелей, «признания» вытягивались с помощью проверенных уловок, а в одном-двух случаях подозреваемые даже падали и причиняли себе заметные повреждения.

Трейси поставила тарелку рядом с компьютером и щелкнула по клавише пробела. Экран ожил и засветился – на нем все еще стояла страница с веб-сайта генерального прокурора штата. Она вернулась в ХИТС и вызвала файл Бет Стинсон. У нее было подозрение, что форму заполнял Ноласко. Вряд ли бы Хетти, которому до пенсии оставалось всего ничего, стал беспокоиться. Ее по-прежнему тревожили несоответствия: утвердительный ответ на вопрос о сексуальном насилии по отношению к Стинсон при отсутствии подтвержденных экспертизой улик, позволяющих прийти к такому выводу. Также ей не давало покоя сходство между спальней Стинсон и комнатами в мотелях, где задушили Хансен и Шрайбер. Но затевать об этом разговор с Ноласко она не собиралась, а уж разыскивать ради этого Хетти и подавно. Да и вряд ли уход на покой пошел тому на пользу.

Вместо этого она решила обратиться в архив штата с запросом по делу Стинсон, хотя действовать придется осторожно. Ноласко – мстительный тип, и он наверняка слетит с катушек, если до него дойдет слух, что она копается в одном из его старых дел, а тем более – если она нароет в нем что-нибудь из того непотребства, на которое намекал в свое время Фац. Она задумалась, стоит ли говорить что-нибудь Кинсу. У него жена, трое детей, так что отстранение от службы ему просто не по карману, а кто знает, вдруг и до этого дойдет. Она решила, что сама просмотрит документы по делу Стинсон и если, несмотря на подозрительные сходства, ничего существенного для себя в нем не обнаружит, то отправит его тихонечко обратно. Ну а если какие-то подвязки с убийствами Хансен и Шрайбер все же будут, что ж, тогда эту проблему она будет решать по мере ее возникновения.

Она захлопнула крышку лэптопа и понесла салат в спальню. Едва она ступила на порог, как на заднем дворе вспыхнул прожектор, и свет залил портьеры, которыми была закрыта раздвижная дверь на балкон. Трейси подошла, раздвинула их и поглядела вниз, во двор. Дождь продолжал идти, но ветра не было, как не было и следа какого-нибудь четвероногого мохнатого нарушителя, на чье присутствие мог бы среагировать прожектор.

Хотя Кроссуайт и говорила вчера Билли, что не хочет видеть патрульную машину у своих дверей, но это была скорее бравада. Ее полу и так слишком часто приписывают разные слабости. Так что, с одной стороны, двойные стандарты, а с другой – жестокая реальность. По правде говоря, она была рада, увидев вчера полицейский автомобиль, припаркованный у обочины.

Она разделась, натянула длинную футболку, в которой обычно спала, и забралась в постель, предвкушая, как будет есть салат и перебирать телеканалы. Измученная физически, она продолжала прокручивать в голове последний допрос Уолтера Гипсона, сцены двух убийств и еще тысячу вопросов, которые не давали ей покоя. Так не пойдет – надо отвлечься, иначе она не заснет. Трейси включила цифровую видеоприставку и нашла последнюю серию «Аббатства Даунтон». Шторы вспыхнули снова.

Выключив телевизор, чтобы не подсвечивать комнату, она выскользнула из кровати, подкралась к окну и слегка приоткрыла шторы. Газон был пуст, деревья неподвижны. Так откуда же у нее это чувство, какое бывает на стрельбище – будто кто-то следит за каждым ее движением не отрывая глаз? Прожектор погас. Прошло время, свет не включался, и Трейси подумала, что все дело, наверное, в дожде, и еще что Дэн мог настроить прожектор на самый чувствительный режим. И она снова залезла в постель, пристроив верный «глок» рядом, на подушке.

Со времен его первого визита Кроссуайт ввела кое-какие новшества. Поставила прожектор, соединенный с датчиками движения – раньше их тут не было, – а еще перед домом стояла полицейская машина: наверное, из-за того подарочка, который он оставил ей на стрельбище, о чем сам уже готов был пожалеть.

Свет вспыхнул неожиданно, когда он подходил к ее дому со стороны двора, так что пришлось ему прыгнуть в кусты и там притаиться, глядя, как дождь капает с полей его камуфляжной шляпы.

Обычно дождь ему не мешал, но сегодня он ухитрился найти какие-то щелки в его защитном костюме, и теперь он чувствовал, как влажная рубаха липнет к спине, а в ботинки просачивается сырость, та самая фирменная сырость северо-западного побережья, от которой у него всегда ныли кости. Он подозревал, что из-за убийства Анжелы Шрайбер Трейси поздно придет сегодня домой. Ее расписание варьировалось в зависимости от того, была она в тот день дежурным детективом или нет. Если случалось убийство, то она могла работать вообще с утра до вечера. А иногда и с вечера до утра.

Он знал, что рискует не застать ее дома, придя к ней в тот день, когда она занималась расследованием убийства, однако желание увидеть ее по-настоящему было слишком сильно, фотографии уже не удовлетворяли. Потребность быть рядом с ней, вновь почувствовать ее присутствие и ту связь между ними, которую он впервые ощутил, когда увидел ее по телевизору в репортаже с места убийства Николь Хансен, была непреодолима. И хотя тогда он видел ее только на экране, а не вживую, то первое ощущение не было похоже ни на что испытанное им в жизни. Любовь с первого взгляда. Да и как можно было не влюбиться? Трейси была высокой, светловолосой и красивой. Он начал преследовать ее всякий раз, когда она покидала свою квартиру на Кэпитол-хилл. Однажды даже сел за соседний столик в кафе, но заговорить с ней так и не смог. И все же, чем лучше он ее узнавал, тем яснее понимал, что его влечет к ней не только физически. Между ними явно существовало духовное родство. Он задавался вопросом, не она ли та самая половинка, с которой ему суждено прожить жизнь. И отвечал на него – да, это она.

Когда она уехала в Седар Гроув, ему показалось, что в его жизни открылась зияющая дыра, ему было так неудобно жить, как будто он потерял руку или ногу. Без нее он ощущал себя только половиной человека. Чтобы быть целым, ему необходимо было быть рядом с ней. Не все время, конечно – ведь у него работа и семья, – но иногда ему удавалось вырваться к ней на денек-другой. Однажды он даже сидел в суде, где проходило слушание по делу Эдмунда Хауса. Там-то он и сфотографировал ее несколько раз. Но особенно ему нравился тот снимок, где она стояла на крыльце ветеринарной клиники в Пайн Флэт. Ему удалось снять ее лицо крупным планом. Изумительный получился кадр, прямо дух захватывает. От холода щеки у нее раскраснелись, что придавало ей юный, почти девический вид. Снежинки кружили вокруг ее лица, а глаза, ослепительно-синие, казалось, были устремлены прямо на него. Сила ее взгляда была такова, что он даже опустил тогда камеру и тоже стал смотреть на нее. Вот такая у нее была над ним власть. Потом он понял, что она разглядывает вовсе не его, а его автомобиль. Он тогда очистил ветровое стекло дворниками, чтобы сфотографировать ее, и это выделяло его машину среди других.

К счастью, Трейси тогда вошла обратно в клинику и дала ему время смыться.

Он взглянул на дом в тот самый момент, когда осветилось окно кухни. Она дома. Его риск оправдался. Он поднес к глазам бинокль, навел его на крайнее окно слева и увидел, как открывается дверца холодильника. Ее он увидел, когда она закрыла холодильник, и еще раз, когда она прошла мимо окна. Затем окно погасло. Тогда он направил бинокль на раздвижную стеклянную дверь справа – ее спальню. Но там свет не зажегся, и тогда он сместился чуть вправо, на вторую раздвижную дверь – выход на террасу из гостиной. Трейси никогда не опускала там жалюзи, – из-за вида на гавань, вне всякого сомнения, – но сейчас было слишком темно, чтобы увидеть ее в комнате, а шансов на то, что она выйдет на балкон, было мало – дождь все-таки, да и час поздний.

Он все же разглядел в темноте слабое голубое свечение. Ее лэптоп. Она часто работала там, за большим обеденным столом, иногда часами напролет. В такие ночи ему радостно было просто сидеть у нее во дворе и знать, что она рядом. Но сегодня он жаждал большего. Он жаждал ее саму.

Когда пять минут прошли и у него заломило суставы, он сказал себе, что подождет еще пять. Пять превратились в двадцать. Голубой свет погас. Его сердце забилось чаще. Он перевел бинокль на окно спальни. Свет зажегся мгновенно. Но окно было закрыто портьерой.

Он выругался, глубоко разочарованный тем, что не увидит ее даже на секунду.

Свет погас. Серо-голубые тени заплясали изнутри по шторам. Значит, она легла в постель, смотрит телевизор. Нехотя он принялся собирать вещи, чтобы уйти, как вдруг его осенило. Конечно, это тоже рискованно, как тогда, с петлей. Его внутреннее жюри еще не приняло окончательного решения о том, стоит идти еще и на этот риск или нет. В конце концов, все зависит от результата.

Он шагнул из куста, не давая себе времени передумать. Ботинки чавкали в сыром, как губка, газоне, оставляя на нем глубокие отпечатки, полные воды. Свет не вспыхнул, и тогда он поднял руки и помахал ими у себя над головой. Ничего. Он сделал еще шаг и опять замахал руками.

Поток света залил двор.

Он быстро убрался в кусты и поднес к глазам бинокль, чувствуя, как в предвкушении быстрее бежит по жилам кровь.

И тут же увидел ее – она стояла у стеклянной двери, далекая, словно видение, и в то же время такая настоящая. На ней была длинная футболка, которая доходила ей до середины бедер. Он никогда раньше не видел ее ног, не видел ее в платье, всегда только в джинсах или брюках. Ноги у нее оказались точно такие, как он себе и представлял – длинные, стройные, загорелые. Он даже подался вперед, так его тянуло к ней, тянуло выйти на свет, чтобы Трейси увидела его, но он поборол в себе желание это сделать. Нельзя. Пока нельзя. Она его еще не знает. Решит, что он просто чокнутый. Надо, чтобы сначала она увидела его в другой обстановке, где он сможет показать, как сильно он ее любит. Но до тех пор придется потерпеть. До тех пор придется довольствоваться такими мгновениями, как это.

Рано утром следующего дня Трейси и Кинс сидели с Риком Серабоне в переговорной здания суда округа Кинг, пили черный кофе и просматривали результаты судмедэкспертизы из комнаты в мотеле на Аврора-авеню. От недосыпа Трейси чувствовала себя отупевшей. Прожектор еще дважды вспыхивал прошлой ночью. Но она больше не вставала. Зато теперь тупая боль пульсировала в висках и в макушке, а от таблетки ибупрофена, которую она приняла, заныл пустой желудок. Судя по осунувшемуся виду Кинса, тот чувствовал себя ненамного лучше.

– Может, он просто забыл, – предположил Воробей. Он сидел, нянча между ладонями картонный стаканчик с кофе. Речь шла о том, почему в мотеле везде были отпечатки Уолтера Гипсона, но ни следа его ДНК. – Он же не мог прийти туда в перчатках, верно? Он убил, пошел в ванную, надел там перчатки, вернулся и стал все вытирать, но к тому времени уже не мог вспомнить, чего он касался, а чего – нет.

– Поверить не могу, чтобы такой осторожный тип, как он, мог забыть хоть про один отпечаток, – возразила Трейси.

– Он прижигал ей ступни. Если он делал это для того, чтобы ускорить процесс, значит, он торопился и мог допустить небрежность.

– Или просто хотел, чтобы она сильнее мучилась, – сказала Кроссуайт.

Серабоне снял пиджак и аккуратно повесил на спинку соседнего стула. На белой крахмальной сорочке даже с лупой нельзя было найти ни складочки, а красный галстук был прямо как предупреждающий знак: «Осторожно. Представитель власти». В то утро у него начинались слушания по новому делу.

– Так что нам известно наверняка? – спросил он.

Через сорок восемь часов, по закону, должны состояться слушания о причинах содержания Уолтера Гипсона под стражей, во время которых Рик должен будет убедить судью в том, что есть веские причины считать его возможным убийцей Анжелы Шрайбер.

– Танцовщицы из «Пинк Паласа» подтверждают, что он часто у них ошивался, – сказал Кинс, проглядывая показания свидетелей, которых опрашивали Фац и Дел. – Похоже, что раз Шрайбер даже привела его в гримерку.

– Он этого не отрицает, – сказала Трейси.

– И видео с парковки у «Пинк Паласа» подтверждает, что Шрайбер уехала с ним сразу после часа ночи, – добавил Кинс.

– Что он также признает, – повторила Трейси.

Кинс пролистал несколько страниц доклада.

– Список телефонных звонков с его мобильного указывает, что в последние два месяца он часто звонил Шрайбер…

– Он и сам так говорит.

– В тот вечер вышка мобильной связи засекала сигналы его телефона и телефона Шрайбер одновременно.

– Но вышка на восточном берегу озера Вашингтон подтверждает и сигнал с его телефона как раз в то время, когда Гипсон, по его словам, вернулся домой.

Кинс положил отчет.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь.

Трейси пожала плечами.

– Лучше я, чем его адвокат.

– А что в «Танцах голышом»? – спросил Серабоне.

– Вик и Дел показывали его фото и там. Никто его там не видел, – ответила Трейси.

– Что еще?

– С узлами он на «ты», – сказал Кинс.

– Но говорит, что правша, – вставила Кроссуайт.

– Может быть. Мы еще не проверяли. Зато мы знаем, что он был увлечен ею больше, чем хотел показать. – Кинс выложил на стол перед Риком копии фотографий, которые они нашли во время обыска в гараже Гипсона, и продолжал говорить, пока прокурор рассматривал их. – Все они сделаны в комнате того самого мотеля, и по крайней мере на одной из них Шрайбер стоит на четвереньках.

– Но без веревки на шее, – сказал Серабоне.

– Да, без веревки, – согласился Кинс.

– Что-нибудь еще?

– В тот раз она сняла комнату больше чем на час, – сказала Трейси.

– Он же говорил, что у него жена уехала. Домой торопиться было незачем. – Кинс ухмыльнулся ей с таким видом, как будто хотел сказать: «Видишь, и я могу сыграть в адвоката дьявола».

– Почему это так важно? – спросил Серабоне.

– Трейси думает, что она могла снять комнату на подольше потому, что планировала там встречу с кем-то еще, после Гипсона, – объяснил Воробей.

– Проститутки часто так делают, Кинс, – сказала Трейси. – В моем предположении нет никакой натяжки.

– Извини, но я на это не куплюсь, – парировал Кинс. – Посуди сама, что мы имеем? Гипсон везет ее в мотель, где они занимаются сексом, а потом туда же приходит другой парень, который ее и убивает? Ну тогда получается, что Гипсон – самый невезучий сукин сын в мире.

– А что говорит владелец мотеля? – спросил Серабоне.

– Что минимальный срок аренды комнаты – два часа, – ответил Кинс, но запись наличных платежей он не ведет.

Рик перевел взгляд на Трейси.

– Ты думаешь, что это не он?

В голове у нее гудело. Хотелось есть и спать. Но до этого еще далеко, особенно до последнего.

– Не знаю.

– Что-нибудь еще?

– Я просто хочу сказать, что тут еще есть над чем подумать, вот и все. Я не утверждаю, что он невинен, как бойскаут, – сказала Кроссуайт.

Серабоне выбил на столе дробь костяшками среднего и указательного пальцев.

– Что ж, слушание о предполагаемых причинах мы, может, и пройдем, но вот привлечения к суду нам не дождаться, скорее нас ждет решение об освобождении. Конечно, я могу подать на обжалование, но это будет равносильно тому, чтобы выложить на стол все карты – о сходстве с делом Хансен узнает пресса.

– Тогда гаси свет, сливай масло, – закончил его мысль Кинс.

Серабоне глянул на часы, встал и надел пиджак.

– Если появится что-то новое, дайте мне знать. – Голос его звучал без оптимизма. У самой двери он оглянулся. – А ничего такого, чтобы связать его с делом Хансен, у нас нет?

– Пока нет, – ответила Трейси.

Учитывая недостаток улик по делу Гипсона, Трейси ничуть не удивилась, что звонок от Серабоне раздался в тот же день, когда они с Кинсом выходили из рыболовного магазина. Там они показали хозяину образцы сделанных Гипсоном мушек и задали вопрос, можно ли по ним определить, левша их изготовитель или правша.

– Надо же, какая тонкая работа, – сказал он, – тот, кто это сделал, наверняка одинаково хорошо вяжет узлы обеими руками.

«Класс», – подумала Трейси.

Рик произнес вслух то, до чего она уже додумалась и сама.

– Вперед мы так и не продвинулись.

Серабоне вызывал у нее уважение. В отличие от многих прокуроров, которые старались брать только заведомо выигрышные дела, чтобы не портить свой послужной список, он не боялся проигрывать. Но это его решение было вполне обоснованным. Им не хватало улик, и последнее, что им было сейчас нужно, – это чтобы судья по результатам предварительного слушания освободил Гипсона, а пресса опять накинулась на них с обвинениями в том, что они опять не смогли раскрыть убийство женщины.

Поговорив с Риком, Кроссуайт пошла в кабинет к Ноласко, сделать запрос. В общем-то, она и так знала, что ей ответят, но ей хотелось, чтобы ее обращение было зафиксировано в файле, с которым она уже работала.

– Нам нужно установить за Гипсоном слежку, – объявила она.

– Делайте свое дело и не вынуждайте меня идти на перерасход средств, – сказал босс.

Вечером того же дня Уолтер Гипсон, любитель шлюх и дешевых мотелей, а также искусный вязальщик рыболовных мушек, вышел из тюрьмы округа Кинг на свободу.

Трейси села за стол с намерением еще раз просмотреть все фото с места преступления – вдруг да удастся заметить что-нибудь такое, на что она не обратила внимания раньше. Но тут Фац в своем углу отпустил одно из своих любимых замечаний, чем помешал ей сосредоточиться.

– Эх, пни меня в яйца, а, Профессор?

– Тебя-то за что? Кое-кого другого – да, хотелось бы.

Вик часто называл Трейси прозвищем, которое ей дали еще в полицейской академии.

– Это ты, думаю, не откажешься увидеть.

Трейси развернула к нему кресло. Они были одни. Кинс ушел обедать домой. Он и так уже пропустил слишком много семейных обедов, и напряженным отношениям с женой это не помогало. Дел тоже отбыл, оставив на своем столе стопки бумаг, жирные обертки и немытые кофейные кружки.

Трейси оттолкнулась от кресла, встала, подошла к Вику и наклонилась, чтобы заглянуть через его плечо в компьютер. Сам он смотрел в экран поверх лекторских очков. В темной, расплывчатой картинке она опознала парковку перед клубом «Пинк Палас», снятую одной из двух камер слежения. Кроссуайт тоже просмотрела пленку с записью из клуба, но ничего полезного не нашла: камера была направлена в основном на стойку с кассовым аппаратом и следила за тем, как работники Нэша управлялись с деньгами. Клиенты в кадр не попадали.

– Скажи мне, что ты тут видишь, – предложил ей коллега и ткнул пальцем в клавиатуру.

Она подалась вперед, к экрану, но тут же отпрянула – в нос ударило чесноком. Какой бы жевательной резинкой ни пользовался Вик, ее мощности явно не хватало на то, чтобы перебить этот запах. Она помахала ладошкой у себя перед носом.

– Фу, ты что, готовишься к атаке вампиров?

– Если человек поел и не воняет чесноком, значит, еда была не итальянской, – изрек гурман.

– Ну твоя-то точно итальянская, на все сто.

Вик освободил ей кресло.

– Ты сядь. А я постою и постараюсь на тебя не дышать.

Трейси села и нажала клавишу «пуск». Видео было плохого качества, главным образом потому, что на парковке явно не хватало фонарей, и освещенные участки чередовались с глубокими пятнами темноты. Розовая штукатурка на стенах клуба выглядела бледно-серой, а когда вспыхивали неоновая вывеска и экран над входом, все на видео оказывалось размытым. Вне всякого сомнения, Нэш сэкономил на безопасности, когда составлял бюджет для своего «джентльменского клуба».

Первые тринадцать секунд записи на картинке ровно ничего не происходило, потом в нижнем правом углу экрана включился таймер, и из-за угла здания вышел мужчина в кепке и женщина с большой красной сумкой через плечо.

– Гипсон и Шрайбер, – проговорила Трейси, чувствуя холодок под ложечкой от того, что, словно какое-то божество, наблюдала за последними мгновениями жизни Шрайбер, наперед зная, что будет дальше. Они шли, переплетя пальцы и раскачивая туда-сюда руками, как школьники, которые теплым летним вечерком вышли «подружить» на улицу и теперь наслаждаются прикосновениями друг к другу. Гипсон притянул Шрайбер к себе и поцеловал. Было видно, что ему хочется большего, но женщина отстранилась и уперлась рукой ему в грудь. Взглянула на «Пинк Палас». Знала ли она про камеры и опасалась увольнения или просто боялась, что кто-нибудь выйдет сейчас из дверей и их увидит?

Они разделились и быстро скользнули в одну и ту же машину с разных сторон. Фары зажглись не сразу, в темноте нельзя было понять, что происходит внутри машины, но Трейси догадывалась. Скорее всего, Гипсон пытался получить от Шрайбер то, в чем она отказала ему на парковке. Тридцать восемь секунд отсчитал таймер, потом вспыхнули огни, и два продолговатых луча света протянулись через асфальт перед машиной. Гипсон подкатил к выезду, притормозил, затем повернул направо, проехал вдоль фасада «Пинк Паласа» и скрылся из зоны наблюдения в сторону Авроры.

Кроссуайт посмотрела на Вика, тот ответил ей такой ухмылкой, как будто его только что пригласили отобедать.

– Вроде как ничего особенного, да? – сказал он.

– Да вроде ничего, – согласилась Трейси.

Толстяк наклонился и снова нажал на «пуск».

– А теперь смотри не на Гипсона со Шрайбер, а в верхний левый угол экрана. – Уолтер и Анжела шагнули в кадр, но Трейси смотрела не на них, а в угол. Когда машина Гипсона тронулась в сторону выезда, там появился другой автомобиль, темный седан.

Вик вслух сказал то, на что Трейси обратила внимание сразу.

– Фары не горят.

Здание клуба частично перекрывало угол обзора камеры, и авто скрылось из виду. «Тойота» Гипсона покинула территорию клуба. Секундой позже ей вслед скользнула та, другая машина.

– Помнишь, ты говорила, что, может быть, Гипсон не последним был в тот вечер со Шрайбер? – подал голос Фац.

Трейси вернулась к началу и ткнула пальцем в угол.

– Посмотрим, откуда взялась эта машина.

– Вот и я о том же. Если она была припаркована у здания, то не там, куда достает камера.

Она еще раз прокрутила видео, чтобы по секундам определить повторное появление машины. Нажала на «стоп», но поздно – расплывчатого пятна уже не было на экране. Попробовала еще раз, и еще, пока наконец не получилось: застывший кадр с темным седаном в центре, как раз напротив «Пинк Паласа». Качество изображения, и без того так себе, еще подпортил экран, которому как раз приспичило включиться.

– Номер разглядеть не удастся, – прокомментировал Вик.

Трейси придвинулась к экрану совсем близко, но так и не смогла разглядеть ни кто был за рулем, ни даже марку или модель машины.

– Давай отнесем это в лабораторию, – сказала она. – Вдруг Майк сможет что-нибудь из этого вытянуть?

– Все-таки уже кое-что, да?

Иногда вот именно такие крохотные фактики, сложенные вместе, приводили к аресту.

– Да, все-таки кое-что.

По дороге домой Трейси купила китайской еды и теперь сидела за большим столом в комнате, выбирая из картонки кусочки цыпленка в апельсиновом соусе. Зажужжал сигнал на переговорном устройстве входной двери. Она знала, что это не Дэн. Он уже звонил узнать, как у нее дела, и рассказать ей про свой арбитраж, который, по его мнению, продвигался хорошо, хотя и туговато. Трейси отложила палочки и пошла к двери, думая, что это, возможно, полицейский из патрульной машины у входа хочет попроситься в туалет.

– Да? – сказала она, нажимая кнопку.

– Детектив Кроссуайт? Это Кэти Прайор со стрельбища.

Трейси не сразу вспомнила молодую женщину-полицейского, которую она готовила к тесту по стрельбе. Хотя дней прошло всего несколько, ощущение было такое, как будто прошли недели.

– Впускаю, – сказала она.

Прайор закрыла за собой калитку и пошла через двор, неся в руках горшок с каким-то растением и открытку. Она была в форме. Напротив дома были теперь припаркованы две патрульные машины.

– Надеюсь, я не помешала, – сказала она, подходя к двери.

– Только что приехала.

– Я хотела просто оставить вам вот это, но у вас калитка… – Она вручила Трейси растение – это был кактус – и открытку. – Я подумала, что лучше подарить вам что-то такое, о чем не надо постоянно заботиться.

Трейси улыбнулась.

– Хороший выбор, хотя зря вы беспокоились.

Пока они передавали горшок из рук в руки, мимо них на улицу пулей вылетел Роджер. Трейси рванулась было за ним, но поздно. Он уже проскочил через двор и улизнул за дом.

– Ой, простите, – смутилась Кэти. – Хотите, я помогу вам его поймать?

– Это легче сказать, чем сделать, – ответила Трейси. – Ничего, я его потом сама как-нибудь заманю. Он не большой любитель холода, да и без баночек с кошачьим паштетом долго не протянет. Вы сейчас на службу?

Прайор покачала головой.

– Вообще-то заканчиваю. Мы живем тут недалеко, у школы. А я и не подозревала, что вы так близко.

Трейси понятия не имела, о какой школе говорит Кэти.

– Может, зайдете на минутку?

Прайор, к удивлению Кроссуайт, предложение приняла.

– Ну разве что на минутку.

Трейси захлопнула дверь, и обе прошли в дом.

– Я оторвала вас от ужина, – сказала Кэти, увидев картонки с китайской едой.

– А вы ели?

– Не хочу вас объедать.

– Да какое тут объедание. Здесь так много, что я одна не справлюсь, а компании буду рада.

Трейси прошла в кухню и вернулась с двумя тарелками, второй парой палочек, двумя бокалами и бутылкой вина. Она налила вина Прайор, и они сидели, поедая рис и обмениваясь друг с другом картонками с курицей в апельсиновом соусе и говядиной в чесноке.

– Вы всегда работаете ночами? – спросила Кэти, глядя в компьютер.

– Да нет, у нас тут парочка убийств вышла.

– Вы про тех двух танцовщиц из Северного Сиэтла? Это вы ими занимаетесь?

– Да, это мои.

– И что, убийца один и тот же?

Трейси сделала глоток вина.

– Похоже на то.

Прайор прожевала кусочек говядины.

– Спасибо за еду.

– Как ваш муж?

Кэти улыбнулась.

– На удивление хорошо. Я была на стрельбище дважды с тех пор, как мы с вами занимались.

– И как стрельба?

– Хорошо, правда. – Прайор положила на стол палочки. Вид у нее был такой, как будто она что-то надумала. – А можно вас кое о чем спросить?

– Конечно, в чем дело?

– Вы здесь одна?

– Я и хвостатый мастер исчезновений.

– Это из-за работы? Я хочу сказать, вы поэтому не замужем? Поздняя работа, нерегулярный график? Если это слишком личное…

Трейси подняла руку.

– Все в порядке. Я понимаю, почему вы спрашиваете. Моя ситуация куда сложнее. Я была замужем, недолго, и давно, еще до того, как стала копом. – Кроссуайт отложила палочки. – Знаете, Кэти, я не особенно хорошая ролевая модель. Двадцать лет назад, спроси вы меня о том, как я вижу свое будущее, я не задумываясь сказала бы, что буду замужем, у меня будет двое детей и я буду жить в маленьком городе и преподавать в школе.

– Что же произошло?

– Убили мою сестру.

– Простите, – снова сказала Прайор.

– Из-за ее убийства я и стала копом. И одна я осталась не поэтому.

– А почему?

– Мне нравится то, что я делаю. Мне нравится физический и интеллектуальный вызов, который бросает нам наша работа, и я люблю стрелять, всегда любила. Дело в том, что в молодости человек может строить какие угодно планы на будущее, а жизнь потом возьмет да и посадит его задницей в то, для чего он предназначен на самом деле. А вам нравится работать в полиции?

Прайор улыбнулась.

– В колледже я специализировалась по уголовному судопроизводству. Думала, что буду работать в суде обвинителем или защитником.

– И что же произошло?

– Рано вышла замуж, забеременела, а тут еще ипотека накрылась медным тазом, пришлось зарабатывать деньги.

– И как?

– Хорошо. Мне нравится.

– Но…

– Беспокоюсь только из-за того, выдержит ли наш брак, да еще из-за дочек, что меня часто нет с ними дома по ночам. Я встречала много разведенных копов.

– Сколько вашим дочкам лет?

Кэти достала из нагрудного кармана форменной рубашки фотографию и протянула ей.

– Четыре и два. Так и ношу их каждый день с собой на работу. – Двое малышек в одинаковых цветастых платьицах и черных лакированных туфельках стояли, нежно обняв друг друга за шейки. У Трейси таких фотографий были дюжины – она и Сара в детстве. Когда-то они в нарядных рамках были расставлены по всему дому в Седар Гроув, но теперь лежали в гараже в коробках. Она вернула фото.

– Красавицы.

– Может, посоветуете мне что-нибудь? – попросила Прайор.

Вдруг Трейси поняла, что думает сейчас не только о Саре, но и о Николь Хансен, и об Анжеле Шрайбер.

– Пользуйтесь всякой возможностью показать им свою любовь, – сказала она.

Звонок из службы 911 поступил в 11:25 следующего утра. Полчаса спустя Трейси и Кинс были уже у мотеля «Джун». Прошли через парковку, где от патрульных машин и полицейских яблоку упасть было негде. Фургончики телерепортеров выстроились вдоль всей Аврора-авеню, а свора фотографов и журналистов соперничала за места на тротуаре с толпой зевак, привлеченных к мотелю двумя вертолетами служб новостей, которые лопатили воздух над головами собравшихся. Как назло, утро выдалось хотя и свежее, но ясное, и теперь, в полдень, солнце вовсю сияло в прозрачном голубом небе. Люди на северо-западе не привыкли сидеть дома в солнечную погоду, и ничто не могло распалить их любопытство больше, чем свежее убийство.

– Поганое будет дело, – сказал Кинс, оглядывая толпу.

– Оно уже поганее некуда.

Два офицера охраняли вход на лестницу, которая вела на второй этаж.

– Номер четырнадцать, – сказал тот, что помоложе. – Угловой.

В руках у него ничего не было. У второго тоже.

– Кто ведет журнал? – спросила Трейси.

– Дежурный офицер. – Указующий жест пальцем.

Лестница вибрировала под их шагами, когда они поднимались на второй этаж. Дальний конец площадки – облупленной, с голыми стенами – отгораживала красная полицейская лента, натянутая от ручки двери к перилам. Из углубления в стене вышел третий человек в форме и с планшетом для записи.

– Расскажите нам, какие действия вы предприняли, – сказала Трейси, расписываясь в журнале и передавая планшет Кинсу.

Офицер показал через перила на козырек здания.

– Владелец встретил меня там, на пороге офиса. Сказал, что горничная нашла тело, когда пошла убирать комнату.

– Где она теперь? – спросил Кинс.

– Сержант с владельцем отвели ее в офис. Она в сильном шоке.

– Что рассказала?

– Постучала, ей не ответили, и тогда она открыла дверь своим ключом. Вошла, увидела тело и выскочила обратно. Ничего, кроме ручки двери, в комнате не трогала. – Он кашлянул. – Теперь сидит, молится по-испански, крестится и целует распятие. – Голос изменил ему. Он и сам был в шоке, хотя очень старался это скрыть.

Кинс кивнул в сторону открытой двери.

– Вы там были?

– Нет, но я успел увидеть, когда туда входили пожарные.

– Натяните еще одну ленту у входа на лестницу, – распорядилась Трейси, – и передайте журнал кому-нибудь из офицеров, которые стоят там. Скажите им, что я велела пропускать наверх только по номеру жетона и под личную роспись. И еще скажите, пусть говорят всякому, кто попытается пролезть за ленту, что на него или на нее будет заведено дело.

Кинс открыл свой тревожный чемоданчик, вынул оттуда пару латексных перчаток и бахил, передал Кроссуайт. Снарядившись должным образом, они вошли в комнату. Там пахло свежим сигаретным дымом и мочой. Как и в тех комнатах, где прежде нашли тела Николь Хансен и Анжелы Шрайбер, здесь большая двуспальная кровать тоже стояла непотревоженная, а одежда убитой, аккуратно свернутая, лежала на краешке. Женщина лежала рядом с кроватью на полу, связанная. Но в отличие от Хансен и Шрайбер, лежала она не на боку и не была блондинкой. Темно-русые волосы были собраны в хвост у нее на затылке. А еще она была крепче двух других, шире в кости. Груди расплющены серым шероховатым ковром. Ягодицы и задняя поверхность бедер в бороздках целлюлита. Ниже живота по ковру расплывалось темное пятно. И, как у Шрайбер, красные от ожогов подошвы. Трейси тяжело выдохнула и закрыла глаза.

– Ты в порядке? – спросил ее Воробей.

– В чем тут суть, Кинс? Что он пытается нам сказать? Ему просто нравится унижать их или здесь есть что-то еще?

– Не знаю. Пойду скажу Фацу, пусть поставит экраны здесь и у входа на лестницу. И фургон пусть подгонят задней дверью прямо к лестнице, чтобы не пялились.

Медицинский эксперт округа Кинг будет ждать несколько часов, прежде чем трупное окоченение пройдет и ему удастся распрямить ее конечности. А сейчас, даже если прикрыть тело простыней, всем – и журналистам, и растущей толпе зевак – будет видно, как оно странно вывернуто.

Трейси огляделась, запоминая детали. Шагнула к столу и ткнула пальцем в фиолетовую сумочку, ее длинная золотистая цепочка лежала рядом. Сумочка была того же оттенка, что и платье, аккуратно свернутое на краю кровати.

– Ты снял это?

Кинс сделал снимок.

– Порядок.

Кроссуайт осторожно вытянула из сумки тонкий бумажник с прозрачным кармашком под права снаружи.

– Вероника Уотсон, – прочитала она. Прикинула в уме цифры. – Девятнадцать лет. – Одну за другой выложила на стол несколько кредитных карт, прежде чем нашла то, что ей было нужно – лицензию стриптизерши.

– Она тоже танцует в «Пинк Паласе», – сказала она.

– Танцевала, – поправил Кинс.

Джонни Ноласко вернулся к себе в кабинет через отсек команды А, все загородки которой были пусты. Он шел с совещания у шишек на устрашающем восьмом этаже полицейского управления, где обсуждалось формирование особой группы расследования по итогам убийства третьей танцовщицы. Заперев дверь своего кабинета, он выдвинул ящик стола и достал оттуда одноразовый телефон. С тридцатидневной предоплатой – любимая игрушка наркоторговцев и сутенеров.

Она взяла трубку с первого же сигнала.

– У тебя есть серийный убийца, – сказал он. – Кличка – Ковбой.

– Отличное имя, – ответила Мария Ванпельт. – Национальные каналы наверняка заинтересуются.

– Полицейское управление собирается сделать заявление. А я буду настаивать на формировании особой группой с детективом Трейси Кроссуайт во главе.

Ванпельт помолчала.

– Когда я могу пустить это в эфир?

– Информация еще не прошла через определенные каналы. Но когда все будет ясно, ты будешь первой. А пока можешь сообщить, что третье убийство совершено тем самым типом, которого должна была искать Кроссуайт, вместо того чтобы сматываться в Седар Гроув и организовывать там пересуд для убийцы своей сестры.

– Джонни, у меня на Трейси не стоит, в отличие от тебя.

– Если в твоем сюжете не будет Кроссуайт – или меня, – то не будет и самого сюжета. Мы оба хорошо это знаем. – Новая пауза.

Она обдумывала решение.

– Ладно, скажу об этом в обзоре.

– Это придаст пикантности новостям.

Трейси съела сандвич в машине: не то поздний ланч, не то ранний ужин. Она давно уже потеряла счет часам и дням недели. Сейчас они ехали по 520-му наплавному мосту, возвращаясь от Уолтера Гипсона, к которому ездили узнать, где он был вчера вечером.

Они уже съезжали с последнего пролета западной части моста, когда на изгиб фонарного столба вдруг опустился белоголовый орлан, нахохлился и, склонив голову набок, стал смотреть на гладкую, как стекло, голубовато-стальную поверхность озера Вашингтон. На ближнем плане за ним был футбольный стадион университета штата Вашингтон, на дальнем – заснеженные вершины гор Олимпик – классическая картинка из тех, которые обычно получают первые призы на фотоконкурсах в журналах, тот тип красоты, существование которой Трейси время от времени заставляла себя признавать.

Зазвонил ее мобильник. Она переключила Вика на громкую связь, чтобы Кинс тоже слышал.

– Ну что там Гипсон? – спросил Фац.

– Говорит, дома был.

– Жена подтверждает?

– Жены нет. Съехала к сестре, в Такому. Гипсон говорит, что вышел на позднюю пробежку, вернулся, заперся в гараже и делал мушек. Никто из соседей его слова не подтверждает.

– А у тебя там что, Вик? – спросил Кинс. – Может, распутал уже все дело?

– Если бы. То-то жена обрадовалась бы.

– Давай выкладывай.

– Нельзя сказать, чтобы мистер Джун оказался прямо-таки кладезем информации, – начал Фац, имея в виду владельца последнего мотеля. – Но он все же заметил, что Вероника Уотсон прибыла в его мотель на заднем сиденье «Оранжевого такси».

– Одна? – задала вопрос Трейси.

– Этого он не знает, однако говорит, что в офис вместе с ней никто не входил, – по крайней мере, на этот раз. Еще говорит, что видел ее с высоким блондинистым волосатиком в костюме. Говорит, что, может, вам это пригодится, когда будете разговаривать с танцовщицами. – Лысеющий Гипсон под такое описание явно не подходил, как, впрочем, и Дэррел Нэш, который ставил свои коротко стриженные темные волосы ежиком, щедро смазывая их гелем. – Ну как, уже кое-что, а?

Телефон Трейси зажужжал, сообщая о втором входящем.

– Кое-что. Съездите с Делом в «Оранжевое такси»?

– Уже едем, – сказал Фац.

Она приняла второй вызов.

– Это Эрл Кин. – Голос у него был низкий, как басовый барабан. – Получил ваше сообщение насчет Вероники Уотсон. Слышал, она умерла.

Чернокожий мужчина с бритой головой и серьезным выражением лица, Эрл Кин был тем офицером, который надзирал за Вероникой. На счету Уотсон было множество приводов за приставание к мужчинам на улице и за хранение наркотиков и даже одна мелкая кража – обвинение, которое она даже не стала оспаривать.

– Правильно слышали, – сказала Трейси. – Мы собираем на нее информацию.

Низкий голос Кина наполнял салон автомобиля, словно густой сироп.

– Ничего такого, чего вы не слышали бы раньше. Сбежала из дома, когда в нем поселился отчим и стал ночами спускаться из супружеской спальни вниз, чтобы залезть к ней в постельку. Она пожаловалась на него матери, но та ей не поверила. Веронике все это надоело, и она смылась. Жила сначала на улице, потом съехалась с одним говнюком по имени Брэдли Таггарт. На десять лет ее старше. Послужной список у него тот еще – в каждом штате успел нагадить. Поколачивал ее. Время от времени у них и до настоящих драк доходило, так что прибегали соседи, но Вероника никогда на него не заявляла. Хотя с лестниц летала чаще, чем иной слепой без поводыря.

– Он ею торговал?

– Она сосала мужикам на улице, а он имел с этого долю, но если вы спрашиваете, не сутенер ли Таггарт, то забудьте. Он трепло, послушать его – так он круче яйца вареного, а на деле хорек вонючий. Нет у него ни духу, ни мозгов, чтобы торговать женщинами. Последнее, что я о нем слышал, – это что он работал в магазине морских товаров в Содо, как ему положено по его условному сроку за хранение мета.

Идея Трейси заключалась в том, что если Таггарт выставлял свою девицу на улицу, то он мог знать ее клиентов или хотя бы где она хранит их адреса.

– Когда она начала танцевать?

– Вскоре после того, как съехалась с Таггартом. Была еще несовершеннолетняя, но при ее фигуре не думаю, чтобы наниматели обращали на это внимание. Девчонка была настоящая дойная корова, прошу прощения за такое выражение. Танцевала под именем Велвет.

– Эрл, это Кинсингтон Роу. Ты говоришь, Таггарт ее поколачивал. А нет никаких признаков того, что он любил ее связывать?

– Понятия не имею. Говорю же, она никогда на него не жаловалась. Для нее он был прекрасным принцем.

– По мне, скорее лягушкой, – сказал Кинс.

– Лягушки не заслужили такого оскорбления.

Они припарковались возле счетчика на Первой авеню, к северу от входа в клуб «Пинк Палас», который, в свою очередь, находился на южной окраине культового Пайк Плейс Маркет, пожалуй, самого посещаемого туристами места во всем Сиэтле. Вот уже более ста лет этот рынок смотрит на Эллиот Бей и водный фасад Сиэтла. Трейси не сомневалась, что постоянный большой наплыв публики и был той причиной, по которой Дэррел Нэш открыл свой, как он выражался, «клуб-спутник» именно здесь.

В отличие от клуба на Авроре, здесь не было ни неонового шатра над входом, ни огромных экранов, лишь знак из трубок, наполненных розовым газом, скромно примостился на стене. Сейчас, в конце дня, у входа не было никого, кроме одного парнишки в смокинге – он походил на старшеклассника, одетого для выпускного, на который ему вовсе не хочется идти.

Проходя мимо него, ни Кинс, ни Трейси даже не стали доставать свои значки.

– Хотим подглядеть новые идеи нижнего белья для весенней коллекции, – бросила Трейси на ходу.

Они вошли, оттолкнув черный занавес на входе, предназначенный для того, чтобы никто с улицы не мог увидеть кусочек шоу бесплатно. Трейси едва не стошнило от смешанной вони пота, талька и духов. Мигающие неоновые огни и пульсирующая техно-музыка сразу же вызвали у нее приступ ностальгии по живым рок-музыкантам, играющим на настоящих инструментах, вроде Брюса Спрингстина, «Аэросмит» или «Роллинг стоунз».

Сразу за занавесом стояла крошечная азиатка – волосы обесцвечены добела, только посередине головы тянется одна черная прядь – этакий скунс наоборот, – четырехдюймовые каблуки, фиолетовый лифчик и такие же стринги. «Лейкопластырь и тот больше закрывает», – подумала Трейси. Билетная касса была от женщины справа; по всей видимости, ее задача была служить приманкой, поглядев на которую мужчины соблазнились бы раскошелиться на входной билет.

Кинс нагнулся к уху женщины и заговорил, перекрикивая музыку. Та показала на стойку бара в глубине клуба и тут же улыбнулась и послала ему заигрывающий взгляд. Воробей был недурен собой, хорошо сложен, а из-за моложавого лица никто не давал ему его сорока лет. Он улыбнулся, подмигнул азиатке и пошел мимо билетной кассы в клуб. Трейси за ним.

В «Пинк Паласе» у Авроры сцен и баров было несколько, плюс еще отдельные кабинки с кожаными диванами и даже целые кабинеты, где за отдельную плату танцовщицы давали индивидуальные представления, а заодно оказывали клиентам услуги иного рода, что, по словам Дэррела Нэша, строго запрещалось. Этот клуб был намного меньше – всего одна сцена, а вокруг, как в кабаре, были расставлены столы и стулья. В настоящий момент брюнетка в белых стрингах висела на шесте головой вниз, держась одними ногами, ее кожа блестела, отражая свет прожекторов наверху, музыкальных колонок и вертящегося дискотечного шара. Она изогнула спину назад, причем ее груди торчали вверх, отрицая закон всемирного тяготения, а губами обхватила горлышко бутылки «Будвайзера», поставленной на самый край сцены группой оживленных туристов из Японии. Они дружно закричали и захлопали, когда брюнетка снова вернула своему телу вертикальное положение, продемонстрировав недюжинную крепость позвоночника.

Кинс прошел мимо сцены туда, где бармен в рубашке с галстуком-бабочкой облокотился на стойку, болтая с двумя женщинами: миниатюрной рыженькой и крепко сложенной афроамериканкой. Наряд обеих женщин также перекликался с темой смокинга: черно-белый нагрудник с бабочкой, чулки-сеточки и те же четырехдюймовые каблуки.

Бармен выпрямился.

– Что для вас?

Трейси подумала, что надо иметь ай-кью как у дерева, чтобы с первого взгляда не признать в них копов. Танцовщицы, те явно признали и попятились.

– Можно позвать администратора? – спросил Кинс.

– Кого?

Воробей протянул ему значок.

Бармен кивнул.

– Сейчас вернусь, – сказал он и нырнул за черный занавес позади стойки.

Трейси оглянулась. Группа бизнесменов заталкивала брюнетке в трусы долларовые купюры. Рыжая тем временем отошла к столу, за которым сидел мужчина без компании. Кроссуайт пригляделась к нему. Белый, волосы темные, лет сорока с лишним. Он повернул голову, скользнул по Трейси незаинтересованным взглядом и вернулся к созерцанию программы на сцене.

Бармен вернулся с человеком ближневосточного происхождения, судя по его виду.

– Вы администратор этого клуба? – спросил Кинс.

– Набиль, – ответил тот, пожимая полицейскому руку. – Чем могу быть полезен?

Трейси вспомнила, как Нэш говорил им, что Набиль Котар заменял администратора клуба на Авроре в тот вечер, когда убили Анжелу Шрайбер, и что обычный администратор сказался тогда больным. А это значит, что Котар был одним из тех служащих, кого Рон Мэйуэзер проверял особо, пропустив их через Указатель III, или Федеральный реестр судебных записей национального информационного центра по преступности. Там все было чисто.

Как и Нэш, Котар обладал торсом тяжелоатлета и в одежде предпочитал обтягивающие футболки; сейчас он был в черной, короткие рукава частично открывали татуировку змеи на правом бицепсе. Шею обвивали несколько цепей, одна с массивным золотым крестом. Судя по исходившему от него запаху, он не скупясь поливался то ли одеколоном, то ли дезодорантом.

Трейси повысила голос, чтобы перекричать уже изрядно надоевшую музыку:

– Здесь есть место, где можно поговорить?

Между двумя полукруглыми кабинками Котар вывел их в короткий коридор, а оттуда в комнату с полупрозрачным розовым занавесом. Здесь горел красный свет и так же воняло клубом, как везде, но хотя бы музыка орала не так сильно.

– Как вы здесь работаете? Неужели у вас голова не болит? – спросила Трейси.

Котар пожал плечами:

– Со временем ко всему привыкаешь. Хотите присесть?

При одном взгляде на здешние диваны Трейси хотелось почесаться. А что тут обычно происходило на столе, можно было только представить.

– Мы постоим.

– Вы из-за Ангел?

– Вы работали здесь в тот вечер?

– Администратор заболел. Засада.

– Почему?

– Добираться тяжело. Движение тут хреновое, а парковаться вообще негде.

– Значит, обычно вы работаете в клубе возле Авроры? – уточнил Кинс.

– Да.

– В котором часу вы покинули клуб во вторник вечером? – спросил Воробей.

– Я его закрывал. Значит, в два тридцать – два тридцать пять.

– Вы закрывали, не Нэш? – переспросила Трейси. Нэш как раз говорил им, что клуб в ту ночь закрывал он.

Котар пожал плечами:

– Это работа администратора. Администратором в тот вечер был я.

– Нэш сказал, куда идет?

– Домой, полагаю.

– Он сказал вам, что идет домой?

– Нет.

– А вы куда пошли, когда закрыли клуб? – спросил Кинс.

– Домой.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – спросил он.

– Моя жена.

– Она была дома?

– Да, у нас дочке два года.

– А как ваша жена относится к вашей работе? – спросила Трейси.

Котар пожал плечами:

– Платят нормально. Полная страховка, медицинская со стоматологией, и утром я дома, отвожу дочку в детский сад. Так что все нормально. Люди придают слишком много значения работе в таких местах, как это. На самом деле со временем просто перестаешь замечать.

– А чем занимается ваша жена?

– Работает по утрам в клубе здоровья. Смена начинается в пять тридцать.

– Вероника Уотсон работала здесь вчера вечером? – спросила Трейси.

– Велвет? Да, – ответил Котар, потом умолк, наморщил лоб в задумчивости. – Кажется, да. Знаете, иногда вечера путаются.

– Расскажите подробнее, – попросила Трейси.

– Я могу уточнить. – Котар прищурился. – А почему вы спрашиваете? С ней что-то случилось?

– Сколько женщин обычно работают здесь за вечер? – спросила Трейси.

– Зависит от дня недели; по выходным больше. Многие предпочитают именно выходные: чаевые лучше. Всего у нас девяносто с чем-то танцовщиц на три клуба. Не всегда уследишь, кто где.

– А вчера сколько было?

– По-моему, десять, но точно не поручусь.

– Нам понадобится их график, – сказал Кинс.

Котар ответил ему неуверенным взглядом.

– Я должен спросить об этом Дэррела.

– Почему?

– Дэррел все держит под контролем. Это его клуб. – Взгляд Котара заметался между ними. – Велвет тоже умерла? Из-за этого вы спрашиваете?

– Да, она мертва, – сказал Кинс.

Котар ругнулся и прикрыл глаза, сделал глубокий выдох и только потом поднял глаза.

– Вот это да. И что, опять тот же парень?

– Что вы нам можете о ней рассказать? – спросила Трейси.

Котар пожал плечами:

– Никаких проблем с ней не было. Она со всеми ладила, правда, я, может, чего-то и не знаю, это же не мой основной клуб. Тело потрясное, хотя, как я слышал, она набрала пару лишних фунтов за последнее время, так что была уже не так популярна, как раньше, но, думаю, все равно зарабатывала она неплохо.

– Кто вам это рассказывал?

– Про лишние фунты? Дэррел.

Это лишь подтвердило сложившееся у Трейси впечатление о Нэше как о типе, для которого танцовщицы не более чем живой товар, разновидность рабочих лошадей, которых меняют, если с ними что-то приключается – например скотинка толстеет или стареет. Или умирает.

– Вы не заметили, никто из клиентов не уделял ей особенного внимания вчера вечером? – спросила Трейси.

– По-моему, она работала в какой-то кабинке, но, как всегда, ничего особенного.

– Высокого молодого человека в костюме не видели? Пышная светлая шевелюра, – спросила она, пользуясь описанием, которое дал Фацу мистер Джун.

Котар пожал плечами:

– Не знаю. Может, танцовщицы видели. Чаевыми она делилась, я знаю.

– В смысле?

– Танцовщицы отдают процент с чаевых, которые они зарабатывают приватными танцами в кабинах и на коленях у клиентов, в пользу заведения.

– Вы разве им не платите? – спросила Трейси.

– Нет, они зарабатывают чаевыми. В конце смены часть отдают в кассу, а остальное себе.

Трейси вспомнила про акробатку на сцене.

– А когда они работают на сцене? За это им не платят?

– Это называется маркетинг. Долларовые купюры в трусы – вот это чаевые.

– Значит, вы ведете записи, сколько каждая танцовщица в конце вечера оставляет чаевых? – уточнил Кинс.

– Приходится. Иначе налоговое управление нас прикроет.

– Нам понадобятся имена всех, кто работал здесь вчера вечером – танцовщиц, барменов, девушек, которые разносят коктейли, охранников и так далее, – сказал Кинс.

– Я уже говорил, мне надо доложить обо всем Дэррелу. Он с ума сойдет от злости.

– Да? А что так? – удивилась Трейси.

Вид у Котара стал смущенный.

– Говорит, что это плохо для бизнеса. Отпугнет часть девушек.

«А остальные так и будут ходить с незнакомыми мужчинами в мотель, ничуточки не напуганные», – подумала Трейси. Даже когда в Сиэтле орудовал Риджуэй, проституток это не останавливало. Девушка ведь должна зарабатывать на жизнь, даже если заработок будет стоить ей самой жизни.

– У Велвет были здесь подруги?

Новое движение плечами.

– Я могу узнать, соберу девушек, с которыми она танцевала вчера. Но лучше вечером, попозже. А можно спросить, что с ней случилось? Я читал в газетах, что Ангел задушили.

– Велвет работала здесь или подрабатывала, Набиль? – спросила Трейси.

– Откуда мне знать?

– Хватит, Набиль, – сказала Трейси. – Сейчас не время покрывать ее или клуб.

Он поднял ладони.

– Но это правда. Не мое дело. Девушки, может, знают. Спросите у них.

– А что Дэррел Нэш, он был в клубе вчера вечером?

– Заходил.

– Зачем?

– Так, посмотрел, замки проверил, спросил, как дела.

– И часто он так заходит?

– Это его клуб.

– Он часто заходит?

– Довольно часто. Но не каждый вечер.

– А когда он пришел вчера?

– Как обычно, к концу.

– Надолго?

– Вчера? Нет, ненадолго. – Котар снова поднял ладони. – Наверное, мне не стоит этого говорить. Я не знаю. Я просто закрыл тут все и пошел домой. Я правда не обратил внимания.

– А вы не видели, говорил он с кем-нибудь из танцовщиц?

– Дэррел? – Котар отвел глаза, как будто раздумывая. Трейси подумала, что он сейчас запрется. Но он сказал: – Нет. Я такого не видел.

Трейси бросила взгляд на Кинса. Тот тоже заметил. Она протянула Котару визитку.

– Вечером мы вернемся поговорить с девушками, которые работали вчера с Вероникой.

Бюро судмедэкспертизы округа Кинг перевели из старого полутемного бункера в медицинский центр Харборвью, современное высотное здание с широкими коридорами и просторными кабинетами, полными света, который лился внутрь через тонированные окна фасада. Трейси и Кинс нашли Стюарта Фанка в лаборатории, где он внимательно изучал что-то под микроскопом. Фанк сам позвонил им, едва они вышли из «Пинк Паласа» и поехали к Центру юстиции. Он только что получил предварительный отчет токсиколога по Анжеле Шрайбер, и родственники Вероники Уотсон должны были прийти на опознание тела.

Многие работники системы правосудия города Сиэтла считали Фанка странным типом, но Трейси он нравился. Своей неряшливой внешностью он напоминал ей любимого преподавателя химии из колледжа. Над ушами у него вечно торчали пучки седеющих темно-русых волос, голова казалась крупноватой для его узких плеч. Кустистые брови, по которым, как однажды метко выразился Кинс, «газонокосилка плачет», топорщились из-за очков в серебристой оправе. Когда его вызывали для дачи показаний в суд, он неизменно являлся туда в галстуке-бабочке и твидовом пиджаке с заплатками на локтях. Присяжные его обожали.

Фанк сразу заговорил об Анжеле Шрайбер.

– Как и в крови Николь Хансен, в ее крови обнаружен флунитразепам.

– Рогипнол, – сказала Трейси.

То, что убийца пользуется рогипнолом, было специфической деталью, которая могла помочь им при опросе свидетелей.

Фанк продолжил:

– Будучи связанной, жертва удерживает положение лишь до тех пор, пока усталые мускулы не начнет сводить судорогой. Единственный для нее способ облегчить боль в мышцах – это выпрямить ноги. Что приводит к затягиванию петли на шее и уменьшению доступа кислорода. Постепенно жертва теряет сознание.

– Сколько она могла продержаться?

– Трудно сказать, ведь она подвергалась большому стрессу.

– А что за ожоги у нее на ступнях? – спросил Кинс.

– Определенно от сигарет, – ответил Фанк.

– Но на Николь Хансен таких следов не было?

– Нет.

– Значит, что-то изменилось, – сказала Трейси. – А других следов насилия на ней нет: заживших шрамов или синяков? Может, она была из тех, кто любит над собой поиздеваться?

– Больше ничего, – сказал Фанк.

– Сколько нам ждать конечного результата токсикологии?

– Лаборатория обещала заняться им в первую голову, вместе с мазками из вагины и бактериальным посевом. Однако я не думаю, что результат подтвердит факт сексуального насилия. – Фанк медленно выдохнул.

Серийный убийца менял подход к расследованию в целом. Ставки были слишком высоки, необходимость ареста возрастала экспоненциально, а последствия ошибки, в результате которой убийца оставался на свободе, грозили стать фатальными для многих.

Трейси взглянула на часы.

– Хорошо бы нам встретиться с семьей Вероники.

Фанк откатился от стола вместе со стулом.

– Ширли и Лоренс Беркман. Живут за городом, в Дювале.

– Вы с ними уже виделись? – спросила Трейси.

Стюарт покачал головой:

– Нет, говорил с матерью по телефону.

– Как она приняла новость?

– Она была потрясена. С отцом я не разговаривал.

– С отчимом, – сказал Кинс. – Есть причины подозревать, что это из-за него она сбежала из дома.

Фанк вывел их в безукоризненно чистый коридор, в дальнем конце которого была комната ожидания для родственников. Толкнув дверь, они вошли и оказались в уютно обставленном помещении с приглушенным светом, которое как небо от земли отличалось от холодной и обшарпанной зоны ожидания в предыдущем здании. Мужчина и женщина средних лет стояли каждый у своего окна и смотрели на улицу; заслышав звук открывающейся двери и шаги, они повернулись к окнам спиной. Трейси сразу оценила Ширли Беркман как женщину лет пятидесяти пяти, которая пытается сойти за тридцатипятилетнюю. Ее синие джинсы в обтяжку были заправлены в черные до колен сапоги. Белая блузка открывала конопатую грудь. На лице – яркий макияж, на руках – коллекция колец и браслетов. Трейси невольно спросила себя, была ли она уже в таком виде, когда услышала известие о смерти дочери, или накрасилась и надела бижутерию специально для выезда в город.

Лоренс Беркман был обладателем пышной седой шевелюры и аккуратно подстриженной бородки. Черная кожаная куртка с разноцветной аппликацией, синие джинсы с заутюженными стрелками, как на брюках, спускались на ковбойские сапоги. Украшения из серебра тоже были ему по вкусу – как и молоденькая падчерица, если верить Эрлу Кину.

Фанк представился сам, затем представил Трейси и Кинса. Ширли протянула вялую ладонь. Лоренс не отрывал своей руки от ее спины, как будто боялся, что без него жена упадет.

– Это Вероника? – спросил Лоренс у Кинса.

– Мы так думаем, – был ответ.

– Нам нужно, чтобы вы ее опознали, – сказал Фанк.

Ширли повернулась к Кинсу:

– Это вы ее нашли?

– Да, мы, – ответил он.

– Что с ней случилось? – спросил Лоренс. Трейси уловила техасский акцент – легкий намек на гнусавость – и еще что-то вроде скрытого раздражения или даже гнева.

– Об этом мы поговорим позже, – сказал Кинс.

Фанк выдал Беркманам заученный спич на тему, как это тяжело – увидеть близкого человека мертвым, и предупредил, что, возможно, они почувствуют дурноту. Затем он объяснил, что тело Вероники сейчас в прозекторской, под простыней.

– Я подожду, когда вы скажете мне, что готовы. И покажу вам только лицо.

Когда Беркманы покивали в знак того, что все поняли, Фанк повел их в прозекторскую. Трейси и Кинс уважительно держались позади. Ни мягкий свет, ни ухищрения декораторов не могли ничего поделать с жестокой профессиональной реальностью: с холодными раковинами для мытья рук после вскрытия, со стальными столами. Новенький блестящий линолеум отражал свет флуоресцентных ламп так подробно, что впору было перепутать, где тут потолок, а где пол.

Подчиненные Фанка положили тело Вероники на дальнюю от входа каталку. Несмотря на покрывавшую ее простыню, Трейси сразу поняла – Стюарт выпрямил ноги и руки девушки, так что матери не придется видеть дочь кривой и скрюченной. Это ее порадовало.

Ширли Беркман встала у края каталки, крепко обхватив себя руками. Лоренс продолжал обнимать ее за плечи. Фанк встал с другой стороны и положил руку на простыню. Когда Ширли едва заметно кивнула, Стюарт опустил простыню. Рука матери взметнулась к лицу, и тихие слезы пролились из глаз и потекли по щекам, но она не упала и даже не отвернулась. Не закричала, отрицая очевидное. У нее был вид измученный и смирившийся, как будто она давно уже жила, представляя себе нечто подобное.

– Это Вероника, – сказал Лоренс, лоб его был нахмурен, глаза сухи.

Фанк хотел было вернуть простыню на место, но мать протянула к нему руку, и он отступил. Ширли стряхнула с плеча руку Лоренса и наклонилась к дочери.

– Ширлз, – сказал Беркман.

Но жена не обращала на него внимания. Она нежно гладила Веронику по лбу, по щекам, легко касалась ее волос. Взгляд у нее стал таким задумчивым, как будто она вновь пережила те моменты, которые когда-то были у нее с дочерью общими, а теперь погрузилась в раскаяние. Эта картина так поразила Трейси, что у нее даже дух занялся, как будто ее ударили под дых, и она густо покраснела. В горле стоял ком. На глаза навернулись слезы. У них с Сарой не было такого момента, ни она, ни ее родители так и не смогли с ней проститься. Трейси винила себя за это. Винила за то, что не была с Сарой, когда ее похитили. А сейчас она чувствовала себя виноватой в том, что не успела схватить Ковбоя, и он снова убил, принеся боль и горе еще одной семье. Кинс, видя, что она вот-вот расплачется, послал ей укоризненный взгляд, и Кроссуайт усилием воли вернула себе самообладание.

Ширли в последний раз коснулась губами щеки дочери, вытерла слезы и отступила. Фанк вернул простыню на место.

– Что теперь? – спросил Лоренс.

– Проведем вскрытие, – ответил Стюарт.

– Зачем? – снова спросил тот. – Какой в этом смысл?

– Нам надо понять, от чего она умерла, – сказал Фанк.

– Вскрытие поможет точно определить причину смерти, время, когда наступила смерть, а также выявить возможные обстоятельства медицинского характера, которые не видны невооруженным взглядом, но которые могут иметь отношение к ее смерти, – объяснил Кинс.

– Или могут привести нас к человеку, который это сделал, – добавила Трейси.

– Да это ее дружок, козлина, – сказал Лоренс, глядя на Трейси побелевшими от злости глазами. – Он затащил ее в это болото, в такую жизнь. Черт, просто арестуйте его. Как его зовут, этого говнюка?

– Таггарт. Брэдли Таггарт, – сказала Ширли устало. Платочком она промокала уголки глаз.

– Он спал с ней, когда ей было всего пятнадцать, но вы тогда и пальцем о палец не ударили. А еще он избивал ее, – продолжал Лоренс. – Вот вам готовый подозреваемый. Идите поговорите с ним.

– Мы это и сделаем, – сказала Трейси. И сделала шаг назад, чтобы уйти с Лоренсовой линии огня. – Миссис Беркман, как, по-вашему, Вероника с кем-нибудь, кроме Таггарта, встречалась? Она вам ничего такого не рассказывала?

Ширли отрицательно помотала головой.

– Мы не так часто с ней общались.

– Этот бойфренд прятал ее от нас, – сказал отчим. – Мы не могли ей даже позвонить.

– А какого-нибудь бывшего парня, который мог затаить против нее обиду, не было? – спросил Кинс.

– Ей было пятнадцать, когда она сошлась с этим типом, – заявил Лоренс. – Никаких бывших у нее не было.

– А враги? Могли у нее быть враги? – подключилась Трейси. – Она не говорила вам, может быть, кто-то преследовал ее, угрожал на работе?

– Нет, – ответила Ширли. – Никто. – Мать судорожно вздохнула, но сохранила контроль. – Вероника была хорошей девочкой. Она попала в плохую ситуацию, но плохим человеком она не была.

– Конечно, нет, – сказала Трейси.

– Где вы ее нашли?

– В комнате мотеля на Аврора-авеню, – сказала Трейси.

Слезы потекли по щекам Ширли Беркман, оставляя дорожки в тональном креме. Когда Лоренс шагнул к ней, чтобы обнять, она отшатнулась и выбежала из комнаты, а он остался стоять, одинокий и растерянный. Помешкал, словно подыскивая слова. Потом опустил глаза и вышел; каблуки его ковбойских сапог цокали по линолеуму.

Прохладный воздух с Эллиот Бей освежал, и Трейси, все еще красная от пережитого волнения, с наслаждением втягивала его, пока они с Кинсом переходили Джефферсон-стрит на ту сторону, где осталась их машина.

Воробей открыл дверцу водительского места, но садиться не спешил.

– Что это сейчас было?

– Я была не права, что уехала, Кинс?

– Не изводи себя.

– Наверное, мне надо было остаться. Может быть, если бы я осталась, мы бы уже поймали этого парня сейчас.

– Твоей вины тут нет. И ничьей другой тоже. Это Ноласко принял решение отправить дело Хансен в висяки. И забрал он его у нас с одной целью: чтобы тебе нагадить. А в Седар Гроув поехать было нужно, и во всей полиции штата не найдется ни единого копа, который не поступил бы так же, как ты. Ты имела право узнать, что случилось с твоей сестрой.

Она кивнула, но никакие утешения Кинса не могли унять боль, которую она испытала, наблюдая мгновения прощания Ширли с дочерью, или смягчить жестокую реальность, состоявшую в том, что, хотя арест Ковбоя вернет семьям погибших чувство справедливости, он никогда не поможет им забыть.

Уж кто-кто, а Трейси знала это не понаслышке.

Криминалистическая лаборатория штата Вашингтон располагалась в длинном приземистом цементном амбаре в Содо, районе, который, как привет из индустриальной эры, все еще торчал к югу от центра Сиэтла. Когда Трейси и Кинс, попетляв по бесчисленным коридорам, приблизились наконец к офису Майкла Мелтона, они услыхали вкрадчивые звуки его гитары и столь же вкрадчивый голос, ласкающий слух.

– «Кантри Роудз»[16], – сказал Кинс.

Дверь Мелтона была не заперта, однако хозяин кабинета глазом не моргнул и, разумеется, не пропустил ни одного аккорда, когда Трейси с Кинсом возникли на пороге. Песню он закончил впечатляющим гитарным рифом.

– Как поживает мой любимый детектив? – спросил он.

– Догадываюсь, что ты говоришь не обо мне, – сказал Кинс.

Трейси выдавила улыбку.

– К концерту готовишься?

Мелтон пел в кантри-вестерн-группе под названием «Криминалисты», где играли еще трое его коллег. Выступали в местных барах, на небольших площадках, участвовали в ежегодном концерте по сбору средств для помощи жертвам преступности. Мелтон говорил Трейси, что гитара и группа помогают ему не сойти с ума в этом безумном мире. Внешне он походил на лесоруба – хвост густых седеющих волос, пышная бородка, закатанные рукава фланелевой рубашки и бицепсы, наводящие на мысль о том, что их обладатель, должно быть, провел детство, раскалывая чурбаны на поленья.

– В расписании ничего нет, – сказал он. – Но вы же меня знаете: где пиво, там и я.

Мелтон повесил гитару на стену, добавив ее к разношерстной коллекции «сувениров» – бейсбольных бит, слесарных молотков, ножей, пистолетов и даже одной пращи; все они остались от дел, в расследовании которых он принимал участие.

– Хотя и с этим придется повременить; мы тут так завалены всякой хренью, что аж в глазах темно.

Мелтон протянул им два отчета: один с описанием веревки, найденной на стрельбище для полиции, и второй, о веревке, которой была задушена Вероника Уотсон.

– С чего начнем?

– Давай со стрельбища, – сказал Кинс.

– Обычная веревка, стандартное трехжильное плетение. Полипропилен, ход витка правый.

– То есть точно такая же, какими задушили Хансен и Шрайбер, – сказал Кинс.

– Абсолютно такая же.

– Ты можешь сказать, они все были отрезаны от одного куска?

– Ничего определенного. Концы слишком обмахрились.

– А если на уровне догадки?

– Я бы сказал, что нет.

– Производителя назвать можешь?

– Только то, что веревка очень распространенная. Такую где угодно купишь.

– А узел? – спросила Трейси.

– Узлы разные. Тот, что со стрельбища, явно отличается от тех, что на веревках Хансен и Шрайбер. Не такой замысловатый. – Мелтон протянул им снимки.

– И какие выводы ты делаешь? – снова спросила Трейси.

– А вот это уже, слава богу, не моя работа.

– Что можно сказать о человеке, который завязал этот узел: левша он или правша?

Мелтон покачал головой.

– Слишком простой узел, чтобы по нему судить.

– Значит, никаких особых навыков тут не потребовалось, – сказала Трейси.

– Никаких, – согласился с ней Мелтон.

Трейси повернулась к Кинсу:

– Может, это было сделано нарочно, чтобы сбить нас со следа?

– Может. А что с Вероникой Уотсон? – спросил у Мелтона Кинс.

– Такая же обыкновенная, трехжильная, из полипропилена, с правым ходом витка. На мой взгляд, отрезана от того же мотка, что и веревка Шрайбер, но это только догадка. А вот узел такой же, как в двух предыдущих случаях, точно.

– Никаких сомнений? – переспросила Трейси.

– Никаких.

– Значит, левша, – заключил Кинс.

– Определенно, – подтвердил Мелтон.

– Сколько нам еще ждать анализа ДНК? – спросила Трейси.

– По крайней мере сутки, да и то если вне очереди.

Трейси вздохнула.

– Скажи, Майк, как нам поймать этого парня?

– И это тоже, слава богу, вне моей компетенции. Будем надеяться, что он совершит ошибку. Они все ошибаются. Вопрос только в том, когда.

Билли Уильямс заехал предупредить – Мария Ванпельт сделала специальный выпуск новостей, в котором официально проинформировала население о том, что в городе появился новый маньяк по прозвищу Ковбой и что полицейское управление Сиэтла занято организацией спецгруппы для его поимки.

– Очень мило с ее стороны, что известила нас об этом, – сказала Трейси, не в силах скрыть отвращение.

– Начальство созывает собрание, – сообщил Билли. – Все шишки там будут, ваше присутствие строго обязательно.

– То есть отказаться нам нельзя? – переспросил Кинс.

– Нет, – сказал Уильямс.

В Центре юстиции Трейси и Кинс, которые ничего не ели с завтрака, направились прямиком в кухню. Там Воробей пожертвовал в общественный фонд два доллара и взял пачку доритос и пачку печенья «Феймос Эймос».

– Тебе с высоким содержанием жира или с высоким содержанием жира?

– Ты же меня знаешь, зачем спрашиваешь? – Трейси тоже взяла печенье. – Шоколадное.

Оттуда они поднялись на восьмой этаж, где ступили в безликую комнату для совещаний, на стенах которой не было ни картин, ни фотографий. Ноласко сидел в дальнем конце стола, спиной к тонированным окнам. Подняв голову от документов, он вперился в них поверх очков. Его разделенные на прямой пробор волосы цвета грязи и пушистые, подстриженные чуть ниже уголков рта усы давно уже породили среди женской части полиции шутку о том, что Джонни похож на стареющую порнозвезду семидесятых. Рядом с ним сидел Беннет Ли, офицер, ответственный за связь управления полиции Сиэтла с общественностью, Билли Уильямс и Эндрю Лауб, их лейтенант.

Ли резко оттолкнул от себя два листка, и они заскользили по столу к Кинсу и Трейси, которые как раз выкатывали себе из-под него пару стульев на колесиках.

– Что это? – спросила Кроссуайт.

– Кларидж хочет сделать заявление, – сказал Ноласко, имея в виду шефа полицейского управления Сэнди Клариджа. Сняв с носа очки, Джонни принялся вертеть их за дужку. – С ним будет мэр. Последний выпуск новостей их не особо осчастливил.

– Что за выпуск? – спросила Трейси, садясь.

– Насчет нового серийного убийцы… и сомнений в том, достаточно ли мы компетентны, чтобы его поймать.

– Снова Скорострелка? – сказала Трейси, называя Марию Ванпельт кличкой, которую придумали для нее детективы.

– Не имеет значения, – ответил Ноласко.

– Тот еще источник правды. – Трейси бросила в рот печенюшку.

– Она и конвенцию буддистов способна подать как тайное гангстерское сборище, – поддакнул Кинс.

– Может, хотите объяснить это шефу? – спросил Джонни.

– А нас сюда за этим позвали? – вопросом на вопрос ответила Трейси.

– Вас позвали сюда потому, что я хочу знать, как у нас обстоят дела с последним убийством и как оно связано с первыми двумя, – сказал Ноласко. – Причем мне нужна версия покороче. Времени у меня мало.

– Веревка такая же, как та, которой задушены Хансен и Шрайбер, – сказала Трейси. – Сказать, от одного ли мотка, невозможно, но узел везде один и тот же. Вязал один человек. Видимо, левша. Комната прибрана. Кровать застелена. Одежда сложена аккуратно. Анализ ДНК еще не готов; отпечатки пальцев с веревки не снимешь, но Мелтон говорит, что в комнате мотеля их насобирали столько, что на целую деревню хватит. Так что потребуется время.

– Значит, теперь у нас есть серийный убийца, – сказал Ноласко.

– Он у нас и раньше был.

– Может, сосредоточимся на заявлении, – сказал Ли, беря со стола лист бумаги, – раз уж у нас времени мало.

Кто бы ни был автором этого документа, все три преступления он описал в самых общих чертах, опустив всякие указания на петлю или веревку.

– Прессу этим не успокоить, – сказала Трейси.

– А это не наше дело – их успокаивать, – возразил Ноласко.

– Они уже знают, что Хансен и Шрайбер были задушены удавкой, – продолжила Кроссуайт. – Дотумкают, что и с Уотсон расправились точно так же.

– Мне не хотелось слишком конкретизировать детали.

– Вам это удалось.

– Тебе что-то не нравится?

– Мне-то все нравится, но вот журналисты, как только Кларидж прочтет им эти слова, немедленно решат, что он чего-то недоговаривает. И начнут задавать ему вопросы, ответить на которые он не сможет. – Она пожала плечами. – Но выбор ваш.

Ноласко задумался над ее словами, поглаживая указательным пальцем усы – он всегда так делал, когда хотел потянуть время. Немного погодя он положил листок с заявлением на стол, домиком сложил ладони чуть ниже усов и спросил:

– И что ты предлагаешь?

– Нет смысла скрывать тот факт, что Уотсон задушили и какой именно веревкой, – ответила Трейси.

– Согласен, – сказал Кинс. – Все равно птичка уже вылетела, спасибо Скорострелке.

– Но пусть ничего не говорит об узле, о методе удушения и о состоянии комнаты, где было найдено тело, – добавила Трейси.

Несколько секунд она читала второй параграф, где говорилось о том, что Кларидж занят формированием специальной группы.

– Ты у нас занимаешься общественностью, Беннет?

– Я, – сказал он. Вид у него при этом был не особенно счастливый, как и голос.

Отвечать за связи с прессой в таком деле, как серийное убийство, все равно что идти в ураган по канату: приходится особенно внимательно следить за равновесием, рискуя на каждом шагу сорваться. Дашь много информации – просветишь не только общественность, но и убийцу. Дашь мало – журналисты решат, что расследование не движется или что полиция что-то утаивает. Трейси считала, что Ли способен справиться с этой деликатной задачей лучше многих. Он умеет держаться заранее согласованного сценария и при этом контролировать свой голос и лицо, так что по ним никто не прочтет ничего лишнего.

Последний параграф содержал неизбежное в таких случаях заверение, что полиция уже задействовала для поимки преступника все имеющиеся ресурсы… в том числе прибегла к помощи местного подразделения ФБР.

– Какого черта! – ругнулся Кинс. – Чья это идея – втянуть Фантастически Бестолковых Ребят в расследование? – Прежде чем кто-либо успел ответить, в комнату вошел шеф полиции Кларидж, а с ним Стивен Мартинес, замглавы отдела уголовных дел. Оба были в форменных полицейских рубашках голубого цвета с коротким рукавом. Рубашка Клариджа отличалась четырьмя золотыми звездочками на воротничке и золотым значком на левом нагрудном кармане. Кларидж всегда надевал форму перед выходом на публику. Это был его способ заявить всему свету «Я все еще коп», даже если начальствовать ему оставалось уже недолго. Ходили слухи, что свежеизбранному мэру, который не назначал Клариджа на эту должность, уже не терпится сменить шефа полиции.

После обмена приветствиями шеф спросил:

– Это что у вас там, заявление?

Ли встал и передал копии ему и Мартинесу. Кларидж стал читать, постукивая по столу средним пальцем. Трейси взглянула на Кинса: тот все еще дулся из-за того, что Ноласко втянул в расследование фэбээровцев.

Когда начальник положил листок, Джонни сказал:

– Шеф, я предлагаю не скрывать тот факт, что убийца душит жертв веревкой. Этого кота мы все равно уже из мешка выпустили. Если мы попытаемся скрыть это, журналисты засыплют вас вопросами о подробностях, которые мы не хотим сейчас раскрывать. – Кларидж взглянул через стол на Трейси. – Детектив Кроссуайт, это ваше расследование. Вы согласны?

– Я считаю, что это блестящее предложение, – сказала она. Ли опустил голову, но не сумел скрыть улыбку. – Я бы также не использовала слова «проститутки» или «стриптизерши». Убитые были танцовщицами. А еще лучше называть их просто жертвами.

– Расскажите мне о них.

Следующие двадцать минут Кларидж внимательно слушал, задавал толковые вопросы, делал пометки на обратной стороне заявления для прессы, а Трейси снабжала его информацией о местах, где были совершены преступления, о выводах судмедэкспертов и криминалистов, об уликах и возможных подозреваемых. Рабочий день уже закончился, так что кондиционеры работали не на полную мощность, и в комнате скоро стало тепло и душно. Кларидж раскраснелся, несмотря на свою бледную кожу.

– Значит, сомнений в том, что мы имеем дело с одним и тем же человеком, практически нет, – подытожил он.

– Точно.

– Кто-то сильно не любит танцовщиц?

– Не исключено. Хотя возможно, они просто под руку подвернулись. Но да, все три были танцовщицами.

– Так кого мы ищем? Работника клуба? Или клиента?

– Первое, – сказала Трейси. – Мы уже запустили проверку всех мужчин, работающих в этих клубах, и отслеживаем тех, у кого есть приводы или судимости, – сказала она. – Но танцовщиц в этих клубах около сотни, и есть веб-сайт, где любой клиент может зарезервировать себе любую понравившуюся ему девушку. Так что убийца мог лично и не бывать в клубе. Он мог договориться о встрече с девушкой через сеть.

Шеф задумался – наверняка подсчитывал, в какую копеечку им влетит, если придется нанимать экспертов по работе с интернетом. Потом обратился напрямую к Трейси и Кинсу:

– Кроме характерного почерка убийцы на месте преступления, о нем есть какая-то личная информация?

– Эксперты полагают, что, судя по узлам, он левша.

–Это может существенно сузить круг подозреваемых, – сказал Кларидж.

– Может, – ответила Трейси. – К сожалению, в данный момент он и так совсем не широк.

– Надо это изменить. Я намерен перенаправить кое-какие денежные средства на создание опергруппы по этому делу.

Кроссуайт испытала смешанные эмоции. С одной стороны, ее радовало, что специально для поимки Ковбоя будет создана особая группа, но с другой, это значило, что в ближайшие дни ей придется работать без продыху, то и дело упираясь лбом в бесчисленные тупики. Больше того, она знала, что на выполнение этой задачи могут уйти годы, и еще неизвестно, как непрерывное напряжение ума и нервов скажется на ее здоровье.

– Детектив Кроссуайт, – сказал Кларидж, – боюсь, что причастность к этому делу может оказаться психологически слишком тяжела для вас, учитывая историю вашей семьи и недавний инцидент с удавкой. Возможно, будет лучше, если старшим по расследованию будет назначен детектив Роу. А уж как вы разделите обязанности внутри группы, вам решать.

Трейси внутренне ощетинилась, услышав это предложение, и уже хотела было сказать, что Кинс, конечно, прекрасный выбор, но она хочет вести это дело сама, что было сущей правдой. К тому же она боялась, как бы назначение старшим в группе не оказалось той соломинкой, которая сломает спину верблюду, то есть окончательно поставит Воробья и его жену на край развода. Но не успела она сказать и слова, как Ноласко подался вперед.

– При всем моем уважении, – начал он, – я не согласен.

Ошеломленная, Трейси повернулась к Кинсу, чей недоуменный взгляд яснее ясного дал ей понять, что и он тоже удивлен.

– На мой взгляд, если опергруппу по поимке серийного преступника, убивающего женщин, будет возглавлять женщина, то это может быть благосклонно воспринято журналистами и публикой. Что позволит нам избежать той критики, которая обрушивалась на офис шерифа округа Кинг во время расследования дела Риджуэя. – О критике, уже обрушенной на них его преждевременным и недальновидным решением передать дело Николь Хансен в отдел нераскрытых преступлений, он благоразумно не упомянул.

Кларидж потянул себя за нижнюю губу.

– Что скажете, детектив Кроссуайт?

– Я хочу сама вести это дело, шеф.

Тот кивнул:

– Хорошо. Значит, это ваша группа. Не буду лишний раз напоминать вам о том, что меч обоюдоострый.

– Понятно, – сказала Трейси.

– Шеф, – сказал Кинс, – а мы можем обсудить вопрос о вмешательстве ФБР? Конечно, публике и политикам их участие всегда приятно щекочет нервы, но ведь эти ребята – не специалисты в расследовании именно убийств, а уж маньяков они и вообще ловят только в романах да в кино. Честно говоря, я бы предпочел работать скорее с группой бойскаутов, чем с ними.

– Надо принимать во внимание и другие факторы, – возразил Ноласко. – Специальная группа дорого стоит, а участие ФБР даст нам дополнительных людей и фонды. К тому же это хорошо для пиара. Так публика будет знать, что мы задействуем все возможные ресурсы.

И опять Кларидж проявил осторожность.

– Объявляя о создании специальной группы, я скажу, что ФБР будет оказывать нам помощь в нашем расследовании. Так вы и детектив Кроссуайт сможете держать их на расстоянии, а когда вам будет нужно, привлекать их ровно настолько, насколько это будет необходимо.

Начальник взглянул на часы.

– Мне надо готовиться к пресс-конференции.

Когда Кларидж и Мартинес вышли, Ноласко обратился к Трейси:

– Список людей, нужных тебе для участия в опергруппе, должен лечь мне на стол прежде, чем ты отправишься домой. И в нем должно быть не пятьдесят человек. Пятнадцать максимум. Это вам не новый Риджуэй. Работайте. Мы уже ему проигрываем, и я не хочу, чтобы и дальше так было. Ищите ублюдка.

Когда Ноласко ушел, Кинс сказал:

– Умеет он мотивировать, верно? Уинстон Черчилль рядом с ним отдыхает.

– К сожалению, он прав, – сказала Трейси. – Этот парень уже опережает нас на много шагов, и что-то, по-видимому, подогревает его желание убивать. Если мы не поймаем его в ближайшее время, то новый Риджуэй у нас будет.

Жирные обертки от гамбургеров валялись в машине. По пути Кинс останавливался у Дика на Кэпитол-хилл, в фастфуде для клиентов на колесах, куда стекались старшеклассники и студенческая братия со всего Сиэтла в поисках жрачки подешевле. Единственное, что нравилось Трейси в этой забегаловке, – это что коктейли здесь все еще делали из настоящего мороженого и закрывалась она в час ночи.

Дэн позвонил в тот момент, когда трубочка для коктейля в стакане Трейси забилась кусочком клубники. Такой поздний звонок, скорее всего, означает, что он видел выступление Клариджа, в котором тот заявлял о создании опергруппы, и новостной сюжет Марии Ванпельт, в котором Ширли и Лоренс Беркман поносили полицейское управление на чем свет стоит за то, что те не сделали этого раньше, и теперь хочет убедиться, что с Трейси все в порядке.

– Могу приехать переночевать у тебя, – сказал Дэн.

– Предлагаешь секс из сострадания?

Кинс за рулем фыркнул и улыбнулся.

– Вовсе нет, – сказал Дэн. – Мой арбитраж начинается не раньше десяти утра. Эти парни ходят на работу как банкиры – не спеша. Правда, я не знаю, может, тебе нравится секс из сострадания – тогда обращайся.

Трейси засмеялась – после долгого, полного огорчений дня это было приятно.

– Увы, мы все еще на работе.

– Как твой адвокат я надеюсь, что они платят тебе сверхурочные.

– Как продвигается арбитраж?

– Медленно. Советник защиты бьется за каждое слово. Я уже начинаю подумывать, не перейти ли и мне на почасовую оплату.

– И продать свою душу?

– Эти парни берут за час столько, что потом легко можно купить новую. Как насчет пятницы, все еще в силе?

– Только если ты еще в сострадательном настроении.

– Шутишь? Сострадание – моя основная специальность. Есть какие-нибудь идеи, чем займемся?

– Есть, даже несколько.

– Ты меня убиваешь. Ты это знаешь?

– До пятницы. – Она нажала отбой и опустила телефон в карман куртки. Кинс поставил стакан с шоколадным шейком.

– Секс из сострадания? И как это работает?

Она не удержалась от ухмылки.

– Потом расскажу.

– Надо рассказать об этом Шанне, – добавил Кинс.

– Дела все еще плохи?

– Общаемся, как корабли, расходящиеся на реке в ночи. У нас непростой период. И от этого не легче.

– Ничего, все выправится.

– Она поговаривает о том, чтобы отвезти детей в Сан-Диего, в гости к сестре.

– Звучит неплохо.

– Сейчас учебный год, Трейси.

– Ой.

– Я слишком много всего пропустил в последнее время – игры с детьми, обеды с друзьями. Она чувствует себя матерью-одиночкой.

– Так смывайся домой почаще. У нас теперь будут люди, будет на кого переложить ношу.

– Да, наверное. Ну а ты как? Тебе нравится этот парень?

Она пожала плечами, но тут же обнаружила, что улыбается.

– Я не тороплюсь.

– Значит, сострадательный секс – это не торопясь? Черт, мне и впрямь надо бы этому научиться.

– С тех пор как я вернулась из Седар Гроув, мы встречаемся урывками. Я боюсь, что, когда мы начнем проводить больше времени вместе, он быстро поймет, что все это лишь очаровательный фасад.

– А у тебя и фасад есть?

– Пошел ты.

– Ну как ему тебя не любить?

Обрывки бумаги крутились и вертелись на ветру, который мел булыжную мостовую закрытого на ночь Пайк Плейс Маркет. Перед «Пинк Паласом» новый зазывала, постарше и покруче, чем тот скучающий парнишка, которого они видели тут днем, шагнул с обочины, когда Кинс подрулил ко входу. Его пятерня легла на капот машины.

– Здесь парковаться нельзя.

Кинс сверкнул на него жетоном.

– Еще будешь машину лапать, прикую тебя к бамперу наручниками. – Зазывала сделал шаг назад, примирительно подняв обе руки. – Присмотри за ней пока, – добавил Кинс, – получишь хорошие чаевые.

В «Пинк Паласе» жизнь уже била ключом, огни сверкали, музыка гремела – все тот же навязчивый пульсирующий электронный ритм евротехно, от которого у них еще в прошлый раз едва не лопнули барабанные перепонки. Две женщины трудились на сцене – азиатка с плохо прокрашенными волосами и гораздо более крупная негритянка, которая днем стояла у бара. Они приседали, широко расставив ноги, выгибались, подрагивали всем телом. Вот азиатка зацепилась ногой за шест и крутанулась вокруг него разок, мужчины вокруг сцены закричали, размахивая купюрами. Другие танцовщицы прохаживались между столиками в белье и туфлях на каблуках.

Трейси скользнула глазами по лицам мужчин, пропуская самых бойких и приглядываясь к тем, что сидели за дальними столиками, в тени, потягивая пиво или напитки покрепче. Она искала среди них того, кто держит стакан в левой руке. Искала высокого парня со светлыми волосами, в костюме. Один был в бейсболке, натянутой так низко, что глаз было не разглядеть, и, несмотря на жару в зале, в джинсовой куртке с подкладкой из шерсти. В угловой кабинке два мужика как зачарованные смотрели на почти голую женщину, которая елозила перед ними по столу.

Набиль Котар ждал их возле стойки бара, вид у него был встревоженный.

– Ладно, пошли, – сказал он.

Вслед за ним они нырнули под занавес и оказались в тесном и узком закулисном пространстве. То и дело приходилось огибать переносные металлические вешалки с экономными костюмами танцовщиц; рулоны черного электрического кабеля; неприкаянные софиты и звуковое оборудование. Котар, идя впереди, говорил через плечо:

– Трое танцовщиц позвонили и сказали, что заболели. Еще одна так напугана, что собирается увольняться и ехать в Колорадо. Даже из гримерки выходить не хочет.

– Нэш был здесь сегодня вечером? – спросила Трейси.

– Я не видел, – сказал Котар. – Вопросы будете задавать им в перерывах, когда они не работают на сцене и в зале.

– Эти девушки работали с Вероникой?

– Трое, – сказал Котар. – Четвертая сейчас на сцене.

Вместе с Котаром они вошли в такую же тесную, забитую всякой всячиной комнатенку. За гримировочным столиком сидела рыжеволосая, топлесс; в руках она держала аппликатор для туши, но не делала никаких попыток накраситься. Блондинка, сидевшая на складном металлическом стуле за вторым столом, плотнее завернулась в красный шелковый халат. Третья женщина, брюнетка в таком прозрачном платье, что оно не оставляло ничего воображению, стояла у вешалки и задумчиво перебирала белье.

– Это детективы, – объявил Котар. Трейси и Кинсу он сказал: – Пойду принесу вам парочку стульев.

– Мы видели новости, – сказала брюнетка, когда за Котаром закрылась дверь. Китайский символ взбегал по ее шее вверх, к мочке уха, утыканного многочисленными серебряными колечками. Еще одно кольцо пронзало ее правый сосок. – Я смотрю: «О черт, это же Вероника». Анжела тоже была ничего девчонка, но она обычно танцевала в другом клубе, к тому же она была новенькая. Я не так хорошо ее знала. А Вероника здесь уже давно. – Она пропустила свои трехдюймовые платформы в трусики и, ерзая задом, стала натягивать их вверх по своим длинным ногам. – Говорят, это опять серийный убийца; и почему всем психам надо жить именно здесь?

– Это все дождь, – сказала рыжая. – Небо все время серое, вот и депресняк. – У нее был высокий тонкий голосок, и лет ей, судя по всему, было маловато, чтобы иметь разрешение танцевать стриптиз.

Вернулся Набиль и протянул Кинсу два складных стула.

– Покороче только, – сказал он, почти извиняясь. И снова ушел.

– Все напуганы, – продолжала рыжая. – В смысле, я вчера танцевала с Ви. Она была ничего, всем довольна и все такое. Поверить не могу. Завтра же возвращаюсь в Колорадо.

Трейси и Кинс сели у двери. Оба отлично знали, что не стоит прерывать свидетеля, который говорит сам, по своей воле.

– Я думала, вы его уже поймали, – сказала блондинка. На вид она была старше двух других, однако толстый слой «штукатурки» на лице мешал судить о ее возрасте. – Он же школьный учитель или кто-то вроде.

– Анжела раз приводила его с собой, – сказала рыжая. – Не сюда. На Аврору.

– Почему вы его не арестовали? – спросила блондинка.

– Улик недостаточно, – сказала Трейси.

Блондинка закатила глаза и отвернулась к столику для макияжа.

– А вы не замечали, никто вчера не обращал на Веронику особого внимания? – спросила Кроссуайт.

– Я не видела, – сказала рыжая.

Трейси перевела взгляд на блондинку, которая отрицательно помотала головой, продолжая глядеть в зеркало и пудрить грудь.

– Не знаю даже, что это за штука такая – особое внимание.

– Кто-нибудь видел вчера здесь Дэррела Нэша? – снова спросила Трейси.

– Я видела. – Брюнетка натянула чулки и теперь пристегивала их к поясу.

– Ты видела, как он говорил с Вероникой? – спросила Трейси.

– Нет.

– Я видела, – сказала блондинка, по-прежнему глядя на них в зеркало. – Я была на сцене. А Ви только что закончила в кабинке.

– Долго они говорили? – спросил Кинс.

– Нет.

– Вероника ничего потом об этом не говорила? – спросила Трейси.

– Типа?

– Ну вообще что-нибудь.

Она потрясла головой.

– Нэш часто сюда приходит? – спросил Кинс.

– Он же хозяин, – сказала блондинка, и Трейси сразу уловила ее настрой. – У Ви был бойфренд. Вы с ним уже говорили?

– Поганец. – Брюнетка набросила на себя коротенькую сорочку и стала разворачивать длинные сетчатые перчатки.

– Почему поганец? – спросила Трейси.

– Ви здесь танцевала, и он решил, что может нас щупать. Задница.

– А как к этому относится администрация клуба? – спросила Трейси.

– Каждая девушка проводит свои границы, – сказала блондинка. – Не хочешь, чтобы тебя трогали, – хорошо. Мужики все равно будут пытаться. Но тогда просто вставай и уходи.

– А они не злятся?

– Бывает.

– Особенно когда пьяные, – сказала рыжая.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы клиент злился на Веронику или Анжелу?

– Нет, такого не помню, – сказала блондинка. Две другие только пожали плечами.

– Родители Вероники говорили, что этот парень ее поколачивал, – сказала Трейси.

Рыжая кивнула.

– Она раз пришла со здоровыми синяками, но говорить об этом не захотела.

Брюнетка шагнула в сторону сидевшего у двери Кинса.

– Мой номер, – сказала она.

Кинс хотел было встать, но брюнетка положила руки ему на плечи, ловко перекинула одну ногу через его колени и на миг оседлала его, прежде чем переступить через него второй ногой. Улыбнулась ему и подмигнула.

– Это за счет заведения.

Едва она вышла, как в комнату ввалилась афроамериканка, которую они видели на сцене. Она тяжело дышала и промокала бумажным полотенцем разгоряченное лицо и грудь. Формы у нее были пышнее, чем у других.

– Это детективы, насчет Ангел и Велвет, – сказала рыжая.

– Я сразу поняла, что вы копы, еще когда днем вас видела. Спросила у Набиля, в чем дело.

– И что он вам сказал? – поинтересовалась Трейси.

– Вероника умерла. Вы считаете, что это тот же парень. Это так?

– Мы над этим работаем.

Кинс предложил женщине свой стул, так как больше сесть в комнате было не на что.

Она заулыбалась.

– Это ты серьезно? Спасибо. Спина болит, сил нет. Меня зовут Шерис.

– Они хотят знать, не приставал ли кто вчера к Веронике, не оказывал ли ей особое внимание, – сказала блондинка.

Шерис стянула с себя парик, открыв облегающую шапочку цвета кожи. Трейси оценила ее возраст на тридцать с лишним.

– Да нет, вчера все было довольно тихо.

– Никто не выделялся? – спросил Кинс.

– А как насчет Мистера Адвоката? – подсказала блондинка.

– Любитель больших сисек, – сказала рыжая. – Меня он никогда не вызывает.

– Я его не видела, – сказала Шерис.

– Как его зовут, знаете? – спросила Трейси.

Та помотала головой:

– Нет.

– Но он действительно адвокат?

– Это мы его так зовем, – сказала блондинка, – из-за того, что он всегда в костюме и в галстуке.

– Что еще вы о нем знаете?

– Любит поболтать, – сказала блондинка. – Но не чокнутый, вообще без странностей.

– Сколько лет?

– Чуть за сорок, наверно? – Блондинка глянула на Шерис. – Они еще бойфрендом Ви интересовались.

– Он сюда приходил, – сказала та. – Деньгу сшибить хотел.

– Откуда вы знаете, что он приходил именно за деньгами? – спросила Трейси.

– Потому что этот парень вечно в поисках денег. Для него Вероника – ходячий банкомат.

– А вы не знаете, у Вероники с Анжелой не могло быть общего постоянного клиента?

Шерис снова помотала головой:

– Нет, не знаю.

– Это что еще за черт?

Женщины вздрогнули. Дэррел Нэш стоял в дверях, красный, с искаженным лицом. Набиль Котар выглядывал из-за его плеча, вид у него был пришибленный. Нэш напустился на него:

– Что это за чертовщина, Набиль? Это из-за них на моем танцполе всего одна танцовщица?

Кинс шагнул к ним.

– Мы задаем девушкам вопросы.

– Задавайте свои вопросы в нерабочее время.

– Они сейчас на перерыве. – Кинс сделал еще шаг вперед, так что Нэш, вынужденный отпрянуть, налетел на Котара.

– Это частный клуб. Вы не имеете права отвлекать сотрудников в рабочее время.

– Не сотрудников, а независимых предпринимателей, – возразила Трейси. Она тоже встала. – К тому же этот клуб открыт для публики.

– Территория для публики там. А вы находитесь за кулисами.

– Отлично, давайте мы закончим задавать наши вопросы в зале, в какой-нибудь из кабин. Такой вариант вас устроит? – сказала Трейси.

– Я звоню юристу. Вы не имеете права подрывать мой бизнес!

– Кстати, поинтересуйтесь у вашего юриста, как у нас в штате наказывают за наем несовершеннолетних танцовщиц.

– Мы не нанимаем несовершеннолетних.

– Вот как? Веронике Уотсон было девятнадцать. А сколько лет она здесь танцевала?

– Я ничего об этом не знаю. У меня правила простые: пришла – танцуй, не танцуешь – выкатывайся, я найду других на твое место.

Женщины гурьбой вывалились в коридор, все, кроме Шерис, которая пересела к гримерному столику.

– А ты что тут делаешь? – набросился на нее Нэш.

– А на что похоже? Отдыхаю.

– Не распускай язык, Шерис.

– Ты еще не знаешь, как я язык распускаю. Я только что закончила номер. У меня перерыв.

Кинс обратился к Нэшу:

– А вы зачем пришли сегодня сюда, Дэррел?

– Я пришел потому, что у нас трех девушек сегодня не хватает, и я привез троих с Авроры.

– А зачем вы приходили вчера?

– Это мой клуб, детектив. Мне не нужны оправдания, чтобы побывать в собственном клубе.

– Вы говорили вчера с Вероникой Уотсон? – спросила Трейси.

Он презрительно хохотнул.

– Вы это серьезно?

– Это значит да? – переспросил его Кинс.

– Я не помню, чтобы я говорил с Вероникой.

– В котором часу вы ушли отсюда? – спросила Трейси.

– Я что, подозреваемый?

– Мы вам скажем, когда назначим вас подозреваемым, – сказал Кинс. – Это очень весело. Всем подозреваемым сначала зачитывают права.

Нэш покачал головой.

– Я пришел проверить, все ли в порядке, и ушел сразу перед закрытием. Вернулся в клуб на Авроре, помог там все закрыть и поехал домой. У жены спросите. Ну теперь-то все?

– Кто-то убивает независимых предпринимателей, работающих у вас, Дэррел, – сказала Трейси. – Так что до «все» нам еще ох как далеко.

Кроссуайт ступила на порог своей кухни в начале четвертого утра. Роджер орал, как стая кошек. Она покормила его, потом прошла через темную гостиную в спальню, где тоже не стала включать свет. Бросила на кровать портфель, куртку, а также значок, ключи и «глок». После «Пинк Паласа» они с Кинсом смотались еще на Пайонир-сквер – хотели разбудить Брэдли Таггарта. Но если бойфренд Вероники Уотсон еще обитал по последнему известному им адресу, то его либо не было дома, либо он решил не подходить к двери.

В ванной она сняла блузку, стянула джинсы, шваркнула их в кучу грязного белья в углу, наскоро почистила зубы и хотела уже сесть на унитаз.

Сиденье было поднято.

Что-то оборвалось у нее внутри. Она попыталась вспомнить, когда у нее в доме в последний раз был Дэн; но все дни слились для нее в один. Так ничего и не вспомнив, она схватилась за «глок» и, не выпуская его из рук, проверила стенной шкаф и пространство под кроватью. Стеклянная дверь на балкон была заперта. Она прошла через гостиную и столовую, включая по пути свет. Поглядела в лестничный пролет на входную дверь. Рычажок замка был повернут вправо – значит, заперто. Она проверила шкаф рядом с дверью, зажгла наружные огни, удостоверяясь, что патрульная машина с офицером на месте, затем пересекла комнату нижнего этажа и подергала стеклянную дверь в патио. Все закрыто.

Проверив низ и верх, она вернулась в ванную. Вода в унитазе была чистой. Она сказала себе, что это, наверное, все-таки Дэн. Ее дом – настоящая крепость. И все же, ложась спать, она снова положила «глок» на подушку.

На следующее утро Трейси и Кинс вместе вошли в кабину лифта и поднялись на седьмой этаж.

– Ты себя чувствуешь, как я выгляжу, – сказал Кинс, коверкая общепринятую фразу.

– А выглядишь ты дерьмово.

– Знаю.

Они пошли к отсеку команды А. Вик, ранняя пташка, уже лыбился им из своего угла.

– Гляди-ка, что нам кошка принесла, – сказал он. – Ну что, веселье полным ходом?

– Скорее уж, что нам кошка оставила в лоточке, – сказал Кинс.

Трейси не успела еще снять куртку, как в отсек шагнул Джонни. Он протянул Кинсу список, который они с Кроссуайт составили накануне. Вчера положили список ему на стол, а сами поехали в «Пинк Палас», говорить с танцовщицами. Судя по количеству красных чернил, которые Трейси видела теперь на странице, Ноласко вычеркнул из него по крайней мере половину имен.

– Я же говорил вам, деньги есть только на ограниченную опергруппу, – начал он. – Это вам не Риджуэй, когда пятьдесят детективов носились, высунув языки, неизвестно зачем.

– Мы пятьдесят и не просили, – сказала Трейси, забирая у него список и пробегая его глазами. – Как мы, по-вашему, должны его ловить?

– Делайте свою работу – и поймаете. За каждое имя из этого списка отвечаешь ты. Чуть только кто облажается, дерьмо потечет с горки вниз, и прямо на тебя.

Когда Ноласко ушел, Вик встал из своего угла, где до этого сидел тихо, как мышка, поддернул штаны и спросил:

– А я в списке?

– Резюме в письменном виде предоставил? – ответил Кинс.

– Шуточки твои, Воробей.

– В списке, – сказала Трейси.

– Хорошо.

– И, наверное, ты единственный, кому это понравится, – заметил Кинс.

Они проконсультировались с детективом из опергруппы Грин Ривер, которая просуществовала еще несколько лет после того, как выполнила свою задачу. Он подсказал им набирать тех, кто не спасует перед психологически трудной целью преследования преступника по остывшему следу, а также избегать новичков и семейных, с маленькими детьми – длительное топтание на месте не способствует карьерному росту, а ведь всем известно, что производительность и эффективность для департамента важнее всего. Он же посоветовал им не раскалывать уже существующие команды, так как вся тяжесть текущих расследований ляжет на остальных, а это вызовет напряжение и вражду.

– А у меня вообще дефицит внимания, – сказал Вик. – Не могу сосредоточиться, если приходится делать больше одного дела сразу.

– Ага, ну так тут-то тебе как раз и придется работать за троих, – сказала Трейси, взмахивая листком со списком. – Людей-то мало.

– Кое-что уже можешь вычеркнуть, – сказал Фац. – Мы с Делом справлялись в «Оранжевом такси» о Веронике Уотсон. Шофер, которые ее отвозил, русский, зовут Оливер Азаров. Полтора года как с парохода, с женой и двумя дочками. Пропустил его через систему. Он чист. Мы съездим к нему попозже, посмотрим, что он знает.

– А на месте кто-нибудь что-нибудь слышал или видел? – спросил Кинс.

– Никто никого не видел, – ответил Вик. – На магазине при заправке напротив есть камера, но она следит только за дверью в магазин. Камера снаружи направлена на колонки. Въезда в мотель она не видит. – Он глянул на часы. – Я позвоню в департамент транспорта штата, узнаю, нет ли у них своих камер в этом районе, и, если есть, запрошу информацию на те дни, когда были убиты Хансен, Шрайбер и Уотсон.

Трейси кивнула, зная, что, пока у них на примете нет определенной машины, а еще лучше – номерного знака, то даже камеры департамента транспорта ничем им не помогут, и, значит, задача поимки преступника по-прежнему сводится к поиску иголки в стоге сена.

Большую часть дня Трейси и Кинс провели, рассказывая новым членам своей команды об убитых, о найденных ими уликах, а также о возможных подозреваемых, список которых включал в себя Уолтера Гипсона, Дэррела Нэша, Брэдли Таггарта и вообще всех работников и посетителей системы клубов «Пинк Палас» мужского пола.

– Да уж, последнее обстоятельство сильно сужает круг, – прокомментировал Вик.

Получив задания, мужчины и женщины приступили к работе. К концу дня Трейси позвонил на мобильный Майк Мелтон.

– ДНК на веревке принадлежит Веронике Уотсон. Других открытий нет.

– Как мы и подозревали, – сказала она.

– Зато на веревке со стрельбища найдены целых три образца ДНК, и один из них – точное попадание, – продолжал Мелтон.

– Попадание во что? – спросила Трейси.

– Пока не знаю.

– Имя есть?

– Дэвид Бэнкстон.

Трейси поблагодарила его, нажала отбой и вместе с креслом повернулась к Кинсу, который сидел за своим столом.

– Майк получил положительную пробу ДНК на веревке со стрельбища, – сказала она.

Кинс повернулся к клавиатуре.

– Имя?

Кроссуайт и Фац смотрели ему через плечо, пока он вводил имя Дэвида Бэнкстона в систему. У того не было криминального прошлого, и ничего выдающегося в смысле правонарушений за ним не числилось. А проба ДНК была результатом его службы в Нацгвардии.

– Служил в Ираке во времена «Бури в пустыне»[17], – сказал Кинс. Промотал дальше, нажал какую-то кнопку. – Похоже, был слушателем полицейской академии.

– А дальше? – поинтересовалась Трейси.

– Здесь не сказано, – ответил Кинс.

Пять минут спустя он нашел ответ.

– Бэнкстон слинял, – сказал он. – С физподготовкой не справился.

– Черт, надеюсь, никому не вздумается проверять мою спортивную форму, – сказал Вик.

По словам служащего, с которым Кинс говорил по телефону, во времена академии Бэнкстон имел вес 245 фунтов[18] при пяти футах одиннадцати дюймах[19] роста – многовато, пожалуй, но не чересчур.

– Значит, он смылся из академии и пошел служить в армию, – сказал Кинс. – Где из него тут же сделали худую чумовую боевую машину.

– Еще один доброволец поневоле, – сказал Вик.

– В смысле – поневоле? – переспросила Трейси.

– Пожалуйста, только не говори мне, что ты никогда не видела фильм «Добровольцы поневоле», – сказал Кинс.

– Точно, не видела. Но дай-ка я угадаю – это же «наша классика». – Кинс, отец троих мальчишек, частенько уснащал свою речь цитатами из фильмов и телешоу, в основном довольно инфантильного характера. Например, он с гордостью утверждал, что видел все без исключения эпизоды сериалов «Сайнфелд» и «Веселая компания».

– А разве не все фильмы с Биллом Мюрреем – классика? – удивился Фац.

– Только не это, – сказала Трейси.

– Мюррей играет таксиста, – Кинс решил просветить Трейси. – В его жизни все идет прахом, и он решает завербоваться в армию. Одного из парней в его взводе играет Джон Кэнди[20]. Ты ведь знаешь, кто такой Кэнди, или нет?

– Кажется, он умер от ожирения?

– Господи, и почему мы с тобой напарники?

– Вот и я тоже удивляюсь.

– Кэнди объясняет, что курс лечения от ожирения в местной клинике стоит четыре сотни баксов, вот он и решил записаться вместо этого в армию, чтобы стать…

И Кинс с Виком хором произнесли:

– Худой чумовой боевой машиной!

– Да уж, классика, – сказала Трейси.

– Ну так у нас кое-что есть, Профессор. Хочешь, я и Дел поговорим с тем парнем?

– Нет. Мы сами им займемся. А как там с улучшением видео с камеры у «Пинк Паласа»?

– Мелтон еще над ним работает, – ответил Фац. – Освещение хреновое, да и машина все время двигается, изображение мажет. Он говорит, вряд ли получится из этого что-то вытянуть. Надеюсь, это он так набивает себе цену.

Дэвид Бэнкстон работал в магазине-складе «Хоум депо» в Кенте, где, как верно заметил Кинс, у него был доступ к любому количеству веревки. В первый раз с тех пор, как они вошли в комнату мотеля и увидели там тело Николь Хансен, Трейси испытала что-то вроде оптимизма.

Менеджер магазина провел их через просторный, светлый склад, заполненный товарами для ремонта и интерьера, в заднюю часть здания, где располагались кабинеты сотрудников, столовая, комната отдыха персонала и туалеты. Там он завел их в типовой офис – мебель, шпонированная дубом, репродукции акварелей на стенах – и представил начальнику Бэнкстона, Хаари Раджпуту, который встал, официально поздоровался и протянул для приветствия мягкую руку, пожатие которой оказалось неожиданно крепким. Менеджер ушел.

– Чем могу служить? – Раджпут говорил по-английски с сильным акцентом. Худой, узкоплечий, в очках в черной оправе, оседлавших широкий нос, под которым кустились густые усы, в общем и целом он напоминал Граучо Маркса[21] в роли продавца из магазина «Все по 10 центов».

– Нас интересует один из ваших подчиненных, – сказала Трейси. – Дэвид Бэнкстон. Насколько мы поняли, он сегодня как раз работает.

Раджпут потянулся к радиотелефону на столе.

– Дэвид? Да. Я его сейчас позову.

– Сначала, – Трейси подняла руку, – мы хотели бы задать несколько вопросов вам.

Рука Раджпута соскользнула с аппарата. Вид у него стал встревоженный.

– Вы ведь непосредственный начальник мистера Бэнкстона? – начала Трейси издалека, чтобы Раджпут расслабился.

– Да.

– Как давно мистер Бэнкстон здесь работает?

– Не знаю. Он пришел сюда раньше, чем я. Мне придется поднять его документы. – Раджпут встал из-за стола и шагнул к шкафу.

– Можете ответить приблизительно, – сказала Трейси.

– Несколько лет, – сказал Раджпут, снова садясь.

– Магазин открыт для посетителей двадцать четыре часа в сутки, верно? – спросила Трейси.

– Да.

– Значит, сотрудники работают посменно?

– В три смены – утро, день, ночь.

– В какую смену работает обычно мистер Бэнкстон? – спросила Трейси.

Раджпут поправил очки.

– По-разному. Иногда днем. Иногда с утра. Иногда ночью.

Трейси показала на табельные часы на стене у двери: все прорези были заполнены бежевыми карточками.

– Долго у вас хранятся эти карточки?

– Много месяцев. Так положено.

– Эти карты за текущую неделю?

– Да.

– Могу я взглянуть на карточку мистера Бэнкстона?

Раджпут снова встал и подошел к картам. Он поднял очки так, что они оказались у него над бровями, и склонился, чтобы лучше разглядеть содержимое часов. Наконец он выдернул из одной прорези карту и протянул ее Трейси.

– Когда начинается и когда заканчивается дневная смена? – включился в разговор Кинс, давая Трейси время рассмотреть карточку.

Раджпут вернулся к столу и сел.

– С четырех до полуночи.

– Что за человек Дэвид?

– Хороший работник. Очень хороший. Проблем нет.

– Я имею в виду, какой он как человек? Тихий, спокойный или наоборот? Как себя ведет?

У Раджпута была привычка то и дело поднимать ладони, как будто его собирались арестовывать.

– Хороший человек. Спокойный. Делает свою работу без всяких проблем.

– Он женат, холост? – продолжал Кинс.

– Женат. Двое иждивенцев.

– Значит, есть ребенок.

Раджпут кивнул.

Трейси протянула карточку Кинсу. Бэнкстон уходил с работы сразу после полуночи как раз в те дни, когда были убиты Анжела Шрайбер и Вероника Уотсон. Как сказал бы Вик, это уже кое-что.

– Мистер Бэнкстон работает в каком-то определенном отделе? – спросила она.

– Нет. Нет отделов. Сотрудники работают везде.

– То есть в отделе электрики, сантехники, стройтоваров? Разгрузка, погрузка, все на них, так? Занимаются тем, что есть сегодня?

– Да, именно.

– А в какие магазины «Хоум Депо» доставляются товары с этого склада?

– Они все расположены в Пьюджет Саунд.

– Сколько их?

– Двадцать четыре.

Много магазинов. И много накладных, которые придется просмотреть тому, кто захочет проследить, куда именно поставлялась полипропиленовая веревка с плетением буквой Z.

– А сами работники склада могут здесь что-нибудь купить?

– Да. Со скидкой.

– Как это работает? Как получают скидку?

– У каждого работника есть индивидуальный номер. Они хранятся в компьютере. Чтобы получать скидку, работник должен вводить свой личный номер при каждой покупке.

– Значит, существуют записи о том, платил тот или иной человек наличными или картой?

– Если он получал при этом скидку, то да.

Трейси посмотрела на Кинса, тот кивнул.

– Можно мы поговорим с мистером Бэнкстоном в вашем кабинете? – спросила Трейси.

– Да. Пожалуйста. – Раджпут пошел к дверям. – Я его позову.

– Нет, – остановила его Кроссуайт, не желая давать Раджпуту шанса поговорить с Бэнкстоном с глазу на глаз. Она показала на радиотелефон. – Пожалуйста, вызовите его сюда. Только не говорите зачем.

Брови Раджпута снова сошлись к переносице, но он все же взял трубку и нажал на кнопку. Аппарат издал короткий мелодичный сигнал.

– Дэвид?

После небольшой паузы мужской голос ответил:

– Да?

– Зайди ко мне, пожалуйста.

– Я только начал разгружать палету. Попозже нельзя?

Трейси помотала головой.

– Пожалуйста, зайди сейчас, – сказал Раджпут. – С палетой закончишь потом.

Трейси показалось, она услышала вздох.

– О’кей, иду.

Кинс вернул карточку Бэнкстона в прорезь, и они в неловком молчании стали ждать его появления.

– Могу я предложить вам кофе, чай? – начал Раджпут.

Трейси и Кинс отказались.

Дэвид Бэнкстон постучал в открытую дверь. Его взгляд быстро скользнул с Раджпута на Кроссуайт и Воробья, и выражение его лица изменилось с безразличного на обеспокоенное.

– Да, Дэвид. Входи, – сказал Раджпут. – Не беспокойся.

Бэнкстон шагнул в кабинет, и вид у него был не сказать чтобы уверенный. Он поправил очки в тяжелой черной оправе, которые придавали ему некоторое сходство с ученым, несмотря на буйную гриву рыжеватых волос и такую же косматую бороду.

– Дэвид, это детективы из управления полиции Сиэтла, детектив Кроссуайт и детектив Роу. Они хотели бы задать тебе несколько вопросов.

– О чем?

– Мне выйти? – спросил Раджпут.

– Да, пожалуйста, – сказала Трейси. Они поблагодарили Раджпута, пока тот выходил. Кинс закрыл за ним дверь.

В документах Бэнкстона из академии значилось, что он пяти футов одиннадцати дюймов ростом, но рабочие ботинки на толстой подошве прибавляли ему еще несколько дюймов, так что он смотрел Кинсу почти глаза в глаза, а в том было шесть и два[22]. Синие джинсы провисали под выраженным брюшком, оранжево-черные ремни от спинной скобы для переноски тяжестей напоминали упряжь.

– Присядьте, – сказала Трейси, показывая на один из двух стульев по их сторону стола.

Бэнкстон помешкал, но все же опустился на стул. Трейси развернула свой стул к нему, а Кинс выкатил из-под стола другой стул и поместился на нем сразу за ее спиной.

– Я могу называть вас Дэвид? – спросила Трейси.

– О’кей. – Бэнкстон поерзал, как будто никак не мог найти удобное положение. Робко улыбнулся. – Так в чем дело?

– Мы расследуем смерти трех женщин, произошедшие недавно в Сиэтле. Вы что-нибудь слышали о них, Дэвид?

Бэнкстон наморщил лоб.

– Гм, кажется, читал что-то в газете или, может, видел в новостях…

– То есть вы не уверены, – сказала Трейси.

– Нет, ну я, конечно, о них слышал. Только не помню где.

– А что именно вы читали или слышали? – спросила Трейси. – Просто чтобы я не тратила ваше время, повторяя то, что вы и так уже знаете.

Бэнкстона вдруг заинтересовало какое-то пятнышко на ковре.

– Ну только что их это, убили.

– И все?

Он неуверенно пожал плечами:

– Да, кажется. Ну я не очень-то помню. Вроде они были проститутками?

Кинс сунул руку в карман куртки, достал оттуда фото Николь Хансен, Анжелы Шрайбер и Вероники Уотсон и выложил их на край стола. Бэнкстон подался вперед и приподнял очки, чтобы рассмотреть их. Трейси внимательно вглядывалась в него, ловя малейший признак узнавания в лице Бэнкстона, но его выражение не изменилось.

– Вы узнаете кого-нибудь из женщин на этих фото? – спросил Кинс.

– Нет.

– А их имена – Николь Хансен, Анжела Шрайбер, Вероника Уотсон – они вам что-нибудь говорят?

Бэнкстон покачал головой.

– Нет, – сказал он тихо. – Я не обратил на эту новость большого внимания, понимаете?

Кинс собрал фотографии.

– Хорошо, спасибо. Мы хотим задать вам несколько вопросов о вашей работе.

– Да, конечно.

– Товары, которые вы здесь разгружаете и загружаете, те же самые, которые я могу найти в ближайшем к своему дому магазине «Хоум Депо»?

– Ну более-менее. – Бэнкстон ковырнул кутикулу на пальце, и Трейси обратила внимание на то, что ногти у него подрезаны очень коротко.

– Я вижу, вы работаете без перчаток, – сказал Кинс.

Бэнкстон завел руку куда-то назад, наклонился и вытащил пару черно-желтых рабочих перчаток.

– Я их просто снял.

– То есть обычно вы в перчатках? – настаивал Кинс.

– Обычно да. Но не всегда.

– Когда вы их снимаете?

Бэнкстон сложил губы трубочкой и выдохнул.

– Когда завтракаю, обедаю. Иногда потом забываю надеть, но сразу же вспоминаю, типа: «А, черт, где же мои перчатки?» – И он опять нервно улыбнулся.

– Вчера и в воскресенье вы работали в дневную смену? – спросила Трейси.

Бэнкстон поерзал, откинулся на спинку стула, поглядел в потолок.

– Да, кажется. Иногда дни путаются. Расписание-то меняется. – Та же тревожная улыбка.

– А когда заканчивается дневная смена?

– В полночь.

– И что вы делали после смены?

Плечо дрогнуло.

– Пошел домой.

– Вы женаты, Дэвид? – спросила Трейси.

Настроение Бэнкстона немедленно изменилось. Он выпрямился, напрягся, голос зазвучал агрессивно:

– А вам-то что за дело, женат я или нет?

– Просто интересно, был ли кто-нибудь у вас дома, когда вы туда пришли.

– А, это. Хм, нет, не было.

– То есть живете вы один?

– Она работала.

– Кто, ваша жена?

– Да.

– А кто она? – спросила Трейси.

– Она работает в клининговой компании; убирают дома в центре.

– По ночам? – переспросил Кинс.

– Да.

– А дети у вас есть? – спросила Трейси.

– Дочка.

– С кем она остается, когда вы и ваша жена работаете в ночную смену?

– С тещей.

– Она приезжает к вам? – спросила Трейси.

– Нет, жена завозит дочку к ней по дороге на работу.

– Значит, когда вы пришли домой в ночь с воскресенья на понедельник, там никого не было?

Бэнкстон покачал головой.

– Никого. – И снова выпрямился. – Могу я кое-что спросить?

– Конечно.

– Зачем вы меня об этом спрашиваете?

– Справедливо, – сказал Кинс и посмотрел на Трейси, прежде чем ответить. – Наша лаборатория обнаружила вашу ДНК на фрагменте веревки, найденной на месте преступления.

– Мою ДНК?

– Образец сохранился в компьютерной базе данных с тех пор, как вы служили в армии. Компьютер выдал его в ответ на наш запрос, так что нам ничего не оставалось, кроме как приехать сюда и раскопать все до донышка.

– Какие-нибудь соображения? – спросила Трейси.

Бэнкстон прищурился.

– Наверное, я мог коснуться ее, когда был без перчаток.

Трейси взглянула на Кинса, и они оба кивнули, как бы говоря: «Да, это вполне вероятно», чтобы успокоить Бэнкстона. На самом деле инстинкт подсказывал Кроссуайт обратное. Она сказала:

– Мы надеялись, что сможем определить, куда именно была доставлена та веревка, в какой из магазинов «Хоум Депо».

– Ну этого я не знаю, – ответил Бэнкстон.

– Разве здесь не ведут записи того, что и куда отправляется? И разве нельзя сопоставить конкретный кусок веревки с той или иной партией товара, выехавшей с этого склада?

– Не знаю. Понятия не имею, как это можно сделать. Это все компьютерные дела, а я здесь просто работяга, ясно?

– Чем вы занимались в армии? – спросил Кинс.

– Строителем был.

– Что делают строители в армии?

– Мы устанавливали базы.

– То есть?

– Заливали цементные основания, строили поворотные конструкции, палатки.

– То есть никаких боев? – уточнил Кинс.

– Нет.

– А палатки – они такие же, как в цирке, круглые такие штуки? – спросила Трейси.

– Вроде того.

– И их все еще растягивают на веревках, которые крепят к колышкам?

– Все еще.

– И вы этим занимались?

– Ну да.

– Хорошо, и вот еще что, Дэвид, – сказала Трейси. – Я знаю, что вы учились в полицейской академии.

– Откуда?

– Тоже из компьютера. Сведения есть в нашей системе. Так что, полагаю, вы знаете, что наша работа сводится не только к поиску подозреваемых, но и к их отсеву.

– Конечно.

– И мы нашли вашу ДНК на фрагменте веревки с места преступления.

– Так.

– Вот почему я спрашиваю вас: согласитесь вы прийти к нам по доброй воле, чтобы мы могли вас обелить?

– Прямо сейчас?

– Нет. После смены; когда вам будет удобно.

Бэнкстон задумался.

– Наверное, после работы я смогу. В четыре я заканчиваю. Жене только надо будет позвонить.

– Четыре – это хорошо, – сказала Трейси. Она так и не разгадала Бэнкстона до конца. С одной стороны, он, конечно, нервничал, что вполне понятно – не каждый день к человеку на работу являются два детектива из отдела убийств и задают вопросы; с другой стороны, взаимодействие с ними, кажется, даже доставляло ему удовольствие, а это могло свидетельствовать о том, что желание стать полицейским в нем так и не остыло, что он, возможно, из тех, кто настраивается на полицейскую волну, слушает сводки полиции и пожарных, тащится от полицейских шоу. Однако больше всего ее настораживало не это. Он трогал ту веревку руками, его учетная карточка свидетельствовала о том, что у него была возможность совершить убийства после работы, а когда он приходил домой, там никого не было, так что засвидетельствовать время его прихода никто не мог. Надо будет послать Вика и Дела с фотографией Бэнкстона в «Пинк Палас» и в «Танцы голышом», может быть, там его кто-нибудь опознает. И запустить данные в систему департамента лицензирования, выяснить, какую машину он водит.

– А что мне нужно будет сделать, чтобы… очиститься?

– Мы бы хотели, чтобы вы прошли тест на детекторе лжи. Вам будут задавать вопросы вроде тех, какие только что задавали мы – где вы работаете, кем и так далее.

– А тест проводить будете вы?

– Нет, – сказала Трейси. – Для этого есть специально обученные люди, но детектив Роу и я будем с вами рядом, поможем вам устроиться.

– О’кей, – сказал Бэнкстон. – Только жене надо позвонить.

– Отчитаться боссу, – ухмыльнулся Кинс. – Я тоже эту муштру прохожу.

Дэвид Бэнкстон посмотрел на него так, как будто не понял шутки.

Трейси и Кинс столкнулись с Виком и Делом на втором этаже здания суда округа Кинг – итальянцы несли в руках по две коробки с материалами. По внутренней лестнице все четверо спустились на редко используемый этаж, известный под названием 1-А, где Кроссуайт повела их по коридору к запертой двери, которую и открыла своим ключом. За ней оказалась еще одна лестница, металлическая, которая заканчивалась площадкой с металлической же дверью. Шаги по ней звучали гулко, как в корабельном трюме.

– Ощущение такое, как будто я на субмарине, – сказал Фац и поднял голову к потолку, где перекрещивались, сбегая по стенам, многочисленные трубы.

Трейси потянула на себя металлическую дверь, шагнула внутрь и щелкнула выключателем. Комната, примерно двадцать на двадцать футов, походила на бетонный бункер. Лампы дневного света на низком потолке мигали над шестью обшарпанными столами. Стены покрывали оспины от гвоздей, на которых карты, графики, снимки подозреваемых и жертв висели в семидесятые, когда здесь работала опергруппа по поиску первого знаменитого серийного убийцы северо-западного побережья, Теда Банди.

– Очаровательно, – сказал Дел, заглядывая в комнату с лестничной площадки.

Кинс шагнул внутрь.

– Значит, это и есть знаменитая Комната Банди.

Трейси рассказали о ней, когда она попросила выделить им какой-нибудь укромный уголок, чтобы обезопасить группу от утечек информации в том случае, если расследование пойдет быстро – или если оно застопорится. Комната оказалась именно такой, как ее описывали: маленькой и мрачной; хорошо хоть, два окна в деревянных рамах обеспечивали приток альтернативного света.

Кинс бросил взгляд на свой мобильный.

– Связь есть, так что можно будет объявлять миру, что мы еще живы.

– Давай, Фаццио, шевелись, – сказал Дел. – Эти коробки, знаешь ли, легче не становятся, пока ты тут стоишь.

Вик медлил на площадке перед входом, и вид у него был неуверенный и бледный.

– У этой комнаты плохая карма, – заявил он.

– Ты что, привидений боишься? – Дел прошел мимо него и плюхнул свои две коробки на ближайший стол. Его макушка оказалась в опасной близости от ламп. – Свет тебе оставить?

Фац неуверенно шагнул в комнату, и Трейси вспомнила, как он однажды говорил что-то о своей клаустрофобии.

– Я просто питаю здоровый пиетет перед мертвыми, будем говорить так. А эта комната видела слишком много зла.

– Может, возьмешь себе стол у окна, а, Вик? – сказала Трейси.

– Понял, Профессор.

Кинс закрыл дверь.

– Дом, милый дом. Ну что ж, по крайней мере, здесь тихо.

То ли слова Фаца о том, что эта комната видела слишком много зла, так подействовали на Трейси, то ли боязнь замкнутого пространства была свойственна и ей, хотя и в более слабом виде, но, как только Воробей закрыл дверь, мурашки побежали у нее по рукам, а волоски встали дыбом. В комнате было совсем тихо, только слегка гудели и пощелкивали потолочные лампы; затхлый воздух пах мокрым бетоном.

– Давайте не будем запирать, – сказала она и подперла дверь стулом.

На одну из стен они при помощи липкой ленты и гвоздиков повесили фотографии жертв, подозреваемых и мест преступления, а заодно и сделанные с воздуха снимки местности, которые показывали расположение мотелей и клуба «Пинк Палас» друг относительно друга. Поскольку сегодня был первый день работы их группы, Трейси заказала пиццу и салат, и настроение Вика заметно улучшилось. Пока техники устанавливали телефоны и компьютеры, они поели, собравшись за одним столом.

– Таксист говорит, что подобрал Веронику Уотсон у «Пинк Паласа», одну, а высадил у офиса мотеля, – сказал Фац. – Говорит, что не помнит, видел ли кого-нибудь поблизости, но он и сам там не задержался. Диспетчер подтверждает, что он получил вызов и подобрал седока в двух кварталах от мотеля. Судя по чекам, весь остаток ночи он был занят.

– А раньше он ее когда-нибудь возил? – Трейси подцепила на пластиковую вилку кусочек латука.

– Нет, он ее не вспомнил, – сказал Фац. – Правда, английский у него так себе.

– Как и у тебя, – вставил Дел.

– А у тебя, можно подумать, оксфордский акцент.

– Бэнкстон придет сегодня к вечеру пройти тест на полиграфе, – сказала Трейси. – Когда он уйдет, надо будет приставить к нему «хвост». Походите за ним пару вечеров, посмотрите, где он бывает.

– Почему за ним? – спросил Фац.

– Его учетные карточки на работе показывают, что он выходил в полночь в те вечера, когда убили Шрайбер и Уотсон. Мы уж попросили найти его карточку за прошлый месяц, посмотреть, не будет ли такого же совпадения и с Хансен. Возьмите его фото и вместе со снимками других подозреваемых покажите танцовщицам из «Пинк Паласа» и «Танцев голышом». Может быть, кто-нибудь его там видел.

Вик сделал запись в спиральном блокноте и взялся за следующий кусок пиццы. Тут они услышали шаги: кто-то шел к ним по металлической лестнице. Рон Мэйуэзер сунул голову в дверь и повертел ею, озираясь: туда ли он попал. Судя по его виду, это было не то место, где ему хотелось бы очутиться.

– Красота, – сказал он. – Морг, судя по всему, уже кто-то занял?

– Добро пожаловать назад, Коттер, – сказал Фац. – Воля тебе только снилась. – В полиции трудно отделаться от прозвища, особенно от удачного. Кто-то из их отдела посмотрел ночной показ старого комедийного сериала «Добро пожаловать назад, Коттер» и решил, что Мэйуэзер с его кудрявыми черными волосами и густыми усами – просто вылитый Гейб Каплан, актер, который снимался там в главной роли. Мэйуэзер терпеть свое прозвище не мог.

– Барни Миллер звонил, Вик. Требует назад свои штаны и тапочки.

Дел взвыл.

Мэйуэзер шлепнул на стул свой рюкзак и подцепил кусок пиццы.

– Какие новости? – спросила Трейси. Она просила Рона выяснить, есть ли какой-нибудь способ проследить путь конкретной партии веревки из склада в Кинге в ту или иную торговую точку «Хоум Депо».

– Ничего определенного, – сказал Мэйуэзер. – Но я еще работаю над этим. Пока известно одно: все, что входит на склад и выходит с него, помечается штрихкодом.

– А можно по этим кодам определить тип веревки? – спросила Трейси.

– Пока не знаю. Один парень обещал выяснить. Жду, пока он позвонит. У нас телефон есть?

– Мы над этим работаем, – сказал Кинс. – Пользуйся мобилой. Связь есть.

– Супервайзер говорит, что они могут отследить покупки работников по их индивидуальным номерам, – сказала Трейси. – Проверь, делал ли служащий по имени Дэвид Бэнкстон какие-нибудь покупки в последние полгода.

Мэйуэзер записал имя, взял рюкзак и отошел со своим куском пиццы за свободный стол.

Кинс встал и бросил свою бумажную тарелку в корзину для мусора.

– Позвоню пока нанимателю Таггарта, узнаю, не появлялся ли он на работе в последнее время.

Зазвонил телефон на столе Трейси.

– Телефон у нас есть, – сказала она и подняла трубку. – Детектив Кроссуайт слушает.

– Детектив, это Дэвид Бэнкстон.

Трейси взглянула на часы.

– Да, Дэвид. Спасибо, что позвонили.

Кинс послал ей выразительный взгляд, она кивнула.

– Я, знаете, это… не смогу сегодня.

– Нет? – Она потрясла головой, давая Кинсу понять, что Бэнкстон отказывается.

– Теща заболела, не с кем оставить дочку. Так что мне надо домой.

– А ваша жена не дома?

Последовала пауза.

– Ее сегодня вызвали пораньше, а она позвонила матери узнать, сможет ли та посидеть с дочкой, пока я не приду.

– А завтра?

– Завтра я тоже не могу. Надо сидеть с дочкой, а потом у меня ночная смена.

– Тогда скажите мне, в какой день вам удобно? Нам очень важно вас исключить.

– Мне надо узнать свой график и переговорить с женой, тогда я вам позвоню.

– Завтра позвонить сможете?

– Да. В смысле, попытаюсь. Мне пора идти. Я еще на работе. Нам тут запрещают звонить по личным делам. – Бэнкстон отключился.

Трейси поглядела на Кинса.

– Говорит, что не сможет прийти; надо смотреть за дочкой.

– Может быть, он решил, что исключить его из списка подозреваемых – не главная наша задача.

Последний известный наниматель Брэдли Таггарта сообщил Кинсу: тот позвонил, сказал, что увольняется, и просил дать ему расчет.

– Работодатель предлагал переслать ему чек по почте, но Таггарт заявил, что придет и заберет его сам, – сказал Кинс Трейси.

– А он не сказал когда? – спросила Трейси.

– Сегодня днем. Мы с ним уже разминулись. Наниматель говорит, что он явно на чем-то торчал, так что избавиться от него было удачей. Еще он назвал его «безнравственным типом».

– А куда тот пошел, он тебе не сказал?

– Он – нет, но один парень, который работает там на складе, сказал, что в дни получек Таггарт любит выпить в одном месте на Пайонир-сквер, называется «На посошок».

– Может, перехватим его там.

«На посошок», бар в одном из невысоких кирпичных домов на Первой авеню, демонстрировал признаки того, что к вечеру здесь соберется изрядное количество посетителей, особенно для середины рабочей недели. Уже сейчас кто-то сидел над пивом в кабинке, а кто-то гонял шары в дальнем конце длинного и узкого пространства бара. Трейси опознала Таггарта по фото с его водительского удостоверения. Он сидел на высоком табурете и потягивал из стакана нечто цвета янтаря, а на стойке перед ним стояла бутылка «Будвайзера». Внимание Брэдли приковал к себе экран телевизора над стойкой: показывали мотогонки, и он следил, как гонщики на грязных мотоциклах преодолевают грязную и скользкую трассу. Таггарт был некрупного сложения, но любил строить из себя крутого, о чем ясно говорил его выбор одежды: черная кожаная жилетка, черные байкерские сапоги и черные джинсы с характерной потертостью на левом заднем кармане – такие часто бывают у любителей жевательного табака. Еще Трейси обратила внимание на ножны, которые болтались у него на боку.

Она вышла и описала ситуацию Кинсу, который тем временем припарковал их машину, загородив кому-то выезд, и они стали ждать подкрепления. Не прошло и минуты, как явились два патрульных автомобиля. Трейси отправила один в проулок за зданием, а второму велела стать за углом, где он не попался бы на глаза тому, кто стал бы смотреть на улицу через большую стеклянную витрину бара.

Она и Кинс вошли в бар вместе. Кроссуайт подсела к стойке, от Таггарта ее отделял всего один табурет. Еще два табурета слева от него занимала какая-то парочка, и Кинсу пришлось устроиться в конце стойки, рядом с задней дверью.

– Брэдли Таггарт! – окликнула Трейси.

Тот равнодушно взглянул на нее и взял со стойки бутылку с пивом. Глаза у него точно остекленели, одно колено под стойкой так и прыгало. Видимо, он либо срочно нуждался в дозе, либо отходил от последней.

– Кто спрашивает? – Он поднес к губам бутылку. Татуировка в виде разноцветных языков пламени покрывала обе его руки от запястья до локтя. Правый бицепс украшала татуировка: кинжал с каплями крови.

Трейси показала Таггарту свой значок и удостоверение личности. Он фыркнул и продолжал как ни в чем не бывало смотреть мотокросс, но Кроссуайт заметила, как подались вперед его колени, коснулись пола подошвы сапог, и поняла, что он думает дать тягу.

– В конце стойки сидит полицейский, у входа – еще двое, – сказала она.

Таггарт бросил взгляд туда, где теперь уже стоял Кинс.

– И что?

– А то, что я прошу тебя положить обе руки на стойку так, чтобы я их видела.

– Зачем? Я ничего не делаю.

– Ордер на твой арест все еще открыт.

– Фигня.

У Таггарта была привычка запускать в волосы пятерню, как гребень.

– Ты пропустил судебное заседание по обвинению в хранении наркотиков.

– Мой адвокат с этим разобрался.

– Видимо, не до конца. А еще ты нарушил одно из правил своего условного заключения, бросив работу.

– Может, я получше нашел.

– Тогда ты должен сообщить об этом твоему офицеру. Ордер на твой арест еще в силе.

Брэдли поднес бутылку к губам и запрокинул голову.

– Мне нужен адвокат.

– Ты, кажется, говорил, что он у тебя есть.

– Мне нужен другой.

– Об этом ты подумаешь, когда тебя арестуют. Где ты был в последние два дня?

– Горевал.

Да, так мы далеко не уедем.

– Так как же, мистер Таггарт?

Он отставил бутылку и снова взялся за стакан.

– Я еще не закончил пить.

– Значит, не судьба.

Таггарт поставил на стойку стакан с жидкостью так, что стукнуло донышко, и нагло ухмылялся, глядя на нее.

– Может, еще мне погадаешь?

– Охотно. Через эту дверь ты выйдешь в наручниках. Выбирай: будешь идти ногами или ехать задницей по полу, а я буду волочить тебя за собой.

– Эй, думаешь, на тебя управы не найдется? А если я тебя в излишней жестокости обвиню?

– Я прошу – положи руки на стойку так, чтобы я их видела. На тебя открыт ордер на арест. Я имею полное право забрать тебя сейчас.

– Сама будешь меня шмонать, а, офицер? – Он подмигнул. – У меня в штанах есть тепленький стволик.

Она кивнула Кинсу, тот подошел. Таггарт глянул через левое плечо. Вздохнул и отставил бутылку. Демонстративно поднял обе руки в воздух – сдаюсь, мол, – и так шлепнул ладонями о стойку, что люди вокруг завертели головами. Парочка слева тут же смылась от греха подальше. Трейси шагнула негодяю за спину и протянула вперед правую руку. Кольцо наручников замкнулось как раз под серебряным браслетом-змейкой с двумя красными камешками-глазами. Когда она стала заводить руку Таггарта ему за спину, вращающийся табурет повернулся. Левая рука задерживаемого взлетела вверх и цапнула ее промеж ног.

Застигнутая врасплох, Трейси, не думая, заехала ему локтем в лицо, да так, что услышала звук удара кости о кость. Потом схватила его за волосы на затылке и ткнула лицом в стойку. Кинс среагировал сразу, всем телом прижав Таггарта к стойке, а тот начал извиваться под ним и орать:

– Вы все свидетели! Я ничего не сделал! Полицейская жестокость! – Кровь лила у Таггарта из носа, пачкая ему зубы.

– Эй! – Бармен, которого до сих пор нигде не было видно, вдруг возник за стойкой. – Это что, так необходимо?

Трейси сумела завести левую руку Таггарта ему за спину и замкнула наручники. Она вытащила из ножен на бедре арестованного нож, передала его одному из подошедших патрульных офицеров и быстро обхлопала Брэдли на предмет другого оружия.

Ничего не найдя, она скомандовала:

– Вставай.

Она сдернула Таггарта со стула, но тот продолжал упираться. Наступив ботинком на каплю крови, он поскользнулся и плеснул пивом себе под ноги. Прежде чем Трейси или Кинс успели хотя бы протянуть ему руку, он упал, да так, что треснулся затылком о плиточный пол.

– Вот уж это совсем ни к чему, – сказал бармен.

– Дайте мне адвоката, – выл Таггарт с пола. – Вы все свидетели. Полицейская жестокость! – Люди вокруг стали проявлять интерес, оживились, – это уже был дурной знак, – в полицейских полетели упреки и оскорбления. Чувствуя, что ситуация накаляется, Трейси и Кинс подхватили тело под руки и поволокли его, вопящее и сопротивляющееся, через заднюю дверь наружу, к патрульной машине.

По дороге решили везти негодяя в тюрьму округа Кинг – пусть охолонет там, в камере. Судя по тому, как он продолжал вести себя в машине, а затем и во время оформления, Трейси показалось, что процесс должен занять неделю, не меньше. Зато слух о стычке в баре разлетелся по отделу тяжких насильственных почти мгновенно. Билли позвонил ей и сказал, что ее вызывает к себе Ноласко и что голос у него недовольный. Трейси даже не надеялась на понимание со стороны человека, который сам однажды схватил ее за грудь при полной комнате курсантов, демонстрируя им технику обыска охлопыванием. Кинс пошел с ней, хотя вообще-то он не видел, как Таггарт лапнул Трейси, потому что тот как раз отвернул стул. Он видел только ее реакцию.

Жалюзи в кабинете Ноласко были опущены, зато дверь открыта. Он сидел и разговаривал по телефону. При виде них он побагровел, под кожей заходили желваки. Он указал им на два стула. Трейси и Кинс сели.

– Да, сэр, я понял. Да, будет сделано. – Джонни положил трубку. Молча прикрыл ладонью лицо и, не открывая глаз, заговорил: – Пожалуйста, скажите мне, что это не вы только что сломали человеку нос в баре, где было полно народу.

– Подозреваемому, – уточнила Трейси.

Ноласко опустил руки.

– Что?

– Я сломала подозреваемому нос в баре, где было полно народу.

– Ты что, издеваешься надо мной, Кроссуайт? Этот тип орет, что он всех засудит!

– Мы знаем. Мы там были.

– Да, конечно, а ты знаешь, что мы уже получили пять звонков, и ни одного в твою пользу? Свидетели говорят, что ты сначала треснула его мордой об стойку, а потом сделала ему подсечку ногой, так что он грохнулся затылком об пол.

– Все было не так, капитан, – сказал Кинс. – Этот тип ее лапал.

– Вот пусть она сама это и скажет, Воробей. А у тебя еще будет шанс написать докладную. И ты будешь ее писать, эту докладную, будешь, я тебе гарантирую, потому что иначе управление по связям с общественностью меня затрахает. А сейчас вали отсюда.

– Прошу прощения, капитан, – начал Кинс, – но я могу подтвердить…

– Это моя проблема, Воробей. Мне не нужно твое дерьмовое подтверждение. Если состоится расследование, они просто заявят, что ты повторяешь ее слова, и все. Так что вали отсюда и садись писать докладную.

Кинс встал, глянул на Трейси, повернулся и пошел к выходу.

– И дверь за собой закрой! – крикнул Ноласко ему вслед. Когда дверь закрылась, он продолжил: – Знаешь, кто это был сейчас, по телефону?

– Нет, капитан.

– Мартинес. Сказал мне, что именно сейчас, когда тень от расследования департамента юстиции еще висит над нашими головами, мы выбрали худшее время для подобных происшествий. И что я должен ему ответить?

– Скажите, что Таггарт сопротивлялся аресту.

– Кто такой Таггарт?

– Бойфренд Вероники Уотсон. Его наниматель позвонил нам и сказал, что он сейчас пьет в баре на Пайонир-сквер. Мы его проверили, и оказалось, что ордер на его арест открыт и что он к тому же нарушил правила условного заключения, бросив работу. Я трижды попросила его положить руки на стол. Я сказала ему, что твердо намерена покинуть этот бар вместе с ним и что он либо пойдет сам, в наручниках, либо я поволоку его силой. Он положил руки на стол.

– То есть подчинился.

– Нет.

– Но ты же говоришь, он положил руки.

– Положил, и я надела ему наручник на правое запястье. Тут он развернул свой стул и стал меня лапать.

– Как?

– За промежность.

– У него было оружие?

– Нож.

– Он причинил тебе какой-то физический ущерб?

– Нет, капитан.

– И никто этого не видел.

– Спросите у них.

– Бармен говорит, что видел, как ты приложила этого парня мордой об стойку.

– Бармен пришел уже после того, как Таггарт меня схватил.

– Значит, ты его все-таки приложила.

– Я применила локтевой захват, чтобы обездвижить его.

– А как его голова оказалась на полу?

– Когда мы стянули его со стула, он поскользнулся.

– И никто не успел его подхватить?

– Видимо, нет.

Ноласко взъерошил волосы рукой.

– При всем том, что у нас происходит, ты не могла найти в себе сил контролировать свое настроение?

– Мое настроение тут ни при чем. Он сам спровоцировал конфронтацию. На боку у него висел нож, а еще он сказал мне, что у него пистолет в брюках.

Ноласко подался вперед.

– Неужели?

– Нет.

– Что-нибудь еще?

– Нет, капитан.

Джонни смотрел в упор.

– Знаю я, о чем ты сейчас думаешь.

– Я ничего не думаю, капитан.

– Ты думаешь, что я не буду за тебя задницу рвать.

– Такая мысль мне даже в голову не приходила.

– Ну так и я тебе не спущу.

– Сэр?

– Ты сама напросилась быть старшей в группе по поимке Ковбоя. Так что теперь не отвертишься.

– Я и не пытаюсь отвертеться.

– А когда ты облажаешься, то не сможешь обвинить меня и сказать, что я все это подстроил из-за того, что случилось двадцать лет назад.

Так вот, значит, в чем дело. Вот почему Ноласко сам предложил ее в качестве старшего офицера, вот почему он дал ей не группу, а кожу да кости. Он хотел, чтобы она провалилась. Хотел, чтобы каждое новое убийство, совершенное Ковбоем, легло пятном на ее послужной список.

– Мы закончили? – спросила Трейси.

– Я сообщу в управление, где тебя найти.

Проходя через отсек, Трейси увидела на своем столе коричневую коробку и удивилась, но тут же, увидев под номером на крышке имя – Бет Стинсон, – все вспомнила. Она взяла коробку, спустилась по лестнице в гараж и сунула ее в кабину своего грузовика. После этого она пошла в Комнату Банди.

Кинс разговаривал по своему настольному аппарату, но положил трубку, едва она вошла.

– Я перезвоню, – сказал он. – Да, я поговорю с ним, как только вернусь домой. Не знаю. Надеюсь, что не слишком поздно.

– Все в порядке? – спросила Трейси, как только Кинс отключился. Судя по тону, он говорил сейчас с Шанной.

– Что?

– Дома. Все нормально?

– У Эрика завал с алгеброй.

– Я думала, у него хорошо с математикой.

– Обычно да. Вот мы и не знаем, в чем тут дело. Может быть, подружку завел. А что у Ноласко?

Она сунула сумку в нижний ящик своего стола.

– Да ничего. Пожевал мою задницу, предупредил, что лед подо мной тонкий. Может, ему репетитора нанять?

– Об этом мы и говорили, но репетитор денег стоит. Адвокатам звонить будешь?

– Не знаю пока.

– Если начнется расследование, тебя должен кто-то представлять.

– У нас уже есть компьютеры? – Она повозила по столу мышкой, и на мониторе всплыл привычный хранитель экрана – летающие окна.

– Трейси?

Может быть, то была ложная гордость, но Трейси не хотелось говорить Кинсу, что Ноласко назначил ее старшей по группе только потому, что желал ей провала и надеялся пустить ее карьеру под откос. Ей нужно было, чтобы Воробей и все остальные верили, что она это заслужила.

– Ноласко пообещал поддержать меня, если что.

Кинс сунул руки в карманы и некоторое время смотрел на нее в упор.

– Это он так сказал?

– Да, он так сказал. – Она дернула плечом. – Сама удивилась.

– А еще что-нибудь он сказал?

– Спрашивал, когда мы уже этого говнюка поймаем.

Моросящий дождь брызгал в ветровое стекло грузовика, когда Трейси выезжала с парковки вскоре после семи вечера. Она решила вернуться домой в человеческое время: ей не терпелось просмотреть материалы по делу Бет Стинсон. Когда она ехала по Западному мосту, морось уже превратилась в нормальный дождь, и ветер морщил воды Эллиот Бей. От его порывов вздрагивал грузовик. Когда она съезжала с моста на Адмирал Уэй, дождь уже хлестал так, что «дворники» еле с ним справлялись.

Она помахала патрульному офицеру в машине, припаркованной напротив ее дома, и свернула в гараж. Когда въездная дверь за ней закрылась, Трейси вытащила из машины коробку с делом Бет Стинсон. Поддерживая коробку согнутой в колене ногой, она изловчилась достать ключ, отперла дверь и шагнула внутрь. Она сразу поняла, что в доме кто-то есть. Услышала приближающиеся шаги, уронила коробку, выхватила «глок» и прицелилась в направлении звука.

– Сюр…! – Дэн проглотил конец слова и уронил бокалы с вином, которые держал в руке. Они разбились, вино брызнуло во все стороны.

Трейси опустила пушку. Сердце ее стучало, как молот, колени стали ватными.

Краска сбежала с лица Дэна, кажется, ему даже трудно было дышать.

– Сюрприз, – наконец выговорил он, точнее, прокаркал.

Трейси привалилась к стене.

– Что ты здесь делаешь?

– Арбитраж кончился, я вернулся пораньше, приготовил тебе обед. Хотел тебя удивить. Кажется, мне это удалось.

У нее было такое чувство, как будто ее ударили под дых.

– Почему ты не позвонил?

– Чтобы не портить сюрприз.

– Где твоя машина?

– Оставил через дорогу. Не хотел загораживать въезд, и потом, тогда опять же сюрприз не получился бы.

Трейси прикрыла глаза, в голове все плыло от избытка адреналина.

Дэн тронул ее за плечо.

– Эй, ты в порядке? Это я должен был…

Она привалилась к нему, спрятала лицо у него на груди, борясь со слезами гнева, усталости и обиды.

Дэн обнял ее.

– Эй, что ты? Все же в порядке. Со мной ничего не случилось.

Она отпрянула, сделала глубокий вдох, успокаиваясь.

– Прости меня, Дэн.

– Не надо просить прощения; я же знаю, что у тебя сейчас на работе творится, сюрпризы тебе ни к чему. Надо было позвонить.

– Нет. Ты все правильно сделал, хотел сделать мне приятное, а я… я просто сорвалась, устала. – Она быстро вытерла щеки. – Все в порядке, правда. Я очень рада, что ты здесь. – Она заставила себя улыбнуться и огляделась. – А где мальчики?

– Я же сразу со слушания. Позвонил соседу, попросил его заглянуть к ним, чтобы они не разнесли дом. Ты уверена, что все в порядке? – спросил он.

– Последние дни были не очень. А так все в норме. – Она прошла в кухню, взяла бумажное полотенце и высморкалась. Двадцать лет она прятала свои эмоции. И, надо сказать, это было легче, чем признать, что она осталась совсем одна, без семьи, и что, несмотря на все ее усилия добиться справедливости ради Сары, то дело для нее так и не кончилось.

– Есть хочешь? – спросил ее Дэн.

– Вообще-то, – сказала она, подходя к Дэну и обнимая его обеими руками, – я настроена на сострадательный секс.

Не в силах заснуть, Трейси тихо выскользнула из кровати, чтобы не будить Дэна. В холле она разыскала коробку с материалами по делу Бет Стинсон – она так и лежала там с тех пор, как Трейси ее уронила, – и устроилась с ней за столом в столовой. Открыла не сразу. Провела пальцами по крышке, где скопился толстый слой пыли, и вспомнила, как полгода назад вытащила из стенного шкафа у себя в спальне другую похожую коробку, с материалами, которые она собрала по делу Сары.

Много лет назад она пришла к выводу, что расследование исчезновения ее сестры зашло в тупик, и убрала их подальше, твердо намереваясь продолжать жить своей жизнью. Она вспомнила, какое чувство безнадежности она тогда испытывала, как велико было ощущение потери. Кроссуайт и не ожидала, что когда-нибудь раскроет эту коробку снова. А потом двое охотников наткнулись на человеческие останки в горах над Седар Гроув, и у Трейси снова появилась надежда. Когда судмедэксперт подтвердил, что это останки Сары, сестра снова достала коробку и возобновила расследование.

Она понимала, что стоит ей открыть коробку с надписью «Бет Стинсон», и пути назад, возможно, уже не будет, однако она сомневалась, чтобы родители жертвы, уверенные, что убийца их дочери давно и благополучно отбывает свой срок, согласились пережить этот кошмар еще раз.

И все же сняла крышку, вытащила первый попавшийся документ и стала читать.

Просидев над бумагами не меньше часа, она услышала, что сзади к ней подходит Дэн. Он нагнулся, обхватил ее руками, уперся подбородком ей в ключицу.

– Не слышал, как ты встала. – Голос у него был сиплый спросонья и усталый.

– Не хотела тебя будить.

Он зевнул, сел на стул рядом, кивнул на разложенные по столу бумаги и спросил:

– Что это у тебя такое?

– Одно старое дело. Наткнулась на него, когда искала что-нибудь похожее на случай Хансен.

– В каком смысле похожее?

– Ты вовсе не хочешь сейчас все это слушать. Возвращайся в постель. Завтра тебе не вставать.

– Я уже проснулся.

– Тогда давай я заварю чай.

Вернувшись за стол, Трейси обхватила свою кружку с чаем обеими ладонями и стала рассказывать, что ей удалось узнать о Бет Стинсон и Уэйне Герхардте.

– Герхардт приходил в дом Стинсон в Северном Сиэтле по вызову, чинил что-то в ванной. Никаких других связей между ними нет, по крайней мере, судя по материалам дела.

– А идея в том, что он вернулся в дом Стинсон ночью и убил ее, – сказал Дэн.

– Они нашли свидетеля – Джо Энн Андерсон, соседку из дома напротив, которая утверждает, что видела, как мужчина, по описанию похожий на Герхардта, покидал дом Стинсон рано утром.

– Но…

– Было еще темно, и, по ее словам, она не была уверена, надела ли она очки.

– Думаешь, она все выдумала?

В голосе Дэна послышалось сомнение.

– Нет, не думаю. Но, понимаешь, полиции она сказала, что встала попить воды и, стоя на кухне у раковины, вдруг увидела мужчину, он был у дома напротив. В то время ей было шестьдесят два года, она страдала близорукостью, а у раковины наверняка стояла без очков.

– Тогда как же она его опознала?

– Здесь сказано, что она сначала выбрала его фото из нескольких предложенных ей полицией, а потом опознала еще раз, вживую. – Трейси протянула Дэну отпечатанную копию заявления свидетеля. – В списке оплат, проведенных с кредитной карты Стинсон, была зафиксирована выплата компании «Рото-Рутер», они и сопоставили отпечатки пальцев Герхардта с теми, которые нашли у Стинсон в кухне и в ванной.

– У Герхардта не было алиби?

– Он жил один. Говорит, что спал ночью.

– А где тут связь с парнем, убивающим танцовщиц?

Трейси протянула Дэну пару фото с места преступления. Он взглянул на них и отложил в сторону.

– Неудивительно, что ты не спишь.

Трейси поерзала на стуле.

– Дело не только в том, что Стинсон нашли связанной. Посмотри на комнату.

Дэн опять посмотрел на фото.

– Аккуратно прибрана. Никаких признаков борьбы.

– Посмотри на кровать.

– Застелена.

– Все кровати в комнатах мотелей тоже были застелены, а одежда жертв аккуратно свернута и положена с краю. Стинсон умерла рано утром. Так с чего у нее была застелена кровать?

– А ДНК?

– Вот это самое интересное; пробы ДНК были взяты с одежды Стинсон и из-под ее ногтей, но их никто так и не проанализировал.

– Это почему же?

– Не знаю. Может быть, прокурор не видел надобности. У них ведь был свидетель. Отпечатки пальцев. Днем Герхардт был дома. Алиби у него не было. Да и распознавать ДНК сейчас умеют куда лучше, чем в те годы.

– А куда смотрел адвокат? Почему он не потребовал провести анализ?

– И опять не знаю. Его назначил суд. Должно быть, он и уговорил Герхардта признать себя виновным после заявления соседки. На этом все и кончилось.

– То есть сторона обвинения решила, что у них есть все необходимое для вынесения приговора, – сказал Дэн, – а анализ ДНК, если окажется, что она принадлежит не Герхардту, только усложнит дело.

– Я тоже так думаю.

– Сторона защиты демонстрирует либо леность, либо глупость, либо то и другое сразу и уговаривает Герхардта признать себя виновным.

– Ну, может, не такую уж и глупость. Герхардт стоял перед выбором: смертная казнь или жизнь. В итоге получил двадцать пять лет. Из тюрьмы он выйдет в пятьдесят с небольшим.

– Но если он был не виноват, то почему было не сделать хотя бы тест ДНК?

Она покачала головой.

– Потому что результат мог и не подтвердить его невиновность.

Она протянула Дэну бланк СОРУ.

– Детектив, который заполнял это, поставил галочку в том квадратике, который означает, что Бет Стинсон была изнасилована, и, наверное, поэтому я не нашла это дело сразу, как только стала искать соответствия. Ни одна из трех жертв нашего Ковбоя изнасилована не была, что вообще-то необычно для подобного рода преступлений. – Она протянула Дэну отчет медэксперта по Бет Стинсон. Он прищурился, пытаясь прочесть его без очков.

– Я тебе расскажу, – сказала Трейси. – Они погрузили в полости ее тела специальный тампон для проверки наличия в них спермы и ничего не нашли.

– Презерватив?

– Никаких следов лубриканта или спермицида тоже обнаружено не было.

Дэн откинулся на спинку стула. Трейси поняла, что он скажет, еще раньше, чем он открыл рот.

– Знаешь, что будет, если ты предашь огласке эти факты? Журналисты тебя распнут. Будут орать, что ты пытаешься выпустить на свободу еще одного убийцу.

– Знаю. Да и Ноласко не допустит никакой огласки, – сказала она.

– А он здесь при чем?

– Он и его напарник расследовали это дело.

Дэн положил документы.

– Вот почему ты просматриваешь все это здесь, а не на работе.

– Вик говорил мне, что Ноласко и его напарник, Хетти, любили похвастаться своим безупречным послужным списком, – сказала Трейси, – но в отделе поговаривали, что они не всегда при этом соблюдали букву закона.

– Тем меньше у него причин хотеть, чтобы ты копалась в его старых делах.

– Но что, если я права, Дэн? Что, если Герхардт ни в чем не виноват, а тот тип, который убил Бет Стинсон, все еще на свободе и снова принялся убивать?

После минутного молчания Дэн задал вопрос:

– Что тебе нужно знать? И как бы ты это узнала?

– Поговорила бы со свидетельницей, чтобы понять, что она видела и чего не видела. Спросила бы у нее, почему она была так уверена, что это Герхардт. Поговорила бы с другими свидетелями. В деле нет никаких указаний на то, что Ноласко или Хетти их опрашивали.

– Потому что они сразу зацепились за этого парня?

– Таково мое предположение. И, наконец, я бы все же провела тест ДНК. Но я придумать не могу, как мне все это провернуть, когда Ноласко следит за каждым моим шагом и так и ждет, когда я облажаюсь.

– А что, если этим займусь я?

Она улыбнулась.

– Я не могу просить тебя об этом, Дэн. У тебя свои дела, своя карьера. А это моя работа.

– Мой клиент только что получил выплату по неустойке, выраженную семизначной суммой, а я прикарманил от нее тридцать процентов. Так что время у меня есть. Ты мне только разреши, а я похожу, поразнюхиваю. Поговорю со свидетельницей, разузнаю, что да как. Все, что я выясню, я сразу доложу тебе.

– В любом другом случае я бы сказала «нет», – ответила Трейси, причем внутренний голос подсказывал ей именно это. «Скажи “нет”. Не втягивай его в свою профессиональную жизнь». Верный способ убить отношения. Но небо за стеклянными панелями балконной двери уже светлело, предвещая новое утро, и Кроссуайт с напряжением ждала, что вот сейчас зазвонит ее мобильник или городской телефон, она снимет трубку и услышит, что в очередном мотеле найдено еще одно тело.

Утром Трейси и Кинс наблюдали за Таггартом сквозь одностороннее стекло. В красной арестантской пижаме тюрьмы округа Кинг он походил на петуха, с той только разницей, что он то и дело перекладывал голову с одного плеча на другое, а коленки у него бесконтрольно прыгали.

– Отходит от какой-то дряни, – сказал Кинс. – Мет?

– Похоже на то, – отозвалась Трейси.

– Ну ты его разукрасила, – сказал Кинс с улыбкой. У Таггарта заплыли оба глаза, нос распух и смотрел слегка вбок, на переносице виден был небольшой порез. – И как ты теперь собираешься его разговорить?

– Он стреляный, – сказала Трейси. – Знает, что за неявку в суд мы его долго не продержим. Если в его квартире ничего не найдут, он выйдет.

На основании письменного запроса Кинса Серабоне оформил ордер на обыск квартиры и машины Вероники Уотсон. Дуэт итальянцев был сейчас там, вместе с командой криминалистов.

– По-моему, Кин точно про него сказал, – продолжила Трейси, имея в виду офицера, который следил за тем, как Таггарт исполняет условия своего освобождения. – Он больше хорохорится и корчит из себя крутого, а сам просто вонючий хорек. Если к нему сейчас явлюсь я, он не обрадуется. Не хочешь попробовать его расколоть?

Таггарт начал выплевывать угрозы, стоило только Трейси потянуть на себя дверь комнаты для допросов. Он даже приподнялся со стула, но цепь, которая соединяла наручники у него за спиной со специальным глазком в полу, удержала его на месте.

– Я все ваше отделение засужу за полицейскую жестокость и произвол.

Трейси направилась к одному из двух стульев, которые стояли напротив Брэдли, отделенные от него металлическим столом, а Кинс шагнул к нему, твердо положил ладони ему на плечи и усадил.

– Моя напарница собиралась снять с тебя наручники, но я ей отсоветовал. Я сказал ей, что ты можешь опять взяться за свои глупости, и тогда ей придется еще раз напинать тебе задницу.

– Никуда она меня не пинала. – Таггарт перевел взгляд на Трейси. – Это был дешевый прием. Мой адвокат из тебя антрекотов нарежет.

Кинс подался к нему.

– Это тот самый адвокат, который не сумел отвести от тебя обвинение в хранении наркотиков? Как ты думаешь, справится он на этот раз с ордером на твой арест за неявку в суд, плюс нарушение условий досрочного, плюс нападение на офицера полиции? Так что устраивайся поудобнее, Брэдли. Скорый выход на волю тебе не грозит. Можешь, кстати, подыскать себе пока адвоката поприличнее.

– Я вам говорю, то судебное слушание – ошибка. Мой адвокат с этим разберется, и через час я уже буду вносить залог.

– За убийство под залог не отпускают, – сказал Кинс.

Таггарт фыркнул:

– Ну и шуточки у вас.

– Думаешь, это шутка? – сказал Кинс. – Вероника убита. Жила она с тобой. У нас есть свидетели, которые утверждают, что ты выставлял ее на панель. Есть соседка, которая подтвердит, что вы с ней собачились и орали друг на друга и днем и ночью и что ты ее бил. Танцовщицы в «Пинк Паласе» говорят, что видели тебя в воскресенье вечером в клубе, где ты разговаривал с ней. Все заявления даны под присягой. А знаешь, что производит на судей самое неотразимое впечатление? Они самые, заявления, данные под присягой. И чем больше, тем лучше. Так что захлопни свой рот и перестань молоть чепуху.

Таггарт стал смотреть в угол комнаты. Теперь он очень походил на ребенка, который дуется.

– Зачем ты в воскресенье вечером приходил в «Пинк Палас»? – спросил Кинс.

Но арестованный решил пойти по второму кругу.

– Вот что я вам скажу. Мне нужен адвокат.

– Ладно. – Кинс выпрямился, подошел к двери, открыл ее и заговорил с двумя офицерами охраны, которые ждали в коридоре: – Заберите его. Посадите его на семьдесят два часа в камеру, а я пока поговорю с прокурором, пусть готовит обвинение в убийстве.

Таггарт презрительно выставил подбородок – еще одна ужимка крутых парней, – но Трейси увидела неуверенность в его глазах еще до того, как он раскрыл рот.

– Ладно. С ним я поговорю. С тобой не буду.

– Повезло тебе, – сказала Кроссуайт Кинсу, который стоял в дверях.

– Дело обстоит так, Брэдли. По закону в момент допроса в комнате должны находиться два офицера. Так что если ее здесь не будет, то и меня не будет тоже, а ты отправишься в камеру дожидаться привлечения к суду. – Кинс помолчал. – Так как же?

Мозги Таггарта явно усиленно работали, он даже глаза закрыл, словно борясь с головной болью. Колени ходили ходуном.

– У нас еще дела есть, Брэдли. Ты будешь говорить или как?

– Хорошо.

– Хорошо что?

– Хорошо, с тобой я поговорю.

– То есть ты отказываешься от своего права на адвоката?

– Как скажешь.

– Нет, не «как скажешь». Это ты должен сказать, не я. Не хочу, чтобы потом какой-нибудь законник заявил, что мы вырвали у тебя признание силой.

– Хорошо. Я согласен говорить с тобой без адвоката.

Кинс сел рядом с Трейси.

– Тогда давай начнем с того, зачем ты приходил в «Пинк Палас» в воскресенье вечером.

– Деньги были нужны. Да и вообще, что тут такого? Это же открытое заведение.

– Сколько ты там пробыл?

– Пять минут. Меньше даже. Ви сказала, что, пока она не сдаст свою долю чаевых, денег не будет. И я ушел.

– И куда ты пошел потом? – спросил Кинс.

– Так, слонялся поблизости.

– То есть никуда конкретно?

– Нет.

– Значит, никто тебя не видел и не может этого подтвердить? – продолжал Кинс. Взглянув на Трейси, он добавил: – Нету алиби.

– Когда Вероника должна была вернуться домой? – спросила Трейси.

Таггарт нахмурился.

– Я же сказал, с тобой я не разговариваю. – Кинсу он ответил: – Понятия не имею.

– То есть ты вообще не ждал, что она вернется? – продолжал развивать тему Воробей.

– Я за ней не следил.

– Потому что знал, что после смены она будет с мужчиной. Ты и от этого свой доход получал?

– Мы же жили вместе.

– Что это значит?

– Это значит, что не я платил за квартиру.

– Ты когда-нибудь находил Веронике мужчин?

Таггарт затряс головой еще раньше, чем Кинс кончил говорить.

– Зачем? Она и сама отлично справлялась. По крайней мере, пока не растолстела.

– А у тебя есть какие-нибудь идеи насчет того, с кем Вероника могла встречаться той ночью?

– Не-а. Говорю ж, я не слежу за ней.

– Регулярные клиенты у нее были? – спросил Кинс.

– Несколько. – Таггарт глянул на Трейси. – Она чертовски классно отсасывала. Вот чего мне будет особенно не хватать.

Брэдли был настоящим говнюком, но Кроссуайт за двадцать лет возни с отребьем усвоила, что город рано или поздно сам избавляется от подобной швали. Она не сомневалась, что через несколько лет, случись ей поинтересоваться судьбой Таггарта, она обнаружит, что он уже умер от передоза, а то и загнулся где-нибудь в переулке от резаной или огнестрельной раны. Правосудие бывает разным.

– Тебе она никогда никаких имен не называла? – спросил Кинс.

– Нет. И никаких маленьких черных книжечек тоже не вела, на случай, если ты спросишь.

– Откуда ты знаешь, сколько она зарабатывала, в смысле, что она ничего не утаивала?

Таггарт хохотнул.

– Потому что она была не дура.

– В каком смысле? – переспросила Трейси.

– В смысле, она знала, что к чему.

– Знала, что ты ее побьешь, – сказала Трейси.

– Я этого не говорил.

– Танцовщицы в «Пинк Паласе» говорят, что ты ее бил. И ее мать с отцом тоже, – сказала Трейси.

Таггарт фыркнул и подался вперед, к Трейси, выпятив подбородок.

– А отчим, значит, ваш главный свидетель? Сам-то трахал ее, когда ей было пятнадцать. От него она и сбежала. Тот еще тип.

– Ты и сам ею пользовался, когда ей было пятнадцать, – сказал Кинс.

– Я ей не отчим.

– Ты говорил с ней еще в ту ночь, после того, как ушел из «Пинк Паласа»? – спросила Трейси.

Таггарт помотал головой:

– Не-а.

– То есть когда мы проверим твой мобильник, то не найдем там никаких сообщений, ни голосовых, ни эсэмэсок, – уточнил Кинс.

– Какой еще мобильник?

Кинс вынул фото Николь Хансен и Анжелы Шрайбер и положил их на стол, рядышком.

– Ты знаешь этих женщин, Брэдли?

Таггарт кивнул на Анжелу Шрайбер.

– Ее знаю. – Он поглядел на Трейси и ухмыльнулся во весь рот, демонстрируя гнилые зубы наркомана, сидящего на мете. – По-моему, я раз заказывал ей танец на коленях.

– Ты когда-нибудь встречался с ней в мотеле на Авроре? – спросил Кинс.

– Да зачем мне, когда Ви каждый вечер домой приходила?

– Ты, кажется, говорил, что не следил за ней.

– И сейчас говорю.

– Почему ты ушел с работы? – спросил Кинс.

– Начальник придурок.

– Это нарушение условий досрочного освобождения.

– Найду другую.

– Уже есть варианты?

– Были, пока вы не нарушили мои конституционные права.

– Вот как? Ты, может, хотел барменом заделаться? – спросил Кинс.

– Значит, ты не видел больше Веронику и ничего не слышал о ней с тех пор, как вышел из «Пинк Паласа» в воскресенье вечером? – подвела итог Трейси.

– Ну а я что говорю?

Еще минут сорок пять они потоптались вокруг да около, проверяя историю Таггарта. Под конец второго часа Кинс сказал:

– Последний вопрос, Брэдли. Ты левша или правша?

– А тебе какая, на хрен, разница?

– Чтобы знать, какую ручку тебе давать, для правой руки или для левой, когда ты будешь писать показания.

Таггарт тупо на него посмотрел, но потом сказал:

– Для правой.

Кинс и Трейси встали.

– О’кей. Офицеры охраны отвезут тебя обратно в тюрьму.

– Чего? Почему это?

– Потому что тебе надо еще записать твое исключительно важное свидетельство, Брэдли.

– Вы же сказали, вам на это плевать.

– Нам-то плевать, – сказал Кинс. – А вот прокурору – нет.

В Комнате Банди Трейси повесила трубку своего настольного телефона и повернулась к Кинсу:

– Серабоне говорит, у нас недостаточно оснований, чтобы дальше держать Таггарта. Завтра, в девять часов утра, в суде будут слушать вопрос о правомочности его дальнейшего содержания под стражей, и его выпустят.

– Ну и что, мы знали, что так будет, – ответил Кинс и потянулся к своему телефону, который как раз зазвонил.

Трейси подошла к Вику и Делу.

– Мне жаль, что приходится это на вас взваливать, но мне очень нужно, чтобы завтра после слушания вы проследили за Таггартом, куда он отправится. Позвоните в тюрьму, пусть предупредят нас, когда это будет.

– Придется захватить с собой бутылку для пи-пи, – сказал Дел.

Трейси глянула на часы.

– А сейчас давайте-ка отсюда домой. У вас еще, может, не одна долгая ночь впереди.

– Этот парень – он что, вампир? – поинтересовался Вик.

– Хуже, – ответила она.

Кинс подошел к ним.

– Звонил Беннет. Предупредил. Скорострелка ищет подтверждения истории для вечернего выпуска новостей сегодня.

– Какой еще истории? – спросила Трейси.

– Беннету она не сказала. Заявила, что хочет говорить с тобой лично.

– Могу себе представить. – Кроссуайт снова глянула на часы. – Уже почти шесть. Думаю, скоро мы все узнаем.

Техники принесли в комнату телевизор и установили его на свободном столе, чтобы детективы были в курсе последних событий. Кинс взял пульт и нажал на кнопку восьмого канала. Все, кто был в комнате – Трейси, Кинс, Вик с Делом и еще пара детективов, которых они привлекли к расследованию из отдела по борьбе с преступлениями на сексуальной почве, – собрались вокруг телевизора. Ковбой сегодня не был главной темой дня в кои-то веки. И все же Ванпельт не замедлила появиться на экране.

– Управление полиции Сиэтла вновь столкнулось с обвинениями в излишней жестокости, – объявил ведущий.

– Сейчас начнется, – сказал Фац.

– В прямом эфире Мария Ванпельт, следственный репортер «КРИКС», с Пайонир-сквер.

Ванпельт в длинном рыжевато-коричневом пальто стояла в луче направленного на нее софита.

– Вот тот самый бар на Пайонир-сквер, где в начале прошлого вечера имела место стычка между детективами из отдела по расследованию убийств и бойфрендом Вероники Уотсон, третьей жертвы в серии жутких убийств танцовщиц, произошедших в Сиэтле. Свидетели говорят, что после столкновения мужчину отвезли сначала в Шведский госпиталь и только потом – в тюрьму округа Кинг. Также они утверждают, что один из офицеров полиции просто избил этого человека.

Представитель полиции Сиэтла отказался сообщить, выдвинуты ли какие-либо обвинения против бывшего бойфренда Вероники Уотсон, он также не дал комментариев о том, занимается ли уже этим инцидентом управление по установлению профессиональной ответственности. Однако данное обвинение поступило в неудачное время как для полиции Сиэтла, так и для ее шефа, Сэнди Клариджа, который как раз сейчас разбирается с докладом Департамента юстиции США о злоупотреблениях полномочиями среди его подчиненных, в то время как федеральный судья выносит его отделению выговор за устаревшие методы работы.

Ванпельт закончила репортаж, и на экране снова появилась студия.

– Ну у нее случались истории и похуже, – сказал Кинс.

Фац добавил:

– Тут она, можно сказать, даже не исказила факты.

– Шшш! – шикнула на них Трейси.

Комментатор продолжал:

– Возможно, вы помните, что репортеры «КРИКС» с восьмого канала сотрудничали с управлением шерифа округа Кинг в поиске убийцы с Грин Ривер. Сегодня я рад вам сообщить, что восьмой канал снова включился в борьбу против очередного серийного убийцы. «КРИКС» предлагает вознаграждение в сто тысяч долларов всякому, чья информация приведет к аресту Ковбоя, человека, ответственного за потрясшие недавно Сиэтл убийства девушек-танцовщиц. В бегущей строке вы видите телефонный номер горячей линии для связи с опергруппой по поимке Ковбоя, полицейское управление Сиэтла призывает звонить по нему всех, у кого есть относящаяся к делу информация.

– Черт, только не это, – сказал Фац. – Это как раз последнее, что нам нужно.

Трейси почувствовала, как у нее свело желудок.

На столах позади них начали звонить телефоны.

Звонки по горячей линии раздавались без остановки в течение трех часов. Отвечая на них, Трейси краем уха слышала, как другие члены ее группы пытаются выдавить из звонящих что-либо связное, параллельно соображая, могут ли те предложить что-нибудь стоящее. В основном людей интересовал вопрос о том, как получить вознаграждение. Один мужчина был уверен, что убийца – человек, который часто заходит в их местную таверну: «вид у него больно подозрительный». Звонили проститутки, уверенные, что убийца – кто-то из их клиентов. Бывшие жены звонили, пытаясь обвинить во всем бывших мужей. Члены оперативной группы принимали звонки от информаторов, а также от людей, которые видели убийцу в своих соседях или коллегах по работе. Похоже, весь город решил сыграть в лотерею под названием «поимка серийного убийцы». Сбывался худший кошмар членов опергруппы: каждому, кто звонил, надо было задавать вопросы по списку и записывать ответы, от начала до конца. А уж чтобы проверить потом все это, надо будет бегать кругами по городу несколько недель подряд.

Вечер близился к ночи, и шквал звонков редел, когда Вик, подняв в очередной раз трубку своего телефона, встал и сказал:

– Я сейчас вернусь. – Несколько минут спустя он вернулся в сопровождении жены Веры и сына Антонио, который ростом был уже почти с отца. Он нес в руках большую картонную коробку, и то, что там было внутри, быстро наполнило комнату ароматами чеснока, итальянских трав и сыра. Вера выгрузила на свободный стол пару больших кастрюль, бумажные тарелки, ножи, вилки, салат и несколько бутылок красного вина.

– Раз я не смог прийти домой к каннеллони[23], каннеллони сами пришли ко мне, – сказал Фац. Трейси никогда еще не видела его таким счастливым. – Ну разве она не самая лучшая? – Он протянул руку, чтобы обнять жену, но Вера отпрянула.

– Ешьте, а то остынут, – сказала она.

Дел стремительно разбирался с последним звонком.

– Возьми себе тарелку, Вик, и отойди, а то я тебя растопчу. – Если бы Дел был на «Титанике» пассажиром, а еда лежала бы в спасательных шлюпках, женщины и дети утонули бы.

Пока все ели, на звонки отвечали по очереди. Когда еда кончилась, а поток звонков превратился в тоненький ручеек, Фац встал, Вера и Антонио рядом с ним.

– У нас, итальянцев, есть традиция – когда мы едим, мы желаем здоровья повару и самому важному человеку в доме. – Он посмотрел на Веру. – Так что выпьем за лучшую хозяйку Сиэтла.

– Аминь, – сказал Дел.

Вера отмахнулась от него, смущенная, но в то же время и польщенная общим вниманием. Вслед за ее супругом все подняли свои стаканы и сказали:

– Салюте![24]

– А еще я хочу сказать, что мне совсем не нравится это место, – продолжал Вик. – У меня от него прямо мурашки по коже, но, с другой стороны, все мы знаем, что у нас есть дело, которое надо закончить. – Тут он повернулся к Трейси. – Теперь это наша комната, Профессор. Никто больше не называет ее Комнатой Банди. Теперь это Комната Ковбоя. – Он снова поднял стакан. – Так что этот тост за тебя, Профессор. Чего бы нам это ни стоило. Мы все твоя команда.

На этот раз встали все, подняли свои стаканы и сказали:

– Салюте!

Трейси улыбнулась и подняла стаканчик с водой.

Как и в том случае, когда Ноласко послал недоследованное дело Николь Хансен в отдел нераскрытых преступлений, его решение слить теперь информацию о расследовании УПО журналистам и убедить кого-то наверху, что горячая линия – это хорошая идея – а Трейси не сомневалась, что за всем этим стоит именно он, – привело к эффекту прямо противоположному тому, на который он рассчитывал. Все мужчины и женщины в этой комнате были опытными детективами. Трейси ничего не нужно было им объяснять. Они знали, что им предстоит. Босс нарушил неписаные правила сыска. А когда они нарушаются, каждый полицейский знает, что ему надо делать: прикрывать спину, свою и того, кто рядом.

День начинался прозрачный и холодный, по солнечному небу плыли кое-где пышные снежно-белые облака. Район Северного Сиэтла, где жила Бет Стинсон, при свете дня выглядел совершенно иначе – безмятежным и гостеприимным, совершенно мирным. Это был сравнительно старый район. Дэн заприметил несколько домов с надстроенными вторыми этажами, но в основном он состоял из широких, приземистых одноэтажек, какие строили в 1960-х. Вишневые деревья и разные кустарники вольготно разрослись в палисадниках, фонари на тротуарах отсутствовали. Лужайки перед домами имели небольшой уклон в сторону улицы.

Прошлой ночью, когда Дэн приезжал сюда, чтобы посмотреть, с какими именно условиями столкнулась свидетельница, заявлявшая, что якобы видела Уэйна Герхардта в ночь убийства Бет Стинсон, эти места выглядели куда менее гостеприимно. Единственными источниками света были редкие фонари на газонах да над крылечками домов. В письменных показаниях Джо Энн Андерсон было сказано, что она проснулась в два тридцать утра и встала, чтобы попить воды. Что именно ее разбудило, она не помнит – может быть, и ничего особенного, – но, по ее словам, в ее возрасте приходится вставать в туалет дважды за ночь. Она пришла на кухню, взяла из шкафа стакан, стала наполнять его водой из крана, взглянула в окно и «подумала», что видит «кого-то» рядом с домом Бет Стинсон.

Дэн приехал сразу после полуночи и остановил машину на другой стороне дороги, напротив дома Стинсон. Он предположил, что прямоугольное окно в правой крайней части фасада и есть окно кухни Андерсон. Оттуда и впрямь открывался вид на дом Стинсон, вот только разделял их сначала двор, потом дорога с двумя полосами движения, а потом еще один двор. И вдобавок подъездная дорожка Стинсон, где, по словам Андерсон, она видела Герхардта, находилась в южном конце участка, далеко от кухни.

Сидя в кабине своего грузовика, Дэн с трудом мог оценить расстояние, однако еще труднее ему было поверить, что Андерсон, даже в очках, могла уверенно опознать в таких условиях кого бы то ни было, да еще ночью, когда, по ее собственным словам, было пасмурно и накрапывал дождь.

Тем не менее, прочитав показания Андерсон, Дэн лучше понял, почему государственный защитник Герхардта так настаивал на сделке с правосудием. На суде Андерсон выступала с гораздо большей уверенностью, чем этого можно было ожидать, судя по ее письменным показаниям. Она уверенно заявила, что видела светловолосого мужчину ростом с деревце возле гаража Стинсон. Деревце – молодую елочку – измерили: шесть футов три дюйма[25]. В Герхардте было шесть и два с половиной. Во время перекрестного допроса защитник Герхардта все-таки вынудил свидетельницу признать, что она «не помнит в точности», надевала она очки, когда встала попить, или нет. К несчастью для обвиняемого, Андерсон и тут сделала оговорку: «Скорее всего, да». Таких ответов и адвокаты, и прокуроры боятся как огня, потому что на возникающий вслед за этим резонный вопрос, почему да, может последовать какое угодно объяснение. Вполне возможно, что именно оно еще больше укрепит присяжных в том мнении, которое уже сложилось у них в результате выступления свидетеля. Адвокат Герхардта предпочел не идти на такой риск.

Отправляясь на ночную прогулку к месту давнишнего преступления, Дэн в глубине души надеялся – ради Трейси, – что сам убедится: да, Андерсон все точно разглядела и не сомневалась в том, что именно Герхардт убийца.

Из груди у него вырвался вздох.

– Вот черт, – сказал Дэн, открыл дверцу машины и шагнул на асфальт. По цементной дорожке он пошел к крыльцу. Двор перед домом просыпался от зимней спячки: из горшков показались зеленые ростки, на вишневых деревьях набухли почки.

Женщина, которая открыла ему дверь, в точности соответствовала ее описанию в документах дела. Постаревшая, в белом пуловере с треугольным вырезом, синих джинсах и теннисных туфлях, Андерсон стала уже совсем бабушкой. Судя по всему, кто-то из ее родителей был родом из Азии. Дэн сразу обратил внимание на ее очки: в пластиковой оправе бирюзового цвета. И улыбнулся ей своей самой обезоруживающей улыбкой.

– Джо Энн Андерсон?

– Да, – сказала она.

– Меня зовут Дэн О’Лири. Я прошу прощения, что вот так сразу, без предварительного звонка, стучусь в вашу дверь. – Большинство людей с легкостью бросают трубку телефона, а вот захлопнуть дверь перед носом у человека куда сложнее. – Мне бы очень хотелось задать вам несколько вопросов о том, что случилось здесь около десяти лет тому назад.

– Убийство Бет Стинсон, – сказала женщина. – Это было девять лет назад. Десять будет только 20 апреля. Такие вещи не забываются.

– Конечно, вы правы.

– Как, вы говорите, ваше имя?

– Дэн О’Лири. Я из Седар Гроув.

– Седар Гроув? – переспросила она.

– Это к северу отсюда, в Каскадных горах.

– Я знаю, где это. Мы возили туда детей каждое лето. Озеро Росс знаете?

– Много раз там рыбачил.

– У нас там была плавучая хижина.

– Должно быть, вы рано там устроились. Я слышал, сейчас, чтобы только встать на очередь, надо иметь близких родственников в тех местах.

Андерсон улыбнулась.

– Сорок лет назад таких проблем еще не было. А где вы, говорите, работаете?

– Я адвокат. Интересуюсь делами вроде этого, – сказал он, балансируя на грани между правдой и полуправдой.

– И что у вас за интерес?

– Я изучаю свидетельские показания и пытаюсь понять, достаточны ли они были для того, чтобы осудить человека.

– Но Уэйн Герхардт сознался.

– Да, я знаю.

– Он что, написал отказ?

– Мистеру Герхардту грозила смертная казнь. Я пересматриваю показания.

– То есть у вас что-то вроде проекта «Невиновность»?

– Вы об этом слышали? – ответил он вопросом на вопрос, балансируя все на той же грани.

– Да, конечно, – ответила она.

– Могу я задать вам несколько вопросов?

Андерсон пожала плечами.

– Почему бы и нет. – Но в дом его не пригласила.

– Вы говорили детективам, что встали ночью и пошли в кухню выпить воды.

– Да, верно.

– Еще вы сказали им, что не были уверены, надели вы перед этим очки или нет.

– Верно, не была.

– Но на процессе вы сказали «скорее всего, да». Почему вы так решили?

– С тех пор уже много времени прошло, таких подробностей я не помню.

– Да, я понимаю, лет прошло много. Но вдруг вы вспомните.

– Наверное, я сказала так потому, что без них я бы его вообще не увидела. Я бы и вас сейчас без них толком не разглядела.

– А вы помните, какое у вас было зрение девять лет назад?

– К счастью, такое же, как сегодня.

– А какое оно у вас сейчас?

– Понятия не имею. – Она посмотрела ему через плечо, на улицу. – Это ваша машина?

– Да, моя.

– Вот так я могу прочесть номер. – Она сняла очки. – А так он расплывается.

– Значит, из-за того, что вы вообще видели Уэйна Герхардта, – сказал Дэн, поворачиваясь и показывая пальцем, – который, как я помню, вы говорили, стоял вон там, у дальнего отсюда угла дома Бет Стинсон…

– Совершенно верно…

– Вы и сделали вывод, что, «скорее всего», надели очки. Это верно?

– Да, там я его и видела.

– Значит, вы предполагаете, что были в очках.

– Это не предположение. Я точно в них была, иначе я бы его не видела.

Они ходили кругами, как, несомненно, и было бы на суде, если бы защитник Герхардта не отказался преследовать эту тему.

– А детектив, который к вам приходил, показал вам несколько фотографий и спросил, узнаете ли вы на них человека, которого видели той ночью?

– Детективы, – сказала она. – Их было двое.

– Они показывали вам фотографии?

– Не сразу. В первый раз я сказала им, что не уверена, мистера Герхардта я видела или нет. Я не хотела брать на себя ответственность за осуждение невиновного, а уверенности у меня не было. Кто захочет жить с таким грузом на совести?

– И тогда они вернулись и показали вам фотографии?

– Вернулся тот, что помоложе, имя еще такое необычное… нет, забыла. В общем, он спросил, смогу ли я прийти к ним в полицейский участок для процедуры опознания.

– И вы смогли?

– Сначала я не собиралась.

– Почему нет?

– Уверенности не было.

– Что заставило вас переменить мнение?

– Человек, которого я видела, выглядел в точности как тот, с фотографии, которую показывал мне детектив.

– Сколько фотографий он вам показал?

– Только одну, ту самую, – сказала она.

– И вам показали ее прежде, чем вы пришли в полицейский участок и выбрали Уэйна Герхардта из нескольких человек?

– Да, верно.

– И вы были уверены, что видели мистера Герхардта.

– Тогда я еще не знала его имени.

– Но вы его выбрали.

– Я была практически уверена.

Дэн старался, чтобы его голос звучал ровно.

– Но все же не на сто процентов?

– Вряд ли можно быть уверенной в чем-то на все сто. Но мне стало легче, когда я услышала, что мистер Герхардт был в тот день в доме Бет и что у него нет алиби.

– Это сказали вам детективы?

– Совершенно верно. А потом я вспомнила, что в тот же день видела фургон с надписью «Рото-Рутер» на дорожке у дома Бет.

– А мистера Герхардта вы в тот день тоже видели или только фургон?

– Я видела его. – И женщина махнула рукой в сторону своего двора. – Я как раз полола сорняки вон в том горшке и присела отдохнуть немного, а тут и он вышел из двери. Подошел к фургону и стал складывать инструменты.

– Вы были в очках?

– Ну конечно. Я же снимаю их, только когда ложусь спать.

– То есть вы хорошо его разглядели.

– Да.

– Как он был одет?

– А что я тогда написала в своих показаниях?

Дэн притворился, будто не знает.

– Знаете, я не помню.

– По-моему, я говорила, что на нем был синий комбинезон с красно-белым логотипом на спине.

– Вы говорите о том моменте, когда вы видели мистера Герхардта днем?

– А вы о чем?

– Я о человеке, которого вы видели ночью. Что было на нем?

– Это был тот же человек.

– Ясно. Но в чем он был?

– Этого я не помню. Было слишком темно.

Джо Энн Андерсон показала на процессе, что видела Герхардта в том же синем комбинезоне. Дэн в этом и не сомневался, но был уверен, что видела она его не ночью, а днем.

– Спасибо, миссис Андерсон. Не буду больше отнимать у вас время.

– Надеюсь, что я смогла вам помочь. Мне бы не хотелось думать, что я послала невинного человека в тюрьму.

– Никому бы не хотелось, – согласился Дэн.

Трейси и Кинс сидели в большом фойе, уютном, как все федеральные учреждения – утилитарная мебель, серовато-белые стены с черно-белыми фотографиями других правительственных зданий Сиэтла. Ноласко устроил им встречу с человеком, составляющим психологические портреты для ФБР. Кроссуайт была уверена, что он нарочно выбрал для этого именно утро, прекрасно зная, что ночью им вряд ли удастся поспать. И действительно, они так поздно закончили накануне, что даже не поехали домой. Как назло, теперь их заставляла ждать еще и психологиня.

– Вот ведь черт! – ругнулась Трейси. Она двадцать четыре часа проходила в одной и той же одежде, не мылась, чувствовала себя грязной и уставшей и вообще ни с какой точки зрения не была настроена ждать.

– Мы только послушаем, что она скажет, – сказал Кинс голосом таким же усталым, как сама Трейси. – Смоемся раньше, чем ее лапша начнет засыхать у нас на ушах, и пойдем куда-нибудь, поедим.

– Да ну ее к черту. – Трейси встала. – Хватит с меня. Я больше ждать не намерена.

Она уже собиралась было сказать секретарше, что они пошли, когда в фойе шагнула стройная молодая женщина с короткой стрижкой, серьгами-кольцами в ушах и кожей цвета молочного шоколада.

– Детектив Кроссуайт? Я Аманда Сантос. Извините, что заставила вас ждать. Звонили из окружного суда, и разговор затянулся. – Рукопожатие Сантос оказалось твердым, но не костоломным, как у многих полицейских дам.

– Никаких проблем, – вставил Кинс, который вдруг стал само внимание и любезность.

Костюм на Сантос был строгий, но сшит по фигуре, так что, глядя на нее, Трейси ощутила еще большую неловкость за свою потрепанную наружность. Пока психологиня вела их через фойе, она незаметно поправила воротничок блузки под вельветовой курткой.

– Могу я предложить вам кофе? – спросила Аманда.

– Конечно, можете, – ответил Кинс. – Если только у вас тут не вводят кофеин внутривенно.

Когда Кинс снова посмотрел в сторону Трейси, она взглядом протелеграфировала ему: «Не забывайся, вы с ней в разных весовых категориях, к тому же ты женат».

Кинс ухмыльнулся еще шире.

С кружками кофе в руках они вошли в комнату для совещаний с лампами дневного света под навесным потолком и неизбежными черно-белыми фото на стенах. Сантос села спиной к трем каталожным шкафам, Трейси и Кинс устроились за столом напротив.

– Ну так как, вы уже можете назвать нам имя? – спросила Трейси. – Я позвоню прокурору, попрошу его выписать ордер на арест, и мы все пойдем завтракать.

– Хотелось бы, – ответила Сантос, обнажая в улыбке безупречно белые зубы.

«Ну да, какие еще они у нее должны быть…» – подумала Кроссуайт.

– К сожалению, я вообще не думаю, что это случится скоро. Так что я вам не завидую.

– Я и сам нам не завидую, – откликнулся Кинс.

– Почему? – спросила Трейси, обращаясь к психологине.

– Преступник вам попался организованный. Неорганизованные убийцы более импульсивны, действуют бессистемно. Они делают ошибки, оставляют отпечатки пальцев, их обязательно кто-нибудь да увидит. Организованный убийца рассматривает убийство как вид искусства, который он призван усовершенствовать. Такие ошибок не допускают.

Трейси вспомнила о Бет Стинсон.

– В каком смысле «усовершенствовать»?

– В том смысле, что они практикуются, набирают опыт. Взять хотя бы способ, каким ваш убийца расправляется с жертвами. Это сложный и хорошо продуманный механизм. Сомневаюсь, чтобы он дошел до такого с первого раза, особенно учитывая тот факт, что ему наверняка приходилось действовать быстро, пока его жертва не пришла в себя и не начала сопротивляться.

Трейси даже вперед подалась, забыв о своем кофе.

– То есть могли быть и другие жертвы, убитые им же, но не совсем таким способом? Так сказать, вариации?

– Вполне, – ответила Сантос. – Организованные убийцы всеми силами стремятся слиться с окружающей средой, не выделяться, быть такими, как все. Они убивают не на почве страсти, не в состоянии аффекта. Они последовательны и умны. Некоторые из них обладают даже навыками полицейской работы или медицинской экспертизы, и, в отличие от других убийц, они никогда не хвастаются тем, что натворили. Не хотят, чтобы их поймали.

– Поэтому он не насилует своих жертв? – спросил Кинс. – Не хочет оставлять улики?

– Не исключено, но я вообще не думаю, что он убивает ради сексуального наслаждения.

– А ради чего тогда? – спросил Кинс.

– Главные мотивы в его случае – это власть, контроль и доминирование. Не исключено, что он считает выбранных им для убийства женщин ниже себя и подчеркивает, что цель – не половой акт.

– Или он импотент, – сказала Трейси.

– Я так не думаю, – возразила Сантос.

– Почему?

– Потому что в таком случае были бы следы полового акта иного рода, каких-то попыток проникновения в женщину, но ничего такого не было.

– Может быть, он кончает еще во время пытки, – сказала Трейси.

– Вполне возможно, но в отличие от других серийных убийц, которых я изучала, этот никогда не пытается скрыть тело жертвы. Он не забирает у них разрешения на работу или удостоверения личности. Он явно хочет, чтобы все знали, кто были эти жертвы и как они умерли. А это говорит скорее о человеке, который хочет что-то сообщить, и я думаю, его сообщение вот в чем – это не секс, и жертвы – для него вовсе не жертвы; они – дурные люди, заслужившие наказания.

– Так это его мотив? – спросил Кинс.

– Мотивов у него может быть несколько, – ответила Сантос. – Или они могут усложняться с каждым новым убийством.

– А если бы вас попросили высказать свое мнение, – начала Трейси, – как бы вы определили его мотив?

– Он их связывает, – сказала Сантос. – Так, как обычно связывают животных, в том числе свиней. Собственно, изначально именно свиней так и связывали. Я бы сказала, что он испытывает необычайно враждебные чувства именно к этой группе женщин. Но это может оказаться и частью некоего психологического ритуала или внутренней психодрамы, породившей некую извращенную фантазию. Ваш парень, вполне возможно, действует по какому-то сценарию, который засел у него в голове. Когда допрашивали Теда Банди, он подробно пересказывал детективам все свои преступления, молчал только о самом последнем мгновении жизни жертвы. Считал, что оно принадлежало лишь ему и жертве, как что-то интимное.

– В каком смысле? – не поняла Трейси.

– Теперь этого уже не узнать, – ответила Сантос. – Банди давно казнили.

– Ну хорошо, а что за сценарий у этого парня? – допытывалась Трейси.

– Он интересный тип, – стала объяснять Аманда. – Хотя он и не любит таких женщин, но все же пользуется рогипнолом, чтобы сломить сопротивление жертвы, вместо того чтобы прибегнуть к прямому насилию. О том же говорит сложная система веревок и узлов, сигареты, которые он прикладывает к их подошвам.

– То есть? – продолжала Трейси.

– Он их не трогает. Он их не убивает. Они убивают себя сами. Я думаю, что таким образом он дистанцируется от самого акта убийства и даже оправдывает то, что сделал.

Кинс поставил на стол кружку с кофе.

– А чем объяснить то, что постели всегда застланы и одежда аккуратно сложена?

– Вот это уже точно ритуал, – подхватила Сантос. – Это обычное задание, которое родители часто дают своим ребятишкам.

Кинс нахмурился.

– И что, этот парень теперь фантазирует, будто убивает свою мамочку за то, что она заставляла его застилать постель?

Аманда покачала головой.

– Я не поклонница фрейдистского барахла в том духе, что якобы каждый мальчик втайне мечтает переспать со своей мамочкой. Да и на вопросе о том, почему он убивает этих женщин, я бы тоже зависать не стала. Нам известно, что у всех убийц такого рода есть один общий мотив. Им просто нравится убивать.

Трейси без всякого желания шла на эту встречу, но теперь психологиня начинала ей нравиться.

– То есть он сумасшедший? – уточнил Кинс.

Сантос покачала головой.

– Нет, он как раз очень нормален, то есть я хочу сказать, он прекрасно знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Послушайте, детективы, я могу долго распинаться перед вами о том, что желание убивать – это процесс комплексный, возникающий из сочетания биологических и социальных причин под воздействием фактора случайности, но вам это ничем не поможет. И, честно говоря, я думаю, что именно из-за этой страсти к говорению у нас, психологов-криминалистов, такая плохая репутация. Мы все пытаемся понять, почему же они убивают, хотя распознать все факторы, которые превращают того или иного человека в серийного убийцу, все равно невозможно. Подумайте о миллионах причин и следствий, которые сделали вас теми, кто вы есть. Я говорю не только о наследственности и воспитании – подумайте обо всем том, что случалось и случается с вами каждый день вашей жизни, о том, что сформировало ваши личности. Так и эти парни, они тоже не по одному лекалу скроены. Вот почему лучшее, что мы можем сделать, – это попытаться идентифицировать некоторые их общие черты.

– И каковы они? – спросила Трейси.

– Антисоциальное поведение в раннем детстве.

– Убивают соседских кошек и поджигают хвосты собакам? – ухмыльнулся Кинс.

– Дерутся в школе, – продолжила Сантос. – Демонстрируют отсутствие раскаяния в плохих поступках, нечувствительность к физической боли или пытке. Позднее, обычно годам к двадцати, желание контролировать и убивать становится слишком сильным, они уже не могут ему сопротивляться и воплощают свои фантазии в жизнь, и вот тогда мания полностью подчиняет себе их личность.

– Но ведь были же примеры, когда серийные убийцы переставали убивать, иногда даже на целые десятилетия, – возразил Кинс. – Риджуэй разделывался со своими жертвами в основном с 1982 по 1984 год, а его еще лет двадцать потом ловили.

– Риджуэй утверждал, что убил не меньше восьмидесяти женщин, – сказала Сантос. – Кто знает, когда он остановился? Кроме того, он несколько раз был женат и, возможно, частично реализовывал свои сексуальные фантазии и подавлял импульсы с женами. То же, возможно, верно и для маньяка Денниса Рейдера из Канзаса. Но я хочу сказать, что желание убивать все равно никуда не девалось, и чем дольше были периоды воздержания, тем острее оно должно было становиться. Так что, раз начав, они уже не могли остановиться.

– Значит, мы можем не сомневаться – наш парень еще будет убивать, – сделала вывод Трейси.

– К сожалению, так.

Кинс наклонился вперед.

– Ответьте мне вот на какой вопрос. Если этот парень так старается, чтобы его не поймали на убийстве этих женщин, каковы шансы, что он будет преследовать офицера полиции?

Сантос поглядела через стол на Трейси.

– Если это один и тот же парень, то это, конечно, необычно, но не беспрецедентно. Детектив Кроссуайт появлялась в теленовостях. У серийных убийц огромное эго. Они всегда хотят быть в центре внимания. Так что он вполне может рассматривать вас как часть собственной славы. – Сантос сделала паузу. – Или даже как свою высшую награду.

Мужчина, который встретил Дэна в небольшой приемной, не очень-то походил на свою фотографию с веб-сайта компании. За время, прошедшее после визита фотографа, Джеймс Томи постарел и набрал вес. То есть не растолстел, а обрюзг – особенность, которая ассоциировалась у Дэна с сильно пьющими людьми. Особенно это было заметно в его лице – широкое от природы, оно как-то припухло, что только подчеркивали толстые губы и грива светлых волос. Томи протянул руку.

– Вы – О’Лири?

– Да, это я. – Дэн смотрел на Томи снизу вверх. Значит, в адвокате было шесть футов четыре дюйма.

Томи повернул голову и крикнул куда-то в конец коридора.

– Тара, у нас переговорная свободна?

– Гарт забронировал.

– Для чего?

– Унгер дает письменные показания в час.

Томи поддернул манжет рубашки, демонстрируя дорогие часы.

– Посади меня туда до тех пор.

– Он там весь стол своим барахлом занял.

– Просто посади меня туда. – Он закатил глаза. – Прямо сомнение иногда берет, кто тут на кого работает. – Прежде чем прийти сюда, Дэн прогуглил Томи. Офис он делил с еще четырьмя адвокатами защиты, тремя бывшими государственными защитниками и одним прокурором. Фирма специализировалась в делах о вождении в нетрезвом виде, нарушении гражданских прав, полицейской халатности, преступлениях на почве секса и других мелких правонарушениях. Оплату клиенты производили в рассрочку, в том числе пластиком.

– Хотите кофе? – спросил Томи, наливая чашку себе.

– Нет, спасибо, – ответил Дэн.

У Томи был апломб судебного адвоката. Когда Дэн позвонил ему и попросил встретиться с ним для разговора о бывшем клиенте, Уэйне Герхардте, Томи согласился сразу, не раздумывая, и теперь, сидя лицом к лицу с ним в комнате для переговоров, не выказывал ни малейшего смущения или беспокойства. По опыту Дэн знал, что адвокаты вроде Томи – скорее вольные стрелки, чем хорошие специалисты. Такие любят стрелять, что называется, с бедра, почти не целясь, а потому часто допускают промашки и небрежности в работе.

Томи отпихнул от себя стопку бумаг и устроился со своим кофе за столом темного дерева, недавно натертым полиролью.

– Итак, Уэйн Герхардт?

– Я надеялся, что вы сможете немного подробнее рассказать мне о его деле.

– Он вас нанял?

Дэн не говорил Томи, что он юрист.

– Нет, я просто обещал уточнить кое-что для друга.

– Кто ваш друг?

– Я не вправе раскрывать сейчас личность моего клиента.

– Сестра, наверное, да? Она и тогда была против того, чтобы он сознался. Почти уговорила его этого не делать.

– Почему же он ее все-таки не послушал?

Томи надул губы.

– Выбора не было. Прокурор держал его за волосы на яйцах.

– И Уэйн Герхардт сознался?

– Я не могу сообщить вам, что именно он говорил и чего не говорил – это закрытая информация, – скажу одно: он утверждал, что невиновен. Но это уже не имело значения.

– Почему?

– Потому что значение в таких делах имеют только улики, а их у обвинения было хоть лопатой греби. Герхардт побывал в доме в тот день; там кругом были его отпечатки. Алиби отсутствовало. Соседка его опознала. К тому же мне не понравились присяжные. Когда долго работаешь в суде, вырабатывается нюх на такие вещи. Они хотели его вздернуть.

– Он подписал признание после показаний соседки.

– Пришлось. Говорю же, она его сдала. Окончательно и бесповоротно.

– Однако ее письменные показания, сделанные в полиции, не кажутся такими уж бесповоротными.

Томи снисходительно улыбнулся и поставил чашку с кофе на стол.

– Мистер О’Лири, я не первый год занимаюсь подобными делами и знаю: в полиции свидетель может говорить все, что захочет, и все это ни хрена не важно. А важно только то, что он скажет в присутствии двенадцати идиотов, сидящих на идиотской скамейке, и вот им она сказала, что видела рядом с домом Герхардта. И попробуйте потом надавить на этого божьего одуванчика с целью уличить ее в непоследовательности – сами останетесь в дураках, а вашего клиента присяжные точно засудят.

Снисходительный тон Томи убедил Дэна в том, что тот считает его частным сыщиком, и это его устраивало.

– Я вполне вас понимаю, – сказал Дэн. – Но как насчет анализа ДНК? Почему вы отказались его делать?

Томи развел руки ладонями наружу.

– Если анализ ДНК покажет, что ваш клиент мог быть убийцей, сторона обвинения уж точно ни на какую сделку не пойдет. Просто не имеет права. Им только и останется, что требовать крови подсудимого. А иначе как они будут смотреть в глаза родственникам жертвы? Понимаете, в чем тут проблема? Один просчет – и клиента уже не спасти, его ждет веревка.

– А что, если бы оказалось, что ДНК не принадлежит Герхардту?

– Видите ли, человеку непосвященному этого не понять. ДНК собрали с ее одежды. Внутри ее тела чужой ДНК не было. Оставь он в ней свое семя, и ни один адвокат уже не взялся бы доказывать его невиновность, речь могла бы идти в лучшем случае о смягчении приговора. Но в отчете судмедэкспертов черным по белому написано: секса не было. А значит, даже окажись это чужая ДНК, это еще не доказывало бы, что мой клиент этого не делал. Он мог ее убить, а ДНК она могла случайно подцепить от другого парня – от друга или вообще от кого-нибудь, кто заходил в ее дом. Так что анализ ДНК, даже самый точный, ничего не решает. Он не ставит обвиняемого вне подозрений. А значит, это рулетка. И ставка в ней – смертный приговор или пожизненное против двадцати пяти лет. Герхардт был тогда еще молод. При хорошем поведении ему могли скостить срок и до пятнадцати.

– Значит, за семьдесят два часа до смерти никаких половых контактов у жертвы не было? – переспросил Дэн. – В чем же тогда была мотивация вашего клиента?

Томи пожал плечами:

– Да кто ж его знает?

– А какой теории придерживался обвинитель?

– Что он не успел ее изнасиловать, потому что она умерла.

– У нее был друг?

– У кого?

– У Бет Стинсон. Вы сказали, что она могла носить ДНК своего бойфренда. А он у нее был?

– Может, был, а может, и не было – не помню; я вам вот что твержу: адвокат, который идет на подобный риск, играет в азартную игру, причем на деньги заведения.

Дэн не до конца разобрался в этой хитрой метафоре, но суть он уловил.

– А что показали другие свидетели?

– Какие другие свидетели?

– Те, которые перечислены в полицейском протоколе; с ними вы говорили?

– Наверное, да. Но ничего такого, что перевернуло бы мой мир, я от них не услышал. – Томи снова взглянул на дорогие часы. – Ну вы довольны?

Дэн кивнул:

– Да, вполне. – Конечно, доволен он не был, но понимал, что Томи не намерен больше тратить на него время. В мире Томи время – это деньги, а пустопорожними разговорами о клиенте десятилетней давности, который к тому же давно отдыхает в тюрьме, новых денег не заработаешь. К тому же главное Дэн действительно уже выяснил.

Томи здорово напортачил, защищая Герхардта в суде.

Вернувшись в дом Трейси, Дэн устроил сначала хорошую пробежку, затем принял душ и на остаток дня засел за материалы по делу Бет Стинсон. В пять позвонила Трейси, сказала, что вернется домой пораньше, затем, в половине шестого, она позвонила еще раз и сказала, что задерживается.

Дэн наскреб кое-какой салат на гарнир к куриным грудкам, которые замариновал в соевом соусе, – ничего другого в холодильнике у Трейси не обнаружилось. Услышав, как открывается дверь гаража, он поставил грудки в духовку. Таймер на плите показывал 6:33. Когда щелкнул замок на входной двери, он прижался к стене, высунул из-за косяка руку с белым полотенцем, и, помахав им, крикнул:

– Эй, можно выходить?

Она засмеялась. Он высунул из-за косяка голову. Несмотря на улыбку, вид у нее был такой же усталый, как и голос, когда она говорила с ним по телефону. Она поставила свой портфель, перекинула через спинку стула пальто. Дэн поцеловал ее.

– Хочешь бокал вина?

– Лучше не надо, – ответила она. – А то я точно засну.

– Еда будет готова через двадцать минут. Так что у тебя еще есть время на душ.

– Спасибо. А то я, наверное, воняю. Ну а ты как провел выходной?

– Выходной? Хорош выходной. Но это может подождать. Иди принимай душ.

Но она уже впилась в него глазами.

– Ты хочешь мне что-то рассказать. Я же вижу.

– Да, но я еще не решил, рассказать тебе все или частично.

– Бет Стинсон?

– Я говорил с Джо Энн Андерсон сегодня утром.

– Да?

– А потом я говорил с государственным защитником Уэйна Герхардта.

– И?

– Слушай, а что, если тебе начнут задавать вопросы – Ноласко или кто-нибудь другой? Может, тебе лучше и не знать подробностей.

Она оперлась спиной о разделочный стол. Конечно, забота Дэна ее трогала, но в настоящий момент ее расследование продвигалось совсем медленно, и если получить улики, которые придали бы ему новый импульс, можно только ценой крупных неприятностей, нажитых из-за копания в материалах старого дела, – что ж, так тому и быть.

– Я говорила сегодня с психологом из ФБР, – начала Трейси. – Она сказала, что наш преступник убивает женщин так, как другие люди играют в гольф – с каждым ударом все больше оттачивает технику. То есть в первый раз у него могло не все получиться. И этим, вполне вероятно, объясняется разница между тем, как была связана Стинсон и другие танцовщицы.

Дэн, казалось, задумался. Затем он рассказал:

– Андерсон близорука. Без очков она и тротуар у своего дома толком не разглядит. Я спросил ее, была ли она в очках в ту ночь, когда убили Стинсон. Она сказала, что не знает точно. Говорит, что, наверное, была, потому что без них она, наверное, не увидела бы Герхардта. По-моему, она его и не видела, и вообще вряд ли бы узнала его, если бы даже он был там. Прошлой ночью я специально подъехал к ее дому, чтобы посмотреть, что она примерно тогда видела. Так вот, темнота там такая, хоть глаз выколи – на улице ни одного фонаря, только подсветка кое-где на газонах. И на фасаде дома Стинсон тоже ни фонаря, ни лампочки.

– Девять лет назад все могло быть иначе.

Дэн покачал головой.

– В деле есть несколько снимков фасада дома. Кроме того, со временем люди обычно добавляют фонари, а не снимают.

– Так как же Андерсон опознала Герхардта? – спросила Трейси.

– А она его и не опознавала сначала. Она сразу сказала Ноласко и его напарнику, что не уверена в том, что видела, и что ей показалось, будто она видела мужчину, но брать на совесть осуждение невиновного она не хочет.

– Но потом она показала под присягой, что видела Герхардта.

– Да, а перед этим она выбрала его из группы людей на процедуре опознания в полиции, что, в свою очередь, произошло уже после того, как Ноласко показал ей фото Герхардта.

– Она выбрала его из монтажа?

Дэн снова покачал головой.

– Нет, говорит, они показали ей только фото Герхардта.

– Но в деле присутствуют фото еще четырех мужчин, – сказала Трейси.

– Знаю. Но Андерсон сказала мне это абсолютно четко.

–Знаешь, думаю, я все же выпью вина, – сказала Трейси.

Дэн наполнил и протянул ей бокал. Трейси взяла его, сделала глоток. Потом сказала:

– Значит, сначала они показали ей фото Герхардта, потом она выбрала его на опознании, и вот она уже убеждена, что она была в ту ночь в очках и видела Герхардта.

– Еще она сказала, что работала в саду днем, когда Герхардт приехал прочищать засор в ванной Стинсон, и она видела, как он выходил из дома и подходил к своему фургону.

– Не исключено, что она поэтому его запомнила, а не потому, что видела ночью.

– Она показала, что Герхардт был в рабочей одежде. – Дэн покачал головой. – А уж этого она даже в очках никак разглядеть не могла. Ночь была пасмурная, моросило. Так что, скорее всего, и рабочую форму она разглядела именно днем.

– Ничего этого в деле нет.

– Нет, – согласился Дэн. – Но, повидавшись с адвокатом Герхардта, я сомневаюсь, что все это прозвучало бы на суде даже в том случае, если бы в полицейских протоколах все это присутствовало. Он сказал мне, что не давил на Андерсон слишком сильно, боясь рассердить присяжных. Нет, ты когда-нибудь такое слышала: клиенту смертный приговор светит, а адвокат боится рассердить присяжных?

С минуту они молчали. Наконец Трейси спросила:

– И что теперь?

– По логике вещей, теперь мне следовало бы поговорить с самим Герхардтом, но надо еще подумать, идти нам на это или нет, Трейси.

– Не над чем тут думать, Дэн. Не в нашем случае.

– Если кто-нибудь узнает, что я говорил с Герхардтом, как ты думаешь, много ли понадобится времени репортерам, да и твоему боссу, чтобы связать меня с тобой? А если это действительно он и его напарник засунули Герхардта в тюрьму, то вряд ли он теперь захочет, чтобы ты совала в это дело свой нос. И повернет все так, как будто ты вместо того, чтобы ловить маньяка, пытаешься освободить из заключения очередного осужденного преступника. Не знаю даже, как ты из всего этого выпутаешься, особенно если кому-нибудь придет в голову спросить, как ко мне в руки попали полицейские протоколы.

Трейси посмотрела сквозь стеклянную дверь наружу. Последние отблески умирающего дня золотыми вспышками отражались в стеклянных фасадах офисных зданий центрального Сиэтла.

– Помнишь Уолтера Гипсона?

– Того учителя?

– Он признает, что был со Шрайбер в мотеле в тот вечер, когда ее убили, но говорит, что он не убивал. Если это правда, значит, кто-то побывал там уже после него. Ведь так, верно?

– Вполне разумное предположение.

–Психологиня, с которой я встречалась сегодня, считает, что мы имеем дело с очень умным, осторожным и предусмотрительным убийцей. Что, если он знал, что Шрайбер встречается с Гипсоном, и использовал эту встречу как прикрытие для себя?

– Как узнал?

– Шрайбер приводила Гипсона в зеленую комнату, по крайней мере однажды, а еще Фац нашел кое-что на пленке с камеры у парковки «Пинк Паласа», как раз за тот вечер, где Гипсон и Шрайбер вместе.

– Что нашел?

– Машина, припаркованная на улице в стороне от клуба, трогается с места и едет за машиной Гипсона, как будто следит за ними.

– То есть ты думаешь, что если это не Герхардт убил Стинсон, то убийца мог откуда-то знать о том, что она его вызывала, и воспользоваться им как прикрытием.

– Вполне логичное предположение, разве не так?

– А как тогда с другими двумя танцовщицами?

– Пока не знаю. Мало фактов. Но если картинка сложится, то это может означать, что я не с того конца взялась за это дело. Если убийца имел предварительные контакты со всеми жертвами, то, значит, их выбор не случаен.

Дэн узнавал этот взгляд – именно так она смотрела на мишень, целясь в нее из пистолета.

– Кажется, ты говорила, что пропустила всех работников клуба через систему и ничего подозрительного не обнаружила.

– Верно, но это значит только одно – парень ни разу ни за что не привлекался. А психологиня говорит, что он из тех, кто мимикрирует: обычный человек, ведет нормальную жизнь, внешне вполне законопослушную. Такие, как он, попадаются лишь однажды. И сразу огребают или пожизненное, или смертную казнь.

– Есть еще кое-что, – сказал Дэн. Трейси прошла за ним из кухни в столовую. На большом обеденном столе лежали несколько листков из дела Бет Стинсон. Он взял их и протянул ей. – Посмотри на вопрос 102. Здесь сказано, что есть указания на акт сексуального насилия над жертвой, но в графе о сперме в полостях ее тела никакой отметки не сделано.

– Я тоже это заметила.

Трейси хотела что-то добавить, но Дэн сказал:

– Погоди с этим. – И взял со стола копию протокола медицинской экспертизы, пестревшую желтыми следами маркера и заметками на ярких липучих бумажках. Перелистав скрепленные степлером страницы, он прочел:

– «Никаких признаков покраснения, потертостей или иных свидетельств физического повреждения, подтверждающих имевший место половой акт, не обнаружено. На тампонах после погружения в полости тела жертвы семенная жидкость отсутствует. Проведенная кольпоскопия гениталий жертвы не выявила на их слизистой оболочке микротравм, которые могли бы указывать на недавний сексуальный контакт с проникновением. Семенная жидкость, сперматозоиды и кислотная фосфатаза отсутствуют».

Трейси год служила в отделе по расследованию преступлений сексуального характера.

– Пробы, отрицательные на сперму, но положительные на фосфатазу, обычно означают, что насильнику была сделана операция по иссечению семенного потока или что он пользовался презервативом.

– Наверное, именно так думали и Ноласко с напарником, когда ставили пометку в графе об изнасиловании, – сказал Дэн, – вот только медэксперт полностью исключает презерватив. – И он снова зачитал из отчета: – «Никаких существенных следов микрочастиц, смазки или спермицида». – Он опустил отчет. – Кто бы ни убил Бет Стинсон, секса с ней у него не было. Ноласко и его напарник сделали отметку в графе сто два преждевременно, так как…

– Так как им нужен был мотив.

Дэн кивнул.

– Не меньше, чем подозреваемый. А потом адвокат уговорил Герхардта подписать признание, и дальше никого уже ничего не интересовало, так что они даже не позаботились вернуться к протоколам и кое-что подправить.

Трейси сказала:

– Значит, тебе надо поговорить с Герхардтом и выяснить, кто еще знал о вызове в дом Стинсон в тот день, а потом потянуть за каждую из этих ниточек и посмотреть, что обнаружится.

– Родственники Бет Стинсон вряд ли захотят опять пережить все это.

– Знаю, и я их не виню. Но если мы с тобой правы, то речь сейчас идет не просто о невиновном человеке, который отбывает срок за преступление, которого он не совершал; речь идет о преступнике, который начал убивать лет десять назад, а то и раньше, и на чьем счету может оказаться не три-четыре женщины, а куда больше. И, если та психологиня права, то в его жизни недавно произошло что-то такое, что заставляет его убивать, и на этот раз он по своей воле не остановится.

Он нажал кнопку извлечения и снова посмотрел на женщину на полу. Она все еще глядела на него застывшими глазами, открыв рот. С этой пришлось провозиться дольше, чем он ожидал. Сколько раз он уже думал, что она мертва, как она вдруг вздрагивала, начинала хватать воздух ртом и возвращалась к жизни. Прямо как в фильме про зомби, от которых не избавишься, пока не снесешь им голову взрывом или чем-нибудь еще. Сначала это даже возбуждало, но потом наскучило. Хотелось, чтобы она уже умерла наконец и можно было пойти домой. Запах ее духов и тела вызывал у него отвращение, а от табачного дыма в комнате кружилась голова.

Видеомагнитофон заурчал. И замолк. Он протянул руку за кассетой, но ее не было – машина не сработала. Он нажал кнопку снова, услышал щелчок, подтверждавший, что лента перемотана до самого конца, но кассета не выходила. Он сердито потыкал кнопку.

– Ну давай, давай. Давай же, ты, кусок дерьма!

Он стукнул по аппарату кулаком, от чего комод, на котором тот стоял, ударился в стену. Он застыл. Час назад он слышал за стеной соседей, хотя с тех пор там было тихо. Приподнял крышку видеомагнитофона и заглянул внутрь. Кассета была там, но не выскакивала. Испарина выступила у него на лбу, по шее потекло. С висков тоже побежали ручейки холодного пота.

Он снова посмотрел на женщину. Она смотрела на него снизу.

– Хватит на меня пялиться, – сказал он. Встал и пнул ее ногой. Она покачнулась, но не завалилась.

Он ухватился за магнитофон обеими руками, но аппарат оказался привернут шурупами к верхней доске комода.

– Как будто кто-то потащит отсюда этот старый кусок дерьма, за который в ломбарде не дадут и десяти долларов, – проворчал он.

Он снова нажал на кнопку, а затем стал шарить по ящикам комода, лихорадочно ища что-нибудь, чем можно было бы подцепить кассету. Ящики оказались пусты. Он выругался вполголоса. Что это за мотель такой, где ручки и то нет? Он вынул из кармана связку ключей и попытался поддеть одним из них кассету. Дело тут не в одной сентиментальности, хотя кассета из детства. Нет, причина куда прозаичнее: на ней его отпечатки.

Он взглянул на часы. На сколько она сняла комнату? Он всегда давал им деньги на всю ночь, но скоро выяснил, что дешевки обманывали его. Они платили за час или за два, а сдачу прикарманивали. Вот почему он начал прижигать им ступни. Слишком они долго умирали, и он боялся, что менеджер как-нибудь нагрянет в комнату раньше времени. А еще сигаретой можно было наносить ожоги, не прикасаясь к ним руками. Они, конечно, вызывали у него отвращение, но и тут была другая, более практическая причина. Любой контакт означал возможный перенос вещественных улик – каких-нибудь волосков, чешуек кожи и тому подобного.

Он поглядел на дверь. Задвижка на месте, дверная цепочка тоже надежно утоплена в своей прорези.

Женщина продолжала пялиться на него.

Он повернулся к ней спиной и занялся главной проблемой. Требовалось сохранять спокойствие. Он сделал дыхательные упражнения, обретая центр внутри себя, как его учили делать перед выходом на сцену. Не прошло и минуты, как решение пришло к нему, и такое простое, что он невольно рассмеялся. Это ведь не он снимал комнату. Здесь никто о нем ничего не знает: у них нет ни номера его кредитной карточки, ни водительской лицензии. Ну сломает он чертов видак, да и все, и ничего ему за это не будет.

Он нащупал за комодом электрический провод, стряхивая попутно с него комки пыли с засохшими тараканами внутри, и выдернул вилку из розетки. Затем взялся за магнитофон обеими руками и с равномерным усилием давил на него до тех пор, пока дешевый ламинат не треснул и магнитофон с негромким треском не отделился от комода.

Время уходить.

Он сунул видак в свою спортивную сумку, но один его край торчал наружу. Он развернул его по-другому, боком, попытался растянуть сумку – бесполезно. Втиснуть его целиком никак не получалось. Значит, придется импровизировать. Спонтанные решения всегда давались ему легко. Учителя часто говорили ему, что это один из его главных талантов. Стянув через голову толстовку, он прикрыл ею выпирающий край видеомагнитофона. Не идеально, но если определенным образом взяться за ручки, то выглядит почти естественно. Кроме того, у него нет выбора. Значит, придется нести так. И он еще раз оглядел комнату. Кровать безукоризненно заправлена, одежда свернута и сложена аккуратно.

Представление окончено.

Он натянул на глаза бейсболку, надел кожаные перчатки поверх латексных, и пошел к двери. Там он отодвинул язычок защелки и вытащил цепочку, все это без единого звука. Медленно потянул на себя дверь, подождал, выглянул. Снаружи никого нет. На крыльце тоже. И на парковке. Он шагнул наружу, быстро повернулся спиной и закрыл дверь, убедившись, что замок щелкнул и встал на место. Он перебросил через плечо ремень спортивной сумки, ощутил дополнительный вес магнитофона, но, стараясь ничем этого не показывать, бесшумно зашагал вдоль боковой стены здания.

Задний фасад дома выходил на соседнюю улицу. Он прошел еще один квартал к югу, намеренно заставляя себя именно идти, а не бежать. Зачем ему спешить, он ведь просто идет со спортивной тренировки. Он повернул налево, потом, почти сразу, направо. Свою машину он припарковал у забора из сетки-рабицы, огораживавшего незастроенный участок. Судя по обозначениям на изгороди, участок продавался и был предназначен под коммерческую застройку. Ну а пока он еще ждет своего владельца, лучше места для парковки не придумаешь – подальше от бессонных и любопытных соседей. Чем дальше он уходил от мотеля, тем спокойнее себя чувствовал, хотя потеть так и не перестал. Ночной воздух приятно холодил кожу и легкие, когда он делал особенно глубокий вдох.

Дверцу машины он сознательно открыл ключом, а не пультом – тот чирикал – и положил сумку на заднее сиденье. Сел за руль, завелся – машина стартовала неслышно, недаром он выбрал гибрид[26] – и отъехал от обочины. Посреди квартала он включил фары и, как положено, остановился перед знаком остановки прежде, чем повернуть направо.

– Свободный домой, – сказал он и поглядел в зеркальце заднего вида.

В квартале от него с Авроры выехала машина. Он проверил спидометр: двадцать пять миль в час. Он еще раз остановился на углу, снова заглянул в зеркальце и увидел вращающиеся огни, красный и синий.

Сердце как будто с места сорвалось. Кровь застучала в висках. Пот полился ручьями, он ничего не мог с этим поделать. Попытался сосредоточиться.

– Успокойся, – сказал он себе. – Ты к этому готов. Ты репетировал. Ты помнишь свою роль. Главное – не выходить из образа и придерживаться сценария.

Он остановил машину у обочины и смотрел в боковое зеркальце. Офицер, торопливо вышедший из патрульной машины, был один. Хороший знак. Скорее всего, он не успел пропустить его номер через компьютер.

Он опустил окно.

– Что-то случилось, офицер?

– У вас тормозной сигнал горит. – Офицер был еще совсем мальчишка, армейская стрижка обрамляла полудетское лицо. Новичок, наверное; и хорошо, если не дотошный.

– Правда? С какой стороны?

– С правой.

– Разрешите выйти из машины, взглянуть? – Всегда проси разрешения. Будь вежлив.

– Конечно.

Он отстегнул ремень безопасности, вышел на дорогу и направился к заднему бамперу, а сам глядел на сумку на заднем сиденье.

– Хотите, я нажму тормоз, и вы сами увидите? – предложил полицейский.

– Было бы замечательно.

Офицер взялся за дверцу машины, засунул ногу в салон и отпустил педаль.

– Да, вы правы. Горит.

– Машина еще, кажется, новая.

– Да, она у меня недавно, но я купил подержанную. В обеденный перерыв съезжу в мастерскую, пусть подправят. – Он промокнул ручейки пота, которые не переставая текли у него с обоих висков.

– Вы сильно вспотели.

– Я всегда долго остываю после тренажеров.

Он заметил, как взгляд офицера скользнул к сумке на заднем сиденье.

– А где вы здесь тренируетесь в такое позднее время?

– В круглосуточном фитнесе. Тут как раз есть один, за углом. – Он показал на заднее сиденье. – Вот и сумку всегда вожу с собой. – Офицер посветил фонариком в окно задней дверцы. – Правда, сегодня пришлось тренировку сократить. Перед работой заступаю на кошачий патруль.

– Кошачий патруль?

Он шагнул к водительской дверце и нагнулся, чтобы взять с пассажирского кресла небольшую стопку заранее заготовленных листовок. Одну он протянул офицеру.

– У моей дочки потерялся кот, три дня назад, зовут Ангус. Она так его любила. Он спал всегда с ней, на ее одеяле. Хочу сегодня развесить эти листовки по району, хотя и не надеюсь, что мы его найдем. Скорее всего, он попал под машину, но кто знает. Случались вещи и постраннее.

Офицер взглянул на листовку и отдал ее назад.

– Почините сигнал.

– Обязательно. Спасибо вам, офицер. – Он нагнулся, положил листовки обратно в машину и только потом выдохнул.

– Эй?

Он резко выпрямился, оборачиваясь. Полицейский возвращался к нему, и он был уверен, что тот все же потребует с него права и регистрационный номер.

– Да, офицер?

– Дайте мне одну из ваших листовок. У меня двое ребятишек, и они на слезы бы изошли, если бы у них потерялась кошка. Вдруг мне где-нибудь встретится ваш Ангус.

Кинс встал, едва Трейси вошла в Комнату Ковбоя на следующее утро.

– Звонили из УПО, просили меня написать показания. Они снова взялись за дело Таггарта. Ты, кажется, говорила, что Ноласко хочет тебя поддержать?

– Его слова. Но, наверное, провести расследование они все равно обязаны.

– Трейси?

Беннет Ли вошел в комнату с таким видом, как будто опасался, что здесь на его синий в тонкую полосочку костюм может попасть цементная пыль.

– Ты не ответила на мой звонок.

– Извини, Беннет, было немного некогда.

– Понимаю, но шеф требует от меня информацию для прессы, и не позднее сегодняшнего полудня.

– Никакой информации у меня для тебя нет.

– Ноласко говорит, что у тебя есть психологический портрет преступника; он говорит, что ты встречалась с ФБР.

– Да ты, наверное, шутишь, – сказал Кинс.

Трейси закрыла глаза. Она знала, что босс не просто так устроил им этот разговор с Амандой Сантос, хотя и была рада, что поговорила с ней. Если капитан действительно желал ее группе провала, то следующим логичным шагом на пути к нему должен был стать как раз выпуск неполного или ошибочного психологического портрета. К тому же журналисты и публика наверняка истолкуют это как знак того, что полиция уже готова кого-то арестовать. А когда в ближайшее время этого не случится, репортеры накинутся на опергруппу. Хуже того, публикация психологического портрета наверняка погребет их под новой лавиной телефонных звонков с более чем бесполезными подсказками. А они и так уже получили их больше тысячи.

Ли поднял обе руки.

– Послов не убивают, Воробей. Ты же знаешь, как это бывает. Если мы не выдадим им информацию, они начнут твердить, что у нас нет ключа к этому делу.

– А у нас его и нет, – сказал Кинс.

– Национальные телеканалы и так уже прозвали Сиэтл «Смертоносной землей». На меня здорово давят сверху, Трейси. Ноласко говорит, что наше молчание компрометирует нас в глазах общественности.

– А знаешь, Беннет, что скомпрометирует нас еще сильнее? – сказал Кинс. – Психологический портрет, в котором будет сказано, что убийца – белый мужчина в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет, возможно, женатый, возможно, разведенный, возможно, имеет детей, возможно, воспитан сверхзаботливой матерью, которая стимулировала его сексуально, возможно, он мочится в постель и любит мучить маленьких зверушек.

Ли посмотрел на Трейси.

– Может, хоть ты что-нибудь мне дашь?

Трейси было жаль его, и она уже хотела было сказать, что нацарапает что-нибудь, как только будет пара минут свободных, когда на ее столе зазвонил телефон.

– Погоди, – сказала она и сняла трубку. С минуту слушала молча. Чувствовала, как спазмом сводит желудок и начинает зашкаливать адреналин. – Едем. – Повесив трубку, она посмотрела на Кинса, который уже взялся за куртку. Перевела взгляд на Ли. – Можешь не волноваться из-за портрета, Беннет, сегодня он не понадобится.

В прошлый раз, когда Дэн переступал порог государственного исправительного заведения Уолла-Уолла, они с Трейси сидели за пластиковым столиком вроде тех, какие бывают в кафетериях, и разговаривали с Эдмундом Хаусом, накачанным зэком с буграми мышц, перетянутыми веревками вен. Человек, который вошел в закуток размером с телефонную будку по ту сторону поцарапанной плексигласовой перегородки на этот раз, был полной ему противоположностью. Тюремного образца пуловер и штаны цвета хаки болтались на нем, как на вешалке, едва не сваливаясь с худых острых плеч и почти отсутствующих бедер. Узкое лицо с костистым носом и выдающимся подбородком и волосы цвета выжженной солнцем соломы напоминали воронье пугало из фильма про Средний Запад.

Герхардт выдвинул стул, сел и устремил на Дэна взгляд промытых тюрьмой до блеклой голубизны глаз.

– Мистер Герхардт. Я Дэн…

– Я знаю, кто вы такой. – Голос Герхардта звучал спокойно, без надрыва и вызова. – Здесь все знают, кто вы такой. Вы же представляли Эдмунда Хауса.

– Совершенно верно.

– А что вы хотите от меня?

– Задать несколько вопросов.

– Зачем?

– Меня интересуют некоторые подробности убийства Бет Стинсон.

– Вы пишете книгу?

– Нет, я юрист.

– Ну? И вы пишете книгу? Разве не этим занимаются сейчас все юристы? – Уголки его рта скользнули вверх.

– Я не пишу книгу, – сказал Дэн и ответил ему таким же подобием улыбки.

– Кто вам рассказал о моем деле?

– Этого я не могу вам сказать.

Герхардт прищурился. Если он не хочет разговаривать, то вот сейчас ему самое время встать и уйти. Но Дэн сомневался, что он так поступит. Судя по его лицу – совсем не похожему на ту ряшку, которая смотрела на него с полицейских фотографий, – одна возможность поговорить с кем-то, кроме насильников, убийц и разного рода придурков, уже послужит достаточной приманкой, чтобы он остался.

– Я адвокат, мистер Герхардт, но технически я еще не ваш адвокат. Вот почему все, о чем пойдет между нами речь, не является защищенной информацией, если, конечно, вы сами не захотите говорить со мной в моем официальном качестве. А до тех пор я не могу раскрыть вам всего, поскольку иначе эта информация может стать доступной другим. Так что пока придется вам просто довериться мне.

Герхардт опять улыбнулся, точнее, ухмыльнулся.

– В прошлый раз я тоже доверился адвокату и загремел сюда на двадцать пять лет.

– Так вы согласны ответить на мои вопросы?

Герхардт выпрямился и придвинулся ближе к перегородке.

– Только один вопрос и только один ответ имеют значение. – Его брови изогнулись, почти касаясь белесых вихров. – Я ли ее убил? Нет.

Дэн, решив, что начало положено, тут же задал следующий вопрос:

– Вы встречали Бет Стинсон до того, как она вызвала вас к себе домой?

– Нет.

– Что вы можете рассказать о том дне?

– Что вы хотите знать? – вопросом на вопрос ответил Герхардт. – Было время подумать – целых десять лет.

– Все, что вы вспомните.

– У нее засорился слив в туалете. А у меня был еще вызов, до нее, и я задержался там дольше, чем рассчитывал, так что пришел поздно.

– В котором часу?

– Днем, около четырех. Она волновалась, ей надо было на работу, но она боялась, что, пока ее не будет, из унитаза все вылезет и затопит пол в доме. Видимо, такое уже бывало.

– Где вы припарковали ваш фургон?

– На подъездной дорожке. А она поставила свою машину на улице. Та была новая, и она боялась, что я ее поцарапаю. А еще она не хотела, чтобы я загораживал ей выезд.

– Чтобы она могла уехать на работу, как только вы закончите.

– Точно.

– Что еще?

– Она провела меня через дом в ванную…

– В ту, что рядом с главной спальней, в задней части дома?

– Верно.

– Значит, вы проходили через саму спальню.

– А по-другому в ту ванную и не попасть.

– Вы трогали что-нибудь в спальне?

– На суде говорили, что нашли мои отпечатки на комоде, так что, наверное, да.

– И еще ваши отпечатки были повсюду в ванной.

– А как иначе-то?

– Что за женщина была Бет Стинсон?

– В каком смысле?

Дэн задумался, как лучше сформулировать вопрос.

– Какая она была – сдержанная, заносчивая, приветливая, простая?

– Да нормальная такая, знаете. Довольно приветливая. Красивая, вот это я точно помню. Она была в лосинах, таких, из спандекса, и еще в рубашке, обрезанной до пупка. Красивое тело.

– Вы прочистили слив?

– Не сразу. Пришлось снова идти в фургон за инструментами и шлангом. Но в конце концов я добрался до засора, только не изнутри, а снаружи дома, через люк.

– А где была Бет Стинсон, пока вы работали?

– В основном сидела на кухне, листала журналы, хотя пару раз пришла спросить, как у меня дела.

– То есть она нервничала, – заключил Дэн.

– Как я и говорил.

– А вы в кухню заходили?

– Один раз – сказать, что засор оказался дальше, чем я думал, и что я попытаюсь достать его снаружи.

Полицейские нашли отпечаток Герхардта на мойке и сделали вывод, что он оставил его, когда пытался отчистить свой след с ее ковра в спальне.

– Где был люк?

– Под домом. – Он умолк, что-то припоминая. – С северной стороны.

То есть с той, которая ближе к дому Андерсон. Значит, Герхардт должен был поворачиваться лицом к Андерсон каждый раз, когда выходил из дверей дома Стинсон.

– Там было грязно, на той стороне дома?

– Да. Я малость наследил. Но она даже не расстроилась. Так, побурчала чуть-чуть и перестала. Сказала, что все равно хочет заменить ковролин на деревянный пол.

– Вы видели кого-нибудь, когда выходили наружу?

– Соседка напротив возилась у себя в саду. Та, которая меня опознала. Она потом говорила, что видела меня той ночью. Ничего она не видела.

– Когда вы ее видели, на ней были очки?

– Чего не помню, того не помню. Но она говорила, что носит очки, так что, наверное, она в них и была. Вот шляпу ее с полями я помню – знаете, большие такие поля, и нависают впереди, прячут лицо от солнца.

– Может быть, вы помахали ей или как-то иначе поприветствовали?

– Нет.

– Что было надето на вас?

– То же, что я всегда надевал на работу. Серые брюки, синяя рубашка.

– Значит, вы были не в комбинезоне.

– Надел, когда полез под дом.

Дэн торопливо нацарапал несколько слов под записью о том, что Джо Энн Андерсон видела Герхардта в комбинезоне днем.

– В каких вы были ботинках?

– «Тимберленд».

– Подошвы толстые?

Герхардт показал пальцами, раздвинув большой и указательный примерно на два дюйма[27].

– Какой у вас рост, мистер Герхардт?

– Почти шесть и три. А что?

Дэн продолжал стремительно писать.

– Джо Энн Андерсон утверждала, что человек, которого она видела в ту ночь, был ростом с деревцо во дворе. Девять лет назад оно было высотой шесть футов. Вы в ботинках на толстой подошве были скорее шесть и пять.

– Она говорила, что было темно, она не так уж хорошо видела.

Дэн улыбнулся, и в первый раз что-то похожее на надежду мелькнуло в глазах Уэйна Герхардта.

– Почему вы сознались в том, чего не делали, Уэйн?

Герхардт пожал плечами. И опустил взгляд. Когда он снова поднял глаза, в них стояли слезы.

– Знаете, мне тогда показалось, что все против меня. Та женщина, она сначала выбрала меня в полиции на опознании, а потом еще в суде. – Его худые плечи вздрогнули. Он едва сдерживался. – Адвокат сказал, что у меня нет шансов. Он сказал, что, если я не признаюсь, прокурор будет требовать для меня смертного приговора. Он говорил, что есть улика, подтверждающая, что я изнасиловал ее, а потом убил и что это отягчающее обстоятельство.

– А он объяснил вам, что это за улика?

– ДНК.

– Он говорил с вами о необходимости провести анализ ДНК?

– Он сказал, что если окажется, что это моя ДНК, то никакой сделки не будет – прокурор не сможет оправдать ее перед своим начальством. Это была ошибка. Я был молод и напуган. – Он смахнул со щеки непрошеную слезу. Затем выпрямил спину и заговорил спокойнее: – Зря я тогда согласился. Потом я несколько лет потратил, пытаясь добиться пересмотра дела. Писал в проект «Невиновность», в университет штата Вашингтон, в Бостон, куда только не писал.

– А как же ваш адвокат?

– Это из-за него я здесь. За все эти годы я ни разу о нем ничего не слышал. А у вас есть какие-то идеи?

– Да, есть. Анализ ДНК можно сделать сейчас. Ордер на это выдаст любой судья.

– Зачем это ему?

– Ни за чем, если я не укажу ему очень вескую причину.

– А она у вас есть?

– Ответьте еще на один вопрос, Уэйн. Вы кому-нибудь говорили, что идете по вызову в дом Бет Стинсон? Кто мог знать, что вы были там днем?

Герхардт задумался.

– Мой начальник. Еще кое-кто из слесарей. Я наверняка говорил по рации о том, что еду к ней. У меня на работе мог знать кто угодно.

Дэн сделал еще одну запись.

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Простая логика, Уэйн. Если вы не убивали Бет Стинсон, значит, это сделал кто-то другой. И не исключено, что этот другой знал, что вы были в ее доме в тот день.

– Ну это вряд ли.

– Возможно.

– И вы думаете, этого достаточно, чтобы сделать ДНК-тесты?

– Не вполне, но я над этим работаю.

Герхардт не улыбнулся, вообще никак не среагировал. Он просто сидел и смотрел перед собой в плексиглас. За последние десять лет его надежды разбивались вдребезги уже не один раз, и Дэн знал это.

Вопросы полетели в Трейси и Кинса из толпы репортеров, как только они вышли из машины на парковку мотеля.

– Убийца снова Ковбой, детективы?

– Это опять танцовщица?

– Детектив Кроссуайт, у вас есть психологический профиль убийцы?

Как и во всех остальных случаях, комната – угловая в одноэтажном здании Г-образной формы – была далеко от офиса мотеля. Трейси не сразу пошла туда. Сначала она прошла по дорожке, опоясывавшей здание, и оказалась на стороне заднего фасада, который выходил на боковую улицу, примыкавшую к Авроре. Кинс шел за ней.

– Вряд ли он паркуется на стоянке, как все, – сказала она. – Иначе у нас давно были бы номера. Думаю, он оставляет машину в каком-нибудь переулке, а сам идет сюда пешком. – Она подозвала сержанта патрульной службы и велела ему окружить территорию за зданием полосатой лентой, как и место происшествия. – Может быть, криминалисты найдут какой-нибудь отпечаток, – окурок, да что угодно.

Они с Кинсом расписались в журнале и вошли в комнату.

– Боже, нет! – вырвалось у Трейси, когда она увидела жертву. Маленькая, рыженькая. Незачем было даже проверять ее лицензию танцовщицы. Это была одна из тех, с кем они говорили в гримерке «Пинк Паласа».

Много часов спустя, снова в Комнате Ковбоя, Трейси нашла приколотые над своим столом записки от Ноласко, Беннета Ли и Билли Уильямса. Еще какой-то детектив Феррис, из УПО. Его сообщение она выбросила в корзину. Звонки по горячей линии раздавались один за другим, без умолку, опергруппа не успевала отвечать. Все были злы из-за того, что приходится весь день сидеть, не отрывая задницы от стула, вместо того чтобы «топтать землю» и делать дело. Чтобы проверить все сообщения, которые они получили по телефону за один день, народу потребуется куда больше, чем у них есть, а между тем о расширении группы и мечтать нечего; Ноласко цепко держится за завязки бюджетного кошелька, ожидая, когда Трейси завалит это дело.

Кто-то повесил новую фотографию на стену. Рыжеволосую звали Габриэль Лизотт, сценическое имя Французский Огонек. Двадцать два года, из них два с половиной она танцевала в «Пинк Паласе», в основном в том самом, на Аврора-авеню, где с ней разговаривали Кинс и Трейси. А до того, к немалому удивлению Трейси, Лизотт выступала в «Танцах голышом», и теперь Трейси готова была побить себя за то, что не догадалась спросить у девушек, знал ли кто-нибудь из них Николь Хансен. Вик и Дел повезли сейчас фото Хансен в «Пинк Палас», чтобы расспросить там о ней, прежде чем направиться в «Танцы голышом», где им предстояло задавать вопросы о том времени, когда у них работала Лизотт. Рон Мэйуэзер занимался тем, что сопоставлял список нынешних служащих «Пинк Паласа» с настоящими и бывшими служащими «Танцев голышом», а заодно составлял списки тех, кто заказывал Лизотт онлайн через веб-сайт «Пинк Паласа». У «Танцев голышом» такой роскоши, как свой веб-сайт, не было.

Трейси подошла к столу Кинса. Когда он закончил разговор по телефону, она кивнула ему, и они вместе вышли из комнаты. Прикрыв за собой дверь, они остались на площадке в окружении желтоватого света и запахов сырого бетона. Где-то под ними на металлической лестнице прозвучали шаги, хлопнула дверь.

– В чем дело? – спросил Кинс.

– По-моему, она его знала. По-моему, они все его знали.

– Откуда? Это клиент? Нэш?

– У него наверняка есть возможность настоять на своем, если они артачатся и говорят «нет», а еще он связан со всеми, кроме Николь Хансен.

– То же можно сказать и о Таггарте, – ответил Кинс. – И, возможно, о Гипсоне. Да вообще обо всех служащих.

Она согласилась. В ее теорию не укладывался только один человек – Дэвид Бэнкман. Ни в «Пинк Паласе», ни в «Танцах голышом» никто не выбрал из монтажа его фото.

Рон Мэйуэзер высунул голову в дверь.

– Трейси? Беннет Ли на проводе. Говорит, что ему очень надо с тобой поговорить.

– Сейчас вернусь, одну минуту.

Мэйуэзер закрыл дверь.

– Почему ты думаешь, что они все его знали? – спросил Кинс. – Из-за того, что Анжела Шрайбер сняла комнату больше чем на час?

Вообще-то утаивание информации от напарника было нарушением протокола, но если Трейси влетит за то, что она влезла в старое дело об убийстве Бет Стинсон, да еще и предоставила Дэну доступ к полицейским документам, то пусть наказание понесет она одна, без Кинса.

– С этого все началось, – сказала она, – но теперь я еще вот о чем думаю: что заставило Лизотт согласиться на это свидание? Ты ведь помнишь, как она была напугана в тот вечер, когда мы с ней разговаривали. Даже из гримерки выходить не хотела.

– Тут есть над чем задуматься, – сказал Кинс. – Но мы ведь всех работников клуба проверяли.

– Может быть, он клиент, из тех, которые делают заказы онлайн.

– Тогда он наверняка делает это под вымышленным именем.

Трейси согласилась.

– По крайней мере, теперь у нас есть хоть какая-то связь с Николь Хансен, раз они с Лизотт танцевали в одном клубе.

Кинс громко выдохнул.

– А это уже кое-что.

Они вернулись в комнату. Трейси взялась за трубку телефона.

– Мне нужно заявление для прессы, – услышала она голос Ли.

– Не лучшее время сейчас, Беннет. Я велела дежурным детективам принести сюда все показания свидетелей, да и телефоны звонят, как с цепи сорвались.

– Я понимаю, только Ноласко говорит, что шеф трясет с него хоть что-нибудь. Может, хотя бы портрет?

– Я же говорила тебе, Беннет, мне нужно время, чтобы его составить, и повторяю тебе еще раз – он будет очень общим.

– Когда он будет готов?

Кинс повернулся к ней от своего стола, прижав к груди телефонную трубку.

– Дэвид Бэнкстон. Говорит, что придет.

– Когда? – спросила Трейси у Кинса.

– Мне надо вчера, – ответил Ли.

– Сегодня, – сказал Кинс. – Сразу после смены. Я позвоню Ладлоу, узнаю, сможет ли она устроить полиграф.

– Что? – переспросил Ли.

– Мне придется перезвонить тебе, Беннет.

– Трейси, когда я смогу…

– Я перезвоню. – Она повесила трубку и слушала, как Кинс договаривается с Бэнкстоном на конец дня сегодня.

Наконец Кинс тоже повесил трубку.

– Отлично у нас идут дела, верно? Есть лишь один подозреваемый, которого мы никак не можем связать с танцовщицами, и именно он хочет пройти полиграф.

– Может, позвоним Сантос, попросим ее прийти: пусть подскажет, какие именно вопросы задать ему на полиграфе.

Тут из-за своего стола к ним повернулась патрульная женщина-офицер, которая отвечала на звонки.

– Детектив Кроссуайт? Тут у меня звонок, женщина настаивает, что будет говорить только с вами.

– Скажите ей, что ей придется поговорить с вами. – Некоторые из звонивших требовали позвать к телефону именно ее, Трейси, потому что видели в ней своего рода знаменитость и хотели во что бы то ни стало примазаться к ее расследованию. Звонили независимые медэксперты и психологи, предлагали свои услуги. Позвонил даже один экстрасенс, довольно известная дама, уверяла, что сможет помочь. А один тип и вовсе набрал номер только для того, чтобы пригласить поужинать.

– Я займусь Бэнкстоном, – сказал Кинс, глянув на часы. – А ты, может, приготовишь пока отчет для Клариджа?

Зазвонил мобильный Трейси. На экране высветился номер экспертно-криминалистической лаборатории штата Вашингтон. Она ответила.

– Майк?

– У меня для тебя кое-что есть.

Трейси взглянула на часы.

– Не знаю, когда я смогу к тебе подъехать.

– Я у вас, дверь рядом с кабинетом АСИП[28].

Она повернулась к Кинсу, но тот уже снова говорил по телефону.

– Иду.

Дежурный офицер приложила трубку к плечу, увидев, что Трейси собирается уходить.

– Детектив?

– Спросите, чего она хочет. Скажите ей, что я перезвоню, как только вернусь. Выудите у нее как можно больше подробностей.

Мелтон встретил Трейси в небольшой комнате перед кабинетом У-150, где работал региональный эксперт АСИП, и провел в одну из лабораторий за ней. Там Трейси поздоровалась с Шери Белль, которую знала по прежним расследованиям. На столе лежала фиолетовая сумочка Вероники Уотсон, вся в пятнах алюминиевой пудры, которую применяют для снятия отпечатков пальцев.

– Я обработала сумочку жертвы, – сказала Белль. – Получила пять хороших отпечатков. Два точно совпадают с отпечатками Брэдли Таггарта. Майк говорит, ты его знаешь.

– Таггарт был бойфрендом погибшей, – сказала Трейси. Можно было не сходя с места назвать тысячу причин, почему отпечатки Таггарта оказались на сумочке Уотсон, но Трейси вспомнила слова Шерис о том, что Таггарт путал девушку с банкоматом.

Видимо, почувствовав, что сообщение не произвело на Трейси значительного впечатления, он кивнул Белль и сказал:

– Расскажи ей.

– Отдел дактилоскопии считает, что этот отпечаток совпадает с тем частичным отпечатком, который мы сняли с комода в комнате мотеля.

Дежурные детективы как по команде вытянули шеи, разглядывая Аманду Сантос, когда Кинс, встретив ее у лифта, вел ее по седьмому этажу Центра юстиции.

– Ничего хорошего не обещаю, – сказал он, жестом приглашая ее в крошечную кухоньку с кофемашиной.

– Я ведь работаю на правительство, – сказала Сантос. – Деготь вкуснее того, что у нас выдают за кофе в иных местах. – Наполнив чашки, они прошли в отсек группы А, устроились там за центральным круглым столом и стали разбирать вопросы, которые Сантос рекомендовала Стефани Ладлоу задать Дэвиду Бэнкстону, когда тот будет проходить тест на полиграфе.

– А можно вопрос? – поинтересовался Кинс. – Предположим, Бэнкстон виновен. Зачем ему соглашаться на полиграф? Или эти парни считают, что они умнее полиграфа?

– Некоторые, возможно, считают и так, но не большинство. Они обманывают машину не потому, что используют какие-то специальные техники или приемы. Они обманывают ее потому, что не испытывают раскаяния в том, что натворили; они считают все свои поступки полностью оправданными.

– Тогда зачем нужен тест?

Сантос пожала плечами.

– Трудно сказать. Взять, к примеру, Банди. Он считал себя знатоком законов, думал, что он умнее всех, и не верил, что его когда-нибудь поймают. Такие, как он, заводят альбомы, в которые вклеивают вырезки из газет с заметками о своих убийствах. Некоторые даже собирают трофеи.

– Джеффри Дамер[29].

– Точно. Риджуэй возвращался и насиловал тела уже после того, как узнал, что находится под подозрением. Он даже согласился на обыск у себя в доме, так как недавно поменял ковровое покрытие и знал, что полиция все равно ничего не найдет. Он даже думал, что это поможет снять с него подозрение. Лично я вообще считаю, что мы никогда до конца не поймем этих типов.

Телефон на столе Кинса зазвонил, он снял трубку.

– Сейчас спущусь. – Трубка легла на место. – Это он, – сказал он Сантос.

Кинс встретил Дэвида Бэнкстона в фойе, и они вместе поднялись на седьмой этаж. Поездка выдалась неуютной: всю дорогу Бэнкстон не отрываясь смотрел на металлические двери кабины.

– Спасибо, что пришли, – сказал Кинс.

Бэнкстон скользнул по нему взглядом.

– Не за что. А много это займет времени?

– Да нет, не слишком. Сколько лет вашей дочке?

– Ей два.

– Ужасный возраст. Веселенькое время для родителей.

– Ага, – отвечал Бэнкстон, не сводя глаз с дверей лифта.

– Вы поговорили с женой?

– О чем?

– О том, что идете сюда.

Он покачал головой:

– Нет.

– И даже не намекали?

– Нет.

Когда Кинс вел Бэнкстона в комнату для мягких допросов, тот замешкался перед дверью, увидев там Сантос. Повернулся к Кинсу:

– А где детектив Кроссуайт?

– Она занята другим делом, – ответил Кинс.

– Ее что, сняли с расследования?

– Это детектив Сантос. – Аманда подошла к двери. Протянула ему руку, но Бэнкстон снова повернулся к Кинсу. – Я думал, что здесь будет детектив Кроссуайт.

– Вы хотели сообщить детективу Кроссуайт что-то важное? – спросил Кинс.

– Она спрашивала про веревку, можно ли отследить доставку.

– Вы что-то выяснили? – снова спросил Кинс, хотя уже знал ответ, потому что Мэйуэзер перелопатил весь ассортимент магазина-склада и все время жаловался, что это как искать честного человека в Конгрессе. Он же проверил и все покупки Бэнкстона, сделанные со скидкой работника, но не обнаружил среди них ни полипропиленовой веревки, ни хлорного отбеливателя, ни изопропилового спирта.

Когда Бэнкстон замешкался с ответом, Кинс предложил ему:

– Может быть, присядем? – Но Бэнкстон и тут колебался. Наконец он вошел в кабинет, и они сели за круглый стол.

– Так что вы выяснили? – спросил Кинс.

– Что?

– Про доставку. Что вы узнали?

– Товары можно отследить. По штрихкодам. То есть можно узнать, куда именно товар отправлен, в какой магазин. Как только он прибывает на место, он сразу вводится в систему там, так что можно проследить его дальнейшую продажу.

– Но только в том случае, если покупатель рассчитывается картой, – сказал Кинс.

– Не обязательно. У них же есть бонусные программы, на которые подписываются покупатели. И получают по ним кредит, даже если покупают за наличные. Но для этого нужен номер телефона.

– Об этом я не подумал, – сказал Кинс. На самом деле они подумали и об этом, но решили, что вряд ли Ковбой будет раздавать номер своего телефона направо и налево. – Хорошая подсказка.

Бэнкстон кивнул.

– И я еще подумал, в магазинах ведь всюду камеры, так что можно отсмотреть изображения с них и проверить, не покупал ли кто-нибудь полипропиленовую веревку в те дни, когда случались убийства.

Кинс кивнул и посмотрел на психологиню.

– Еще одно хорошее предложение. Сразу видно, что вы были в академии. Мыслите как полицейский.

– В полицейской академии? – уточнила Сантос.

– Дэвид был рекрутом еще до службы в армии, – сказал Кинс, замечая, как Бэнкстон вытирает вспотевшие ладони о штаны.

– Это так? – спросила у него Аманда. – Почему же вы раздумали идти в полицию?

Бэнкстон ответил Кинсу:

– Не сложилось.

– Почему? – продолжала настаивать Сантос, хотя знала ответ. Он был в документах Бэнкстона. Кинс решил, что она нарочно заводит его, чтобы посмотреть, скоро ли тот разозлится.

– Завалил физподготовку. – Он посмотрел на Кинса. – Так когда мы начнем?

– Стандарты в академии жесткие, – как ни в чем не бывало сказала Сантос. – Сколько раз вы пытались?

Бэнкстон откинулся на спинку стула, глядя в пол.

– Один. Решил, что больше не стоит. – И снова посмотрел на Кинса. – С чего мы начнем?

– Кабинет уже готовят для процедуры. Это не займет много времени.

Бэнкстон повернулся к Аманде:

– Процедуру проводите вы?

– Нет.

– Кабинет в конце коридора, – сказал Кинс. – Пока мы ждем, давайте я объясню вам, как все будет проходить, Дэвид. Вы волнуетесь?

– А что?

– Стрессовая ситуация, – пояснил полицейский. – Вполне естественно, если вы слегка взволнованы.

Бэнкстон пожал плечами:

– Ну, может быть, чуть-чуть.

Кинс пододвинул к нему листок бумаги.

– Вот вопросы, которые вам будут задавать.

Бэнкстон взглянул на лист, потом на Воробья и Сантос.

– Вы даете их мне?

Кинс улыбнулся.

– Не как на школьном экзамене, верно? Мы даем вопросы, но не ответы. Мы не пытаемся обмануть вас, Дэвид. Прочтите их, только не спешите, медленно прочтите. Вы увидите, что в начале идут вещи вполне обыкновенные – имя, возраст, адрес. Это контрольные вопросы. По тому, как будет реагировать на них ваш организм, определится ваша базовая норма реакции, с ней и будут сравниваться все остальные ответы. Как я уже говорил, основная задача этой процедуры – исключить вас из возможного списка подозреваемых, чтобы вы могли спокойно жить дальше.

Он протянул Бэнкстону ручку и сделал знак взять ее правой рукой.

После дальнейшего разъяснения процедуры Кинс взглянул на Сантос. Та еле заметно покачала головой.

– Ну что ж, – сказал Воробей. – Если у вас нет больше ко мне вопросов, Дэвид, то я познакомлю вас с экспертом.

Он повел Бэнкстона по коридору в кабинет, где их уже ждала Стефани Ладлоу. В коридоре она вывесила табличку с просьбой соблюдать тишину. В передней было уютно, как будто не в полиции: просторная комната, кожаные кресла, растение в кадке, повсюду неяркие цвета, мягкий свет. Кинс представил Бэнкстона Ладлоу и вернулся в комнату для допросов.

– Странный парень, – сказала Сантос. – Ни за что не хотел встречаться со мной глазами.

– Да, я заметил.

– А когда вы и детектив Кроссуайт разговаривали с ним впервые, он тоже вел себя так? Вы не заметили?

Кинс покачал головой.

– Нет, но тогда вопросы задавала Трейси.

– Спросите потом у экзаменатора, какое он произведет на нее впечатление, – сказала Сантос.

– Он ничего не сказал жене, – заметил Кинс. – Я спрашивал его в лифте, предупредил ли он жену, что идет сюда. Вам не кажется странным, что он ничего ей не сказал?

– Возможно. Хотя, может быть, он просто не хотел расстраивать ее по пустякам, – ответила Сантос.

– Или он боится ее реакции, – сказал Кинс. – А как вам его подсказки насчет веревки и камер?

– На телевидении расплодилось столько шоу о полиции, – сказала Сантос, – что сейчас каждый немного детектив. Я думаю, что где-то в глубине души он наслаждается тем, что стал частью этого дела.

Кинса не было за столом, когда Трейси вернулась в Комнату Ковбоя, так что ей пришлось спросить Фаца, не хочет ли он прокатиться за Таггартом. Они уже вычислили многоквартирный дом на Пайонир-сквер, но управляющий сказал им, что уже несколько дней не видел Брэдли Таггарта. Они постучались к соседке, та сказала им то же самое: Таггарта она в последнее время не видела, за стенкой все тихо. В баре «На посошок» его тоже давно уже никто не видел.

В конце рабочего дня в пятницу, когда движение на улицах было особенно плотным и они в ползучей пробке подбирались к въезду в гараж Центра юстиции, у Трейси зазвонил телефон. Диспетчер сообщил, что только что засекли машину Таггарта, и Трейси, услышав адрес, обрадовалась. Закончив разговор, она сказала Фацу:

– Таггарт оставил машину на Четвертой Южной авеню.

– Четвертая Южная авеню, – повторил Кинс. – Почему этот адрес кажется мне знакомым?

Трейси кивнула.

– Потому что он сейчас в «Танцах голышом».

Граффити-тэги испещряли голубовато-серую штукатурку, поцарапанную и выщербленную там, где клиенты заведения неточно оценивали расстояние между стеной и бампером своей машины. В «Танцах голышом» предпочитали публику попроще, чем в «Пинк Паласе»; единственное, что говорило о существовании в этом здании стрип-клуба, – это его название, от руки краской выведенное прямо на фасаде вместе с силуэтом обнаженной танцовщицы.

Трейси с Виком проехали для начала мимо, убеждаясь, что машина Таггарта все еще на парковке.

– Тут наш паренек, – сказал итальянец.

Стекла выходящих на улицу окон были закрашены изнутри черной краской, но Трейси хорошо помнила планировку клуба еще по расследованию дела Хансен. Еще она вспомнила, что участок земли со зданием клуба на нем как бы вклинивается в улицу, причем узкая сторона этого клина выходит на Четвертую Южную авеню, а широкая упирается прямо в железнодорожные пути.

Они повернули за угол здания. Сзади его окружала ячеистая изгородь, которая отделяла участок от рельсов. Проход между ней и зданием был таким тесным, что и патрульная машина не протиснулась бы, зато по ту сторону изгороди была огороженная парковка для трейлеров, приезжавших сюда на разгрузку.

– И что, у этой дыры даже черный ход есть? – спросил Вик.

Трейси показала на единственную дверь.

– Вот.

К ним подъехала патрульная машина. Кроссуайт протянула им фотографию Таггарта, объяснила все про планировку здания и его участок. И велела им ждать на Шестой улице, где был выезд со склада.

Когда офицеры ушли, Трейси обратилась к Фацу:

– Меня он знает. Увидит – и деру. Так что в парадный вход пойдешь ты. А я его у черного подожду.

Трейси заняла позицию сразу у черного хода, когда голосом Вика заговорила рация.

– Попался, голубчик!

Но Таггарт не выскочил из дверей. Он появился из-за угла здания, резко затормозил при виде Трейси, потом вскочил на невысокую стену из бетонных блоков и повис на изгороди. Зацепиться за верхнюю перекладину ему удалось, но тяжелые ботинки с квадратными носами мешали ему упереться, и он только бесполезно пинал изгородь обеими ногами, не в силах подтянуться.

Трейси тоже заскочила на стену, вцепилась Таггарту в ремень и повисла на нем, своим весом оторвав его от изгороди. Оба рухнули на землю, причем Кроссуайт подвернула правую ногу и почувствовала резкую боль в лодыжке. Таггарт извернулся и пнул ее. Она сумела избежать удара в лицо, но тяжелый каблук ботинка врезался в ключицу. Трейси все же смогла не выпустить Таггарта и держала его до тех пор, когда подоспел Вик, пыхтя словно паровоз, опустился на колени и обездвижил Таггарту плечи и шею, навалившись на него всей своей тушей.

– Ладно, ладно, – застонал тот, как-то вдруг обмякнув.

Трейси завела Брэдли обе руки за спину, надела на них наручники и слезла с него, хватая воздух ртом и морщась от боли. Плечо и лодыжку жгло будто огнем.

Вик взял Таггарта за воротник и едва не оторвал его от земли, чем вызвал новый поток замысловатых ругательств и угроз.

– Я вас всех засужу. Это произвол. Утром меня выпустят, и я пойду прямо к журналистам.

– Ты еще не знаешь, что такое произвол, дружок, – сказал итальянец. – Поговоришь у меня – узнаешь, я тебе гарантирую.

Кинс сидел в кабинете Стефани Ладлоу и с недоумением просматривал ее предварительную оценку теста Дэвида Бэнкстона.

– Не все вопросы, – говорила Ладлоу, – но…

– Какие вопросы он завалил?

Она показала.

– Переверни страницу. Вот. Здесь. Видишь? Вопросы о том, был ли он знаком с жертвами; и был ли он с кем-либо из них.

Кинс поднял голову от отчета.

– А как начет того, убивал он их или нет?

– Никакой заметной реакции.

– Как это может быть, Стефани? Как он мог солгать, что не знал их, если не солгал о том, что не убивал?

– Не знаю, что тебе сказать, Кинс. – Ладлоу протянула ему список вопросов и свои предварительные выводы. – У него зашкалило, как только я спросила его, где он сейчас живет.

– Значит, никаких выводов сделать нельзя.

– О том, лжет он или нет? Нет, тут все ясно. Но в чем именно он лжет, вот что нельзя понять. Он вообще пугливый и недоверчивый. За весь тест ни разу так и не расслабился.

Кинс вспомнил просьбу Сантос.

– А взгляд? Он глядел тебе прямо в глаза?

– Я сижу сбоку от испытуемого, когда провожу тест. Так что он смотрел прямо перед собой. Но никакого желания прятать глаза я в нем не почувствовала. – Она поглядела на часы. – Я сказала ему, что позже с ним свяжутся. Сейчас мне пора. Я оставлю тебе вопросы и результаты, просмотри их, а завтра позвонишь мне, и мы все обсудим.

Кинс поблагодарил и пошел назад, к своему столу. Оттуда он позвонил Трейси, но звонок сразу ушел на голосовую почту. Тогда он набрал Аманду Сантос, с третьего сигнала она ответила.

– Это детектив Роу. Вы говорили, что иногда эти парни успешно проходят полиграф, потому что не считают себя виновными, не чувствуют угрызений совести. А что значит, если какие-то вопросы они проваливают?

Трейси вошла в отсек своей группы, хромая и опираясь на Фаца, и очень удивилась, увидев Кинса сидящим на своем обычном месте. Тот встал.

– Что с тобой стряслось?

– Профессор снова решила повыколотить дерьмо из Таггарта, – ответил за нее Вик, помогая Трейси сесть за свой стол. – Пойду принесу лед и аптечку.

Лодыжка и спина болели, правый локоть саднил. Она подумала: «Неужели пинок Таггарта сломал ключицу?» Поднять руку над головой было невозможно. Она знала, что прежде чем ушибы начнут заживать, будет еще хуже. Выдвинув нижний ящик своего стола, она пошарила там и нашла небольшую белую бутылочку алеве.

– Почему ты решила взять Таггарта? – спросил Кинс.

Трейси вытряхнула на ладонь две голубые пилюльки, проглотила их, не запив водой, и лишь потом рассказала Кинсу о совпадении отпечатков в комнате мотеля, где убили Веронику Уотсон, с отпечатками Таггарта.

– Патруль засек его машину на парковке возле «Танцев голышом». Когда мы вошли, он кинулся наутек.

– Значит, он связан и с этим клубом.

– Может быть. Он говорит, что пошел туда только потому, что в «Пинк Палас» его не пустили.

Снова вошел Фац, в руках у него был большой пакет льда и аптечка первой помощи.

– Наш Профессор одним прыжком взяла здоровенную изгородь.

Трейси поглядела на прореху у себя на джинсах. Колено тоже было расцарапано и кровило.

– Новехонькие были джинсы с утра.

– По-моему, сейчас это как раз в моде, – отозвался Вик. – Девушка моего сына только такие и носит.

– Учту, – сказала Трейси, – если решу как-нибудь закадрить пятнадцатилетнего мальчишку. – Она сняла ботинок, носок и засучила штанину, чтобы разглядеть лодыжку. Слава богу, та не раздулась и не поменяла цвет.

– Ну что? – спросил Кинс.

– Ничего, просто подвернула. – Она приложила лед к ключице. Холод подействовал успокаивающе. – Таггарта привезут сюда, как только заполнят на него все бумаги в тюрьме. Я специально просила их позвонить. Хочу напасть на него сразу, не давая ему времени на раздумья. – Она переложила лед. – Ну что Бэнкстон?

Кинс протянул ей предварительное заключение Ладлоу.

– Завалил.

Трейси вскинула на Кинса глаза, тут же опустила их и стала пролистывать бумаги.

– Завалил?

– Не по всем вопросам, но Стефани говорит, что этого достаточно, чтобы считать результат подозрительным. Он солгал, когда его спросили, знал ли он убитых танцовщиц.

Трейси быстро нашла эту часть записей Ладлоу.

– Вы знали Веронику Уотсон?

– Нет.

– Вы знали Николь Хансен?

– Нет.

– Вы знали Анжелу Шрайбер?

– Нет.

Полиграф фиксирует значительное физиологическое отклонение, обычно характерное для ситуации обмана, в ответах мистера Бэнкстона на предыдущую серию одинаковых вопросов. По мнению эксперта, основанному на тщательном изучении физиологической реакции, подвергнутой статистической компьютеризированной проверке, мистер Дэвид Бэнкстон НЕ был полностью ПРАВДИВ (возможно, лгал), отвечая на данные вопросы.

– Он их знал? – переспросила Трейси.

– Тест указывает на такую возможность.

Трейси продолжала читать.

– Вы убили Веронику Уотсон?

– Нет.

– Вы убили Николь Хансен?

– Нет.

– Вы убили Анжелу Шрайбер?

– Нет.

Полиграф не зафиксировал значительных физиологических отклонений, что характерно для тех случаев, когда испытуемый отвечает правдиво. По мнению эксперта, основанному на тщательном изучении результатов теста, подвергнутых статистической компьютеризированной проверке, это может указывать на то, что мистер Дэвид Бэнкстон, отвечая на заданные вопросы, был ПРАВДИВ (ничто не указывает на обман).

– Бессмыслица какая-то.

– Вот и я о том же.

– А Стефани что говорит?

– Ничего. Обещала разъяснить завтра. Я позвонил Сантос, послал ей тест.

– А Бэнкстон сейчас где?

– Дома. Я послал за ним машину, когда он выезжал с нашей парковки, велел проследить немного. Сейчас его машина стоит на подъездной дорожке около его дома, а они поджидают его на гравийной обочине шоссе 1-90. Если Бэнкстон свернет и поедет в центр, мы об этом узнаем. Если решит прокатиться до ближайшего гастронома, то нет.

Телефон на столе Трейси ожил. Из тюрьмы округа Кинг сообщали, что оформление Таггарта в тюрьме прошло успешно.

– Они его везут, – сказала она.

Остаток дня Дэн провел, пытаясь разыскать свидетелей, чьи имена он нашел в папке с делом Бет Стинсон. Девять лет спустя многие телефонные номера уже не существовали, а воспоминания людей сильно выцвели. Двое сказали ему, что помнят, как звонили по этому делу в полицию, но начисто забыли, что именно они хотели тогда сказать – столько лет прошло, а они ни разу даже не думали об этом. Третий вспомнил, что сообщил полиции о том, как Стинсон купила у него машину за неделю до убийства – конечно, вряд ли это имело какое-то отношение к делу, но вдруг пригодится. Дэн сделал пометку на случай, если Трейси захочет проверить этого парня в свете ее соображения о том, что убийца имел предыдущие контакты с жертвой. В одном она оказалась права. Ноласко и Хэтти не допросили ни одного из свидетелей по этому делу.

Самым продуктивным оказался звонок бывшему начальнику Бет Стинсон на склад в Северном Сиэтле, где девушка работала бухгалтером. Эйб Дроцки сообщил, что Стинсон, конечно, звезд с неба не хватала, но на работу ходила исправно, с понедельника по пятницу, и «свой хлеб отрабатывала». О ее личной жизни он ничего не знал, но заметил, что девчонка, должно быть, «жила на всю катушку», так как на работу нередко являлась с красными от недосыпа глазами.

Поговорив с ним, Дэн решил добить последнее имя в списке – это была некая Селеста Джонсон, – а уж затем пойти перекусить. Ее телефонный номер больше не действовал, но адрес, указанный в деле, находился недалеко от склада. Дэн решил съездить.

Женщине, которая открыла ему дверь, на вид было лет семьдесят пять. Когда Дэн попросил пригласить Селесту, та усмехнулась.

– Селеста уже давно дома не живет.

– Она ваша дочь? – попробовал угадать Дэн.

– А вы кто такой?

Дэн объяснил ей, что он адвокат, занимается делом Бет Стинсон.

– Да неужто этого зверя выпускают досрочно? – ахнула старуха.

– Я не смог дозвониться вашей дочери по тому телефону, который указан в деле.

– Селеста замужем. Теперь ее фамилия Бингам.

– Она все еще живет в этом районе?

– Хорошо бы, – сказала женщина. – А то мне уколы по крайней мере раз в неделю надо делать.

Адреса Селесты женщина так и не дала, а вот телефончиком снабдила. Позвонив, Дэн услышал в трубке детский голос.

– Эй, мам, это тебя!

– Не надо так кричать. Уже иду.

Но мальчишка, как ему и положено, завопил снова:

– Мам, тебя к телефону!

– Хватит! – Дэн услышал, как трубка перешла из рук в руки. – Алло?

– Селеста Бингам?

– Если это реклама, то, пожалуйста, внесите мое имя в список отказавшихся раз и навсегда.

– Мой звонок не имеет никакого отношения к торговле, – сказал Дэн. – Номер телефона дала мне ваша мать. Я звоню вам по делу Бет Стинсон.

Она молчала, и Дэн торопливо заговорил снова, чтобы заполнить паузу.

– Вы позвонили в полицию, когда мисс Стинсон убили, и заявили, что располагаете информацией, которая может быть важна для расследования. – Снова длинная пауза. – Миссис Бингам, вы меня слышите?

– Что вы хотите знать? – спросила она.

– Я пытаюсь прояснить кое-какие детали, и мне хотелось бы задать вам несколько вопросов по этому делу.

– Вы из полиции?

– Я адвокат.

Опять молчание. Дэн уже предчувствовал, как она скажет ему, что ничего не помнит, и попросит оставить ее в покое.

– Зачем вам это? – спросила она совсем расстроенно.

– Я пытаюсь понять, справедливо ли осудили мистера Герхардта, – ответил Дэн, чувствуя, что нельзя скрывать от нее правду.

И опять Бингам умолкла так надолго, что Дэн был уже уверен в ее отказе говорить. Он попытался еще раз заполнить паузу.

– Я могу встретиться с вами в любое удобное для вас время. Или прийти к вам домой.

– Нет, – сказала она. – Не домой.

Дэн ждал продолжения, чувствуя, что сейчас ему лучше промолчать.

– Я сейчас веду сына на тренировку по футболу. Пока он будет заниматься, я буду его ждать. У меня будет свободный час. В Северном Сиэтле, на Пятнадцатой авеню, есть футбольный бар, называется «Железная кость», это напротив торгового центра. Я буду ждать вас там.

Трейси кивнула двум служащим тюрьмы, которые стояли у входа в комнату жесткого допроса.

– Мы недолго, – сказала она.

– Да ничего, не спешите, – ответил ей офицер-мужчина. – Этому парню давно мозги пора вправить.

– А я буду смотреть из другой комнаты, – сказал Вик и повернулся, чтобы уйти.

Трейси уже собиралась открыть дверь в камеру, как вдруг вспомнила слова офицера по надзору о том, что Таггарт любит корчить из себя крутого парня, а на самом деле – поганый хорек. И ухватила толстяка за локоть.

– Слушай, можешь сыграть моего крутого итальянского друга? – сказала она.

– Что значит «сыграть»? – обиделся Фаццио так, что его акцент уроженца Нью-Джерси проступил особенно явно.

Кинсу Трейси сказала:

– У меня плохое предчувствие.

– Хочешь, я с тобой посижу?

– Звякни мне минут через пять.

Кинс ушел наблюдать через стекло. Трейси потянула на себя дверь и шагнула внутрь, Фац маячил за ее спиной, точно огромный телохранитель.

– Все это хрень собачья, – сразу же начал Таггарт. Синяки вокруг его глаз стали противного багрово-желтого цвета. – Я подам в суд на тебя, на все твое отделение и на весь город. Мой адвокат сказал, я на этом миллионы заработаю.

– Эй, ты, скотина, – сказал Вик, нависая над Таггартом, отчего тот стал похож на злобного гнома. – Закрой свою вонючее хайло, пока я его тебе не заткнул. А уж я заткну так заткну, вовек потом не расковыряешь.

– Только тронь, тоже под суд пойдешь.

Вик ухватился за крышку стола и наклонился к Таггарту совсем близко. Трейси от души понадеялась, что итальянец уже поел и что его ланч был обильно приправлен чесноком. Таггарт отпрянул, но наручники за его спиной были связаны с цепью, закрепленной в полу, так что деваться ему было некуда. Фац улыбнулся.

– Люди в этой комнате то и дело теряют равновесие и падают. Ушибаются головами о стол, получают разные другие бо-бо.

Таггарт моргнул.

– Ты врешь; здесь все записывается на пленку.

– Пленку? – Толстяк обернулся через плечо на Трейси, которая наслаждалась этой сценой, хотя старалась не показывать виду. – Этот парень, кажись, решил, что он в КГБ. Я тебе кто – Путин? – И он наклонился еще ниже. Таггарт, судя по его виду, задержал дыхание. Вик ткнул пальцем в стекло. – Ничего мы не записываем. А зеркало тут только для того, чтобы ты видел, какой ты урод. Теперь заткнись и слушай, что тебе будет говорить детектив. – Итальянец выпрямился и сел на стул рядом с Трейси.

– Почему ты убегал, Брэдли? – начала она.

Таггарт повернулся к ней боком и надулся, как капризный мальчишка.

– Размяться решил. Больно уж вы меня достали. И держать меня здесь никакого права у вас нет.

Трейси положила перед ним на стол увеличенную копию отпечатка пальца из компьютерной базы данных АСИП, а рядом такой же, но снятый криминалистами с комода в комнате мотеля, где убили Веронику Уотсон. Таггарт мазнул по обоим снимкам незаинтересованным взглядом и продолжал дуться. Но Трейси чувствовала, что внутренне он уже не так спокоен, как раньше, и решила дожать его молчанием.

Таггарт не выдержал первым.

– Ну что еще?

– Все, что ты можешь сообщить нам о той ночи, когда была убита Вероника.

– Я и так уже все рассказал.

– Тогда давай вместе посмотрим, что у нас получается, – предложила Трейси. – Мы знаем, что в тот вечер ты приходил в «Пинк Палас». Сначала ты солгал, сказав, что не был там, потом передумал и сказал, что был, приходил за деньгами к Веронике, но она не могла тебе ничего дать до расчета чаевых. И вот интересно, где ты все-таки взял деньги в тот вечер?

Таггарт ухмыльнулся:

– Банк ограбил.

– Да нет, скорее в сумочку к ней залез. – При этих словах арестованный снова прошил ее быстрым взглядом. – Фиолетовую такую, с длинной золотистой цепочкой вместо ремешка.

– Я ничего об этом не знаю.

Мобильник Трейси начал вибрировать. Вик понял условный сигнал и так грохнул кулачищем по столу, что тот подпрыгнул, а Таггарт испуганно съежился.

Время было рассчитано точно.

– Надоел мне этот подонок с его капризами. Отправь его обратно в тюрьму, пусть там гниет, пока не сдохнет.

Трейси ответила на звонок, а Фац продолжал сверлить Таггарта взглядом. Кинс сказал:

– Наш толстячок явно ошибся с выбором карьеры. Ему бы назад, в девяностые – в тогдашних фильмах про мафию ему бы цены не было.

– Точно, – сказала Трейси. – Все в порядке, не волнуйся. Уже иду. – Она отключилась и повернулась к Фацу: – Слушай, ты тут без меня справишься?

Вик продолжал смотреть на Таггарта, словно проголодавшийся людоед.

– С исключительным удовольствием.

Кроссуайт встала, обошла коллегу и толкнула дверь.

– Как закончишь, свистнешь охране, пусть везут его обратно в тюрьму. Только не забудь им напомнить, чтобы на этот раз оформляли его за нападение на офицера полиции.

– Эй, ты что, меня бросаешь? – завизжал Таггарт. – С этим?

Она пожала плечами:

– Ты же не хочешь говорить со мной. Поговори с ним.

– Погоди.

Трейси вздохнула.

– Меня в другом месте ждут, Брэдли.

– Ладно. Я ходил в тот вечер в «Пинк Палас», ясно? И просил у Вероники денег, но она мне отказала, сказала, что расчета чаевых еще не было.

– Это мы уже слышали, – сказала Кроссуайт. – Ты зря тратишь мое время.

Таггарт принялся раскачиваться на стуле, передние ножки то отрывались от пола, то снова со стуком ударялись в него.

– Я хочу сделку.

– Какую еще сделку?

– Такую. – Он повернулся и постучал по столу указательным пальцем. – В которой будет говориться, что все, что я скажу сейчас, не будет использовано против меня на суде.

– Да ты никак себя Перри Мэйсоном[30] вообразил, что ли? – сказал Фац.

– Сделка в обмен на что? – спросила Трейси.

– Э, нет, пока сделки не будет, я ничего не скажу.

Трейси протянула руку к листам с отпечатками и подтолкнула их ближе к Таггарту. Тот опять покосился на них.

– Нет, ты поближе посмотри, Брэдли. Знаешь, что это такое? Твои пальчики. Вот это полный отпечаток, он хранится в твоем деле. А знаешь, почему компьютер нам его выдал? А выдал он его нам потому, что вот этот отпечаток был снят с крышки комода в той самой комнате мотеля, где было найдено тело Вероники.

Таггарт опустил глаза, но и только.

– Так объясни мне, Брэдли, как твои пальчики попали на комод в той самой комнате того самого мотеля, где, как ты говоришь, ты не встречался с Вероникой после «Пинк Паласа»? – Трейси сделала паузу. Таггарт хотел было сглотнуть, но, кажется, не мог. – Ты не в том положении, чтобы диктовать нам условия, Брэдли. Прямо сейчас тебе светит ужасно долгий срок в тюрьме, может быть, даже пожизненный – если, конечно, тебя не приговорят к смертной казни.

Таггарт закачался еще быстрее. Ножки стула колотились в пол, в горле негодяя свистело и клокотало. Но Трейси видела в этой комнате и не такие виды. Арестованный приподнял скованные руки и наклонился к ним, чтобы смахнуть испарину со лба.

– Ладно, слушай. Я ходил в клуб стрельнуть у Ви деньжат, но у нее ничего не было, и я ушел.

– Куда?

– В «На посошок».

– Как же ты оказался в мотеле?

– Я резался в бильярд. Вдруг слышу, бармен говорит, заведение закрывается. Я опять в клуб. Пришел, а мне говорят, Ви только что разочлась и уехала. Я позвонил ей по мобильному, сказал, что нужны деньги. Вот она и сказала мне топать к мотелю.

– А для чего тебе были нужны деньги?

– Этого я тебе не скажу, только после сделки.

– Наркоту купить, – сказала Трейси.

– Вот я и говорю… короче, да, я пришел в мотель и забрал у нее все деньги. Ей они были не нужны. Ей все равно светили еще две сотни баксов.

Трейси взглянула на Фаца: тот сидел неподвижный, как изваяние, могучие руки скрещены на выпирающем животе.

– Звучит правдиво, как, по-твоему, Вик?

– Ни одному гребаному словечку не верю.

– Эй, мужик, я правду тебе говорю, понял? – возмутился Таггарт. – Раньше врал, а теперь говорю правду.

Трейси подалась к нему. Ее левое плечо болело в том месте, где он ударил ее каблуком. Коленку жгло, лодыжка опухла.

– Дай-ка я объясню тебе суть проблемы, Брэдли. Я собираю информацию. А что делает прокурор? Он решает, на основании собранной мной информации, верит он тебе или нет, и если я пойду к нему и скажу: «Знаешь, раньше этот парень врал, а теперь он говорит чистую правду», он мне ответит так: «В комнате его отпечатки. Он сознался, что был там, алиби у него нет, а теперь он повадился в “Танцы голышом”. Оснований задержать его по обвинению в убийстве у нас достаточно». – Она пожала плечами – движение тут же отозвалось болью в ключице. – Вот почему сейчас ты должен дать мне что-нибудь такое, с чем я пойду к прокурору, Брэдли. Такое, что докажет ему – ты не лжешь.

– Я пройду тест на детекторе лжи, – сказал Таггарт. – Хоть сейчас меня на него сажайте.

– С детектором лжи тоже не все просто, – возразила Трейси. – Адвокат на процессе как начнет сыпать возражениями да ходатайствами, не будешь знать, к чему этот тест и прицепить. Так что ни тебе, ни нам это не поможет.

Таггарт грыз нижнюю губу, ножки его стула продолжали размеренно колотить в пол.

Трейси сделала вид, что смотрит на часы.

– Время идет, Брэдли, а наш Dbr любит по пятницам обедать дома.

– Я злой становлюсь, если не поем. Как там, бишь, это называется, Профессор?

– Гипогликемия[31].

– Точно.

– Я не могу сказать вам, что я делал, если мы не договоримся, – гнул свое Таггарт.

– Он хочет Большое Хэ, – сказал Вик.

– Чего? – переспросил Таггарт.

– Ты что, в салки никогда не играл? – Итальянец сложил указательные пальцы буквой Х. – Это значит перерыв в игре. Ты «в домике».

Таггарт посмотрел на Трейси так, словно хотел сказать, что Фац чокнулся. И заговорил:

– Ладно, я был в Беллтауне. На одной квартире, забирал продукт. Там был парень, он это, подтвердит, что я был там, только…

– Что за продукт?

– Мет.

– Имя парня? – настаивала Трейси.

– Вот этого я вам не скажу. Он меня убьет.

– Адрес.

– Да ладно тебе.

– Хорошо, предположим, прокурор согласится, – сказала Трейси. – Но у нас еще остается сопротивление аресту и нападение на офицера полиции при исполнении.

– Но ты же можешь поговорить с ним, объяснить, что случилось.

Трейси повернулась к Вику.

– Что ж, скажем прокурору, что он дал важные показания в деле об убийстве. Хуже ему от этого не станет.

Толстяк пожал могучими плечами, и то, что можно было назвать его шеей, на миг утонуло в жиру.

– Да нет, пожалуй. Тем более что он, может, и есть убийца.

Глаза Таггарта заметались с одного полицейского на другого.

– Я ее любил, честно. Правду говорю. И не только за то, что она классно сосала. Я вообще не это имел в виду; просто сказал тогда так, чтобы тебя позлить. Ну да, мы дрались. А кто не дерется-то? Но это все равно было здорово: знать, что у тебя кто-то есть. У меня никогда раньше такого не было.

– Трогательно, – сказал Вик. – Прямо Ромео и Джульетта.

– Слушай, ты спрашивала, подкладывал я ее под кого или нет. Так вот, нет. Это правда.

– В каком смысле? – спросила Трейси.

– Ви сама добывала себе клиентов. Я ее не заставлял.

Трейси задумалась. Она не верила, что Таггарт и есть Ковбой, но он мог располагать информацией, которая им пригодилась бы.

– Кто видел, как ты говорил с Вероникой в клубе в тот вечер?

– Не знаю. Мы с ней стояли у какого-то стола, так что кто угодно мог видеть и слышать.

– А ты кому-нибудь говорил, что собираешься в мотель?

– Нет.

– Может быть, Дэррелу Нэшу? Его ты в тот вечер видел?

– Нэша? Да, он там был.

– Он видел, как ты говорил с Вероникой или с кем-то еще из танцовщиц, когда ты вернулся?

– Я не знаю. Я сразу ушел. С меня потребовали заплатить за вход, но я подумал: ну уж это дудки.

– А в мотеле Вероника не говорила тебе, с кем у нее встреча?

– Нет.

– Никаких имен не называла?

– Никаких. Вообще ничего не сказала.

– И возле ее комнаты ты никого не видел? – вмешался Фац. – Никто не сидел в машине на парковке?

– Никто.

– С ней там кто-нибудь был?

Таггарт кивнул.

– Кажется, да.

– Почему тебе так кажется? – спросила Трейси.

– Когда я позвонил, она сказала, чтобы я подходил через час, не раньше. Вот почему.

Трейси бросила взгляд в зеркальное стекло.

– И ты никого не видел?

– В комнате никого, – стоял на своем Таггарт. – Там была только Ви.

– Она когда-нибудь говорила с тобой о ком-нибудь из постоянных клиентов?

– Да, был один парень, все время назначал свидания по интернету. Они прозвали его «Мистер Адвокат». Ви ему нравилась. Он часто ее спрашивал.

– Но ты не знаешь, с ним или не с ним она встречалась в ту ночь?

– Нет.

Трейси взглянула на Фаца, затем сказала:

– Слушай сюда, Брэдли. Ловлю тебя на слове насчет детектора лжи. Пройдешь – я не стану докапываться, как зовут твоего дилера. Завалишь – и я буду просить прокурора упрятать тебя далеко и надолго.

Джонни Ноласко смахнул листки с отчетом в верхний ящик своего стола, закрыл его и запер. Уже у двери накинул пиджак. На его столе зазвонил телефон.

– Да?

– Вам звонят, капитан, – услышал он в трубке голос секретарши. – Женщина, говорит, что разговаривала с вами несколько лет назад по делу об убийстве в Северном Сиэтле. Джо Энн Андерсон вроде.

Ноласко выдохнул, раздумывая, принять вызов или отказаться. Взглянул на часы.

– Как, она говорит, звали жертву?

– Она не сказала. Сама она, очевидно, выступала свидетельницей. Это ее зовут Джо Энн Андерсон. – Джонни шагнул за стол.

– Соедините. – Он поднял трубку с первого звонка. – Капитан Ноласко слушает. Чем могу помочь?

– Детектив, меня зовут Джо Энн Андерсон. Мы с вами встречались больше девяти лет тому назад, когда убили мою соседку, Бет Стинсон. Мой дом был как раз через дорогу от ее дома. Я была свидетельницей. – Услышав имя убитой, он сразу все вспомнил, хотя уже много лет не думал о том деле. Это было последнее убийство, которое они с Флойдом Хетти расследовали вдвоем, перед тем как тот вышел на пенсию. Вспомнил он и Джо Энн Андерсон. Ее показания решили дело – она подействовала на присяжных, как Бетти Крокер[32] на покупателей.

– Конечно, я вас помню, миссис Андерсон. Что я могу для вас сделать?

– Я надеялась, что, может быть, вы не откажетесь рассказать мне, как идет расследование?

– Прошу прощения?

– О, это я прошу меня простить за беспокойство, но я не могу найти карточку, которую оставил мне тот адвокат, который ко мне приходил.

– К вам приходил адвокат?

– Он сказал, что разбирает кое-какие старые дела и разговаривает со свидетелями.

Картинка начинала проясняться.

– Миссис Андерсон, я уверен, что адвоката наняли родственники Герхардта. Ничего необычного. Его либо выпускают на поруки, и родственники хотят разыскать что-нибудь, что ему поможет, либо он сам готовится подать еще одно прошение о пересмотре его дела. Вам не о чем беспокоиться. Если мистера Герхардта когда-нибудь выпустят, мы сразу дадим вам знать.

– Просто я все еще думаю о той страшной ночи, – сказала она.

– Вам не о чем волноваться, – повторил Ноласко. – И еще, миссис Андерсон, вы имеете полное право не разговаривать с теми, кто к вам приходит, если это вас расстраивает. Закон не принуждает вас отвечать на их расспросы, и морального обязательства у вас перед ними тоже нет. Так что если этот адвокат начнет снова давить на вас…

– А он и не давил, наоборот, он был очень милым. Просто я заложила куда-то его карточку. Хотя, может, он мне ее и не давал. Я сейчас все забываю. Извините, что вас побеспокоила.

– Нет проблем. – Ноласко уже хотел было повесить трубку, но передумал и сказал: – Миссис Андерсон, если хотите, я наведу для вас справки – сделаю пару звонков, выясню, что происходит, и перезвоню вам.

– Буду вам очень обязана.

– Нет проблем. – Он взял ручку, нашел клочок бумаги и приготовился записывать. – А вы, случайно, не запомнили имя того адвоката?

– Запомнила. Его зовут Дэн. Дэн О’Лири.

«Железная Кость» оказалась популярным местом. Мужчины и женщины играли в бильярд и настольный шаффлборд[33]. Другие болтали, смотрели игру НБА по большому плоскому телевизору или сидели в кабинах и уминали обычную для пабов еду. Дэн перехватил взгляд женщины, которая одна сидела в кабинке в заднем ряду, стена за ее спиной сплошь была увешана номерными знаками со всех штатов Америки.

– Селеста Бингам? – спросил он, подходя к столу.

Женщина кивнула, но не встала. Когда Дэн представился, она протянула ему руку через стол. Дэн догадался, что Бингам лет тридцать с небольшим: столько же было бы сейчас Стинсон, будь она жива. Несмотря на замученный вид – надо полагать, ребенок-футболист вытягивал из нее все силы, – она была все еще красива. Рыжие волосы собраны в хвост – видно, что на скорую руку, возле глаз заметны «гусиные лапки». Ни следа косметики на лице, и также никаких украшений, кроме обручального кольца, вполне скромного.

Дэн снял пиджак, и появилась официантка. Он заказал себе пива и посмотрел на Бингам, которая сидела, обхватив обеими ладонями стакан с водой, хотя, судя по всему, что-нибудь покрепче ей бы сейчас не помешало.

– Могу я купить вам что-нибудь выпить?

Бингам помотала головой:

– Нет, я только воду.

Официантка ушла. Дэн скользнул в кабинку. Из динамиков под потолком лилась музыка, золотой рок 80-х – Стив Перри из Journey пел Don’t Stop Believin’, главную песню их школьного выпускного, насколько помнил Дэн.

– Когда вам нужно забирать сына?

Бингам взглянула на часы.

– У меня есть еще минут сорок пять. – Ее взгляд скользнул по посетителям бара и снова остановился на нем. – Вы говорили, это как-то связано с Бет?

– Вы хорошо ее знали?

– Мы еще в школе были с ней лучшими подругами.

– Мне жаль, что с ней такое случилось.

– На кого вы работаете, мистер О’Лири?

– Зовите меня просто Дэн. Мне жаль, но я не могу открыть вам имя моего клиента. Пока, – сказал он. – Могу лишь сказать, что я изучаю материалы ее дела и пытаюсь кое-что выяснить. Например, я заметил, что полицейские детективы так больше и не обратились к вам.

Бингам покачала головой. Ее ладони все так же оплетали стакан с холодной водой, большие пальцы рисовали дорожки на запотевшем стекле.

– Нет, так и не обратились.

– А у вас была информация, которой вы хотели поделиться с ними?

Бингам начала отвечать, но остановилась, когда официантка принесла Дэну пиво. Положила на стол кружок подстаканника, затем поставила на него бокал.

– Что-нибудь из еды? – спросила она.

– Думаю, не стоит, – сказал Дэн, хотя у него живот подводило от голода – он с завтрака ничего не ел. Бингам дождалась, пока официантка уйдет.

– Мне нельзя ни во что впутываться, – сказала она. – В смысле, я не могу выступать свидетелем в суде, не могу давать показания, ничего такого.

– Хорошо.

– Я хочу сказать, что если все это далеко зайдет и вы пойдете с этим в суд, то я не… не буду свидетелем.

– Договорились. Просто расскажите мне то, что вы хотели тогда сказать полиции.

Бингам откинулась на спинку кожаного дивана и положила обе ладони на стол. Заговорив, она начала ковырять ногти и кутикулу вокруг них.

– Мы с мужем владеем издательской и маркетинговой компанией в городе. Много помогаем церкви и школам вокруг. Мой муж – епископ церкви мормонов. Вы знаете, кто такие мормоны?

Дэн улыбнулся.

– Некоторое представление имею.

Бингам не улыбалась.

– Я была католичкой до обращения. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Думаю, что да, – сказал Дэн. – Вы обратились в веру мормонов, когда вышли замуж.

– Не когда вышла, а чтобы выйти. Дейл никогда не женился бы на женщине, которая не принадлежит к церкви мормонов. Семья бы не позволила. Он ничего не знает о том, что я вам сейчас расскажу. Он… не должен… узнать. – Она обернулась, словно желая убедиться, что пара в соседней кабине не подслушивает. Затем вздохнула, словно восстанавливая внутреннее равновесие. – Извините, это так…

– Не спешите, – сказал Дэн, понимая, почему Бингам выбрала для разговора именно бар. Просто здесь у нее было меньше всего шансов столкнуться с кем-нибудь из своей общины.

Бингам поднесла к губам стакан воды со льдом, сделала глоток и снова поставила его на стол.

– Я уже сказала, что мы с Бет были близкими подругами в школе. Мы с ней и еще одна девчонка постоянно где-то тусовались. В колледж ни одна из нас не поступила. После школы я стала работать секретарем, Бет пошла счетоводом на склад. Мы по-прежнему бывали в разных компаниях, почти каждый вечер.

Ее слова подтвердили подозрения начальника Бет Стинсон.

– В те годы для людей вашего возраста в этом не было ничего необычного, – сказал Дэн.

Бингам сделала еще глоток и глубокий вдох.

– Однажды вечером мы здорово напились и накурились, и вдруг ни с того ни с сего Бет говорит: «А пошли в стрип-клуб».

Дэну показалось, будто камень угодил ему под дых.

– Сначала я подумала, что она шутит, – сказала Бингам, – но оказалось, что нет. Она говорила всерьез. Был тогда один клуб, только что открылся, на Шорлайн, все кругом только о нем и говорили. Даже в газетах о нем писали и в новостях показывали. Туда Бет меня и звала. Я сначала говорю: ты очумела, что ли? А она мне – да мы же просто так пойдем, посмотрим, и все, что такого-то? Так что под конец я согласилась: а, ладно, пошли. И мы пошли. Сели в кабину сзади, а когда мимо проходили женщины, Бет задавала им всякие вопросы, типа, сколько они получают да много ли работают. Некоторые из них делали по паре сотен баксов за ночь – а в выходные и того больше. Уж куда больше, чем мы с ней. В те времена минимальная зарплата была вообще гроши. Одна из танцовщиц оглядела нас внимательно и говорит: вам бы тоже танцевать. С вашими-то фигурками деньжищ заработаете немерено. Мужчины определенно предпочитают девушек с хорошими внешними данными. Про Бет это можно было сказать смело. Про меня – не очень.

Дэн лихорадочно припоминал все, что слышал о Бет от ее начальника, от Уэйна Герхардта, и сопоставлял это с тем, что читал в досье. Так, начальник Стинсон говорил, что она выходила на работу с понедельника по пятницу. Уэйн Герхардт сказал, что был в доме Стинсон в субботу и что она специально выгнала свою машину на улицу, чтобы потом по-быстрому уехать на работу.

– Бет позвонила мне на следующий день, поболтать о том, что сказала та танцовщица, ну что мы могли бы зарабатывать хорошие деньги, – продолжала Бингам. – Она хотела пойти поговорить с менеджером. У меня и мыслей таких не было, но Бет умела убеждать, когда хотела. Оказывается, она все уже продумала. Она сказала, что танцевать можно и под выдуманными именами и что многие танцовщицы надевают парики. Еще она сказала, что никто из тех, кто нас знает, в такое место все равно не пойдет. В конце концов я согласилась пойти с ней туда – просто так, чтобы она перестала болтать об этом, – но только для поддержки, пока она будет говорить с менеджером. На следующий день мы и пошли. По-моему, это была суббота. Помню, что мы выкурили косячок в машине Бет, а уж потом вышли. Собеседование было коротким. Все, что интересовало менеджера, – это сколько нам лет и были ли у нас приводы в полицию. Потом он показал на шест и говорит: «Ну валяйте». Бет подошла к нему и давай крутиться-вертеться. В школе она занималась гимнастикой, и у нее неплохо получалось. Он нанял ее сразу. Потом посмотрел на меня и говорит: «Твоя очередь». Я ему сказала, что не буду, но он сказал: «Да попробуй. Зачем-то же ты пришла сюда?» Но я все равно не хотела, и тогда Бет тоже начала меня уговаривать, к тому же я накурилась, ну и пошла кривляться у этого шеста – просто повторяла то, что делала Бет, дурака валяла, понимаете?

– И он предложил работу и вам, – закончил за нее Дэн.

– У меня к тому времени накопились порядочные долги, к тому же мне очень хотелось съехать от родителей, понимаете? Вот почему, если уж говорить честно, мысль о том, чтобы стать танцовщицей, мне даже понравилась.

– А как назывался клуб? – спросил Дэн, но вытащить блокнот не решился: боялся, что Бингам шарахнется от него, как напуганная лошадь.

– «У грязного Эрни». Мы с Бет всегда работали в одну смену – чтобы придавать друг другу смелости. Хотя вообще-то в этом нуждалась только я. Бет себя чувствовала прекрасно. Мы приходили туда после работы и танцевали часов до одиннадцати-двенадцати, смотря сколько было народу. Танцевать надо было топлесс. Бет была куда более раскрепощенной, чем я. Мужчинам это нравилось, они скоро стали вызывать ее для танцев на столе или на коленях. Клуб был совсем новый и потому очень популярный, Бет хорошо зарабатывала. Стала даже поговаривать о том, чтобы забросить свою бухгалтерию. Я зарабатывала скромнее. Мне не нравились приватные танцы, а именно на них танцовщицы и делают основные деньги.

– Какое сценическое имя было у Бет? – спросил Дэн.

– Сисястая Бетти. – Бингам замолчала и вздохнула так, как будто запыхалась. Слезы потекли по ее щекам. Дэн вытянул из диспенсера коричневую бумажную салфетку и протянул ей. – Я чувствую себя такой виноватой, – сказала она, промокая глаза и с трудом выдавливая слова. Грудь у нее ходила ходуном. Дэн дал ей время успокоиться. Несколько минут спустя она высморкалась и потянулась за новой салфеткой. – Бет стала приводить кое-кого из мужчин домой. – Слова вырывались из нее стремительным потоком, так, словно она держала их в себе много лет и больше не могла удержать. В голове Дэна роилось множество вопросов, но он хотел, чтобы она высказала сначала все то, с чем пришла.

– Она сняла себе дом в Северном Сиэтле и стала водить их туда. Но не каждый день. И не кого попало. – Бингам вытирала слезы. Вид у нее был измученный, как будто она устала и физически, и эмоционально. – Я хочу сказать, что она знала мужчин из клуба.

Дэн мягко подтолкнул ее вперед.

– Что случилось, Селеста?

– Я пошла к менеджеру и уволилась. Сказала Бет, что и ей пора, но… ей так нравились деньги. Мы с ней поссорились и долго не общались.

– А когда вы узнали, что она убита, то сразу решили, что это кто-то из тех мужчин, кого она приводила домой из клуба.

Бингам кивнула.

– Но никто так и не пришел поговорить со мной. Потом я прочитала в газетах, что у полиции уже есть подозреваемый и что он признал свою вину. Тогда я решила, что никогда никому не стану об этом рассказывать. Зачем бросать тень на наши семьи? Я тогда снова съехалась с родителями, записалась в клуб анонимных алкоголиков и дважды в неделю ходила на встречи. С мужем я познакомилась через полгода после смерти Бет. Он ничего об этом не знает. Нельзя, чтобы он об этом узнал.

– Вы знали Уэйна Герхардта? Он был одним из тех, кого Бет приводила домой?

– Я его не знала. Никогда не видела в клубе. Регулярных посетителей обычно запоминаешь в лицо, понимаете?

– И он был не из них.

– Нет.

Чувствуя, что Бингам еще не все сказала, что есть что-то еще и она пришла в бар рассказать именно об этом, а не о том, как они с Бет танцевали в стрип-клубе, Дэн решил ей помочь:

– Могу я задать вам вопрос, Селеста? – Она кивнула. – Почему вы согласились поговорить со мной? Почему не сказали мне по телефону, что не помните, что тогда хотели рассказать полиции, и все?

Она кивнула.

– Вы знаете, как работают «Анонимные алкоголики»?

– Отчасти.

– Девятая ступень на пути к излечению – заглаживание вины. Вину надо загладить непременно, если только это не принесет никому вред. Я не хочу навредить мужу и детям, мистер О’Лири. Их у меня четверо. У меня хорошая жизнь, хорошая община. Но меня всегда беспокоила эта мысль, о том, что, может быть, тот человек этого и не делал.

Так вот в чем причина того, что Селеста Бингам сидит перед ним сейчас в этой кабинке, как грешница в исповедальне, и кается. Вина.

– Он сам сказал, что сделал это, – заметил Дэн.

Слезы потекли снова. На этот раз Бингам даже не пыталась их вытирать.

– Что вы еще не рассказали мне, Селеста?

Ее грудь поднялась и снова опустилась. Она глотнула воды.

– Я говорила с Бет в тот день. Мы снова стали разговаривать с ней по телефону, просто так, старались забыть старое, что мы с ней наговорили тогда друг другу. Я предложила пойти погулять вечером, когда она закончит с работой. Но она сказала, что у нее свидание.

– Может быть, это было свидание с Герхардтом.

Она покачала головой.

Дэн изо всех сил старался не спугнуть ее.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я беспокоилась за нее, понимаете? И сказала ей: будь осторожна. Сказала, что не буду знать, как жить, если с ней что-нибудь случится. А она сказала, чтобы я не волновалась. Что все будет о’кей… – грудь Бингам снова судорожно поднялась и опустилась. – Она сказала, что все будет о’кей, потому что парня, с которым она встречается, я знаю и что он нормальный.

Трейси не увидела «Шевроле Тахо» Дэна ни на подъездной дорожке, ни на улице. Зато, как только забренчала, открываясь, дверь гаража, подъехала патрульная машина Северо-Западного округа. Она хотела было попросить офицера войти с ней в дом, подождать, пока она все проверит, но передумала. Она сама полицейский, у нее есть оружие. Что сможет сделать этот патрульный, чего она не умеет?

Кроссуайт вытащила свой «глок», шагнула в дом, обыскала сначала весь верхний этаж, потом вернулась на кухню. Там она положила «глок» на стол, вынула из холодильника остатки пасты и стала ковырять вилкой упругую лапшу, пока ее мозг не переставая перемалывал кажущиеся несоответствия обстоятельств: начиная от Бэнкстона, который не прошел тест, до отпечатков Таггарта, найденных в комнате мотеля, где убили Веронику Уотсон, и до девятилетней давности убийства Бет Стинсон.

Измученное тело взывало об отдыхе и горячем душе, и Трейси, убрав пасту в холодильник, вдруг поняла, что ее не встретил Роджер. Совсем на него не похоже. Она пошла по дому, кис-киская и окликая его по имени, ей показалось, что откуда-то донесся приглушенный мяв, и она остановилась прислушаться. Она открыла дверь в гараж, но его там не было. Позвала еще раз, услышала ответ, пошла на звук и оказалась в столовой, но кота и там не было.

– Роджер?

Хозяйка услышала его в третий раз, более отчетливо, чем раньше, звук привел ее к лестнице на первый этаж. Рычаг на замке был повернут влево – значит, заперто.

– Роджер?

Кот орал все громче и настойчивее. Из-под двери мелькнула черная лапа.

Трейси шагнула в кухню и забрала со стола свой «глок». Ей вспомнилось поднятое туалетное сиденье, о котором она так и не спросила у Дэна. Вот и сейчас он тоже был в доме; может быть, спускался и на первый этаж, но зачем? Собак он с собой не привез. Потом она подумала: «Может, он ходил вниз, чтобы отрегулировать сенсорные датчики освещения». Вполне вероятно, что Дэн оставил дверь открытой, и Роджер не упустил случая обследовать новое пространство.

Роджер опять принялся когтить нижнюю часть двери, вопли его становились все более возмущенными. Трейси шагнула на площадку, стала сбоку от двери, отперла замок, повернула ручку и резко распахнула дверь, целясь в темноту. Роджер сквозанул мимо нее и метнулся по лестнице наверх, пушистая черная молния. Не опуская пистолета, Кроссуайт одной рукой пошарила по стене и хлопнула по выключателю. Встроенные светильники вспыхнули, из темноты вынырнул большой кожаный диван в форме буквы Г, немного устаревшая проекционная установка и большой плоский телевизор на дальней стене.

Трейси бросила взгляд через комнату на дверь, которая вела наружу. Как и другая, внизу лестницы, она была заперта. Она закрыла внутреннюю дверь, привела замок в рабочее положение и поспешила наверх.

Роджер уже топтался на разделочном столе в кухне и недвусмысленно заявлял, что хочет поесть.

– Не шарься где тебя не просят, и не будет таких проблем. – Трейси приподняла его за передние лапы. – Может, мне надо было назвать тебя Гудини, а? Как ты вообще туда попал?

Но Роджер ответил сердитым «мяу»: он был раздражен и не в настроении играть.

– Ладно, ладно. – Хозяйка открыла баночку с кошачьими консервами, подцепила ложкой большой кусок, шмякнула его в миску и, наблюдая за тем, как Роджер ест, набрала мобильный Дэна. Он не ответил. Она не стала оставлять сообщение, а отключила телефон и прошла в ванную, где закрыла и заперла на замок дверь. Положив «глок» с мобильным на мойку, она стала осторожно стягивать с себя одежду. Колено покраснело, но не опухло. Лодыжка болела, но не так сильно, как она опасалась. Больше всего беспокоила ее ключица, куда ее пнул Таггарт. Глянув в зеркало, она увидела синяк. Она уже хотела бросить джинсы в грязное, но, проверив карманы, нашла там записку, которую передала ей сидевшая на телефонной линии офицер, как раз когда она выходила из Комнаты Ковбоя для встречи с Майклом Мелтоном. Тут она, кстати, вспомнила и про Беннета Ли, которому она также забыла позвонить, – он уже, наверное, шипит от злости.

Трейси развернула бумажку и прочитала имя.

– Шерис, – сказала она, вспомнив, что имя принадлежит крупной афроамериканской танцовщице из «Пинк Паласа». Набрала номер.

Ответила женщина. Трейси сказала:

– Шерис, это детектив Кроссуайт.

– Наконец-то вы позвонили, – сказала та. – Нам надо поговорить. Немедленно.

Джонни Ноласко выбрал угловой столик за сложенным из камня камином. Столики вокруг были пусты. Он заказал кофе, но не пил, а сидел, нянча чашку в руках и глядя на дверь. В голове он уже в который раз прокручивал недавний разговор с Джо Энн Андерсон и с каждым разом злился все больше.

Дэном О’Лири звали того адвоката, который представлял Эдмунда Хауса. А еще он был другом детства Трейси Кроссуайт. И если он заинтересовался делом Стинсон, значит, за спиной у него стоит она.

Расследование убийства Стинсон велось в большой спешке. Бет Стинсон была не какая-нибудь проститутка, бродяжка или наркоманка. Это была девушка из среднего класса, жила в приличном районе, была убита в собственном доме. А таких девушек не убивают. С ними вообще ничего плохого не случается. Соседи были напуганы, местные власти в ярости, политики в городе ежедневно капали полицейскому начальству на мозги – когда да когда вы арестуете убийцу? И поскольку дерьмо всегда течет сверху вниз, а не наоборот, то Хетти и Ноласко получали свою порцию, можно сказать, круглосуточно.

Первый прорыв в деле произошел, когда изучение кредитной карты Стинсон выявило, что за день до убийства с нее был проведен платеж за услуги мастера из компании «Рото-Рутерс». Несколько телефонных звонков спустя они уже знали, что мастером был двадцативосьмилетний Уэйн Герхардт, который жил один в квартире неподалеку от дома, который снимала Стинсон. Отпечатки пальцев Герхардта были в доме повсюду, а на ковре в спальне даже остался грязный след от ботинка, который он безуспешно пытался замыть. Алиби у него отсутствовало. Ноласко и Хетти были убеждены, что он-то и есть тот, кто им нужен, но соседка, которая сначала показала, что видела Герхардта ночью из окна кухни, когда вставала попить, оказалась старухой религиозной и стала колебаться в показаниях, волновалась – а вдруг она отправляет за решетку ни в чем не повинного человека. А без свидетельских показаний у них, считай, ничего и не было.

Но времена тогда были другие, проверяли не так строго, как сейчас. С фотомонтажом можно было смухлевать. С процедурой опознания тоже. Можно было поработать со свидетелями, напомнить им, что именно они видели. Были определенные приемы, неявные, но эффективные, которые позволяли добиться цели – посадить плохого парня в тюрьму, а заодно повысить свой рейтинг раскрываемости преступлений, и, надо сказать, в истории полиции Сиэтла не было, пожалуй, такой пары детективов, у которых он был бы выше, чем у Хетти с Ноласко. Хетти не собирался марать себе репутацию, уходя на пенсию с «висяком», да и Джонни, который планировал подняться по карьерной лестнице высоко, он тоже был не нужен. Так что Уэйн Герхардт был их клиент. В этом они оба были уверены. Оставалось только дать Джо Энн Андерсон повод для полной уверенности в своих показаниях. Они знали, что, как только она займет место для свидетелей на суде, суд сразу и кончится. И тогда у Герхардта будет два пути: признать себя виновным или рискнуть своей шеей. Ноласко не сомневался, что он сделает правильный выбор.

Тогда они сообщили Андерсон, что у них есть подозреваемый и им нужно, чтобы она подтвердила – тот ли это парень, которого она видела ночью. Они показали ей его фото, и она его мгновенно опознала. Потом они вызвали ее в участок для опознания, и из шеренги подставных лиц она, конечно, выбрала Герхардта. Да и потом, когда она уже стояла на свидетельском месте в суде и давала показания, ее голос звучал абсолютно уверенно. Герхардт признал себя виновным, а Хетти добавил в дело фото еще четырех подозреваемых и ушел на пенсию с идеальным послужным списком и чистой совестью. Ноласко перестал «топтать землю» и сделал по служебной лестнице шаг вверх, к должности лейтенанта, а вскоре и капитана. И никогда больше не вспоминал ни о Бет Стинсон, ни об Уэйне Герхардте.

До сегодняшнего дня.

Поговорив с Андерсон, Джонни позвонил в Олимпию и убедился, что Кроссуайт действительно заказала в хранилище материалы по делу Стинсон и переправила их в Центр юстиции. Изначально ему пришло в голову лишь одно объяснение того, зачем это могло ей понадобиться; она наслушалась сплетен, циркулирующих в среде старых детективов, о том, какими методами он и Хетти вели свои расследования, и теперь ищет что-нибудь, чтобы ему подгадить. Но когда его первый гнев прошел, он стал мыслить яснее. Трейси Кроссуайт не дура; не будь у нее весомой причины, она не стала бы рыться в старых делах, особенно если это дело вел он сам. К тому же она прекрасно понимает: еще одна попытка пересмотреть дело давно осужденного преступника приведет к тому, что пресса сожрет ее саму с потрохами. Значит, другая причина.

Ноласко перебрал в памяти подробности того старого дела и вспомнил, что Стинсон была связана и задушена веревкой. Вспомнил он и еще одну деталь с места преступления, которая показалась им тогда странной – девчонку убили глубокой ночью, а постель в ее комнате была аккуратно застлана. Вывод оставался один. Кроссуайт решила, что между делом Стинсон и убийствами Ковбоя есть связь, и поручила О’Лири просмотреть документы и поговорить со свидетелями, которые, несомненно, подтвердят, что ни Ноласко, ни Хетти тогда с ними так и не связались. Он даже спросил себя, помнит ли Джо Энн Андерсон, что Хетти показывал ей тогда одну фотографию, а не монтаж. Если да, то О’Лири может заявить, что Джонни и Хетти оказали в свое время влияние на свидетельницу и что, возможно, небрежность в работе полиции привела не только к осуждению невиновного человека, но и на целое десятилетие развязала руки серийному убийце. Сам Ноласко в это не верил. Он был убежден, что это Герхардт убил Бет Стинсон. И ему вовсе не хотелось, чтобы Кроссуайт совала нос в его старые дела.

Он несколько часов ломал голову над этим новым осложнением, пытаясь придумать, как лучше на него отреагировать. Если пригрозить Кроссуайт напрямую, она может начать действовать через его голову: пойдет в УПО или к кому-нибудь из прокуроров. И станет добиваться того, чтобы пересмотру подверглось не только убийство Бет Стинсон, но и вообще все дела в его с Хетти послужном списке.

Нет, нельзя, чтобы она заподозрила в его поведении что-то личное.

Тут-то он и вспомнил о Марии Ванпельт. Конечно, рискованно сообщать что-либо репортеру криминальной хроники, но даже Джонни вынужден был признать, что Ванпельт никакой не журналист, а поденщица от журналистики. Почти всегда она предпочитала срывать плод, висящий пониже, потому что карабкаться за тем, что высоко, ей было попросту лень, а заниматься реальной работой по добыванию и анализу фактов неинтересно. Она ограничивалась сенсационными историйками, которые выводили ее крупным планом в кадр шести– и одиннадцатичасовых новостей.

И Ноласко располагал сейчас как раз тем, что могло помочь ей добиться желаемого – сделать себе имя.

Ванпельт вошла в кофейню недовольная и раздраженно бросила Ноласко:

– Надеюсь, это не пустая уловка для того, чтобы просто заманить меня сюда, Джонни. У меня был тяжелый день.

– И тебе тоже привет, – отвечал он.

Она бросила на стол связку ключей – лязг привлек внимание бариста.

– Кофе, без кофеина. Черный.

Девушка посмотрела на нее так, словно Ванпельт заговорила с ней на иностранном языке.

– Столики у них не обслуживают, – сказал Ноласко.

– Просто принесите мне чашечку кофе, – настаивала Ванпельт. – А я дам вам чаевые.

Девушка приступила к работе. Ванпельт послала Ноласко такую улыбку, словно хотела сказать: «Видишь, все имеет свою цену».

– Так что у нас такого важного, что не могло подождать до утра?

– Возможно, у меня есть для тебя большая история.

– У меня уже есть большая история. Спасибо Ковбою – с ним я всегда в верхней строчке новостей, а завтра я буду выступать у Андерсона Купера[34] – речь пойдет о том, что Сиэтл превратился в криминальную столицу Штатов. На следующей неделе меня, может, пригласит Нэнси Грейс[35].

– Вот и хорошо. – Ноласко не торопясь поменял позу, положил локти на стол и склонился над своей чашкой. – А Трейси Кроссуайт снова взялась за свое, – сказал он.

Подошла бариста. Джонни подвинулся, чтобы не мешать. Ванпельт сказала:

– У меня нет наличных денег.

Полицейский сунул руку в нагрудный карман, вытащил оттуда несколько купюр, перебрал их и протянул девушке пятерку.

– Сдачи не надо, – бросила Ванпельт. Сделала глоток, опустила чашку на стол. – Так в чем дело?

– Что, если я скажу, что Кроссуайт пытается вызволить из тюрьмы еще одного осужденного преступника – парня, который убил молодую женщину?

Ванпельт снова взялась за чашку, но опустила, не донеся до рта.

– Насколько эта информация надежна?

– Неопровержима. Все, что тебе нужно будет сделать, – это позвонить в пару мест. – Он пододвинул ей через стол листок бумаги. – Начни вот с этого. Это номер архива штата.

– И что я им скажу?

– Попросишь выдать тебе документ. Номер дела написан под номером телефона.

– Они не дадут мне файл без специального запроса.

– Они и по запросу тебе его не дадут, потому что документов нет на месте. Спроси, кто в последний раз делал запрос на них и когда.

– А что это за документ?

Ноласко откинулся на спинку стула.

– А теперь доставай ручку и блокнот и записывай.

Ванпельт медленно опустила руку в сумочку и вытащила оттуда ручку, но не блокнот. Вместо блокнота взяла со стола салфетку.

– Девять лет назад в Северном Сиэтле жила молодая женщина по имени Бет Стинсон, – начал Джонни. – Как-то раз она вызвала из компании «Рото-Рутерс» мастера, чтобы прочистить засорившийся слив в ванной. Мастером оказался Уэйн Герхардт. Он пришел, прочистил слив, а поздно вечером вернулся и убил хозяйку. Свидетельница видела, как он выходил из дома Стинсон рано утром. В доме повсюду были его отпечатки и следы его ДНК. Алиби у него не было, он сознался в убийстве и получил срок – двадцать пять лет.

– А что тут могло заинтересовать Кроссуайт?

– Это уж ты сама узнавай.

– А почему не ты?

– Потому что она делает это за моей спиной, значит, не хочет, чтобы я узнал, и вряд ли даст мне прямой ответ. Скажу тебе вот еще что: она работает в паре с тем самым адвокатом, который представлял Эдмунда Хауса. Он уже поговорил со свидетельницей и посетил Герхардта в Уолла-Уолла.

– Дэн О’Лири, – сказала Ванпельт с улыбкой – она хорошо помнила адвоката. Черкнув еще что-то на салфетке, она положила ручку, откинулась на спинку стула и стала изучать Ноласко с насмешливым взглядом. – А ты, похоже, встревожен.

– Зол как черт, если сказать точнее.

Ванпельт ухмыльнулась. Вид у нее стал прямо-таки ликующий.

– Это было твое дело. – Ноласко не ответил. И она продолжила: – Что, интересно, надеется вытащить из него Кроссуайт?

– Думаю, что это ее способ доставить мне неприятности, отомстить за все былые несправедливости и обиды, которые я ей якобы причинил.

– Доставить тебе неприятности? – Брови журналистки поехали наверх. – Ты же говоришь, что у тебя была свидетельница, ДНК и признание обвиняемого. Чем она может тебе в таком случае насолить? – Она сделала паузу. – Неужели тот парень был невиновен?

– Конечно, нет.

– Тогда о чем ты так беспокоишься?

– Говорю тебе, я не беспокоюсь. Я злюсь.

– А кажется, что беспокоишься.

– Слушай, я только что бросил тебе кость. Тебе она не нужна – я позвоню другому.

– Кому другому?

– Думаешь, из этого не получится интересной теледрамы?

Ванпельт фыркнула:

– Даже не знаю, Джонни. Если Кроссуайт попрут из полиции, я потеряю мои лучшие сюжеты.

– Тебе не нужна Кроссуайт, чтобы сделать карьеру. С этим помогу тебе я.

– Как?

– У меня есть еще кое-какие наработки, поважнее того, что я тебе рассказал, – заявил Ноласко. – Но ты их пока не получишь. – Пусть Трейси Кроссуайт решила насолить ему, но и он в долгу не останется.

– Что такое? – спросила Ванпельт.

– Один из главных подозреваемых по делу Ковбоя завалил полиграф.

– Кто?

– А вот это, как я уже говорил, тебе еще рано знать.

Трейси подъехала к обочине и стала рассматривать дом, ничем не отличающийся от многих других домов Центрального района. Два этажа, узкое крыльцо фасада, из-за покатого двора казалось, будто дом нависает над улицей. Трейси поднялась по деревянным ступенькам и постучала в красную дверь. Миг – и она уже смотрела сверху вниз на малыша с мордашкой херувима, в синей пижаме с красными баскетбольными мячами. На вид ему было семь-восемь.

– Здравствуйте, – сказал он. – Резиденция Скоттов, чем могу помочь?

Это вызвало у нее улыбку.

– Да, мне нужна помощь. Твоя мама дома?

Трейси совсем не узнала бы женщину, которая вдруг появилась на пороге, если бы не голос.

– Почему вы не в постели, молодой человек? И что я говорила вам насчет дверей и незнакомцев?

– Это же леди.

– А ты с ней знаком? – спросила Шерис, уперев руки в бедра. – А? Ты ее знаешь?

Мальчик покачал головой.

– Значит, она незнакомка.

Мальчик лукаво усмехнулся, сверкнув дыркой на месте двух передних зубов. Трейси не сомневалась – хлопот с ним не оберешься.

– Может быть, ты кого-нибудь ждешь? – продолжала мать.

Он снова помотал головой.

– Тогда забирайся-ка по лестнице наверх – и в постель.

– До свидания, незнакомая леди. – Мальчишка шмыгнул матери под руку и затопотал вверх по крытым ковровой дорожкой ступеням.

Шерис не могла скрыть улыбки.

– Входите. – Длинные локоны обрамляли лицо, смягчая внешность. На тот же эффект работали прилегающая белая рубашка с длинными рукавами и черные легинсы.

– Пари держу, этот парнишка заставляет вас побегать, – сказала Трейси.

– Это мой билет в рай, – ответила Шерис. – Если мне удастся уберечь его от беды, то меня назначат святой, это точно.

Женщина постарше, очень похожая на Шерис, появилась откуда-то из глубины дома и остановилась у лестницы, положив руку на перила.

– Здравствуйте, – сказала ей Трейси.

– Вы детектив, я видела вас по телевизору.

– Да.

– Когда вы его поймаете, этого типа?

– Надеюсь, что скоро. Мы очень стараемся.

Женщина поглядела на Трейси с недоверием.

– Это я тоже слышала по телевизору, пару дней назад.

– Ти Джей сбежал из постели, мама, – сказала Шерис. – Ты справишься?

В синих джинсах и толстовке с капюшоном мать Шерис выглядела ненамного старше Трейси.

– Справлюсь ли я? Да, думаю, что справлюсь. – Она начала подниматься вверх по лестнице, остановилась, повернулась и посмотрела на Кроссуайт. – Приятно было встретиться.

– Мне также.

Шерис дождалась, когда мать поднимется на самый верх и скроется в одной из спален.

– Прошу прощения.

– Ничего страшного.

– Пойдемте присядем.

Передняя комната была со вкусом обставлена удобной на вид мебелью, на темном полу из твердых пород дерева лежал пушистый ковер. Над отделанным плиткой камином висели семейные портреты в рамках. Трейси осторожно опустилась в обитое материей кресло.

– Что с вами случилось? – спросила Шерис.

– Да так, побаливает кое-что. А ваша мама с вами живет?

Хозяйка опустилась на красную кожаную кушетку напротив, подогнув под себя босую ногу.

– Когда умер папа, мы переделали полуподвал. Муж иногда работает ночами, так что без мамы некому было бы присматривать за детьми.

– Вам повезло, что она у вас есть, – сказала Трейси, в который уже раз жалея, что ее мать умерла.

– Тесновато иногда бывает, – сказала Шерис, глянув наверх. – К тому же она забывает, что я уже взрослая женщина. Иногда сама удивляюсь, как это мы с мужем ухитрились троих детей завести.

Трейси улыбнулась. Затем сказала:

– Вы сегодня не на работе.

– Позвонила, сказала, что заболела. И вообще подумываю, не сказаться ли мне больной насовсем. Деньги там, конечно, хорошие, но не такие, чтобы за них умирать. Мы уже говорили о том, чтобы мне вернуться в школу, раз муж нашел постоянную работу, так что, может, сейчас как раз удачное время. – Шерис подалась вперед. – Но я-то вам звонила не за этим. А чтобы сказать – вчера у нас был Мистер Адвокат. Это тот парень, о ком я вам говорила, ну тот, что любит девчонок с большими сиськами. Вероника ему тоже нравилась, очень.

– Я помню.

– Ну так вот, вчера я видела, как он делал авансы Габи.

Трейси резко выпрямилась.

– Какие авансы?

– Вы знаете какие. Я была на сцене и видела, как он протянул руку и тронул Габи за запястье, когда она шла мимо. Девчонка чуть не подпрыгнула. Он пошептал ей что-то на ухо, а Габи улыбнулась и закивала. Потом повела его в заднюю комнату. Я сразу подумала: зачем ему эта худышка понадобилась?

– А вы видели, как они выходили?

– Специально ждала. Улыбка у Габи была от уха до уха. За сценой я спросила у нее, что он от нее хотел, а она сказала, что он дал ей пятьдесят долларов за танец на коленях. Пятьдесят. Она была так довольна, что я едва не спросила у нее: «Почему он тебя-то выбрал?» Ну вы понимаете. Теперь вот жалею, надо было спросить.

– Он еще долго был в клубе?

Шерис, казалось, вот-вот расплачется.

– Прикончил свою выпивку и уехал. Минут, наверное, через десять.

– Который был час?

– От одиннадцати тридцати до без пятнадцати двенадцать.

– А Габи тоже сразу ушла?

– Нет. Она закончила смену. – Шерис подняла руку. – Хватит задавать мне вопросы, послушайте лучше, что я вам хотела сказать. Когда я увидела, что он собирается уходить, я взяла перерыв и вышла покурить. На самом деле я наблюдала за ним, но в сторонке. У него в руке были ключи, и я уже хотела подойти, как тут машина прямо перед ним чирикнула. «БМВ». Красивая такая машина.

Сердце Трейси забилось, когда она вспомнила темный седан на видео, который выехал следом за Уолтером Гипсоном и Анжелой Шрайбер со стоянки у «Пинк Паласа».

– Какого цвета?

– Синего. Темно-синего.

– А номер вы разглядели?

Ширис улыбнулась.

– У него не номер. У него табличка из тех, которые покупают, чтобы демонстрировать понты. «Дифенс фо ю»[36]. Пишется так: буква D, потом слово F-E-N-C-E, цифра 4[37], буква U.

Трейси оторвалась от айпада, когда Кинс рысью выбежал из дверей своего дома, на ходу натягивая кожаную водительскую куртку. Открыв дверцу ее грузовика, он скользнул на сиденье пассажира.

– Ты заставила кого-то проверить номер?

Кроссуайт протянула ему айпад и поехала по узким улицам. На экране был веб-сайт юридической фирмы.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но Мистер Адвокат и впрямь оказался адвокатом.

– Это я уже понял, – отвечал Кинс, прокручивая сайт. – Только у адвоката хватило бы наглости на такую номерную табличку.

– В его биографии сказано, что он работал государственным защитником, пока не открыл собственную практику. Что-то я не припоминаю такой фамилии, а ты?

– И я тоже нет. – Кинс отложил лэптоп. – Где он живет?

– Вашингтон Парк.

Тот присвистнул.

– Судя по всему, его адвокатская практика процветает.

Трейси проехала через Арборетум и пересекла Мэдисон. За престижной школой Буша дорога сделала резкий поворот и у самого озера увела их влево. Старые дубы и клены раскинули свои ветви над просторными газонами с ухоженной травкой и садиками, до того аккуратными, будто над ними поработали мастера маникюра. Отсутствие фонарей на улицах, а во многих случаях и изгородей вокруг участков затрудняло поиск нужного адреса.

– Притормози-ка, – сказал Кинс, высовываясь из окна машины. – Надеюсь, тут ни у кого никогда не бывает сердечных приступов. А то человек помрет раньше, чем «Скорая» разыщет нужный адрес. – Когда GPS-навигатор объявил, что они прибыли по адресу, где зарегистрирован номерной знак, Кинс заглянул в проем между двумя каменными колоннами. – Не знаю. Я никакого адреса не вижу. Но навигатор говорит, что это здесь.

Трейси свернула на дорожку между колоннами и поехала дальше, мимо прилизанного газона, над которым тоже высился впечатляющих размеров дуб. Подъехав к деревянной двери гаража, освещенной лампами, она остановилась. Крытая дорожка соединяла гараж с домом в стиле английский тюдор – с каменным фасадом, островерхой крышей с четырьмя фронтонами и узкими окошками в свинцовых переплетах, которые дробили лившийся через них наружу свет. Особняк сразу напомнил Кроссуайт дом ее родителей в Седар Гроув.

Выйдя из грузовика, они пошли по дорожке ко входной арочной двери.

– Казалось бы, можно ведь на таком дорогом доме хоть где-нибудь примостить маленькую табличку с адресом, а? – не унимался Кинс.

– Ты как собака с костью – раз вцепишься, не отнять, – отозвалась Трейси.

– Это все мой синдром навязчивых состояний.

Фонарь на крыльце загорелся сам, Трейси не успела даже прикоснуться к двери. Дверь распахнулась.

– Чем могу помочь?

Внешность мужчины совпадала с описанием, данным Шерис, – высокий, крупные черты большого лица, губы как у Мика Джаггера[38]. Полицейские сверкнули своими жетонами.

– Вы Джеймс Томи? – спросила Трейси.

– А в чем дело?

– Нам надо задать вам несколько вопросов.

Томи был одет в штаны защитного цвета, черный кардиган и домашние тапочки, но расслабленным не выглядел. Наоборот, похоже было, что он сильно нервничает.

– Довольно поздно, чтобы приходить к людям в дом, детективы. Какова природа ваших вопросов? Они имеют отношение к кому-то из моих клиентов? Если так, то я вынужден сослаться на право адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента.

Трейси не понравился снисходительный тон этого типа. Кроме того, она ощутила за ним фальшивую браваду.

– Нам известно, который сейчас час, мистер Томи, и, поверьте, нам также хотелось бы сейчас быть дома. Вы предпочитаете, чтобы мы задавали вам вопросы прямо здесь, на крыльце, или в доме найдется спокойное местечко для разговора? Если нет, то я могу найти такое сама.

Томи посмотрел на нее сквозь круглые очки в черепаховой оправе. Потом вздохнул, словно склоняясь перед неизбежным, и отступил от двери. Сыщики вошли в переднюю, обшитую деревянными панелями, – женщина стояла у противоположной двери, привалившись плечом к косяку.

– Это детективы из полиции Сиэтла, – сказал ей Томи. – Пришли задать мне пару вопросов об одном из моих клиентов. Мы поговорим в кабинете.

– Поздно же, – заплетающимся языком сказала женщина.

– Мы недолго, – ответил Томи.

Через богато убранную переднюю он провел Трейси и Кинса в столь же впечатляющую «берлогу» – с резным деревянным столом и книжными шкафами от пола до потолка, где вровень с краями полок выстроились книги. Бесшумно затворив дверь, Томи предложил полицейским сесть. Мебель в комнате была кожаная, как и пристало кабинету, хозяином которого был мужчина, мягкий свет исходил от лампочек в шкафах и большой лампы тиффани на письменном столе. Трейси уловила остаточный аромат дорогих сигар. Кожаное кресло позади стола крякнуло, когда Томи опустился в него.

– Так в чем же дело?

– Габриэль Лизотт, – сказала Трейси.

– Мне очень жаль, но мне это имя не знакомо. – Томи откинул со лба густую прядь светлых волос, все еще стараясь выглядеть ненапряженным.

– Возможно, вам она известна как Французский Огонек, – продолжала Трейси, все так же внимательно разглядывая Томи.

– К сожалению, нет, – отвечал тот.

Но Трейси была не в духе.

– Мистер Томи, вы водите синий «БМВ», номер Ди-Фенс-4-Ю?

– Да, вожу.

– Этот самый «БМВ» был припаркован на Первой авеню вчера вечером, около одиннадцати часов.

– Это вопрос, детектив?

– Нет. Это факт.

– В чем же тогда вопрос?

– Вы были в «Пинк Паласе» один или с кем-то?

Томи на мгновение замешкался с ответом, прокашливаясь.

– Я был один. Это недалеко от моего офиса. К тому же это не противозаконно.

– Вы заказывали и получали приватный танец от танцовщицы по имени Французский Огонек? – Лицо Томи осталось непроницаемым.

– Танец помню. Имя танцовщицы – нет.

– Рыжие волосы. Миниатюрная фигурка. Никого не напоминает?

– Кого-то напоминает.

Трейси выложила фото Габриэль Лизотт на стол.

– Она проходила мимо вас в клубе. Вы протянули руку и коснулись ее запястья, шепнули ей что-то на ухо, и она повела вас в отдельную комнату.

– Так обычно клиенты договариваются с танцовщицами, детектив. И, повторяю, это не противозаконно.

– Тогда расскажите мне, о чем вы с ней договорились.

Томи опять откашлялся. Он сидел боком к столу, нога на ногу, и посматривал на Кинса и Трейси через левое плечо, как человек, который собирается сказать что-то несущественное.

– Я предложил тридцать пять долларов. Она согласилась.

– Должно быть, ее услуги вас более чем удовлетворили. Ведь вы после этого доплатили ей еще пятьдесят. То есть сто пятьдесят процентов чаевых.

– И снова я не понимаю, это вопрос или нет, детектив?

– Вы ожидали что-то еще в обмен на такие большие чаевые?

– Я возражаю; это оскорбление.

– Вы читаете газеты, мистер Томи?

– Обычно «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

– Тогда позвольте, я сообщу вам кое-что о местных новостях. Габриэль Лизотт нашли мертвой в комнате мотеля на Аврора-авеню сегодня утром. В «Таймс» или в «Пост» об этом писали?

Томи повернулся к ним лицом. Опустил глаза и уставился в одну точку на столе. Заговорил, но тихо:

– Я знал, что еще одну танцовщицу убили. С моей профессией поневоле обращаешь внимание на такие вещи. Но в газете не было ни имени жертвы, ни ее описания.

– То есть сейчас вы услышали об этом впервые? – переспросила Трейси.

– Вы про имя женщины? Да.

– А имя Вероника Уотсон? Оно вам что-нибудь говорит? Она танцевала под псевдонимом Велвет.

– Да.

– Вы ее выделяли, не правда ли?

– Выделял?

– Вам нравятся большегрудые танцовщицы, не так ли?

Томи наморщил лоб.

– Вы допрашиваете меня как свидетеля или как подозреваемого, детектив?

– Вы – адвокат по уголовным делам, мистер Томи. Вас видели в компании двух жертв, в том числе Габриэль Лизотт вчера вечером. С ней у вас состоялся интимный разговор и еще более интимное рандеву. Также вы заплатили ей непомерные чаевые. Вскоре после этого вы покинули клуб.

– Все это верно.

– Куда вы направились из клуба?

– Вернулся домой закончить письмо суду, которое мне необходимо было приобщить к делу сегодня.

– Какому делу? – Кинс поднял голову от блокнота. Иногда он умел превосходно рассчитать время. Ничто так не выбивает из колеи врущего свидетеля, как конкретный вопрос о деталях, который задает человек с ручкой и бумагой в руках.

– Что?

Кинс подался вперед.

– Как называется то дело, к которому вы приобщили письмо сегодня?

– Не помню.

– Вы же сказали, что работали с ним сегодня.

– У меня довольно плотный график. Мне надо уточнить по календарю.

– А как зовут вашего клиента?

Томи перевел взгляд с Кинса на Трейси.

– Мне нужен адвокат. – И он протянул руку к аппарату на столе.

Кроссуайт тоже протянула руку и накрыла ею телефон.

– Такое право у вас, разумеется, есть. Но, раз уж вы решили вызвать адвоката, пусть все идет официально. Встаньте и заложите руки за спину.

– Что?

– Вы имеете право сохранять молчание. Все сказанное вами может быть использовано против вас в суде.

– Вы что, запугиваете меня с помощью объявления прав?

– Пожалуйста, не перебивайте меня, мистер Томи. Вам известно, что я должна зачитать вам ваши права, а вы – выслушать их.

– Вы не можете это сделать, – сказал он.

Трейси продолжала:

– Вы имеете право на адвоката. Если вы не в состоянии нанять его сами, он будет вам предоставлен.

Кинс встал и снял с пояса наручники.

– Пожалуйста, встаньте и заложите руки за спину.

– Это возмутительно, – сказал Томи. – Никакой надобности в наручниках нет.

– Вы поняли права, которые я зачитала вам только что? – спросила Трейси.

– Я хочу позвонить моему адвокату.

– Вам понятны ваши права? – настаивала Кроссуайт.

– Да, понятны.

– Вы имеете право позвонить после оформления задержания в тюрьме, – сказал Кинс.

– По какому обвинению? Нет ничего противозаконного в том, чтобы зайти пропустить стаканчик в клубе для джентльменов.

– Мы арестуем вас за сексуальное домогательство, – сказала Трейси. Она не сомневалась, что мистер Джун опознает адвоката как человека, которого он по крайней мере дважды видел в мотеле в компании Вероники Уотсон. Трейси также подозревала, что это с Томи Уотсон встречалась в ту ночь, когда в ее комнату вломился Таггарт, и что это он ждал Лизотт в мотеле. Правда, убивал он их или нет – это уже другой вопрос.

– Встать! – скомандовал Кинс.

Томи заговорил почти шепотом:

– Наверху мои дети.

– А мои дома, как раз ложатся спать, – сказал Воробей. – Спиной ко мне.

Трейси стояла рядом с Риком Серабоне и наблюдала за Томи в одностороннее зеркало. На оформление его привезли в Центр юстиции, а не в тюрьму округа. Учитывая профессию Томи и его требование адвоката, Кроссуайт показалось необходимым проконсультироваться с кем-нибудь из офиса прокурора. Кинс за своим столом готовил ордеры на обыск дома и офиса Томи, а также на получение образцов его крови, волос и слюны для анализа ДНК. Позже он просмотрит их с Серабоне, и если тот решит, что документы в порядке, то понесет их к судье на подпись. А пока Трейси посадила Вика с Делом за изготовление фотомонтажа со снимками Томи для мотеля Джуна. Потом тот же монтаж они предъявят в «Танцах голышом». О том, что он был завсегдатаем «Пинк Паласа», они уже знали и так.

Когда погасили верхний свет, кнопки записывающего оборудования зажглись красным, зеленым и желтым.

– Я уверена, что мистер Джун опознает его как человека, которого он по крайней мере дважды видел с Вероникой Уотсон. И еще я готова поспорить, что прошлым вечером с Габриэль Лизотт был тоже он.

– Кому он звонил? – спросил Серабоне. – Кто его адвокат?

– Кто-то из его партнеров. Бывший прокурор. Стэн Бустаманте.

Рик улыбнулся.

– Он проходил у меня практику. Потом мы шесть лет работали вместе, пока он не переметнулся на темную сторону.

Зазвонил телефон Трейси. Офицер у стойки в фойе здания сказал, что к ней посетитель.

– Ведите его сюда.

– Это он? – спросил Серабоне.

– Нет, это мой друг.

Дэн уже звонил ей раньше и сказал, что им надо многое обсудить. Кроссуайт ответила, что они только сейчас привезли еще одного подозреваемого и она будет дома поздно, если вообще придет. Дэн настаивал, говорил, что дело не ждет. В Центре поздним вечером было почти пусто, в частности, отсутствовал Ноласко, и Трейси решила, что ничего страшного, если Дэн зайдет к ней туда.

Дэн вошел в комнату в сопровождении офицера в форме. Трейси представила его. Познакомившись со всеми, Дэн вдруг поглядел куда-то через плечо Серабоне и шагнул к зеркалу.

– А что здесь делает Джеймс Томи?

Трейси и Серабоне переглянулись.

– Ты его знаешь? – спросила Кроссуайт.

Дэн отвернулся от окна.

– Он – один из тех, о ком я хотел с тобой поговорить. Томи был адвокатом, которого назначили защищать Уэйна Герхардта.

– Я помню тот случай, – сказал Серабоне. – Бет Стинсон, верно?

Трейси кивнула.

Лицо Серабоне просветлело.

– Так ты думаешь, что дело Стинсон как-то связано с убийствами Ковбоя, да?

– Стинсон связали и задушили удавкой, – сказала Трейси. – Признаки сексуального насилия отсутствовали, постель была заправлена.

– Дело не только в этом, – сказал Дэн и начал рассказывать то, что ему удалось узнать.

Когда Дэн закончил, Серабоне поглядел на Трейси.

– Думаю, нам не составит труда убедить Стэна в том, что его клиент хочет с нами поговорить.

Когда Бустаманте приехал, адвоката перевели в комнату для мягких допросов, где все сели за круглый стол. В комнате было тесно, так что Кроссуайт отчетливо ощущала запах дыхания Томи, неприятный кисловатый душок. Бумажным полотенцем он то и дело вытирал пот со лба и висков. Серабоне заметил Бустаманте, что тот раздобрел с тех пор, как забыл про прокурорское жалованье; живот и впрямь выпирал у того из-под рубашки поло. Волосы надо лбом поредели, он зачесывал остатки вперед и смачивал гелем, чтобы те слегка топорщились. Он и Рик приветствовали друг друга по имени.

– Я посоветовал моему клиенту ни на какие ваши вопросы не отвечать, – сказал Бустаманте.

– Ну и хорошо, – согласился Серабоне. – Пусть слушает. И ты тоже послушай. А потом сам скажешь, говорить ему с нами или нет.

Бустаманте сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, точно хотел сказать: «Ну давайте попробуем».

Серабоне кивнул Трейси, та посмотрела на Томи.

– Девять лет назад вы представляли в суде человека по имени Уэйн Герхардт.

– Какое это имеет отношение к тому, что произошло сегодня? – спросил Бустаманте, опуская руки и подаваясь вперед. Ничто не способно заинтриговать адвоката сильнее, чем вопрос, на который у него нет ответа.

– Герхардт работал мастером в компании «Рото-Рутерс», которого вызвала к себе домой незамужняя женщина, жившая одна в Северном Сиэтле…

– Но при чем здесь… – начал было Бустаманте.

– Бет Стинсон.

Трейси заметила по глазам Томи, что он узнал имя. Еще бы, он ведь уже во второй раз за последние сорок восемь часов слышал эти два имени вместе. Выражение лица клиента не укрылось и от Бустаманте, который тут же нацарапал что-то в блокноте желтой линованной бумаги.

Брови Томи сошлись к переносице.

– Бет Стинсон не изнасиловали. Ее не ограбили. Так же было с Николь Хансен, Анжелой Шрайбер, Вероникой Уотсон и Габриэль Лизотт. Все, кроме Стинсон, танцевали в стрип-клубах Сиэтла. И нам известно, что вы встречались по меньшей мере с двумя из них и знали третью.

– Бет Стинсон была бухгалтером, – сказал Томи.

Рука Бустаманте взлетела вверх в таком жесте, точно он предупреждал Томи о переходе улицы на красный свет.

– Просто слушай, Джеймс.

Трейси продолжала:

– Вы правы. Днем Бет Стинсон работала бухгалтером. Зато вечерами и по выходным она выступала в клубе на Шорлайн под названием «Грязный Эрни и его голое шоу».

– Я этого не знал.

– Джеймс. Пожалуйста, – сказал Бустаманте.

Томи посмотрел на своего адвоката.

– Я правда ничего этого не знал, Стэн.

– Бет Стинсон сообщила одной из своих товарок по клубу о том, что у нее будет свидание, как раз в тот вечер, когда она была убита. К тому времени она уже не просто танцевала в клубе, но и водила мужчин к себе домой. Когда подруга выразила тревогу, Бет сказала, что беспокоиться не о чем, ее партнера обе они знают.

– Подруга? Какая еще подруга? Она все выдумывает, – возмутился арестованный.

– Джеймс…

– Она все выдумывает, Стэн.

– Мы здесь затем, чтобы только слушать, Джеймс.

– Прокурор ни разу даже не упоминал ни о чем подобном, – стоял на своем Томи.

– Мы выяснили это сами, – ответила Трейси, – проводя расследование по текущему делу. Скажу вам только одно. Свидетельница существует на самом деле, она вполне реальна. – Она обратилась к Бустаманте: – Вопрос еще вот в чем: почему ваш клиент убедил Уэйна Герхардта не делать анализ ДНК, хотя последний мог бы исключить его вину?

– Потому что тогда ни о каком признании обвиняемого в обмен на жизнь не могло быть и речи, – заговорил Томи раньше, чем Бустаманте успел открыть рот. – У обвинения была свидетельница, которая видела его на месте преступления.

Стэн от расстройства даже ручку бросил.

– Свидетельница, которая то ли надела очки, то ли нет, – сказала Трейси. – Свидетельница, которая заявила, что видела на другой стороне улицы мужчину ростом примерно шесть футов пять дюймов, светловолосого. Мистер Томи, а у вас какой рост?

– Не отвечай, – предупредил его Бустаманте.

– Почему вы не направили ДНК на анализ?

– И на это тоже не отвечай, – повторил защитник.

– Вы когда-нибудь посещали клуб «Грязный Эрни»?

– Что? – не понял Томи.

– Не отвечай, – настаивал Бустаманте.

– Сейчас, девять лет спустя, еще четверо женщин были убиты тем же способом, что и Бет Стинсон. Трое из четырех танцевали в клубе, завсегдатаем которого вы являетесь. У нас даже есть свидетели, которые подтвердят, что вы имели интимный разговор с Габриэль Лизотт в тот вечер, перед тем как она провела вас в отдельную комнату. Они также подтвердят, что вы дали ей более чем щедрые чаевые, вскоре после чего ушли. Они же подтвердят и то, что вы оказывали особое внимание Веронике Уотсон. – После небольшой паузы – чтобы факты как следует уложились у адвоката в голове – Трейси добавила: – А владелец мотеля, где умерла Вероника Уотсон, выбрал ваше лицо из фотомонтажа, указав на вас как на человека, которого он видел с Вероникой Уотсон по меньшей мере дважды.

– Так что у нас хватает оснований для того, чтобы задержать его здесь, Стэн, – вмешался Серабоне. – А также для ордера на обыск его дома, офиса и анализ его ДНК. Самое меньшее я могу продержать его здесь семьдесят два часа. То есть все выходные. Слушание по причинам задержания состоится в понедельник утром, не раньше, а по предъявлению обвинения еще позже. По судейскому календарю судить должна Трешка[39]. – Серабоне имел в виду судью Карен Керкорян, которая пользовалась заслуженной репутацией судьи, поддерживающей прокуроров. – Уж она найдет подходящую причину, ты сам знаешь, и тогда мы сможем держать его здесь до тех пор, пока я не подготовлю и не подам иск. Тут как раз подключатся журналисты, и начнется цирк.

– Мы обратимся с ходатайством о залоге.

– При обвинении во множественном убийстве? Удачи вам.

Бустаманте прокашлялся.

– Могу я поговорить с моим клиентом наедине?

Дэн встал, когда Трейси и Серабоне снова вошли в комнату для наблюдений.

– Что он сказал? – спросил Дэн.

– Они еще думают, – ответила Кроссуайт.

– Где ты взяла всю эту информацию? – спросил у нее Серабоне.

– В СОРУ. Я заказала материалы.

– Как ты нашла свидетельницу?

– Я лучше не буду пока отвечать на этот вопрос, – сказала Трейси. – Если придется, тогда, может быть, скажу.

– Клуб «Грязный Эрни» закрыли под давлением общественности, – сказал Дэн. – Теперь там магазин. Я запросил поиск через офис госсекретаря штата. Возможно, бывший владелец еще где-нибудь здесь и сможет опознать Томи.

– Девять лет – долгий срок, за такое время человека можно и забыть, – возразил Рик.

– Согласен, – сказал Дэн, – поэтому нам и нужен анализ ДНК, найденной на месте убийства Бет Стинсон, чтобы сравнить с ДНК Томи.

– Мне понадобятся письменные показания вашей свидетельницы, чтобы оправдать необходимость такого рода запроса, – сказал Серабоне.

– Все это случилось почти десять лет тому назад, – сказал Дэн. – Люди продолжали жить своей жизнью; кое-кто может пострадать, если вскроется, что в те времена Бет Стинсон танцевала в стриптизе и водила домой мужчин.

– Без письменных показаний никуда, – повторил Серабоне.

– У нее теперь другая жизнь, муж, дети, церковная община. Да и родители Бет Стинсон еще живы. Они ничего об этом не знают. В те времена свидетельница и ее убитая подруга были всего лишь девчонками, глупыми и наивными.

Рик поглядел на Трейси.

– Дай мне что-нибудь такое, с чем я могу пойти к судье, а уж я постараюсь оправдать необходимость этого анализа в глазах Данливи, – повторил он, имея в виду своего начальника, прокурора округа Кинг Кевина Данливи. – Убийство Стинсон было в свое время громким делом. И жители Шорлайн вряд ли обрадуются, если узнают, что Герхардт может выйти на свободу.

– Погоди, – остановила его Трейси. – Какие у нас есть варианты?

– Нужны письменные показания, – стоял на своем Серабоне.

– Что, если я напишу показания от своего лица, в которых заявлю, что встречался со свидетельницей и она мне все это рассказала? – предложил Дэн. – Конечно, это будет информация из вторых рук, но ведь я лицо процессуальное, и моего свидетельства должно хватить для такого частного случая, как получение разрешения на анализ ДНК. Если анализ подтвердит, что ДНК принадлежала не Герхардту, а Томи или кому-то еще, то из этого и будем исходить.

– Не уверен, что это прокатит, – засомневался Серабоне.

– Послушай, Рик, – сказала Трейси, – не исключено, что речь сейчас идет о человеке, который еще девять лет назад начал убивать женщин. И ДНК с того места преступления вполне может принадлежать ему. Или Томи. Оно свяжет его с остальными убийствами. И вообще, ты что, хочешь, чтобы люди узнали, что этот тип продолжает убивать из-за того, что ты отказался от ДНК-теста? Спроси у Данливи, что с ним будет, когда подойдут следующие выборы.

– Я не уверен, что ДНК принадлежит именно Томи, – ответил Серабоне. – А то, что он защищал Герхардта, – простое совпадение, не больше.

– А вдруг нет? А вдруг это вовсе не совпадение? – сказала Трейси. – Психолог из ФБР говорит, что Ковбой очень хорошо соображает. Мы знаем, что Томи тоже далеко не дурак, раз сумел сдать экзамены на адвоката. Он знает законы. Еще мы знаем, что он любит стрип-клубы и, может быть, бывал в «Грязном Эрни». Вот и получается, что Томи убивает Стинсон, а полиция проводит расследование и арестовывает Герхардта. Томи, который в это время как раз работает государственным защитником, приходит к начальнику и просит дать ему защищать арестованного.

– Не знаю, – ответил Серабоне, явно не убежденный.

– Я же и не говорю, что так оно и было, – сказала Трейси. – Но мне, по крайней мере, надо знать, что еще известно Томи и кто мог видеть его в компании Вероники Уотсон и Габриэль Лизотт. Ты же знаешь, как это бывает. Проверяешь одни показания за другими, и каждое заводит тебя куда-то не туда. Пока вдруг не случается прорыв. Может быть, это и есть наш прорыв, Рик. Бет Стинсон может быть той ниточкой, потянув за которую мы найдем этого парня.

Серабоне надолго задумался – лицо у него было кислое, глаза сощурены, словно от головной боли. Наконец он повернулся к Дэну.

– Ладно, пиши показания – но там должно содержаться имя свидетельницы и информация о том, как ты ее нашел. – Дэн запротестовал, но Рик добавил: – Это лучшее, что я могу предложить. Я приложу запрос к делу и попрошу суд засвидетельствовать личность свидетельницы в ее отсутствие на том основании, что мы заботимся о ее безопасности и частной жизни.

– Но с этим анализом надо поспешить, – сказала Трейси.

– Тогда скажи Мелтону, пусть поменьше тренькает на своей гитаре. – Серабоне поглядел на часы. – Я устал. Мы дали им достаточно времени на то, чтобы прийти к какому-то решению. Пошли послушаем, что скажет нам Бустаманте.

Самоуверенность уже вернулась к Стэну. Он заговорил с ними вызывающе, как, по мнению Трейси, сделал бы на его месте любой адвокат, чей клиент находился тут же, в комнате.

– Прежде всего, если эта оправдывающая информация не была включена в дело и не упоминалась стороной обвинения, то мой клиент просто не мог знать о том, что эта свидетельница существует, и, следовательно, не мог использовать ее в своих целях, как вы здесь намекаете.

– Я не говорила, что этой информации не было в деле, – возразила Трейси. – К тому же любой адвокат, если он, конечно, стоит хотя бы той бумаги, на которой напечатан его диплом, представляя своего клиента в суде в деле об убийстве, частым гребнем прочесал бы все имеющиеся у него материалы, нашел бы имя свидетельницы и обязательно с ней поговорил.

Ручка в руках Бустаманте застучала тупым концом о блокнот.

– Неважно. Он ничего об этом не знал. Он не знал, что Стинсон танцевала, не знал, что она была проституткой. Он никогда не был в «Грязном Эрни». Никогда о нем даже не слышал. Что до «Пинк Паласа», то посещение стрип-клубов законом не запрещается.

– Зато запрещается приставание.

– Квалифицируется как проступок, – сказал Бустаманте.

– Но не в том случае, когда танцовщица умирает.

– Погодите, – вмешался Серабоне. – Он может отчитаться за свое местонахождение в те ночи, когда умирали проститутки?

– Для этого ему нужен его календарь.

Трейси посмотрела на Томи.

– Вы знакомы с владельцем «Пинк Паласа», Дэррелом Нэшем? – Томи перевел взгляд на Бустаманте, тот согласно кивнул.

– Да, мы разговаривали.

– Вы никогда не упоминали при нем, что встречаетесь с Вероникой в мотеле?

– Не знаю, для чего бы это могло мне понадобиться.

– А вчера вечером вы видели Нэша в клубе? – Шерис говорила Трейси, что Нэш появлялся ближе к концу программы.

– Не помню, чтобы я его видел, нет.

– А вы никому не говорили о предстоящем свидании с Габриэль?

Рука Бустаманте взлетела в воздух.

– На этот вопрос он будет отвечать только на условиях взаимной договоренности.

– Куда вы направились, когда покинули «Пинк Палас»? – задала новый вопрос Трейси.

Взгляд Томи опять скользнул с нее на Бустаманте, который снова кивнул.

– Я поехал домой. Правда, моя жена не сможет подтвердить этот факт.

– Жена не сможет поручиться в том, что вы пришли вчера домой? – не поняла Трейси.

Томи откинулся на спинку стула.

– Моя жена – алкоголичка. Когда я прихожу вечерами домой, она обычно либо еле держится на ногах, либо спит. Если вы спросите у нее, в котором часу я вернулся в тот или иной вечер, она не только не ответит на ваш вопрос, но не сможет даже сказать, приходил я вообще домой или нет. Я часто сплю в гостевой спальне, а из дома ухожу еще до того, как она проснется.

– Почему она пьет? – спросила Трейси.

– К делу не относится, – сказал Бустаманте. – Не отвечай.

– Может быть, она спилась оттого, что ее муж проводит ночи с проститутками? – сказала Кроссуайт, стараясь поддеть Томи побольнее, чтобы посмотреть, насколько он терпелив и как быстро заводится.

– И на это тоже не отвечай. – Бустаманте послал Трейси свой коронный убийственный взгляд.

Томи выглядел скорее усталым, чем расстроенным.

– Мне нужно свериться с моим календарем. У нас есть абонементы в театр на Пятой авеню и на классическую музыку. Это одни из тех редких вечеров, когда мою жену можно считать относительно трезвой и мы вместе обедаем где-нибудь. Тогда я плачу кредиткой. Также я принимаю активное участие в жизни спортивных команд моих детей. Случись мне потерять работу, я бы мог стать у них тренером.

– Мы согласны сдать календарь Джеймса добровольно, – сказал Бустаманте.

– Нам нужно разрешение на обыск его дома, офиса и машины, – сказал Серабоне. – А еще нам понадобится образец его ДНК. Ордеры на обыск у нас уже готовы, но все можно было бы сделать быстрее, если бы клиент согласился сотрудничать с нами.

– При условии, что обыск дома будет проведен в те часы, когда дети в школе, а офиса – после работы, и то если я получу подтверждение, что тайна информации, полученной адвокатом от клиента, не будет подвергнута разглашению. У нас есть пара текущих дел против твоей конторы, Рик.

– Переживу, – ответил Серабоне.

– И еще: имя моего клиента не должно появляться в газетах, – добавил Бустаманте. – Если вы решите предъявить ему обвинение, позвоните мне с двадцатичетырехчасовым упреждением, чтобы он мог сам к вам прийти. И никаких шоу с полицией, окружающей его дом.

– Могу заверить – внимание прессы нам нужно еще меньше, чем вам, – ответила Трейси.

Он закрыл дверь, тихо подошел к столу, отпер ящик и вытащил из него кассету. Тот видик он разобрал, а от кусков избавился, рассовав их в мусорные контейнеры по всему городу. Он просматривал все выпуски новостей, посвященные четвертой убитой танцовщице, но про видеомагнитофон нигде не было ни слова, что его нисколько не удивило. Полиция не захочет делиться такой важной деталью, ведь на нее, как на удочку, они будут ловить своих подозреваемых. Вот почему они так расстроились, когда та журналистка выболтала, какой веревкой он пользовался в случае с Николь Хансен.

Он включил телевизор со встроенным DVD– и кассетным проигрывателем и аккуратно ввел кассету в предназначенную для нее щель. Ладони у него были мокрые, от волнения сводило живот. Кассета казалась целой, но пока ее не проверишь, не узнаешь.

Не выпуская из руки пульт, он шагнул назад и опустился в кресло. Его глаза были устремлены на экран, который сначала почернел, потом наполнился мелкими белыми штрихами и зашипел. Он слышал, что кассета крутится, но ничего не происходило. По экрану прошла какая-то судорога, и снова наступила чернота. Новая вспышка статики. У него подвело живот. Начался мультик. «Скуби-Ду»[40].

Он улыбнулся, когда знакомое тепло согрело сначала его пах, а затем утешительно разлилось по всему телу.

Дверь за спиной распахнулась, и он услышал, как они ввалились в комнату. Ему не надо было оборачиваться, чтобы понять – она не одна. Она никогда не приходила одна. Всегда приводила с собой кого-нибудь. Он слышал, как они говорили приглушенными голосами, чувствовал тошнотворный запах сигарет и пота, алкоголя и духов.

Он сидел на полу, скрестив ноги, и упорно смотрел в телевизор.

– Черт, ты не сказала, что у тебя ребенок, – возмутился мужик.

– Не волнуйся. Он никуда не смотрит, кроме своего телевизора. – И она потрепала его макушку, проходя мимо. – Он хороший мальчик. Убирается в квартире. Правда, малыш?

Он поерзал, опуская голову так, чтобы она больше не могла его коснуться. Мужик шагнул к нему и встал напротив. Мясистые ляжки в серых брюках загородили телевизор. Он медленно поднял глаза. Жилет на мужике был расстегнут, рубашка туго натянулась на пузе. В дырочки между пуговицами высовывались волоски. Пузо нависало над ремнем, так что в него врезалась пряжка. Воротничок рубашки почти скрывался в складках кожи на шее, к тому же он был лыс.

Вылитый Поросенок Порки[41].

– Что т-т-ты делаешь? – спросил мужик.

Даже заикается, как Порки.

– Он вяжет узлы, – ответила женщина из крохотной кухни. – Он ими одержим. Сидит тут и вяжет целыми днями. Пока я не заставлю его чем-нибудь заняться. Узлы и еще мультфильмы.

– Он что, дебил?

Он уставился мужику в лицо, не переставая вязать узел.

– П-п-почему ты на меня так смотришь, м-м-мальчик? П-п-почему он на меня так смотрит?

– Ты загородил ему экран.

Мужик обернулся, потерял равновесие и чуть не упал.

– Мне н-н-не нравится, что он н-н-на меня так смотрит.

– Перестань на него смотреть, – сказала она, а мужику добавила: – Пошли. Выпьем уже.

Мужик ткнул в него пальцем.

– Не смотри на меня, м-м-мальчик.

По телевизору Фоггорн Леггорн, петух-переросток, вел битву с куриным ястребом, получал деревянным молотком по голове, его связывали и жарили на вертеле.

Пришлось прибавить звук, чтобы заглушить пыхтение и стоны, доносившиеся из соседней комнаты. Вот заныли и заскрипели кроватные пружины. Все громче и громче.

Кот Сильвестр придумал другой план, как добраться до канарейки Твити. Для этого ему надо было переплыть воду, но у него не получится. Огромная волна подхватит его плот, бросит на скалу и расшибет в лепешку. Самый смешной момент во всем мультике, когда кот разбивается об скалу.

Они перестали громко дышать. Кроватные пружины стихли.

Он сунул руку под диван и вытащил оттуда удавку, которую сплел сам; он узнал, как это делать, из книги. Подержал удавку перед собой, любуясь. Она ему нравилась, особенно нравилось то, как веревка легко скользит сквозь узел, отчего петля становится то уже, то шире.

Он повернул голову и посмотрел в сторону спальни, но никаких звуков больше не услышал.

Он шагнул к двери, заглянул внутрь. Толстяк лежал на ней.

Он тихо подошел к ее стороне кровати и мягко тронул ее за плечо.

– Мам? – Тронул еще раз. – Мам?

Она не отвечала. Мужик не двигался.

Он набросил петлю ей на запястье, другой конец веревки обмотал вокруг столбика кровати простым узлом-восьмеркой. Так же поступил со вторым запястьем, который прикрепил к столбику с другого края кровати. Мать ровно и глубоко дышала.

Толстяк фыркнул во сне, дернулся и кашлянул, потом скатился с нее, но не проснулся.

С большой осторожностью он надел удавку ей на голову, а потом медленно передвинул узел так, чтобы он оказался у нее под подбородком. Свободный конец веревки он пропустил сначала под нижней перекладиной кровати, потом, наоборот, над верхней, зачарованно следя за тем, как веревка извивается между досками, точно змея. Он сходил на кухню, принес оттуда стул и поставил его возле кровати. Встав на сиденье, он перекинул конец веревки себе через плечо и оглянулся на телевизор. Мультик кончался. У глупого кота снова ничего не вышло. У него никогда ничего не выходило.

Заиграла музыка. Он ждал, ему хотелось все сделать синхронно.

На экране возник Поросенок Порки.

Вместе с ним он сказал его слова:

– Вот и все, ребята!

И прыгнул.

– Папочка?

Он оторвался от телевизора. Дочка стояла в дверях, держась одной ручонкой за ручку, ее длинная розовая ночнушка стелилась вокруг нее по полу.

– Почему ты не в постельке?

– Мне приснился плохой сон.

Он протянул к ней руки, и она шагнула ему навстречу. Он поднял ее, прижал к груди и откинулся на спинку кресла. Она привалилась к нему и сунула в рот большой пальчик, а другой рукой стала теребить прядку волос.

– Они такие смешные, папочка.

Он улыбнулся.

– Они мои друзья, – сказал он.

Джеймс Томи добровольно сдал биоматериал на анализ ДНК, но от теста на полиграфе отказался и покинул Центр юстиции вместе с Бустаманте.

На следующее утро Трейси и Кинс ждали телефонного звонка от Серабоне, который должен был обсудить со своим боссом подачу в верховный суд округа Кинг иска о проведении ДНК-анализа биологического материала, включенного в дело Бет Стинсон. Если Данливи согласится, а судья удовлетворит иск в суде, Трейси поедет на склад для хранения улик и заберет образцы ДНК для исследования – при условии, конечно, что они еще там. Обычно политика полицейского управления Сиэтла предполагала, что материалы хранятся восемьдесят лет, за исключением тех случаев, когда это перестает быть целесообразным; например, осужденный преступник умирает в тюрьме. Но Трейси была почти уверена, что ни Ноласко, ни тем более Хетти, который давно на пенсии, и не вспоминали о деле Бет Стинсон с тех пор, как развязались с ним девять лет назад.

Она перевела взгляд в нижний правый угол компьютерного экрана. Как только часы на нем показали 8:00, она подняла трубку, набрала отдел улик и, снабдив дежурного сержанта нужным номером дела, стала слушать, как тот защелкал по клавишам своего компьютера. Вот сержант вздохнул, кашлянул. Наконец он сказал:

– Есть такое.

Трейси уже открыла было рот, чтобы спросить, там ли еще биоматериалы по этому делу, но сержант ее опередил.

– За последние два дня вы второй человек, который интересуется этим делом, детектив. Там что, назрели какие-то изменения?

Трейси показалось, что ее пнули в желудок. Опомнившись, она ответила:

– Извините. Вы же знаете, как бывает, когда речь заходит о выпуске на поруки или пересмотре дела. А кто вам звонил: мой напарник, Кинсингтон Роу? У нас правая рука не всегда знает, что делает левая.

На том конце провода пальцы снова забегали по клавишам компьютера.

– Нет, не он. Делом интересовался ваш капитан, Джонни Ноласко, отдел уголовных преступлений. Звонил вчера, поздно вечером, как раз перед закрытием.

Она сдержалась и ровным голосом проговорила:

– Извините, что удваиваю вашу работу. Капитан Ноласко забрал биоматериалы?

– Нет пока. Только спросил, здесь ли они еще.

– Я тут рядом. Сейчас подъеду и заберу.

– Я весь день на месте.

Трейси повесила трубку и схватилась за свою вельветовую куртку, что сразу привлекло внимание Кинса.

– Ты куда? У нас же с утра Таггарт на полиграфе.

Шесть лет они работали вместе под девизом «полная откровенность», и вот она его нарушает. Кинс не обрадуется, если узнает, что она утаила от него информацию, но звонок Ноласко в отдел улик подтверждает, что она на верном пути. Вполне возможно, что Джонни тоже увидел сходство между делом Бет Стинсон и нынешними убийствами Ковбоя, но даже если так, это не объясняет, зачем он звонил. Нет, единственное подходящее объяснение его звонка – это беспокойство, а беспокоиться он может начать лишь в том случае, если каким-то образом узнает, что Трейси и Дэн суют нос в его старое расследование. Вот почему теперь ей было особенно важно уберечь Кинса и его семью от последствий возможного скандала.

– Сам справишься? – бросила она. – Звонил Серабоне. Мне надо присмотреть за обыском в доме Томи, который будут проводить наши ребята-криминалисты, а потом у нас небольшое окно. Встретимся после того, как Таггарт пройдет тест.

Полчаса спустя Трейси спешила из склада к своему грузовику, в руке у нее была коробка. На ходу она то и дело крутила головой, осматривая Южную Стейси-стрит из конца в конец – ждала, что из-за угла вот-вот выскочит красный «Корвет» Ноласко и помчится к ней, но улица оставалась пуста. Она запрыгнула в кабину грузовика, поставила коробку на сиденье и поскорее выехала с парковки.

Зазвонил мобильный. Она перевела его на громкую связь.

– Судья подписал ордер, – услышала она голос Серабоне. – Забирай материалы и вези к Мелтону.

– Уже еду, – ответила она.

Дэн подрулил к обочине, поглядел в окно на полуразрушенный дом треугольной формы, стоявший на засаженной сливовыми деревьями улице города Эверетт, и снова проверил адрес. Утро он провел за компьютером, просматривая онлайн документы в секретариате штата. Лицензия на «Грязного Эрни» истекла год назад. Человек, на чье имя она была выписана, звался А. Гочли, однако предоставленный ему адрес уже не соответствовал действительности, а зарегистрированный номер телефона был выключен. Дэн расширил поиск и стал просматривать другие предприятия, учрежденные тем же человеком – компьютер нашел их не меньше дюжины: девелоперские и строительные компании, два бара, ломбард, агентство по продаже недвижимости и даже компания по ремонту окон и дверей. Последним было общество с ограниченной ответственностью «Дом-треугольник», зарегистрированное в Эверетте, в тридцати милях к северу от Сиэтла.

Если считать состояние недвижимости мерилом успешности предприятия, то приходилось признать, что А. Гочли вложил свои деньги неудачно. Дом походил на наркопритон: деревянная обшивка давно не крашена, крыльцо покосилось, бетонная дорожка перед домом вся раскрошилась, бурый газон зарос одуванчиками.

Дэн вышел из своего «Тахо» и, обойдя машину спереди, шагнул на тротуар. Он заметил надпись «Продается» – табличка торчала на столбике перед домом, чуть левее фасада. Дальше по улице стояли еще два таких же дома, как этот, но надписи перед ними гласили «Продано». Все дома, включая наркопритон, были очень похожи, а с точки зрения архитектуры так просто идентичны. Так что не исключено, что А. Гочли вовсе не прогадал с вложением капитала.

Дэн чувствовал, как деревянные ступеньки прогибаются под его весом. Верхняя площадка крыльца тоже ходила под ногами ходуном, как будто грозила вот-вот провалиться. Стараясь ступать как можно мягче, он постучал в дверь, недавно ошкуренную до дерева. На стук вышла женщина в заляпанном краской рабочем комбинезоне и кепке козырьком назад, как носят маляры. Из-под кепки виднелись коротко стриженные седые волосы, заложенные за уши.

Дэн улыбнулся.

– Извините, я, кажется, зашел в неудачное время. Я ищу Гочли.

– Гочли перед вами. А вы кто такой будете? – Многочисленные колечки в мочке правого уха и крошечный бриллиантик в левой ноздре очень шли к ее моложавой внешности, но Дэн видел, в каком году она начала открывать первые компании, и потому мог судить, что женщине уже лет пятьдесят, а то и пятьдесят пять.

– Дэн О’Лири.

– Ах, Дэн О’Лири, – повторила она за ним, имитируя сильный ирландский акцент. Ее голубые глаза вспыхнули. – Симпатичный вы парень, Дэн О’Лири, и штанишки у вас тоже ничего. Только вот думается мне, что вряд ли вы пришли ко мне затем, чтобы сторговать у меня этот домик, так ведь?

– К сожалению, вы правы, – ответил Дэн.

Она убрала акцент.

– Ну и зря. Красить умеете?

Дэн улыбнулся.

– Случалось, только я спецодежду не захватил.

– Алита, – представилась женщина. – Вы зашли в самое удачное время. Если, конечно, вы не судебный курьер.

– Нет. Я просто человек в поисках кое-какой информации.

– Вот и хорошо. Я как раз только что наложила слой краски в кухне, надо дать ей время подсохнуть.

– Это все ваши дома, Алита?

Она вышла на крыльцо и махнула рукой в сторону соседних треугольников.

– Те два проданы. Еще один готовится к продаже, четвертый вот-вот возьмут.

– Какой, вот этот? Вид у него такой, как будто он доживает последние дни.

– Видели бы вы другие три, когда я только их приобрела. Этим домам по сто пятьдесят лет.

– Сочувствую. Я сам перестраивал родительский дом в Седар Гроув, и, скажу вам, работенка была не из легких, – ввернул Дэн, стараясь найти точки соприкосновения с владелицей.

– Где это – Седар Гроув?

– Северные Каскады.

– Далеко от дома вы забрались, – сказала она. – И что я могу для вас сделать?

– Мне нужна информация о бизнесе, который когда-то принадлежал вам.

– Придется вам уточнить. У меня их было больше пятидесяти двух. Секретарь штата меня любит.

– «Грязный Эрни», – сказал Дэн.

Алита улыбнулась.

– А, да, «Грязный Эрни и его голое шоу». Недолго он прожил, зато весело было. Говорят, что городской совет никогда не действовал так единодушно, как когда закрывал «Грязный Эрни» – ни до, ни после.

– Да, вас же закрыли.

– Изменили условия работы – никакой обнаженки. Кучка ханжей. Около года дело у меня процветало. Лицемерные ханжи, вот они кто. Говорили как по писаному – рядом, мол, школа, клуб привлекает нежелательные элементы, а сами ходили туда толпами, и не издалека, позвольте заметить. Запомните, Дэн, ничто не продается так хорошо, как пиво и сиськи. Так какая информация вам нужна?

– Такая, Алита, что я сам узнаю, только когда ее увижу.

– Несерьезный получается разговор.

– Точнее ничего сказать не могу. У вас работали две танцовщицы. Одну из них звали Бет Стинсон.

– Сисястая Бетти, – сказала Алита. – Славная девчушка. Фигурка – закачаешься. Плохо кончила. До сих пор помню, как мне об этом сказали. Грустно – совсем молоденькая девчонка. И такая отчаянная. Поверите ли, местные власти воспользовались этим делом как предлогом, чтобы меня закрыть. Заявили, что мой клуб привлекает не ту публику. А вы коп?

– Юрист. Другую танцовщицу звали Селеста Бингем.

– Ага, Черешенка. Та была сдержанной. Не такая лихая, как Бет. Она и ушла раньше. Они были подружками со школы, если я правильно помню.

– У вас хорошая память.

– На добрых людей, хороших любовников и отличное вино.

– Вы помните всех, кто на вас работал?

– Пятьдесят два бизнеса, Дэн О’Лири. Назовите имя.

– Я его не знаю. В том-то и проблема. Но могу узнать, если увижу.

– Надо бы вам рассказать мне все подробнее. Позвала бы вас в дом, но там вы точно ваши симпатичные штанишки замараете.

Они сели на верхнюю ступеньку крыльца, и Дэн объяснил ей, зачем пришел. Под конец он добавил:

– Вот я и пытаюсь понять, нет ли тут какой связи, не всплывет ли имя кого-нибудь из ваших тогдашних работников в нынешнем расследовании.

– Понятно.

– Вы знали Селесту или Бет не по работе?

– Нет.

– И понятия не имели о том, что Бет водит кое-кого из клиентов домой?

– Никакого. Это плохо. Уж я бы ей сказала пару ласковых. Такая молоденькая девчонка – вряд ли она хорошо понимала, во что ввязывается. Оно, конечно, живи сам и жить давай другим, но есть черта, переходить которую опасно.

– Вы вели записи: кто у вас работал, кем, когда – что-нибудь вроде списка сотрудников с именами и фамилиями?

– Ну а как же; налоговая с меня три шкуры спустит, если я не буду этого делать, к тому же они требуют, чтобы эти документы хранились долго, лет семь, что ли. Но вам повезло – я мышка-скопидомка, ничего не выкидываю. Да мне и лень, честно говоря. Так все и лежит годами – это ведь проще, чем лазать в этих бумагах каждый год, думать, что уже можно выкинуть, а что пока не стоит. Но я все равно не гарантирую вам, что именно эти бумаги у меня сохранились.

– Как нам это выяснить?

– Перерыв кучу коробок бумажного барахла.

– А где они находятся?

– Там же, где и документы по остальным пятидесяти двум предприятиям – в хранилище, которое я арендую на окраине города. Посмотрю, когда здесь закончу. Надо еще сделать пару штрихов в соседнем доме. Готовлю его к показу. Да и здесь, в кухне, еще слой положить надо.

– Я могу подъехать к вам в хранилище и помочь вам разобрать эти коробки.

– Что ж, в компании всегда веселее, особенно если компания холостая. – Она кивнула на руки Дэна. – Я вижу, обручального колечка-то у вас нет, Дэн О’Лири. Может быть, я про вас и вспомню.

Дэн улыбнулся.

– Я кое с кем встречаюсь.

– И блюдете верность?

– Да.

– Молодец, – сказала она.

– Можно задать вам личный вопрос, Алита?

– Зуб за зуб.

– Почему стрип-клуб?

– Потому что хороший стрип-клуб приносит хорошую прибыль, а я люблю делать деньги. В жизни не работала «на дядю», всегда на себя. «Грязный Эрни» вообще должен был стать золотой жилой. – Она пожала плечами. – Но ничего. Я собрала манатки и пошла дальше.

– А кто такой Эрни?

Алита улыбнулась.

– Бывший муж. Все свои компании я называю именами тех, кто когда-то нехорошо со мной обошелся. Кафе «Вонючка Пит», «Машинные масла Зазнайки Ричарда». Даже сказать вам не могу, как я радовалась, когда шла каждый день на работу и видела на доме вывеску большими яркими буквами: «Грязный Эрни».

– Вы смелая женщина.

– Он грозился подать на меня в суд. Я умоляла его, чтобы он это сделал. Я ведь как Мадонна. Любая реклама – хорошая реклама. А когда я сцепилась с городом Эверетт за право обновить эти развалюхи, знаете, что здесь началось – я не слезала с первых страниц местных газет. Зато потом, когда я начала выставлять их на продажу, люди выстраивались за ними в очередь. – Она встала. – Вы счастливы в любви, Дэн? А то я богатая женщина и могу быть чертовски хорошей мамочкой.

– Да вокруг вас мужчины должны табунами ходить, – возразил Дэн.

– Подъезжайте в пять, вволю пороетесь. – Она подмигнула ему и скрылась в доме.

Кинс и Трейси стояли рядом с фургоном криминалистов на подъездной дорожке у дома Джеймса Томи. Солнечный свет тек сквозь кривые ветви могучего дуба, отбрасывая на дорожку яркие пятна.

– Таггарт прошел детектор лжи, – сказал Кинс. – Все чисто, нигде ни намека на вранье.

– Так я и знала. Таггарт проходит, Бэнкстон заваливает. Все в этом деле шиворот-навыворот. Что ты с ним сделал?

– В тюрьму отправил. Поговорил с ребятами из отдела наркотиков. Вызнал у них имя возможного контакта в Беллтауне, того, у кого он брал мет. Они пообещали пощекотать ему за нас пятки. Но я велел им придержать коней. По-моему, не врет. У того типа в Беллтауне большие связи. Если бы Таггарт хотел нам соврать, то вряд ли бы сдал именно его. – Кинс обернулся. – А тут у вас что?

– Веревку пока не нашли.

Образцы ДНК уже лежали в криминалистической лаборатории штата Вашингтон. Пока Трейси обсуждала с Мелтоном свои предчувствия, от Серабоне пришла эсэмэска с сообщением: на обыск дома Томи дан зеленый свет. С офисом вышла заминка.

– Пошли посмотрим, что они там нарыли, – сказала Кроссуайт, кивая головой на фургон.

Дэн вернулся к дому-развалине в Эверетте сразу после пяти, но на его стук в дверь никто не ответил. Он приложил ухо к свежеошкуренной двери и прислушался: внутри было тихо. Неужели Алита его подставила? Он уже спустился с крыльца и пошел по гравийной дорожке прочь от дома, когда она сама вышла из-за угла.

– То-то мне показалось, что тут кто-то ходит. Я там, во дворе, чистила валики от краски.

От нее пахло растворителем.

– Я уж подумал, может, вы забыли о нашей договоренности, – сказал Дэн.

– Не дразните пожилых дам, Дэн. У них еще есть порох в пороховницах.

– Мне ехать за вами?

– Здесь недалеко, – сказала она. – Я поеду в вашей машине, если не откажетесь подбросить меня сюда, когда закончим.

– С удовольствием. А заодно угощу вас ужином за то, что потратил ваше время.

Алита улыбнулась.

– Предупреждаю вас, Дэн. Будете продолжать в том же духе, я вас заарканю.

Склад и впрямь оказался рядом. Попетляв в проходах, они с Алитой подошли к двери в секцию размером с одноместный гараж. Она закрывалась на рулонную металлическую дверь с навесным замком, который крепил ее к глазку в полу. Женщина сняла замок и подняла жалюзи.

– Та-да! – сказала она.

Дэн моргнул. Она ничуть не преувеличила, назвав себя скопидомкой. Коробки занимали все пространство от цементного пола до металлического потолка и, казалось, от входа до задней стены. На выполнение стоявшей перед ним задачи могли уйти не одни сутки.

– Они у вас организованы по годам и компаниям или нет? – спросил Дэн.

– А что, это мысль, – отозвалась она.

– Что ж, – сказал Дэн, засучивая рукава. – Похоже, есть только один способ это выяснить.

Алита выудила откуда-то из-за стопки коробок лестницу-стремянку.

– Полезайте наверх и спускайте мне оттуда коробки одну за другой. Я быстрее вас разберусь, что у меня где, а заодно, может быть, и выброшу кое-что.

Дэн взобрался на лестницу. Алита крякнула, когда он спустил ей первую коробку.

– Уверены, что не хотите поменяться местами? – спросил Дэн.

Она улыбнулась, не отрывая глаз от его зада.

– Ага, и упустить такой чудный вид?

Ни мотков веревки, ни бутылочек с рогипнолом в доме Томи не нашли, и Трейси сомневалась, что они окажутся в его офисе. Когда они с Кинсом вернулись в комнату Ковбоя, она дала Рою Мэйуэзеру задание проверить календарь Томи, обращая особое внимание на даты совершения четырех убийств.

– Мы получили копии табельных карт Бэнкстона из «Хоум Депо», – сказал Мэйуэзер. – Во всех четырех случаях он работал в дневную смену.

Дверь распахнулась, в комнату вошел Вик, а за ним Дел.

– Здорово, Воробей, я слышал, мелкая вонючка Таггарт прошел-таки полиграф.

– Правильно слышал, – сказал Кинс.

– В старые добрые времена мы бы кулаками выбили из него всю правду и сэкономили стране расходы.

– Это когда такое было, век назад, что ли? – спросил Рой Мэйуэзер.

– Не-е, – отвечал Дел. – Это пока департамент юстиции не устроил нам проверку.

Все засмеялись.

– По телику новости начинаются, – сказал Мэйуэзер. – И наш любимый репортер тут как тут. Может, еще про какое убийство нам расскажет; похоже, она знает об этом деле больше нас.

На этот раз Ванпельт была не у мотеля или бара. Она сидела за столом, в студии, что было необычно само по себе.

– Сегодня расследование убийств так называемого Ковбоя приняло новый, неожиданный поворот, – сказал ведущий и передал слово Ванпельт.

– Совершенно верно. Полиция так и не поймала так называемого Ковбоя, – начала та. – Однако команде восьмого канала стало известно, что опергруппа, занимающаяся его делом, нащупала возможную связь между четырьмя его жертвами и убийством, которое произошло девять лет тому назад.

Трейси похолодела.

Ванпельт продолжала:

– Обвиняемый во всех смертных грехах шеф полиции Сэнди Кларидж провел сегодня днем пресс-конференцию, в ходе которой проинформировал журналистов о деятельности опергруппы, а я задала ему вопрос об этом старом деле.

Пошел видеосюжет: Кларидж читал заявление, которое Трейси собственноручно написала для Беннета, потом поднял голову от бумаги и заявил:

– Все мужчины и женщины, входящие в опергруппу, посвящают расследованию сто процентов своего времени, и так будет продолжаться до тех пор, пока убийца не будет схвачен и приведен к суду.

Ванпельт, сидевшая в первом ряду, встала.

– Шеф Кларидж, а для чего опергруппа занимается убийством, которое произошло в Северном Сиэтле десять лет тому назад?

Кларидж застыл. Перевел взгляд на Беннета, но тот выглядел не менее озадаченным, чем он.

– О чем это она? – не понял Вик.

– Новая сенсация от Ванпельт, – бросил Кинс.

Трейси затошнило.

– Насколько я понимаю, опергруппа предпринимает новое расследование убийства Бет Стинсон, – сказала Ванпельт, – и они уже допрашивали единственную свидетельницу по ее делу. Это так?

Щеки Клариджа залились багровым румянцем.

– У меня нет комментариев касательно подробностей работы опергруппы, – сказал он.

– А вам известно, что адвокат по имени Дэн О’Лири недавно встречался с Уэйном Герхардтом в тюрьме Уолла-Уолла?

– И по этому поводу у меня также нет комментариев, – сказал Кларидж. Он обвел взглядом толпу журналистов перед ним. – Спасибо.

Трейси почувствовала на себе взгляд Кинса.

Тем временем Ванпельт в студии заканчивала репортаж.

– Возможно, зрители еще помнят жуткое убийство двадцатиоднолетней Бет Стинсон. Человек по имени Уэйн Герхардт сознался в этом преступлении, за которое отбывает теперь двадцатипятилетний срок в Уолла-Уолла. Несмотря на то что это дело считается давно закрытым, восьмой канал обнаружил, что адвокат снова опрашивает свидетелей по делу Стинсон. А также, согласно журналу записи посещений Уолла-Уолла, он нанес Уэйну Герхардту визит в тюрьме.

– Мало того, выясняется, что Дэн О’Лири – тот самый адвокат, который недавно отстаивал пересмотр дела осужденного преступника Эдварда Хауса, в результате чего тот был выпущен из тюрьмы. Хаус был осужден за убийство Сары Кроссуайт. Родной сестры детектива из отдела убийств Трейси Кроссуайт. А Трейси Кроссуайт, в свою очередь, возглавляет опергруппу по Ковбою. Мы пытались связаться с Дэном О’Лири или детективом Кроссуайт по телефону, но ни тот, ни другая не отвечают на наши звонки.

– Сегодня вечером я разговаривала с отцом и матерью погибшей Бет Стинсон, и оба в ярости от того, что убийца их дочери, возможно, выйдет на свободу. Никто не сообщал им о пересмотре дела.

– Какого черта? – сказал Кинс.

– Что происходит, Профессор? – спросил Вик.

На столе у Трейси зазвонил телефон.

Щеки Сэнди Клариджа рдели так же ярко, как недавно перед камерой. Сеточка тонких красно-коричневых сосудов придавала его носу сходство с картой города. Слева от него сверкал глазами Стивен Мартинес. Джонни Ноласко сидел по одну сторону стола с ними, чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений в его лояльности начальству. Трейси опустилась на стул рядом с Кинсом; лейтенант Эндрю Лауб и Билли Уильямс заняли места напротив. Впрочем, на их помощь она и не рассчитывала. Они ничего не знали о Бет Стинсон.

– Кинс не имеет к этому никакого отношения, – сразу сказала она. – Это мое решение.

– То есть вы не проинформировали о нем даже напарника? – переспросил Кларидж.

– Нет.

– Поскольку понимали всю некорректность своего поведения?

– Я понимала, что меня ждет в случае, если я ошибаюсь.

Кларидж прищурился, словно не понимая.

– Тогда зачем на это идти?

– Потому что я не думаю, что я ошибаюсь. Все, что мне удалось узнать по этому делу до сих пор, поддерживает мою интуицию сыщика.

– И что же такое вы узнали?

Трейси перечислила совпадения между делом Стинсон и недавними убийствами четырех танцовщиц.

– Шеф, убийство Бет Стинсон вел я, – вмешался Ноласко. – Свидетельница, опознавшая Уэйна Герхардта, была уверена в своих показаниях.

– Стала уверена после того, как ей показали фотографию Герхардта и сказали, что он и есть тот человек, которого они подозревают.

– Она выбрала его на очной ставке в полиции, шеф, а Герхардт дал признательные показания. – В голосе Джонни звучало не столько раздражение, сколько усталость.

– Она опознала его уже после того, как ей показали его фотографию, а он подписал признание потому, что ему сказали, что у него нет выбора – или тюрьма, или смертный приговор, если дело дойдет до суда.

– Или потому, что был виновен, – возразил Ноласко.

Трейси посмотрела на Клариджа.

– Существовали также улики, на которые не обратили внимания ни прокурор, ни адвокат, работавшие по этому делу.

– Адвокат сознательно отказался от использования этих улик, так как считал, что если результат анализа не исключит Герхардта, то ни о каком помиловании в обмен на добровольное признание не может быть и речи, – сказал Джонни. – Прокурор никогда не пошел бы на сделку с обвиняемым в убийстве первой степени. Герхардту грозил смертный приговор…

– По свидетельству патологоанатома, у жертвы не было сексуальных контактов за семьдесят два часа до смерти, – сказала Трейси. Ноласко выглядел так, как будто ему внезапно дали под дых, и Кроссуайт, воспользовавшись его ошеломленным молчанием, продолжала: – В форме СОРУ указано, что Бет Стинсон изнасиловали, а это прямо противоречит результатам экспертизы.

Теперь Ноласко тоже смотрел на Клариджа.

– Шеф, всем известно, что у нас с детективом Кроссуайт давняя история непонимания.

– К которой это дело не имеет никакого отношения. Бет Стинсон не насиловали, – сказала Трейси, повышая голос.

– Тогда каким образом анализ ДНК мог доказать невиновность Герхардта? – спросил Кларидж.

– Герхардт был у Стинсон в тот день, прочищал слив в туалете, – сказала Трейси. – Отпечатки его пальцев и следы ботинок были по всему дому. Логично предположить, что такой неаккуратный человек, как он, мог оставить волосы, пот, какие-то иные выделения либо на теле жертвы, либо хотя бы на веревке, которой она была задушена.

– Шеф, ни тогда, ни сейчас еще не придумали, как снять отпечатки пальцев с веревки, – встрял Ноласко.

– Зато можно получить ДНК, – отшила его Трейси. – Если он убийца, то его ДНК должна была остаться на веревке или на жертве.

– Все это чистая спекуляция, шеф.

– И с другими свидетелями вы так и не побеседовали.

Ноласко только отмахнулся.

– Говорили мы со свидетелями.

– Никакой информации об этом в деле нет.

– Ничто не навело нас тогда на мысль, что мы взяли не того человека.

Трейси опять нашла что возразить:

– Если вы говорили со свидетелями, то почему тогда не узнали, что Бет Стинсон – стриптизерша?

Ноласко оставался внешне спокойным, но его кадык так и ходил ходуном, пока он молча обдумывал ответ.

– Стинсон работала бухгалтером.

– Днем. А вечерами танцевала в стрип-клубе и приводила домой мужчин.

Кларидж поднял руку.

– Неважно, скажите мне лучше… – и он заглянул в лежавшую перед ним бумагу, – как этот адвокат, Дэн О’Лири, получил доступ к материалам дела?

– Через меня.

Кларидж изменился в лице.

– То есть вы показали ему материалы и поделились своими сомнениями?

– Да. И сделала бы это снова, потому что верю – расследование того старого дела поможет нам схватить сукина сына, который убил всех этих женщин.

– Зачем переписывать правдивую историю? – продолжал гнуть свое Джонни.

– Дело нуждается в расследовании.

Кларидж снял очки и ущипнул себя за переносицу.

– Детектив Роу? – Кинс поднял глаза от пятнышка на столе, которое он несколько последних минут обрисовывал пальцем. – Вы знали что-нибудь об этом расследовании?

Кинс покачал головой и едва слышно ответил:

– Нет.

– Вы свободны. Продолжайте работу в опергруппе.

Кинс отодвинул стул, но встал не сразу, как будто хотел еще что-то сказать. Наконец он поднялся, повернулся к Трейси спиной и вышел из комнаты.

– Детектив Кроссуайт, – сказал Кларидж, – я оказывал вам поддержку, поскольку считал и продолжаю считать, что женщины должны работать в полиции, причем на всех уровнях, а также потому, что вы, невзирая на ваш пол, отличный детектив. Однако ваши действия не только навлекли критику на ваше отделение, но и вынудили меня пересмотреть мой личный подход к вашим целям и способностям. Открыть адвокату доступ к полицейским документам – это поступок, не отвечающий званию офицера полиции, и я не могу закрыть на него глаза. Я попрошу УПО провести глубокое и полное расследование вашей деятельности, в котором вы примете самое активное участие. Я ясно выражаюсь?

– Да.

– До тех пор, пока они не соберут все необходимые материалы и не вынесут по ним решение, вы переводитесь на чисто административную работу в вашем отделении. – Он повернулся к Ноласко: – Капитан Ноласко, расследование убийств Ковбоя переходит под ваш личный контроль, докладывать по нему будете непосредственно мне.

– Да, сэр, – сказал Ноласко.

Кларидж оттолкнул свой стул от стола и встал. То же сделали остальные. Только Трейси осталась сидеть.

На задворках седьмого этажа, там, где работают администраторы, Кроссуайт нашла пустую коробку и принесла в свой отдел. Кинс сидел за столом, спиной к ней. Он не повернулся к ней, когда она вошла, а продолжал щелкать клавишами, и она принялась освобождать ящики своего стола.

– Ты выставила меня идиотом, – сказал Воробей наконец. – Знай я, в чем дело, мог бы тебя поддержать.

– Вот именно этого я и не хотела. Знай ты, в чем дело, собирал бы сейчас вещи вместе со мной.

– Полная честность, – сказал он. Она услышала, как скрипнуло кресло, положила степлер и повернулась. Он смотрел на нее.

– Я знала, что если Ноласко пронюхает, то этим все кончится.

– Мы же напарники, – сказал он, подходя к ней.

– И у тебя жена и трое детей. Кто будет их кормить? Ты ничего не знал, и хорошо – никто не может обвинить тебя сейчас в том, что ты знал и не доложил начальству.

Кинс, сунув руки в карманы брюк, смотрел в пол. Трейси хорошо его знала и понимала: сейчас он переваривает полученную информацию. Наконец он поднял глаза.

– Что было после того, как я ушел?

– Меня отстранили от расследования. Главный теперь Ноласко. И, по-моему, он именно этого и хотел.

Кинс подавил саркастический смешок.

– Представить не могу, зачем ему это. Мы и теперь так же далеки от поимки этого парня, как в первый день. Это дело для тех, кто хочет запороть себе на нем карьеру. – Он скользнул глазами по верхушкам перегородок и шепотом спросил: – А что там с делом Бет Стинсон? Ты думаешь, Ноласко и Хетти прятали концы, или как?

– Нет, ничего настолько серьезного. – Трейси тоже понизила голос. – Для Хетти это вообще было последнее дело перед пенсией. Зачем ему было вкладываться в работу, когда он одной ногой уже стоял на пороге? Послужной список у них с Ноласко был лучше некуда. Свидетельница говорит, они показали ей фото Герхардта до того, как вызвали ее в участок для опознания.

– Ничего необычного.

– Это был не монтаж, Кинс. Она ясно сказала, что ей показали только одно фото, хотя в деле их фигурирует четыре.

– Может, она ошиблась. Времени прошло много, мелкие детали могут и забыться.

– Ноласко и Хетти не поговорили больше ни с одним свидетелем по этому делу. Иначе бы они знали, что Бет Стинсон вечерами танцевала в местном клубе и водила домой мужчин. Лучшая подруга Стинсон сказала Дэну, что говорила с ней по телефону как раз в день убийства, просила ее, чтобы та была осторожна. А Бет сказала ей, что пусть-де не волнуется из-за того мужика, которого она приведет домой сегодня вечером, он, мол, нормальный парень, и они обе его знают.

– Так что не зря, наверное, Ноласко паникует, – сказал Кинс. – Похоже, что тогда они упустили нужного парня. Как далеко ты продвинулась с анализом ДНК?

– Серабоне был у судьи, тот подписал ордер. Я завезла материалы Майку сегодня утром и попросила его поторопиться с анализом. Он, может, и не подтвердит невиновность Герхардта, зато может дать нам – тебе – нового подозреваемого или подтвердить виновность одного из тех, которые уже есть.

– Ты ведь не собираешься бросать это дело на полдороге, правда?

– А что еще они могут мне сделать, Кинс?

– Уволить.

– Возможно, так и будет.

Кинс стиснул зубы.

– Где документы по делу Стинсон?

– Ноласко никогда тебе их не покажет. Я сейчас их упакую и верну.

Кинс обдумывал услышанное, сложив губы трубочкой.

– Будешь держать меня в курсе?

– Конечно, буду.

– Ладно. И смотри, больше не высовывайся.

– Ноласко я не боюсь.

– Я не об этом. Помни, что пока ты пытаешься узнать, кто этот тип, он уже знает про тебя саму.

Трейси шагнула из лифта в охраняемый гараж и пошла к своему грузовику, чтобы положить в него коробку с вещами. Потом она собиралась подняться в Комнату Ковбоя, поговорить со всеми, кто там есть. Она задолжала им объяснение. Да и сам бетонный бункер, хотя поначалу казался жутковатым не только Вику, со временем стал почти родным. А это значит, что они с Кинсом правильно подобрали команду, включив в нее преданных своему делу людей, способных пожертвовать своими интересами ради поимки опасного преступника. Ей будет их не хватать. Ей будет не хватать процесса работы. И, конечно, особенно ей будет не хватать азарта погони.

Гул машин на шоссе И-5 сразу за стеной гаража почти перекрывало воркование голубей, которые устроились на бетонных перекрытиях у нее над головой, от тусклых потолочных ламп все вокруг казалось оранжевым. Уже подходя к грузовику, Трейси почувствовала, что она в помещении не одна. Сразу включился инстинкт самосохранения, от которого волосы у нее на затылке как будто встали дыбом, а по спине ледяным ручейком бежали мурашки, пока она открывала дверцу грузовика и ставила коробку на сиденье за местом водителя.

Шаги за спиной.

Она выхватила «глок», резко развернулась и, не глядя, вскинула ствол, так что он уперся дулом прямо в центр мишени.

Джонни вытаращил глаза, попятился и, потеряв равновесие, налетел на припаркованную рядом машину.

– Да что с тобой такое? – Казалось, ему трудно дышать. Трейси не отвечала, и он продолжал: – Ты всегда выхватываешь пистолет, не успев оценить ситуацию?

– Я прекрасно оценила ситуацию, – сказала Трейси, все еще не опуская пистолет. – Иначе ты бы уже валялся на полу с дыркой в голове и еще двумя в грудной клетке.

Ноласко поднял руку.

– Не хочешь опустить пистолет?

Она еще пару секунд держала «глок» на изготовку, потом медленно опустила его, но в кобуру так и не вернула. Глаза у босса были стеклянные, и Трейси, принюхавшись, уловила исходивший от него запах алкоголя, лишь едва прикрытый ароматом мятной свежести. Если до этого Ноласко и жевал резинку, то теперь он ее явно проглотил.

– Чего тебе нужно? – спросила она.

– Узнать, для чего ты это затеяла.

– Я сказала, для чего.

– Мы оба знаем, что это не причина, – сказал Ноласко. – Или ты думала, что я позволю тебе осрамить меня?

– Неужели у тебя такое хрупкое эго, что ты до сих пор не оправился от события двадцатилетней давности? – ответила Трейси. – Если так, то мне тебя жаль.

– А зачем ты полезла в мое старое, закрытое дело?

– Ловила убийцу.

Ноласко фыркнул:

– Блеф. Ты просто хотела меня опозорить. Ну вот, теперь ты знаешь, чем это кончается. – Он повернулся к ней спиной и пошел к своей машине.

– Кто рассказал тебе про Герхардта? – спросила Кроссуайт.

– Неважно.

Она повысила голос:

– Тебе что, правда безразлично, что невиновный человек сидит в тюрьме, а парень, убивающий женщин, расхаживает на свободе?

Джонни добрался до своего «Корвета» и теперь повернулся к ней лицом.

– Это все твои фантазии. Герхардт и есть тот, кто нужен. Мы знали это с первого дня.

– И поэтому заставили Джо Энн Андерсон поверить, что именно его она и видела?

– Никто ее не заставлял, она все видела прекрасно.

– Тогда почему ты солгал сегодня наверху? Почему сказал, что говорил со свидетелями, хотя этого не было?

– Завтра у меня ответственный день, – сказал Ноласко, улыбаясь. – Я должен объяснить прессе причины твоего отстранения. Да и тебе не повредит выспаться как следует. Думаю, у них будет к тебе немало вопросов, у журналистов и УПО.

«Тахо» Дэна был припаркован на том самом месте, где четыре вечера подряд стояла патрульная машина. Видимо, еще одно распоряжение Ноласко – раз Трейси теперь не в группе, то нечего ее и охранять. Она завела свой грузовик в гараж и вышла, вытащила коробку с вещами.

Дэн уже встречал ее в дверях, и выражение ее лица, должно быть, выдало ему ее чувства.

– Что случилось? – спросил он. – В чем дело?

Она прошла мимо него в кухню и поставила коробку на стол. Роджер вскочил туда же, чтобы поздороваться, и она гладила ему спинку и слушала, как он мурчит.

– Трейси, что происходит? Что в этой коробке?

– Ты не смотрел новости?

– Я два часа провел на складе.

Она открыла холодильник и вытащила оттуда открытую банку кошачьего корма.

– Ноласко как-то узнал про Герхардта и скормил эту информацию Ванпельт.

Лицо Дэна вмиг утратило всякое выражение. Она опять прошла мимо него к шкафу и вытащила оттуда тарелку.

– Насколько все плохо?

– Я только что от начальства. Меня сняли с группы. Буду теперь сидеть за столом, перебирать бумажки, пока УПО проводит расследование.

– И что все это значит?

Ложкой она принялась выкладывать кошачью еду на тарелку, отгораживаясь от Роджера, чтобы тот не мешал.

– Это значит, что меня, скорее всего, уволят.

Она опустила ложку в раковину, банку – в ведро для мусора, шагнула к раздвижной стеклянной двери, но наружу выходить не стала – пошел дождь. Дэн подошел к ней сзади и обнял.

– Как ты себя чувствуешь?

Она сосредоточилась на виде из окна. Красиво, ничего не скажешь, но она слишком много вечеров подряд любовалась им одна.

– Ты как-то спрашивал меня, смогу ли я снова быть счастливой в Седар Гроув. – Дэн не ответил, и Трейси продолжила: – Именно такой жизни я и хотела для себя когда-то. Думаю, что могу и снова захотеть.

– Трейси, мне ничего не хотелось бы так сильно, как знать, что ты говоришь это серьезно…

– А я и говорю серьезно. – Она повернулась к нему лицом.

Он улыбнулся, но его лицо оставалось грустным.

– Теперь твоя жизнь здесь. Это она делает тебя счастливой. И у тебя все хорошо получается. Ты любишь свою жизнь и свою работу.

– Раньше я была хорошей учительницей химии, в школе от меня была польза.

– Может, подождешь еще пару дней?..

– Я ждала двадцать лет, Дэн. Разве этого мало?

– Так ты все же серьезно? – Он спрашивал осторожно.

Она положила руки ему на пояс и поцеловала его долгим поцелуем.

– Да, я серьезно.

Роджер вскочил на обеденный стол и взвыл.

– А с ним ты этот вопрос обсудила? – спросил Дэн. – Мне почему-то кажется, что он будет не особенно счастлив.

– Привыкнет, – сказала она. – Сколько тебе потребовалось времени, когда ты вернулся?

Он на минуту задумался, провел ладонями вдоль ее спины.

– Не так много, как я думал сначала. Я ведь отсутствовал почти столько же, сколько ты, но, когда вернулся, чувствовал себя так, словно и не уезжал никуда. По-моему, родной город навсегда остается у человека в организме. Седар Гроув – часть нашей ДНК.

– Жаль только, что Сары больше там нет, – сказала Трейси. – Мне все еще не хватает ее, Дэн. Я по-прежнему думаю о ней каждый день. И никогда, наверное, не перестану.

Трейси выкрутила кран душа до почти непереносимо горячей воды и наслаждалась тем, как упругие струи жалят ей кожу. Мускулы постепенно расслаблялись, и она уже чувствовала, как напряжение начинает покидать ее шею и плечи. Усталая и, наверное, подавленная, она прислонилась головой к кафельной стене и отдалась на волю массирующих струй.

Минут через двадцать она выключила душ, завернулась в бананово-желтое полотенце, шагнула на мраморный пол и пошла к спальне. Роджер растянулся на покрывале, и она задержалась, чтобы приласкать его, почесать ему горлышко и за ушком. Он перекатился на спину, вытянулся, доверчиво задрав лапы, и самозабвенно мурчал, пока она гладила ему живот.

– Хорошо что ты у меня самостоятельный, – сказала она коту вслух. – Хозяйка тебе досталась – не позавидуешь.

На заднем дворе зажегся свет.

Раздраженная, Трейси плотнее закуталась в полотенце и шагнула к стеклянной двери. На улице поднялся ветер, струи дождя косо летели в столбах света от двух прожекторов. Газон был пуст.

Дэн вошел в комнату и подошел к ней.

– Свет все еще зажигается?

– Как видишь, – сказала она, вглядываясь в пустой двор.

– Я перевел датчики на самый нечувствительный режим.

– Когда?

– На днях, перед отъездом.

Теперь понятно, как Роджер оказался запертым внизу.

– Может быть, совсем их отключить? Ты ведь и так живешь в крепости.

– Не надо, – ответила она. – Они мне не мешают. – По правде говоря, ей даже нравилось, что включается свет. Это как собачий лай – система раннего оповещения.

Дэн обнял ее.

– Ну как, лучше стало?

– Намного.

– Хорошо. Есть хочешь?

– Вообще-то да, – сказала она и сама удивилась.

Он улыбнулся.

– Тогда я пошел отсюда, а то ты в этом полотенце соблазнительнее цыпленка под сливочным соусом. – Их поцелуй затянулся. Наконец Дэн отпрянул. – Сам не верю, что говорю это, но я все-таки пошел.

Когда он ушел, Трейси вытащила из комода футболку и уже собиралась ее надеть, как вдруг ее посетила одна идея. Все еще в полотенце, она подошла к двери спальни.

– Когда ужин?

– Уже готовится. – Дэн стоял у плиты и опускал пасту в кипящую воду, над которой поднимался пар.

– Ты, кажется, обещал мне бокал вина.

Дэн взял бутылку, налил и посмотрел на нее сквозь запотевшие от пара линзы. Трейси прислонилась к косяку и согнула ногу в колене, открывая значительную часть бедра. Дэн снял очки.

– Так нечестно, – пожаловался он, – только я опустил пасту.

– Значит, у нас есть двенадцать минут, не так ли?

Дэн взял коробку, повертел, ища инструкцию.

– Девять, по-моему.

Трейси поставила ногу на пол и выпрямилась.

– Правда?

Дэн засмеялся, швырнул пустую коробку через плечо, стянул через голову рубашку, подошел к ней и обнял.

– Люби меня, Дэн.

Он крепко поцеловал ее, потом нежно в плечо и шею, руками развязывая полотенце. Оно упало на пол. Трейси почувствовала, как от его прикосновений у нее закружилась голова, и ей стало легко, совсем как недавно в душе. Руки и ноги у нее ослабели, все мысли вылетели из головы. Она еще успела помочь ему снять брюки, но до кровати они уже не дотянули. Дэн поднял ее и прижал спиной к стене, а она обхватила ногами его талию.

Когда все кончилось и оба они еще не перевели дух, Дэн повернул голову к часам у ее кровати.

– Никогда не думал, что с гордостью скажу такое, но я занимаюсь любовью быстрее, чем варится лапша.

– На три минуты, – добавила она.

Оба засмеялись. Дэн сказал:

– Пойду-ка я все-таки проверю, а то как бы не переварилась. Ты же не любишь пасту, похожую на клейстер? – Он подобрал с пола одежду, натянул трусы и футболку, чмокнул ее еще раз и вышел из комнаты.

Сбегав еще раз в душ, чтобы подмыться, Трейси натянула футболку и теперь расчесывала волосы. Дождь лил как из ведра, его звук напоминал грохот моторов на фривее, а во дворе снова включился свет.

Трейси шагнула к стеклянной двери. На этот раз двор не был пуст. Фигура в капюшоне, тень от которого скрывала лицо, стояла посреди ее газона, вокруг каскадами лил дождь. Затем свет погас.

С участившимся пульсом Трейси пересекла комнату, схватила свой «глок» и бросилась к лестнице в гостиную.

Дэн поднял голову, когда она выскочила из спальни.

– Так ты вино бу…?

Трейси уже неслась по лестнице вниз.

– Трейси?

Она поспешно открыла замки и распахнула дверь.

– Что случилось? – закричал Дэн.

Кроссуайт пронеслась через темный нижний этаж к двери во двор, загремела замками там и, с «глоком» на изготовку, выскочила под дождь, повернула голову вправо, потом влево, глазами обшаривая пространство. Прожектора снова вспыхнули, освещая пустой двор. Она поворачивала пистолет из стороны в сторону, следуя за светом, приближаясь к темному кустарнику. Босые ноги тонули в пропитанном водой газоне.

– Где ты? – крикнула она. – Где ты, черт тебя побери?

– Трейси? – Дэн стоял у открытой двери и звал ее. – Трейси?

Поравнявшись с кустами, она стала оглядывать их в поисках обломанных веток, протоптанной тропы, отпечатков в мокрой земле.

Дэн вдруг тоже оказался рядом с ней, его голос покрыл шум дождя:

– Что ты делаешь?

– Он был здесь.

– Что? Кто?

Она продолжала поиск, обходя газон по часовой стрелке, целясь в кусты.

– Кто-то стоял на газоне. Это он включил свет.

– Ты уверена?

– Да, уверена. Он стоял прямо вот здесь и смотрел на меня, я его видела.

– Пошли внутрь. Мы можем вызвать…

Она повернулась резко, как ошпаренная.

– Кого, Дэн? Кого мне вызывать? Я сама полиция. Ясно тебе? Я, черт побери, полиция, а этот ублюдок стоял прямо посреди моего двора! Моего двора! – Она снова повернулась к кустам и только тут что-то заметила в траве под ними. Шагнула в мокрую траву, наклонилась – мелкие веточки кололи ей кожу через ткань штанов, царапали голые руки. Она подняла пропитанный водой клочок и тут же заметила еще в грязи и на ветвях.

– Что это? – спросил Дэн.

– Не знаю. – Она шагнула глубже в куст, аккуратно, стараясь не затоптать возможные отпечатки и не потревожить еще какие-нибудь улики, и собрала все клочки до единого. Уже держа их в руках, она поняла, чем они были раньше.

Фотографией.

Трейси разложила клочки на столе в столовой и складывала и перекладывала их так и этак, как пазл. Штаны и футболка промокли насквозь, на ковер натекла с них целая лужа; волосы превратились в сосульки. Дэн принес ей полотенце. Она промокнула им воду с лица, продолжая лихорадочно двигать по столу кусочки. Перед ней медленно возникал образ.

В животе у нее стало холодно, и Кроссуайт непроизвольно отшатнулась.

– Это же ты, – сказал Дэн.

Крупный план ее лица, снятый на телефотообъектив. Капюшон, как рама, окружал его со всех сторон, защищая от падающего снега.

– Где это снято? – спросил Дэн.

Трейси вспомнила. Ее сфотографировали на крыльце ветеринарной клиники в Пайн Флэт, пока Дэн был внутри с Рексом. Она еще разговаривала тогда по мобильному, уткнувшись взглядом в машину на заснеженной стоянке. Вдруг она обратила внимание на то, что, хотя снег продолжает валить, ветровое стекло машины очищено, и сразу почувствовала, как кто-то смотрит на нее оттуда.

– Пайн Флэт, – сказала она. – Ветклиника.

– Что?

Она кинулась в прихожую, где осталась ее сумка, и вытащила из нее телефон.

Дэн пошел за ней.

– Пайн Флэт? Но с тех пор уже больше месяца прошло. Шесть недель.

– Может быть, он оставил отпечаток в грязи. Клочок одежды или прядка волос могли зацепиться за ветку. Что угодно. – Она набрала диспетчера, назвала свое имя и номер полицейского жетона и попросила соединить ее с отделом криминалистической экспертизы.

– Это ты про день, когда подстрелили Рекса? – спросил Дэн, все еще не понимая, что к чему. В собак стреляли, и Рекс получил заряд дроби в бок, так что пришлось срочно везти его к ветеринару.

– Я тогда видела машину, – сказала Трейси. – Сначала я думала, что хозяина внутри нет, ушел куда-нибудь пережидать буран, но вдруг заметила, что ветровое стекло чистое. Позже, уже вечером, я видела эту же машину еще раз, она стояла возле моего мотеля.

– Почему ты мне не сказала?

– Я не думала, что это что-то важное. Ну, может быть, так, репортер.

Она подняла руку, но Дэн продолжал говорить:

– Значит, это он. Тот парень. Который подкинул удавку. Он преследует тебя уже несколько недель? – Он подошел к раздвижной двери и выглянул во двор.

Поговорив с криминалистами, Трейси подошла к нему.

– Он был в камуфляже, по-моему. Я не очень разглядела, но, кажется, на нем была такая широкополая шляпа. Дождь шел слишком сильно, и его лицо было в тени. Потом свет погас.

Она отошла от окна и опустилась на стул в столовой, чувствуя, как ее бьет дрожь. Было холодно. Дэн взял полотенце у нее из рук и накинул его ей на плечи. Пошел в спальню.

– Тебе надо переодеться в сухое, – сказал он, но Трейси была почти уверена, что трясет ее не от того, что она мокрая.

Кайли Райт задержалась в доме дольше всех членов бригады, и Трейси вышла проводить ее до фургона. Дождь перешел в мелкую морось. Райт была «охотницей на людей» из особого оперативного отдела управления шерифа округа Кинг. Эксперт в области воссоздания картины преступления по следам, оставленным преступником, она участвовала в поисках останков жертв, которые Гэри Риджуэй разбросал по лесам и болотам в окрестностях Грин Ривер. Райт сказала, что нашла следы ботинок в кустах в нескольких футах от края двора Трейси, и помятую листву там, где человек сначала поднимался на почти отвесный склон холма, а затем спускался с него. Еще она видела следы ботинок на газоне, пропитанном водой, словно губка, – незнакомец шел прямо по нему, пересекая задний двор. Потоки воды испортили многие отпечатки, и Кайли сомневалась, что ей удастся опознать по следам марку ботинок, но в размере она была уверена – между двенадцатым и тринадцатым.

Райт села в фургон, и криминалисты уехали, а Кинс и Трейси остались стоять на тротуаре.

– С тобой все будет в порядке? – спросил он.

– Да. У меня есть Дэн, и «глок» тоже при мне.

– Позвонишь, если что-нибудь заметишь.

– Конечно, ты же знаешь.

– Я позабочусь, чтобы патрульный офицер с машиной снова был на месте.

Трейси сомневалась, что Ноласко такое позволит.

– Езжай домой. Я очень ценю, что ты приехал, Кинс.

– Нет проблем. – Он двинулся к машине, но вдруг остановился. – Слушай, я тут хотел тебе сказать. Ну в общем, без обид. Я знаю, что ты просто прикрывала мне спину.

Трейси кивнула.

– Значит, порядок?

– Порядок.

Кроссуайт захлопнула за ним калитку из кованого железа и еще потрясла ее, убеждаясь, что замок сработал. Проследила, как Кинс уезжает на своем «БМВ», пока машина не скрылась за холмиком на дороге. Больше шести лет они почти ежедневно встречались на работе, где проводили вместе от восьми до десяти часов в сутки. Ей будет не хватать их совместной деятельности.

Войдя в дом, она захлопнула дверь и услышала, как ригель замка автоматически встал на место.

Дэн поднимался по лестнице снизу.

– Я все запер. Проверил все окна и двери. Ты сменила коды парадной двери и калитки?

Она кивнула.

– Я привезу Рекса и Шерлока, они будут оставаться с тобой, когда меня здесь не будет. – Он посмотрел на часы. Трейси тоже невольно кинула взгляд на циферблат в кухне. Шел третий час ночи. Прощай, крепкий, здоровый сон.

– Вряд ли я сегодня усну, – сказала она. Подошла к шкафчику у разделочного стола в кухне, вынула оттуда бутылку скотча и два стакана. Наполнила каждый на два пальца, один протянула Дэну. Они пошли в столовую и сели там за большой стол.

– Значит, удавка и фото, – начал Дэн. – Что бы это могло означать?

Она думала об этом все время, пока криминалисты прочесывали ее задний двор.

– Думаю, удавка предназначалась для того, чтобы привлечь мое внимание, чтобы я не расслаблялась, а все время помнила, что он где-то рядом. В тот же вечер, позднее, он убил Анжелу Шрайбер.

– С той же целью он оставил и фотографию?

Трейси помешкала. Потом она сказала:

– Шторы в спальне не были задернуты, и свет горел.

Дэн опустил стакан.

– Он нас видел.

Трейси кивнула.

– Я поняла это, когда была внизу, с криминалистами. С того места, где, по словам Кайли, он прятался, спальня и столовая видны как на ладони. Еще она сказала, что, судя по отпечатку, вес его тела приходился больше на носки, чем на пятки, как будто он сидел на корточках – так сидят в засаде охотники на уток, наблюдая за небом в бинокль.

Наутро, вымотанная физически и опустошенная умственно, Трейси подъезжала к Центру юстиции с тем же внутренним трепетом, с каким когда-то входила туда в самый первый день, когда ее, одну из первых женщин-детективов Сиэтла, направили туда на работу в отдел тяжких насильственных преступлений. Но, в отличие от того дня, когда и служащие, и остальные детективы чуть не из кожи вон лезли, чтобы она почувствовала себя на новом месте нужной и полезной, сегодня лишь один помощник Ноласко встретил ее, когда она вышла из лифта. Он сказал ей, что ее пока назначили «пятым колесом» в детективную команду Д и дали стол на седьмом этаже, там, где работают все служащие. Если босс хотел убрать ее с глаз долой, то это у него получилось. Новое рабочее место было в самом углу, за бастионами нагроможденных друг на друга коробок.

Трейси не смотрела утренние новости, не открывала «Сиэтл Таймс». На вторую половину дня у нее была назначена встреча в УПО, речь должна была пойти о ее нападении на Брэдли Таггарта, которое вдруг снова сделалось гвоздем программы, а также о другом вопиющем проступке – предоставлении полицейских документов гражданскому адвокату. Она уже звонила в профсоюз, просила прислать представителя для юридической поддержки. Юрист обещал позвонить и предупредить, если встреча вдруг перенесется или отложится.

Утро она провела, прочесывая интернет в поисках статей о Ковбое и его убийствах. Затем ввела в «Гугл» имена Уэйна Герхардта и Бет Стинсон и была поражена, получив несколько страниц результатов. Методически перебрала каждую. Только когда у нее заворчало в желудке, она поглядела на часы в углу компьютера. Почти полдень. Она позвонила Кинсу на мобильный.

– Просто хотела узнать, как там у вас дела.

Кинс говорил почти шепотом.

– Ноласко перевел нас обратно в Центр, сам уселся за твой стол. У меня такое чувство, что он с нас глаз не спускает. Настроение у всех как на похоронах. На полдень назначено совещание. А ты что делаешь?

– Штаны просиживаю, – сказала она.

– От Мелтона что-нибудь есть?

– Пока ничего. Пошли кофе выпьем.

– Позвоню, если смогу выйти.

Дав отбой, Трейси подняла голову и увидела, что Престон Поланко, детектив из команды Д, пробирается к ней между коробками с пачкой документов в руках. Подойдя, он положил их перед ней на стол.

– Ноласко велел тебе передать, чтобы ты не скучала, – сказал он с улыбкой. – Мне надо, чтобы кто-то прошелся по показаниям свидетелей и выстроил хронологическую последовательность. Ничего интересного, конечно, это ведь не Ковбой – так, парочка бандюков постреляли друг друга, – но кому-то приходится и скучную работу делать, так ведь?

Дэн бежал вниз по холму к лодочному причалу Дона Армени. Он чувствовал, как каждый шаг по асфальту отдается в голенях и коленях, и думал, что вряд ли это так уж хорошо для сорокадвухлетних суставов. Хотя температура оставалась невысокой – градусов пятьдесят[42], не больше, – вышло солнце, и его лучи приятно грели лицо. Добравшись до Харбор Уэй и почувствовав, что легкие наконец разогрелись, Дэн добавил скорости – конечной точкой его сегодняшней пробежки был маяк Алки Пойнт.

Бег всегда действовал на него исцеляюще – время, когда можно спокойно обдумать текущие проблемы или просто прочистить мозги. Трейси дала ему вчера немало материала для размышлений – в частности, о том, что они оба могут вернуться в Седар Гроув и начать там новую жизнь вместе. Он понимал, что решение частично продиктовано обидой за отстранение от работы в опергруппе, и именно поэтому советовал ей не торопиться, подумать, но после того, что случилось вчера вечером, когда убийца объявился прямо во дворе ее дома, Дэн и сам хотел увезти ее в Седар Гроув, причем немедленно, чтобы защитить, уберечь от беды.

Он волновался за нее. Его всегда тревожило то, что она так и не примирилась со смертью Сары. Точнее, у нее просто не было на это времени. События, начавшиеся в Седар Гроув полгода тому назад, развивались стремительно и безостановочно. Потом Трейси вернулась в Сиэтл и попала из огня да в полымя – кто-то убивал танцовщиц. Дэн подозревал, что смерти этих молодых женщин она воспринимает так же, как смерть сестры – для нее это персональная ответственность, – и боялся стресса, в который ее непременно вгонит это постоянное чувство вины.

К сорок четвертой минуте пробежки Дэн снова был у подножия холма, на вершине которого примостился дом Трейси. Кольцевой маршрут, всего шесть миль, но из-за крутого склона они ощущались как все десять. Шерлок и Рекс наверняка с радостью пробежались бы с ним по набережной, порезвились у воды, но при одном взгляде на этот склон они точно опустили бы на бетон свои мохнатые задницы, всем своим видом ясно давая понять: наверх только в машине. Но Дэн был полон адреналина и нисколько не мешкал. Склон он взял с разбега. Достигнув вершины, он пыхтел, как паровоз, пот лился с него ручьями. Сплетя пальцы за головой, он прошел квартал до дома, остановился у задней калитки, еще пару раз глубоко вдохнул и выдохнул. Когда дыхание нормализовалось, он набрал на клавиатуре замка новый код, толкнул калитку и вошел во двор.

Час Трейси провела над документами, которые принес Поланко, выделяя даты и время, выписывая их в хронологическую линию. От скуки она едва не вывихнула себе челюсть, хотя и понимала: такое занятие лучше, чем ничего. Но, когда на столе зазвонил телефон, она вздохнула с облегчением, думая, что это Кинс.

– Детектив Кроссуайт, это сержант Роули из УПО. У нас с вами была назначена встреча на час тридцать.

Она взглянула на экран компьютера и с удивлением обнаружила, что уже 1:40.

– Мне было сказано ждать, пока позвонит мой адвокат.

– Ваш адвокат здесь.

– Для меня это новость. Сейчас буду.

Трейси повесила трубку, взяла куртку и сумочку и уже вышла из-за стола, когда зазвонил ее мобильник. Выудив его из сумочки, она увидела на экране номер криминалистической лаборатории штата Вашингтон.

– Майк? – сказала она в трубку, оглядываясь по сторонам и подходя к лифту.

– На Первой авеню есть одно местечко под названием «Гувервилль» – от центра далековато, и вообще забегаловка, зато ходят туда только клевые ребята. Купишь мне пива, и я тебе все выложу как на духу.

Трейси взглянула на часы.

– Буду через десять минут.

Сержанту Роули сегодня не повезло.

Он поставил фургон вплотную к бордюру и поглядел в боковое зеркало. Так ему была видна изгородь с острыми пиками, окружавшая задний двор Трейси Кроссуайт. Неплохая мера безопасности, как и прожекторы с датчиками движения в самом дворе. Но для него это значит лишь одно – придется пустить в ход всю свою изобретательность.

Он знал, что адвокат отправился на пробежку – видел, как тот бежал вдоль кромки воды. Если и сегодня будет придерживаться своего обычного маршрута, значит, вернется почти через час, а этого времени хватит на подготовку.

Он вышел из фургона, надел оранжевый жилет с отражателями и желтую каску, достал теодолит и установил его на треноге так, чтобы его линза смотрела на дом под углом в сорок пять градусов. Адвокат был правшой.

Он вернулся к фургону, взял оттуда баллончик с флуоресцентной оранжевой краской и наугад написал на асфальте какие-то буквы и цифры. И стал ждать.

Адвокат появился в конце улицы на несколько минут раньше срока; он шел, сцепив на затылке руки и восстанавливая дыхание. Не в такой уж он хорошей форме, в конце концов, хотя Трейси он, вне всякого сомнения, нравится. С этим не поспоришь. Он сам видел, своими глазами. И чувствовал себя теперь таким дураком. Она его одурачила. Оказывается, все это время у нее был любовник.

Он прижал глаз к линзе теодолита, поправил фокус, для большего эффекта нацарапал в блокнот первые попавшиеся цифры и вообще вел себя так, словно приехал сюда замерять уровень. Адвокат повернулся и посмотрел на него, подходя к калитке, но это был невнимательный, скользящий взгляд.

Он сфокусировал линзу на клавиатуре замка. Адвокат даже не попытался прикрыть ее рукой. Он ввел цифровой код – 5-8-2-9 – добавил букву L. Трейси изменила комбинацию, как он и ожидал. В конце концов, она профессионал, умный и опытный. Адвокат толкнул калитку вперед, вошел, захлопнул ее за собой и пошел к дому.

Он переменил угол наклона теодолита и торопливо настроил линзу так, чтобы была видна клавиатура входной двери. Адвокат ввел те же четыре цифры, вытер ноги о коврик и вошел внутрь.

Она, конечно, умна. Но он-то еще умнее.

Мелтон сказал чистую правду. «Гувервилль» был ничем не примечателен снаружи, неброская белая с зеленым вывеска над дверью просто сообщала: «Бар». Металлические решетки прикрывали два окна на улицу. Внутри под ботинками Трейси сразу захрустело: пол был усыпан арахисовой шелухой. Винтажные люстры висели над крошечными столиками в стиле ретро. Мелтон стоял в углу, у автомата для игры в пинбол, двигал рычажки и тряс машину так, что на ней то и дело вспыхивали лампочки, а внутри звонили какие-то звоночки. Трейси дождалась, когда он ошибется и серебряный шарик скатится в желобок.

– Терпеть не могу эту игру, – сказал он. – Пошли куда-нибудь присядем.

Он взял пинту пива и понес ее в кабинку, стенки которой были обтянуты потрескавшейся от старости кожей, уселся и стал жевать арахис, сбрасывая шелуху под стол. Подошла официантка – в белой футболке, с татуированными руками и шеей.

– Чай со льдом, – заказала Трейси.

Мелтон постучал по своей кружке.

– Принеси-ка ей лучше вот это, Кей.

Официантка ушла, появилась другая женщина с подносом заготовок для тако[43] – по крайней мере, так это выглядело. Поставив поднос на столик у стенки, она вышла, не сказав ни слова.

– Ланч, – сказал Мелтон, уже соскальзывая со своего сиденья. – Это для постоянных клиентов, правда, не всегда. Налетай. Надолго не хватит.

Трейси решила последовать его примеру и вернулась с тортильей, набитой говяжьим фаршем, сыром и помидорами. Это было кстати. Она ведь не ела целый день. Трейси вцепилась зубами в аппетитно хрустевшую лепешку и тут же наклонилась над тарелкой – часть начинки, как водится, выползла с другой стороны.

Мелтон промокнул бороду бумажной салфеткой.

– Слышал, у тебя вчера вечером был переполох.

Трейси проглотила первый кусок, отложила еду, вытерла пальцы.

– Прямо в дом ко мне залез, представляешь, Майк?

– Жаль, ты его не подстрелила, – сказал Мелтон.

– Может, поможешь?

Мелтон опустил руку в карман пальто и выложил на стол сложенный лист бумаги.

– ДНК с места убийства Бет Стинсон.

Трейси протянула руку, взяла листок, стала читать.

– Ничего похожего на Уэйна Герхардта, – продолжал Мелтон.

Трейси так и думала.

– И?

– Извини. Ни на кого из тех, кто есть в системе, это тоже не похоже.

Она откинулась на спинку стула и задумалась. По дороге сюда она уже размечталась, что вот сейчас Мелтон назовет ей имя, она вернется с ним в участок и скажет Ноласко, пусть берет ноги в руки и отправляется арестовывать убийцу.

– Да, сильно ты мне работу не облегчил, но и это, как любит говорить Фац, уже кое-что.

– Я слышал, это больше не твоя работа, – сказал Мелтон. – Ноласко звонил. Велел отменить анализ, не тратить на него деньги налогоплательщиков.

– Но ты его уже сделал.

– И не начинал даже, – сказал он, снова промокая бороду. – Ждал железного повода.

Трейси встретилась с Кинсом ранним утром следующего дня в кофейне недалеко от Мэдисон Парка. Она была с похмелья. Ходили с Дэном вечером обедать, и Кроссуайт позволила себе целых два мартини. Прибавить к этому два пива, выпитых днем в компании Мелтона, и получится больше, чем она обычно пила за месяц. Но Кинсу говорить об этом она не стала, подозревая, что тот опять работал до позднего вечера, что при их профессии случалось нередко.

– Пройдись еще раз по Хансен и Лизотт, – говорила она, чувствуя себя так, словно голова вот-вот расколется. – Выясни, говорили они кому-нибудь о свидании вечером или, может, заказывали дома какой-нибудь ремонт, чинили машину, в общем, что угодно.

– Ты правда считаешь, что этот тип знает своих жертв?

– Мелтон провел анализ ДНК с трупа Бет Стинсон.

– Я думал, Ноласко дал ему отбой.

– Он тогда уже закончил, – солгала она. – Ничего похожего на Герхардта. Подумай об этом. Как так: отпечатки парня по всему дому, а ДНК ни следа?

– И поскольку последние девять лет он провел в тюрьме, мы можем быть вполне уверены, что он не наш Ковбой.

– Точно.

– Ну а что-нибудь конкретное Мелтону узнать удалось?

– Нет в системе.

– Значит, Бэнкстон, Гипсон, Таггарт и Томи отпадают, – сказал Кинс. Все четверо значились в системе как ранее судимые, служившие в армии или добровольно предоставившие образец ДНК. – Остается Нэш.

– Вот и я так думаю.

Кинс откинулся на спинку стула, положил руки на стол, обхватив ладонями чашку с кофе.

– Ноласко что-то задумал. Куда-то ходит и никому не говорит куда. Аманда Сантос звонила вчера, его разыскивала. Сказала, что он ей звонил, оставил сообщение с просьбой позвонить как можно быстрее, но не сказал зачем. Еще она сказала, что он просил ФБР активнее проявить свое присутствие в деле. Явно ведет какую-то свою игру, нас обо всем расспрашивает, сам информацией не делится. – Кинс глянул на часы. – Мне пора. Опять назначил собрание на утро. Если бы в Центре открывались окна, Вик уже оттуда выбросился бы, ей-богу.

Они вышли на улицу. Погода стояла бодрящая, хорошо хоть без дождя. Холодный воздух приятно освежал голову Трейси.

– В УПО уже была? – спросил Кинс.

– Должна была, вчера, но откосила.

– Осторожнее. Я слышал, этот Роули та еще задница. И, главное, он всерьез принимает то дерьмо, которым занят.

– Я сказала ему, что у меня случились кое-какие неполадки по женской части, пришлось рано уйти с работы.

Кинс улыбнулся.

– А подробностями он не интересовался?

– Представь себе, интересовался. Так что я сегодня на больничном, для убедительности.

– Ты ведь не пристрастилась выпивать в одиночку, а? – После шести лет совместной работы скрыть что-нибудь от Кинса было трудно. – Скажи, что мне не о чем беспокоиться.

Она улыбнулась.

– Хорошо хоть один из нас надрался.

– Я же не сказала, что надралась.

– И так вижу.

В одном квартале от Центра юстиции Джонни Ноласко взялся за одноразовый телефон. Мария Ванпельт ответила с первого звонка.

– Мы выдвигаемся сегодня днем.

– Так быстро?

– Шеф хочет громкого ареста. Он его получит.

– Насколько вы уверены в том, что это наш парень?

– Я долго разговаривал с психологом. Он подходит по всем параметрам. Хотел стать копом, служил в армии. Знает, как вязать узлы, имеет доступ к веревке. Всю домашнюю работу мы сделали. Веревка проходила через тот самый склад «Хоум Депо». А еще он провалил полиграф. Этого достаточно, чтобы получить ордер на обыск его собственности.

– Так как же все произойдет?

– Агенты ФБР ждут моей команды. По первому звонку они готовы выдвигаться.

– А почему не полиция?

– Потому что в полиции есть утечка. – Он улыбнулся своим словам. – Как я могу верить команде Трейси Кроссуайт, если утечка идет через них?

– А ты пользуешься полным доверием.

– Я позвоню, когда мы будем готовы. Самое важное – точно рассчитать время. Ты уже продумала, откуда ты получила эту информацию?

– Лучше. Я пошла к главному и сказала, что теперь, когда в опергруппе произошла замена, я хочу сделать историю на тему «как у нас дела» и взять у тебя интервью. Все будет выглядеть как простое совпадение: я пришла брать интервью, а тут вы выдвигаетесь на обыск.

– Не отходи далеко от телефона, – сказал Ноласко.

Кинс оттолкнулся от стола – ему было скучно, тело тосковало по движению, которого в последнее время отчаянно не хватало: разве что в туалет сходить или сделать кофе. Босс завалил его рутинной работой – вбивать в компьютер информационные бюллетени, составлять таблицы, просматривать показания свидетелей – все, что угодно, лишь бы держать Кинса прикованным к столу и, как он сильно подозревал, не давать ему времени, а главное, пищи для разговоров с Трейси.

В комнате для отдыха Кинс застал Вика; тот выцеживал последние капли кофе из заляпанного кофейника в чашку с надписью «Морда» спереди и портретом самого обладателя сзади.

– На, держи. – Итальянец протянул чашку. – Тебе он, похоже, нужнее, чем мне, а это плохо.

Кинс отмахнулся.

– Ага, и не потратить золотые минуты, заваривая новый кофейник? Нет, Фаццио, не дождешься. Это вершина моего трудового дня.

– Какого черта затевает Ноласко? – спросил Фац. – Мы сроду этого парня не поймаем, если будем просиживать штаны да ковырять у себя в заднице.

– Понятия не имею, – сказал Кинс, – тут Сантос звонила, опять его искала. Говорит, просил передать ему заметки по профилю преступника и оценку каждого подозреваемого.

– Зачем, она не знает?

– Ноласко ей не сказал, просто просил сделать как можно раньше.

– А где он теперь?

– Понятия не имею.

– Н-да, самое главное в том, что он где-то шляется. Здесь его нет.

Возвращаясь за свой стол и чувствуя, что этого перерыва ему было недостаточно, Кинс взял пульт и включил телевизор. Он так и стоял на восьмом канале с прошлого вечера, когда все смотрели новости. Стоя перед экраном и прихлебывая свежезаваренный кофе, Кинс обратил внимание на объявление бегущей строкой внизу экрана.

«Прорыв в расследовании дела Ковбоя».

В животе защекотало. Перед ним был кадр, снятый с вертолета, который висел над одноэтажным домом посреди изумрудно-зеленой лужайки с полудюжиной фруктовых деревьев и чем-то похожим на металлический сарай на краю.

– Эй, Фац!

– А?

– Кажется, я знаю, что затеял Ноласко.

Телефон вырвал Трейси из глубокого сна. Полностью одетая, она лицом вниз лежала у себя на кровати, куда упала, придя домой после встречи с Кинсом. Экран ее мобильного светился совсем близко от лица, но когда она протянула за ним руку, почувствовала, что та будто одеревенела. Отлежала – циркуляция крови нарушилась, и мышцы во всей руке, от плеча до пальцев, были как чужие. Она перекатилась на спину и сразу почувствовала, как руку закололи тысячи мелких иголочек. В детстве они с Сарой называли это «мертвой рукой» – эффект, которого, кстати, можно добиться еще и точно направленным ударом костяшками пальцев в точку сразу над бицепсом. Она хотела сесть, но голова была такая же свинцовая, как рука.

Она узнала входящий номер и ответила лежа.

– Алло, – каркнула она. Кашлянув, попробовала еще раз: – Алло.

– Разбудил? – спросил Дэн, и она различила удивление в его голосе.

– А сколько сейчас?

– Почти четыре тридцать.

Не веря своим ушам, она повернула голову набок, чтобы видеть циферблат часов на тумбочке.

– Черт. – Она же хотела полежать всего часок.

Дэн засмеялся.

– И на сколько же ты прикорнула?

– Часов на семь.

– Значит, тебе было нужно.

Она зевнула и посмотрела себе на ноги.

– Надо же, я даже обувь не сняла.

– У тебя все в порядке?

– Да, все хорошо. А ты все еще в хранилище?

– На сегодня почти закончил.

– Ну и как, нашел что-нибудь? – спросила она.

– Нет пока. Перебрал уже половину, но зато теперь у меня появилась система. А это дает ощущение прогресса, хотя и ложное. Я тут подумал, раз уж я все равно забрался так далеко на север, заеду-ка я, пожалуй, домой, заберу ребят да проверю, стоит еще дом или они его уже по камешкам разнесли.

– Я так по ним соскучилась.

– У тебя правда все в порядке? Ничего странного не происходит?

– Все хорошо, Дэн, правда. Ты же сам говорил, я живу в крепости.

– Часам к восьми приеду.

– Приготовлю обед.

– Ты будешь готовить?

– Эй, я умею готовить.

– Я прямо из носков сейчас от удивления выскочу.

Трейси нажала отбой, уронила телефон на кровать и полежала еще несколько минут, просыпаясь. Пока лежала, поняла, что хочет есть. И еще почувствовала себя грязной. Что сначала – поесть или помыться?

Конечно, поесть.

Она медленно встала, вышла на кухню, выудила из холодильника картонку с остатками китайской еды и, ковыряя ее палочками, шагнула к стеклянной двери. Разминая потихоньку плечи, шею, чувствуя, как продолжает постепенно просыпаться тело, она бросила взгляд во двор, туда, где вчера вечером стоял незнакомый мужчина.

Что-то круглое и черное трусило к кустам через лужайку.

Роджер.

Кинс стоял перед телевизором и не отрываясь смотрел в экран, не веря своим глазам.

– Кто это? – спросил Фац.

– Наверное, ФБР. Вот чем был так занят Ноласко. Втягивал в это дело Фантастически Бестолковых, чтобы выставить нас дураками.

Им не пришлось долго ждать, чтобы узнать, к кому еще обратился за помощью Ноласко. Мария Ванпельт держала одной рукой микрофон, а другой прижимала к уху наушник. Похоже, других репортеров там не было.

– Это он сливал ей информацию, – догадался Вик.

– Наверняка, – согласился Кинс.

– Я веду репортаж с места, где вот-вот разыграются события, которые, как нам обещают, станут поворотным пунктом в деле поисков убийцы, известного как Ковбой. – И репортерша показала на одноэтажный дом, расположенный чуть дальше по улице. – Всего несколько минут назад агенты ФБР взяли штурмом дом Дэвида Бэнкстона, которого они считают одним из главных фигурантов в деле о многочисленных убийствах.

– Бэнкстона? – повторил Кинс.

Ванпельт продолжала:

– Бэнкстон, работник магазина-склада в Кенте, впервые попал под подозрение, когда на веревочной удавке, найденной на одном из мест преступления, была обнаружена его ДНК.

– И вовсе это не место преступления, – сказал Кинс.

Вик смачно выругался.

– Он же нас отстранил. Ноласко нас отстранил.

– Обыск проводит капитан полиции Сиэтла Джонни Ноласко, недавно возглавивший оперативную группу по поиску преступника.

Входная дверь отворилась, а Ванпельт продолжила свой репортаж.

– Агенты ФБР выводят из дома женщину и маленькую девочку. – Камера метнулась к большому сараю. – Между тем вторая группа агентов чем-то похожим на болторез снимает с двери сарая большой висячий замок. – Камера показала крупный план. Мужчины и женщины в синих куртках с золотыми буквами ФБР на спинах окружили дверь, кто-то из них монтировкой сбивал с двери петли замка. Когда это им удалось, они перегруппировались и вошли в сарай уже в боевом порядке, с оружием на изготовку.

– Идиоты, – не выдержал Кинс. – Если бы он был в сарае, то как бы запер дверь на висячий замок?

– Сейчас мы ненадолго прервемся, – снова заговорила Ванпельт, – и зададим пару вопросов капитану Джонни Ноласко. – Тот как раз пересекал лужайку перед домом и был в джинсах и синей куртке с буквами ПУС, только не золотыми, а белыми. Ванпельт крикнула ему:

– Капитан Ноласко? – Он встал. – Расскажете нам, что происходит?

Ноласко только поднял руку и пошел себе дальше, изображая занятость. Камера довела его до сарая, где тот остановился, поговорил с агентом и тоже нырнул внутрь.

– Надо позвонить Трейси, – сказал Кинс. Он метнулся к столу, схватил с него мобильник, и, нажимая кнопку вызова, вернулся с ним к телевизору. Ответила ему голосовая почта. – Позвони мне. Включи телевизор, восьмой канал. Глазам своим не поверишь.

По телику Джонни уже выходил из сарая, неся что-то в руках.

– Похоже, капитан Ноласко обнаружил в сарае что-то интересное, – сказала Ванпельт, когда камера сделала очередной крупный план. – Это веревка.

Кинс почувствовал, как кровь застыла у него в жилах.

Ванпельт снова крикнула:

– Капитан Ноласко?

На этот раз Ноласко не заставил себя долго ждать. Он подошел ближе, держа моток желтой веревки в руках. Выражение физиономии у него было самое что ни на есть полицейское – суровое и решительное.

– Скажите, это та самая веревка, которой Ковбой совершил все свои убийства? – спросила Ванпельт.

– Я не могу комментировать улики.

– Тогда зачем ты ее в руках держишь? – снова не выдержал Кинс.

– Дэвид Бэнкстон и убийца Ковбой – одно лицо? – снова спросила Ванпельт.

– И это пока без комментариев.

– Скажите, что привело вас к решению обыскать его дом?

– Мы произвели кадровые изменения в составе опергруппы, и я, пересмотрев собранные улики и оценив ситуацию заново, решил, что необходим обыск.

– Дэвид Бэнкстон уже арестован?

Ноласко лишь на мгновение замешкался с ответом, но Кинс сразу понял почему.

– Ни фига он не арестован, – сказал он. – Они не знают, где он сейчас.

– Да брось, – сказал Вик. – По-твоему, они затеяли эти скачки вокруг его дома, а его самого даже не нашли?

– Мы уверены, что задержание произойдет в самые ближайшие сроки, – ответил Ноласко.

Кинс глянул на телефон.

– В чем дело, Воробей?

– Трейси не звонит. Почему она не берет трубку?

– Может, она телефон выключила.

– Она никогда не выключает телефон. – Кинс еще раз набрал номер напарницы. Звонок снова ушел на голосовую почту. Тогда он позвонил ей на домашний, но и тут ответом ему была голосовая почта.

– Черт бы тебя побрал, – сказал он и метнулся к столу за бумажником и ключами.

– Я с тобой, – сказал Вик.

Дэн опустил металлическую дверь-жалюзи и навесил замок. Просмотр содержимого коробок оказался работой нудной и медленной. Папки с документами одних предприятий зачастую обнаруживались в коробках, подписанных совсем другими названиями, да и в содержании самих папок была такая же путаница. А значит, надо было пролистать каждую папку, подержать в руках каждый документ. В тот момент, когда он позвонил Трейси, уже перебрал примерно половину содержимого склада. Не раз подумывал о том, чтобы остановиться, но поиски затягивали, ведь с каждой просмотренной папкой шансы обнаружить то, что нужно, повышались. Три раза Дэн поднимал крышку очередной коробки с мыслью, что эта на сегодня последняя. И на третий раз попал в яблочко. Перед ним была папка с надписью «Грязный Эрни». Быстро пролистав ее содержимое, он понял, что у него в руках платежные ведомости и информация о работниках безвременно почившего заведения.

Смеркалось, света становилось все меньше, и Дэн решил забрать с собой коробку целиком и потащил ее к «Тахо». Когда он запихивал ее в багажник, в просвете между домами вспыхнули автомобильные фары. Алита Гочли вышла из своего джипа, но мотор не заглушила и фары не выключила.

– Так ты нашел, что тебе было нужно? – спросила она, глядя на коробку.

– Надеюсь, да, – ответил Дэн. – Я не успел как следует рассмотреть. Ничего, если я возьму с собой всю коробку?

– Да на здоровье, – сказала она. – Я заехала пригласить тебя перекусить со мной перед дорогой. Пробки сейчас дьявольские, особенно на юг, так что проторчишь неизвестно сколько.

– Спасибо за предложение, но я как раз хотел съездить в Седар Гроув, забрать своих собак. Меня уже так давно нет дома, что как бы они не решили, что я их бросил.

– Я люблю ездить в ту сторону за антиквариатом, а еще там есть такой горячий источник, закачаешься. Меня к нему пристрастил один друг. Может, выберешься со мной как-нибудь туда на уик-энд? Костюма не нужно.

Дэн улыбнулся.

– Алита, мне за вами не угнаться.

– Вот всю жизнь у меня так. Внешность обманчива – думала, тебе хватит духу попробовать. – Она подмигнула ему и снова перешла на ирландский акцент. – Ну, значит, прощевай тогда, Дэн О’Лири. Дороги тебе, как скатерть. Попутного ветра в парус. Пусть всегда тебе солнце светит, а поля твои поит дождь. И для будущей нашей встречи пусть сохранит тебя Господь.

– И вам того же. – Дэн обнял женщину на прощание.

Джонни вернулся в сарай; голова шла кругом, в животе было холодно. Фэбээровцы отправили двух своих людей на склад «Хоум Депо» арестовать Дэвида Бэнкстона. Супервайзер Бэнкстона сказал, что тот работает сегодня в дневную смену, но когда агенты пошли его искать, оказалось, что он смылся. Никто, правда, не видел, чтобы он выходил, однако фургона на парковке не было. Когда до Ноласко дошла эта новость, ему пришлось принимать решение на ходу. Он уже послал эсэмэску Ванпельт, которая как раз ехала к дому Бэнкстона. Вместе они планировали, что она «случайно» зайдет в дом, когда там будет идти обыск, и вызовет вертолет с телевидения. Так что теперь важнее всего было выиграть время.

Джонни позвонил и велел ехать к дому Бэнкстона в надежде, что он либо окажется там, либо они перехватят его где-нибудь по пути. Но этого не произошло. Проблема.

Внутри сарая Бэнкстон построил перегородку, разделив все пространство на два отсека. На второй двери тоже висел замок. Первое, что увидел Ноласко, войдя внутрь, – это моток нейлоновой веревки на столе. Находка показалась ему подтверждением надежности инстинкта сыщика, и он сразу повеселел. Он нашел-таки Ковбоя. Еще в сарае обнаружился блокнот с записями, сделанными от руки, вроде дневника, и многочисленными вклейками вырезанных из газет статей и фотографий – в нем, казалось, было собрано все, что только публиковали в прессе по всем четырем убийствам, причем каждый текст содержал следы внимательного чтения: подчеркнутые слова, выделенные параграфы. Уверенность Ноласко в том, что он нашел нужного парня, выросла еще больше. Но были в сарае и другие находки, от которых ему стало не по себе: всю боковую стену занимал коллаж из фотографий, некогда любовно подобранных, тщательно развешанных, а теперь зиявших черными крестами, процарапанными на лице Кроссуайт.

Трейси выхватила из шкафчика банку с кошачьим кормом, ложку и стала колотить ею по банке, чтобы привлечь кота. Роджер всегда моментально реагировал на этот звук. День угасал стремительно, в темноте в кустах позади ее двора шарились еноты, а то и койот мог забрести. Роджер – не тот персонаж, что будет драться. Он скорее из тех, кто при одном виде хищника упадет на спину и поднимет лапки. А если надумает спуститься с холма вниз, на дорогу, то там его точно переедет машина.

Она быстро сбежала по лестнице и отперла дверь на нижней площадке. Окна здесь выходили на восток, да к тому же были плотно завешены шторами, так что в комнате было темно, как ночью. Только пробежав через всю комнату к задней двери, она увидела, что засов на ней отодвинут.

Машина Кинса вырвалась из недр подземной парковки на улицы Сиэтла, рассыпая в сумерках голубые и красные блики от сирены на крыше. Фац держался за ручку над пассажирской дверцей. Свободной рукой он прижимал к уху мобильный телефон, по которому говорил с диспетчером.

Кинс объехал джип, который лишь частично прижался к обочине, притормозил, давая рассосаться скоплению машин впереди, и поехал вниз, к въезду на виадук Аляскан-уэй.

– Пусть свяжутся с офицером, который дежурит у ее дома, и он постучит к ней, – говорил Вик диспетчеру.

– Не выйдет, – отозвался с водительского места Кинс. – Ноласко снял охрану. За домом больше никто не смотрит. Скажи им, пусть пошлют патрульную машину с Юго-Запада.

Вик передал его слова диспетчеру.

– Пусть еще возьмут таран, – добавил Кинс.

Вик передал. И отключился.

– Когда мы там будем?

– Зависит от пробок. – Кинс въехал на виадук и ударил по тормозам. Красная река из задних габаритных огней тихо текла вдоль приподнятой над уровнем улицы дороги. Итальянец врубил сирену, но полос в одном направлении было всего три, обочины отсутствовали, так что деваться автомобилям все равно было некуда. Делать было нечего, приходилось ждать, пока проползут все машины.

– Бэнкстон прятал от нее глаза, – сказал Кинс.

– От кого, от Трейси?

– Когда он приходил на полиграф, вместо Трейси его встретила Сантос. Бэнкстон был, похоже, недоволен, все спрашивал, где Трейси, говорил, что у него есть для нее информация. А на Аманду даже не взглянул.

Фац снова врубил сирену. Свет от их фар проникал в салоны автомобилей, пытающихся дать им дорогу. Кинс медленно поехал вперед.

– Ну не глядел он на нее. И что?

– Ты просто психологиню не видел; у большинства парней другая проблема – когда она рядом, они не могут глядеть никуда, кроме нее. А Бэнкстон, наоборот, глаза прятал. А потом завалил полиграф.

– Но ведь не те вопросы, где спрашивалось, убил он их или нет.

– Сантос говорит, что эти типы проходят полиграф потому, что у них нет совести. Они не чувствуют, что сделали что-то плохое, и потому ни в чем не раскаиваются. Так что, может, в этом все дело. Может, он не сумел скрыть, что знал этих женщин, но ему все равно, что он их убил, или он даже не думает, что вообще их убивает.

– Не понял.

Кинс снова остановился, дожидаясь, пока ему даст дорогу очередной джип, который честно пытался подвинуться, но пока без особого успеха.

– Сантос говорит, что сложная система удушения, которую использует Ковбой, может заодно помогать ему дистанцироваться от убийства. Он не убивает танцовщиц. Они сами убивают себя. Да двигайся же ты! – завопил Кинс, со злости ударяя рукой по рулю.

– Опять эти психологические выкрутасы, – проворчал Вик.

– Позвони диспетчерам. Узнай, арестовали Бэнкстона или нет. А потом снова набери Трейси. Может, окажется, что мы зря сорвались.

Кроссуайт повернулась и побежала. Боковым зрением она видела, как он выскочил из тени. Ухватилась за деревянные перила и помчалась наверх, перескакивая по две ступеньки зараз. Уже почти добралась до площадки, когда почувствовала, что он схватил ее за правую щиколотку. Трейси поскользнулась, рухнула на колени, лягнула его свободной ногой, но незваный гость уже навалился на нее всем весом и прижал к лестнице. Он был тяжелым и сильным. Его рука держала ее затылок, вдавливая лицом в ступеньку. Она ударила его локтем в бок и услышала, как он стонет. Двинула ему в то же место еще раз, подняла руку, на ощупь схватила его за волосы и дернула что было сил. Он завопил от ярости, но все же выпустил ее голову, чтобы схватить за руку. Ложка, которой она призывала кота к еде, все еще была зажата у нее в другой руке, и она воспользовалась ею как ножом, чтобы нанести удар в ребра. Когда он отвалился от нее, она перекатилась на спину.

Дэвид Бэнкстон. С удавкой в руке.

Трейси ударила его обеими ногами, так сильно, что он потерял равновесие, но, падая спиной вперед, все же успел ухватиться за нее. Они кувырком полетели по лестнице вниз, ударяясь то о стену, то о перила. В какой-то момент Кроссуайт зацепилась за них, чтобы остановить падение, но услышала треск: перила отошли от стены. Она продолжала кувыркаться по ступенькам, пока не приземлилась на живот со всего размаха. Бэнкстон рухнул прямо на нее, она услышала треск и почувствовала обжигающую боль в ключице. Удар об пол едва не вышиб из нее дух. Силясь вдохнуть, она подняла голову.

И в ту же минуту убийца набросил ей на шею петлю и начал затягивать ее.

Рекс и Шерлок залаяли и завыли от восторга, едва машина появилась на дорожке перед домом. Дэн видел их в окно: бок о бок, передние лапы упираются в подоконник так, что видны широченные грудные клетки, уши торчком, хвосты молотят воздух. Когда он вышел из машины, они и вовсе вошли в раж.

– Здорово, парни. Я тоже рад вас видеть! – крикнул Дэн, пытаясь успокоить их еще до того, как откроет дверь. Главное было поздороваться с ними так, чтобы не дать им затоптать себя сразу. Безусловная любовь – прекрасная вещь; хорошо бы еще она обходилась без увечий. Именно поэтому он решил не доставать пока коробку с документами «Грязного Эрни» из машины. Когда он подошел к входной двери, собаки запрыгали так, что Дэн слышал стук их когтей по оконному стеклу и подоконнику. И это после того, как сосед каждый день выводил их на прогулки и давал им побегать в парке Седар Гроув. Дэну страшно было даже подумать о том, что бы они вытворяли без этого. Наверное, выбили бы сейчас стекло и выскочили ему навстречу.

Едва заслышав щелчок замка, собаки оторвались от подоконника и со всех ног бросились ему навстречу. Все его попытки успокоить их ни к чему не привели.

– Ладно, ладно. Я дома. Я тоже по вам скучал. Ну тише, тише.

Он давил на дверь изо всех сил, стараясь сдвинуть с места 280 фунтов[44] псины, которые навалились на нее с обратной стороны, не желая уступать друг другу в борьбе за право первым приветствовать хозяина. Наконец они догадались просунуть в щель морды и вырвались наружу. Собаки едва не сбили Дэна с ног, но он сохранил равновесие и не растянулся. Хозяин гладил их жесткую шерсть, чесал затылки, а они кружили возле него, повизгивая от жуткой радости. Минуту спустя Дэн уже стоял на лужайке.

– Ну идите, побегайте.

Собаки понеслись по двору, налетая друг на друга и снова отскакивая, как два электрических автомобильчика. Он их не удерживал – все, что угодно, только пусть потратят избыток энергии прежде, чем опять зайдут в дом. К счастью, псы у него были хотя и резвые, но не особенно выносливые, и через несколько минут они уже приплелись к нему, вывесив языки, как флаги. Дэн позанимался ими еще с минуту, после чего они все вместе пошли в дом.

Там он закрыл дверь и снова набрал Трейси. Он пытался позвонить ей раньше, с дороги, но наткнулся на голосовую почту. Вот и теперь то же самое. Дэн взглянул на часы, удивился, подумал, может, она решила пойти побегать, но даже если так, то ее пробежка явно затянулась, да и вообще, не пойдет она на улицу ночью одна, при сложившихся-то обстоятельствах. Он набрал домашний номер, но и тут услышал голос автоответчика.

Это встревожило, но не сильно. Дэн ведь говорил с ней не так давно, и она сказала ему, что она дома, закрыта на все замки изнутри и у нее все нормально.

Так почему же она тогда не отвечает на звонки?

Он положил телефон на мраморную столешницу, включил местные новости и пошел в кухню. В холодильнике сиротливо жались к задней стенке бутылка пива и кусок пармезана. В кладовой обнаружилась коробка крекеров, и Дэн, вытащив из ящика нож, сел закусить и выпить пива. Повернувшись к телевизору, замер, не донеся бутылку до рта: по низу экрана бежала новостная строка.

Он вспомнил про свет, который то и дело вспыхивал на заднем дворе у Трейси. И снова спросил себя, почему она не отвечает на звонки.

Кинс свернул в Западный Сиэтл, взял у развилки влево и дунул вдоль очереди машин, ждущих смены сигнала. Вечернее движение на мосту тоже было довольно затрудненным, люди ехали домой с работы, но здесь было больше полос, так что другим машинам было куда убраться с пути.

Вик дал отбой после разговора с диспетчером, который позвонил ему, чтобы сообщить, что полиция уже едет к дому Трейси.

– Они смогли с ней связаться? – спросил Кинс.

– Нет пока.

– При таких пробках мы будем там раньше, чем они, – сказал Кинс, чье напряжение уже достигло предела.

Адмирал Уэй был первым съездом. Кинс повернул вправо и начал карабкаться по крутому склону вверх. Почти у самой вершины он притормозил для поворота, перенес ногу на педаль газа и тут же ударил по тормозам. Машина остановилась в дюймах от кормы огромного почтового фургона, который занял собой почти весь узкий проезд.

Трейси лежала на животе на полу, Бэнкстон на ней, она чувствовала его теплое дыхание и слюни на своей шее, которую перетягивала веревка. Но прежде чем Бэнкстон затянул петлю, она успела вставить пальцы левой руки между веревкой и шеей и теперь отчаянно боролась за эти драгоценные полдюйма, которые отделяли ее от полного перекрытия кислорода.

Что-то острое втыкалось ей в ребра. Пощупав правой рукой, она обнаружила, что лежит на куске сломанных перил. Ухватившись за него, Кроссуайт напряглась и сумела приподнять бедра и нижнюю часть живота настолько, чтобы вытащить из-под себя обломок.

Веревка затягивалась все туже. Искры замелькали перед глазами.

Она снова приподнялась, повернулась и, размахнувшись обломком, словно дубинкой, с силой ударила Бэнкстона по голове слева, так, что раздался глухой стук. От удара тот повалился вправо и выпустил веревку. Трейси тут же сорвала ее с себя и сделала глубокий вдох. Не раздумывая, она размахнулась дубинкой во второй раз, а затем в третий. Бэнкстон свалился с нее, прикрывая голову руками. Она откатилась от него и с трудом встала на колени – было больно дышать, воздуха все еще не хватало. Размахнувшись, швырнула веревку в угол комнаты. Сделала второй глубокий вдох, хватая воздух ртом; в горле свистело. Плечо жгло, точно кто-то приложил к нему раскаленное тавро. Голова кружилась, она чувствовала тошноту.

И еще злость. Настоящую ярость.

Все еще пошатываясь, она поднялась на ноги.

Убийца, у которого из пореза на голове текла кровь, тоже едва встал. Трейси подняла кусок перил.

– Ну давай, – процедила она сквозь сжатые зубы. – Иди сюда, сукин ты сын.

Бэнкстон ринулся на нее.

Кинс в жизни не видел, чтобы водитель почтового фургона двигался с такой скоростью. Когда Вик заорал, чтобы тот убрал с дороги свою машину, мужик как ветер пронесся по лужайке перед домом и одним прыжком вскочил на свое место за рулем. Взвизгнули тормоза, грузовик рванулся вперед, и передние колеса оказались на тротуаре. Кинс протиснулся в образовавшуюся щель, и они помчались дальше к дому Трейси, где затормозили, едва не спалив шины. Распахнули обе дверцы и выскочили наружу. Кинс подбежал к калитке и стал давить на кнопку интеркома, все еще надеясь, что Трейси ему ответит.

Молчание.

– Где эта чертова патрульная машина? – говорил он, оглядывая улицу из конца в конец и снова и снова давя на кнопку.

Наконец улица заполнилась миганием красно-синих огней и воплями сирены – подъехали два автомобиля. Они остановились посреди проезжей части, сразу за «БМВ», дверцы распахнулись, из них вышли четверо полицейских. Один из них нес таран – стальной цилиндр с ручками, которым в случае надобности вышибали дверь.

Кинс отошел от калитки.

– Ломайте.

Полицейские покрупнее взялись за ручки, отвели трубу назад и с силой ударили ею в калитку прямо над замком. Изгородь качнулась и задребезжала, но калитка стояла на месте.

– Еще! – скомандовал Кинс.

Они ударили во второй раз, потом в третий, в четвертый. С каждым ударом калитка корежилась все сильнее, но не открывалась.

– Погодите-ка. – Воробей нагнулся и внимательно поглядел на замок. Ригель – толстый стальной стержень – входил в металлическую прорезь как минимум на два дюйма. Калитку можно ломать сколько угодно, замку от этого ни жарко ни холодно.

– Не годится, – сказал Кинс. – Много шума. – Он поглядел на изгородь и сказал двум офицерам: – Соедините руки. Подкинете меня.

– Тебе же нельзя, – запротестовал Вик. – У тебя бедро.

– Есть идеи получше?

– Пусть кто-нибудь из них залезет.

– Соедините руки, – сказал Кинс. Полицейские сделали, как он им велел, и Кинс поставил ногу им в сцепленные ладони. – На счет три. Поднимете меня и будете держать, пока я не скажу, что можно отпускать. Одна вазэктомия у меня уже была, с меня хватит. Готовы? Три.

Офицеры подняли его вверх. Кинс дотянулся до горизонтальной перекладины, которая опоясывала изгородь изнутри на шесть дюймов ниже заостренных колышков, ухватился за нее обеими руками и закинул на нее правую ногу, ту, что со здоровым бедром. Теперь он сидел на изгороди, упираясь в нее обеими руками, как гимнаст в своего «коня». Руки дрожали от напряжения.

– Так, отпускайте, – сказал он.

Кинс затаил дыхание, сжал зубы и перекинул через изгородь больную ногу. Когда она прошла над кольями, он оттолкнулся, прыгнул и, сгруппировавшись, покатился по земле, чтобы уменьшить последствия удара. Боль раскаленным прутом прожгла ему ногу от бедра до самой ступни.

– Ты в порядке? – крикнул Вик.

Кинс с трудом поднялся, боль не давала дышать. Морщась, он сказал:

– Бросайте таран на эту сторону.

Таран приземлился с грохотом, расколов одну из плиток двора. Кинс поднял его и похромал с ним к входной двери. Не дойдя до нее примерно на фут, он размахнулся и изо всех сил ударил им прямо над замком. Дерево затрещало, но дверь не подалась. Он ударил во второй раз. Полетели щепки, но замок стоял насмерть. С третьего удара дверь с грохотом влетела внутрь.

Он бросил таран, выхватил «глок», шагнул в дом, и, найдя на контрольной панели кнопку для калитки, нажал. И только потом бросился внутрь, на ходу громко зовя Трейси.

Фотограф Марии Ванпельт убрал в фургон последнее оборудование и повернулся к ней.

– Выдающийся репортаж, – сказал он. – Ты либо в рубашке родилась, либо заключила сделку с дьяволом.

Она улыбнулась:

– Возможно и то и другое.

Адреналин все еще кипел в ее крови. Только что ее показывали по всем телеканалам страны, и местным, и национальным. Редактор отдела информации восьмого уже звонил сказать, что все крупные каналы крутят сейчас их сюжет. У Ванпельт снова зазвонил мобильный.

– Ты это видел? – сказала она в трубку. – Был еще случай, чтобы съемочная группа оказывалась на месте, как раз когда полиция врывается в логово серийного убийцы?

– Где ты сейчас? – сказал вместо ответа редактор. Ванпельт уловила в его голосе озабоченность.

– Собираем фургон. А что? Что-нибудь стряслось?

– К нам поступает информация о том, что в доме Трейси Кроссуайт в Западном Сиэтле творится что-то нехорошее.

– Что? – У Ванпельт похолодело под ложечкой. – Какая еще информация?

– Не знаю. Но там что-то серьезное. Я пошлю кого-нибудь…

– Нет, – отрезала Ванпельт. – Я сама.

– Ты слишком далеко.

– Это мой сюжет. Я там буду. – Она отключилась и повернулась к лужайке. Там, за двумя фургонами криминалистов, стоял Джонни Ноласко в окружении агентов ФБР. Несмотря на сделанные находки, довольными они не выглядели. Никто не давал «пять», не было ни рукопожатий, ни счастливых улыбок.

– Мария? – услышала она голос фотографа.

– Нам надо ехать, немедленно.

Когда Дэвид Бэнкстон ринулся на нее, Трейси уже рассчитала его траекторию. Она повернулась на одной ноге, уходя с пути нападавшего, и замахнулась правой рукой. Бэнкстон принял удар предплечьем и врезался в нее, так что их обоих отбросило назад. От столкновения болью взорвалось плечо, потом еще раз, когда они упали на пол, но она пиналась, царапалась и колотила врага до тех пор, пока тот не вырвал у нее кусок перил.

Он сел на нее, тяжело дыша, очки съехали набок, кровь текла по боковой стороне его лица и бороды, в занесенной руке была дубинка.

Кинс промчался через спальню Трейси, заглянул в ванную, нигде ее не нашел и бросился к лестничному колодцу, миновав по пути Вика и полицейских, которые входили в дом. Тут внизу что-то грохнуло. Воробей, хромая и припадая на горевшее от боли бедро, двинулся туда, итальянец за ним. В серо-черной комнате он увидел два силуэта. Какой-то человек сидел на Трейси верхом, к ним спиной, высоко подняв руку, в которой что-то держал.

Кинс поднял «глок», ноги сами собой приняли привычный упор, левая рука поднялась к правой, сложившись с ней в треугольник с пистолетом на вершине. Крохотная красная точка совпала с целью.

– Стоять! – Мужчина обернулся. Бэнкстон. – Брось то, что у тебя в руке, Дэвид. – Но тот не послушался.

– Нет! – завопил Кинс.

Бэнкстон швырнул в него то, что он держал. Фац вскинул вверх руку, защищаясь. Но Кинс и глазом не моргнул. Он медленно выдохнул и нажал на спуск три раза.

Раздался оглушительный грохот, вспышки трижды осветили комнату серебристо-белым светом. Запах пороха пропитал воздух.

– Звони, – сказал Кинс одному из полицейских. – Нам нужна «Скорая» и медэксперты. И криминалистов пусть пришлют.

Он подошел сначала к Бэнкстону, который лежал на спине, уставившись в потолок. Три пули швырнули его на пол. Кинс с усилием опустился на одно колено, пощупал пульс, не нашел. Тогда он повернулся к Трейси. Она сидела, прижимая к телу левую руку.

– Думаю, он таки сломал мне ключицу. – Голос ее звучал так, словно кто-то изнутри потер ей горло наждачкой, и даже в полумраке комнаты он видел поперек ее шеи красную борозду.

– «Скорая» уже едет, – сказал он.

Трейси кивнула.

– Погляди, как там Фац.

Тот все еще стоял на одном колене, ладонь прижата ко лбу, из-под пальцев течет кровь – туда попал ему кусок перил, брошенный Бэнкстоном.

– Со мной все нормально, – сказал он. – Я самортизировал удар лицом.

– Идти можешь? – спросил у Трейси Кинс.

– Наверное, да. Помоги мне встать.

Он помог ей подняться на ноги.

– Как ты узнал? – спросила она.

– Мы видели репортаж по телевизору. И ты не отвечала на звонки.

– Какой еще репортаж?

– Пусть медики над тобой поколдуют, а я пока тебе расскажу.

– Зря я не сказала тебе про Стинсон.

– Что было, то прошло, – сказал он.

– Можешь для меня кое-что сделать?

– Все, что хочешь.

– Позвони Дэну. Скажи, что я в порядке.

– Нет проблем.

Кроссуайт повернулась к полицейскому, который еще был в комнате.

– Здесь на полу банка кошачьей еды и ложка. Выйдите с ними на задний двор и постучите. У меня кот где-то на улице.

Трейси сидела в машине «Скорой помощи», левая рука в черной повязке. Было больно глотать, дышать тоже; ребра начинали ныть на каждом вдохе.

Фургоны криминалистов и медэкспертов окончательно заполонили и без того узкий тупик, выгнав из домов любопытствующих соседей. Люди группами стояли на лужайках и тротуарах. Кто-то перекрыл въезд полосатой полицейской лентой. За ней жадно горели софиты телевизионщиков.

Пока парамедики искали у Трейси вену, чтобы поставить ей капельницу и ввести болеутоляющее, она наблюдала, как двое из бригады медэкспертов вынесли из дверей ее дома каталку с упакованным в мешок телом Дэвида Бэнкстона. Поставив каталку на плиты двора, они покатили ее через калитку к распахнутым задним дверям голубого фургона. Кинс и Вик шли за ними следом; у итальянца на лбу красовалась нашлепка из пластыря.

– Как голова? – спросила Трейси.

– Говорят, придется наложить парочку швов. Кто знает, вдруг я после этого похорошею? А у тебя как дела?

– По горлу как будто кто-то ходил.

Вик улыбнулся.

– Голос у тебя теперь как у меня, Профессор.

– Благодари за это дурака Ноласко, когда его увидишь, – сказал Кинс. – Они ворвались в дом Бэнкстона, не позаботившись сначала взять его под стражу.

– Что, не могли подождать? – спросила Трейси, морщась от боли.

– Видимо, ему очень хотелось произвести арест в прямом эфире. Там же была Ванпельт, прямо по центру, – объяснил Кинс.

– Надо же, какое совпадение!

– Да он сам слил ей информацию, – сказал Вик. – Нас, значит, побоку, а ей все выложил. Он и есть чертов шпион.

– Как не фиг делать, – поддержал его Кинс.

– Он и фэбээровцев притащил, чтобы все лавры ему одному достались, – добавил Фац. – Теперь, значит, он тот самый детектив, который поймал Ковбоя, а мы все так, дырки от задниц.

– Что они нашли? – спросила Трейси. – Что они нашли в доме Бэнкстона?

– Не знаю, – сказал Кинс. – По-моему, они там еще не закончили, но, судя по тому, что я видел и слышал по телевизору, они нашли моток полипропиленовой веревки, все до единой газетные статьи по всем четырем убийствам и кучу фотографий тебя.

– А удавка? – спросила она, зная, что важнее всего узел.

Кинс покачал головой.

– Об этом ничего не слышал.

– Я про ту, которая здесь, в доме.

– А-а. Криминалисты уже занимаются ею, но, похоже, узел такой, как на стрельбище.

– Трейси! – Она узнала голос Дэна. Он стоял за ограждением и махал ей.

– Можешь попросить, чтобы его впустили? – сказала она Фацу.

– Сейчас займусь.

Кроссуайт повернулась к Кинсу.

– Надо искать связь между Бэнкстоном и Бет Стинсон.

– Бэнкстон не мог убить ее, Трейси. ДНК не совпадают.

– Но должен был, Кинс. Слишком много сходства.

– Может, то убийство его вдохновило. Может, он читал про него в газетах, видел в новостях.

– Тогда чего он выжидал?

– Его не было в стране. Он служил в Ираке. Потом вернулся, женился, завел ребенка. Все, как и говорила Сантос. Эти парни годами могут не убивать. Но раз начав, не могут остановиться.

– И все равно надо заняться его прошлым.

– Займемся. А пока тебе надо в больницу, и чтобы о тебе позаботились.

Дэн подбежал к Трейси.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

– У меня уже плохая привычка вырабатывается.

– Что у тебя с голосом?

– Это мой сексуальный голосок. – Она улыбнулась. Но тут же сморщилась от боли.

К ней подошел парамедик.

– Мы должны отвезти вас в больницу, где вам сделают осмотр, детектив.

– Я поеду за вами, – сказал Дэн.

Трейси бросила взгляд на дом – в дверь входили и выходили криминалисты.

– Присмотрю, чтобы здесь все закрыли, – сказал Кинс.

– А Роджера нашли? – спросила Трейси.

– Офицер сказал, что он прятался в кустах. Кошачьей едой его подманили. Я закрою его в доме.

– Накорми его, и он твой друг на всю жизнь.

– Так он у тебя итальянец! – воскликнул Вик.

Следующую неделю Трейси провела в Седар Гроув, с неподвижной рукой на перевязи. Ключичная кость у нее и впрямь была сломана, но без смещения. Зато ребра были целы, обошлось только синяками. Удавка повредила голосовые связки, так что врачи велели разговаривать как можно меньше.

– Мне даже нравится такая тихая Трейси, – сказал тогда Дэн.

– Не привыкай.

Больничный и забота Дэна дали ей время еще подумать о возвращении в Седар Гроув, и Кроссуайт поняла, что эта мысль уже не вызывает той тревоги, которую она испытывала, когда вернулась сюда не так давно для опознания останков Сары. Теперь она могла представить, как снова живет здесь, потихоньку знакомится со всеми. Даже подумала, что могла бы снова пойти работать в школу, и у нее потеплело на душе, когда она представила, как с ее помощью дети будут познавать мир и менять свою жизнь к лучшему. Конечно, для этого ей надо будет сначала заново подтвердить свой диплом учителя и привыкнуть к бешеному темпу школьной жизни, но ничего, справится. В данный момент у нее вообще было такое чувство, что ей что угодно по плечу. И хотя Седар Гроув никогда уже не будет таким, каким она знала его в детстве, но он может опять стать домом, где она будет жить с Дэном, с Шерлоком, с Рексом и, конечно, с Роджером. А может быть, и с собственными детьми. В конце концов, ей ведь всего сорок два. Рожают и позже. В позднем материнстве есть, конечно, свои недостатки, но есть и преимущества. Так, у нее стало больше терпения, чем раньше, жизненные приоритеты определены, а значит, она сможет уделять больше внимания детям. Однако Трейси не спешила заговаривать на эту тему с Дэном. Чувствовала, что для него эти перемены тоже чересчур стремительны.

В следующий понедельник она вернулась в Центр юстиции. Кинс, Вик с Делом и Мэйуэзер – которого в ее отсутствие назначили напарником Кинса – страшно радовались возвращению коллеги, но она все еще была отстранена от расследований, и рабочее место по-прежнему оставалось на задворках административного отдела. Правда, теперь она не возражала. Ей было уютно в своем закутке, никто там на нее не пялился, не приставал с вопросами. Пока она была на больничном, из УПО ее не трогали, но в первое же утро ей позвонил адвокат и радостно объявил, что сержант Роули готов возобновить рассмотрение дела. Она ответила ему, что сидит на болеутоляющих и сможет явиться не раньше чем через неделю.

Но мало было УПО, звонили еще из городского бюджетного управления. Там заинтересовались несанкционированным пересмотром дела Уэйна Герхардта, которое затеяла Трейси, и возможным перерасходом средств налогоплательщиков. Она сразу узнала почерк Ноласко. Ходили слухи, что шефу Клариджу придется сильно постараться, чтобы усидеть на своем месте. На него давили, вынуждая подать в отставку. В «Сиэтл Таймс» то и дело размещали статьи, в которых критиковали его самого и его стиль управления. Обозреватели сходились в одном: Кларидж потерял контроль над вверенным ему госучреждением, а вместе с ним утратил и уважение подчиненных.

Зато Джонни цвел как роза. Его расхвалили до небес за то, что он призвал к ответу убийцу. Его приглашали в местные и национальные программы новостей, брали у него интервью, ходили даже слухи, что напечатают статью в полицейском журнале. А еще болтали, что мэр наверняка не упустит случая нарастить свой политический капитал, примазавшись к известности копа. Назначит его исполняющим обязанности шефа полиции, пока выборный комитет будет рассматривать другие кандидатуры. По словам Вика, Ноласко так раздулся от гордости и так задрал нос, что странно, как он еще помещался в кабину лифта. И это было единственное, что отравляло Трейси сейчас жизнь – мысль о том, что босс все-таки получил то, чего добивался. Двадцать лет он положил на то, чтобы выжить ее из полиции, и вот наконец был близок к цели. Ей хотелось бы возненавидеть его как своего врага, но она видела в нем только жалкого и мелочного типа, и ей было грустно.

Мария Ванпельт провела часовой специализированный репортаж о расследовании дела Ковбоя по «КРИКС Андеркавер». Трейси его не видела, но, по словам Вика, Ванпельт прямым текстом заявила, что расследование стало набирать обороты, как только группу возглавил Ноласко. Не упустила она и случая пропиариться самой; за часовую программу Фац насчитал не меньше девяти раз, когда Ванпельт говорила о себе как о «репортере, который открыл эту историю для публики» и «репортере с места происшествия», имея в виду дом Ковбоя, где во время обыска были найдены улики.

Короче, всем, судя по всему, хотелось сосредоточиться на позитиве. О том, что Ноласко облажался, причем по-крупному, когда пошел штурмовать дом Бэнкстона, не посадив его самого предварительно под замок, и о том, что это едва не стоило жизни Трейси, почти не вспоминали.

Кинс оставался в Сиэтле, пока УПО рассматривало его действия по применению огнестрельного оружия при захвате Дэвида Бэнкстона. Как только их нашли обоснованными, он, расстроенный и усталый, взял Шанну и уехал с ней в Мексику, в отпуск, в котором они оба давно нуждались.

– Вот только попробуй прислать мне открытку с белоснежным пляжем, лазурными волнами и сверкающим солнцем, и я тебе брови выщиплю, когда в следующий раз увижу, – пригрозила ему Трейси.

В пятницу ее первой недели на работе, когда Трейси мысленно уже поздравляла себя с тем, что ей, кажется, удалось избежать самого худшего и не нарваться на начальника, ей вдруг позвонил ассистент босса и сказал, что тот хочет ее видеть в своем кабинете. Проходя через отдел по борьбе с тяжкими насильственными, она слушала знакомый шум – телефонные звонки, оживленные разговоры и перекрывающий все неподражаемый бас Вика:

– Кто взял мою чашку, парни? На ней ведь не зря моя рожа нарисована!

В первый раз за много дней она улыбнулась совершенно искренне. Как же ей всего этого не хватало.

Дверь в кабинет Ноласко была открыта. Он сидел за столом, перебирая бумаги. Поднял голову, увидел ее и без тени эмоций кивнул:

– Садись.

Трейси села. Рука у нее по-прежнему была на перевязи. Она положила ее себе на колени.

Ноласко, похоже, не спешил и продолжал читать. Несколько минут спустя он отложил документ.

– Из УПО жалуются, что ты их избегаешь.

– Я все еще на таблетках. Мой доктор говорит, что мне лучше повременить со слушаниями, пока не закончу прием. Пусть поговорят с моим адвокатом.

Ноласко откинулся на спинку стула.

– Мне нужно, чтобы кто-то собрал все бумаги по Ковбою и закрыл это дело. Да и в Комнате Банди пора прибраться. Бумаги разложить по коробкам и сдать в хранилище. Полагаю, у тебя есть для этого время.

Задание, конечно, было оскорбительным, но зато оно означало, что у Трейси будет законный повод несколько дней не появляться в Центре юстиции, и это ее устраивало.

– Не проблема, – ответила она.

– Вот и хорошо. Сразу и приступай к делу.

Она встала и пошла к двери. Пребывание в одной комнате с Ноласко вызывало желание немедленно принять душ.

– Ты должна была знать, что хорошо это не кончится, – сказал он.

Вот оно. Она подозревала, что босс не сдержится. Слишком уж у него большое эго, как будто сама природа предназначила его для того, чтобы быть ослом. Она развернулась: Джонни все так же сидел, развалившись, на своем стуле. Жалкий, ничтожный тип с задатками социопата. Трейси ему почти сочувствовала. Однако острее всего она ощущала сейчас другое: сомнение, которое временами накатывало на нее еще дома, в Седар Гроув, ощущение того, что в этой истории что-то не так.

Кроссуайт выдавила из себя улыбку.

– Я сообщу тебе, когда все кончится, – сказала она.

Выходные она провела с Дэном в Седар Гроув. Они готовили гурманские обеды, смотрели фильмы, валяясь на диване, заедали их попкорном и конфетами, долго спали. В понедельник утром она встала рано, чтобы ехать в Сиэтл, и почувствовала, что ей не хочется уезжать. Перспектива идти на работу уже не возбуждала ее, как прежде. Она решила, что готова поменять жизнь, оставить полицию и насовсем вернуться в Седар Гроув. Хотела было сказать об этом Дэну, но потом решила подождать – пусть это будет особый момент.

Понедельник и вторник она провела в Комнате Ковбоя, складывая в коробки опросные листы, блокноты, календари, вычищая ящики. С одной рукой это было не так просто, но она никуда и не спешила. К концу второго дня набила бумагами дюжину коробок, наклеила на них ярлыки и оставила в комнате, откуда их должны были забрать и перевезти в хранилище. Закрыв последнюю коробку крышкой, она остановилась и осмотрела помещение. Стены снова стали голыми, к старым дыркам добавились новые: от кнопок, на которых висели схемы и фото. Столы были пусты. Телефоны и компьютеры скоро тоже отключат. У этой комнаты была мрачная история, но итальянский обед, устроенный им здесь Верой, и тост Фаццио, когда они пили за командную работу, она не забудет никогда. Правда, теперь ей казалось, что она подвела и их, своих товарищей. Ведь у них у всех было одно желание – доказать, что Ноласко ошибается, и поймать Ковбоя.

Трейси погасила свет и уже собиралась закрыть дверь, как вдруг на ее столе зазвонил телефон. Она не хотела отвечать, уверенная, что это звонит босс, но передумала, решив, что не доставит ему удовольствия считать, будто она его избегает. Она снова включила свет, подошла к столу и подняла трубку.

– Детектив Кроссуайт, – сказала она. Ответа не было. – Алло?

Голос, мужской, промямлил в ответ:

– Извините. Я не думал, что вы прямо так ответите. – Не Ноласко и не Вик.

– С кем я говорю?

– Я лучше не буду называть себя.

– Ладно. Тогда что вы хотите?

– Это насчет Ковбоя.

– Если вы насчет вознаграждения…

– Дело не в вознаграждении.

– В чем же тогда?

– Мне кажется, вы не того парня убили.

Трейси опустилась на край стола. За время расследования она приняла немало звонков от людей, заявлявших, будто им известна личность убийцы, и теперь проявляла сдержанность. Наверняка это просто еще один псих, уверенный, что он-то как раз и раскроет преступление, или какой-нибудь экстрасенс, который сейчас объявит, что входил в контакт с душами убитых. Однако голос на том конце провода звучал спокойно и сдержанно, и это заставило ее усомниться. Это и еще то, что звонок был откуда-то из полицейского управления Сиэтла.

– Хорошо. Скажите, почему.

– Я не хочу говорить об этом по телефону.

– Скажите, откуда у вас этот номер?

– А разве это не номер опергруппы?

Он был прав, хотя этот номер не показывали по телевизору. Только человек, работающий в полиции, мог знать ее служебный номер телефона или как его получить.

– Скажите мне, где и когда.

– Вам решать, – ответил он.

– Знаете бар «Гувервилль» на Первой авеню?

– Найду.

Они договорились, что встретятся вечером.

– Как я вас узнаю? – спросила она.

– Я сам вас узнаю, – был ответ.

В «Гувервилле» оказалось полно фанатов «Маринерз». Команда играла сегодня домашнюю игру, а бар был как раз рядом с бейсбольным стадионом, где в этом сезоне надежда воспарила очень рано. Даже странно, зачем людям смотреть игру по телевизору, если всего в полумиле стадион, где то же самое можно увидеть живьем.

Трейси огляделась в поисках того, кто назначил ей встречу. Двое мужчин резались в пинбол. Стулья у барной стойки были заняты, почти все столики тоже. Когда никто не помахал ей и не проявил никаких признаков узнавания, она села за столик в кабинке напротив входа и заказала диетическую колу, а сама продолжала изучать лица в поисках того, кто казался рассеянным, скучающим или нервничающим.

Через пару минут худощавый мужчина с армейской стрижкой поглядел на нее, скатился с табурета у стойки и подошел. Трейси решила, что ему лет тридцать. Телосложением он напоминал не то мотогонщика, не то скалолаза, близко посаженные глаза смотрели пристально, выдавая определенную безжалостность, необходимую, чтобы преуспеть и в том, и в другом виде спорта. Она заметила обручальное кольцо на его левой руке и кольцо с эмблемой колледжа на правой, в которой он держал полупустую кружку пива.

– Детектив Кроссуайт. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

Трейси жестом пригласила его сесть. Под столом правая рука лежала на рукояти «глока».

– Интересное местечко, – сказал он.

– Мне его показал один друг. От центра довольно далеко, так что знают о нем только крутые ребята.

– Может быть, пару лет назад и я был бы одним из них, – сказал он.

– Да? А теперь?

– У меня двое детей. Те дни уже давно прошли. – Он откинулся на спинку сиденья, но тут же снова подался вперед – явно никак не мог найти удобную позу и расслабиться. Его взгляд метнулся к экрану телевизора, скользнул по стойке бара, снова вернулся к ней. Пальцами правой руки он постучал по краю стола. – Извините за такую шифрованную встречу.

– Может быть, вы все же назовете мне ваше имя?

– Кристофер Вуд.

– Давно вы уже в полиции, Кристофер Вуд?

Он резко выдохнул, как будто хотел усмехнуться.

– А вы молодец, быстро меня раскусили.

– При чем тут молодец? Вы звонили по внутреннему номеру. Только тот, кто работает в полицейском управлении, может иметь к нему доступ.

– Полтора года. На Северной территории.

Полицейские Северной территории патрулировали Аврору.

– Расслабьтесь, – сказала Трейси. – Я здесь только для того, чтобы слушать.

Вуд сделал глоток пива.

– Моя жена беременна.

– Поздравляю.

Снова половинка улыбки.

– Спасибо. Она педагог дошкольного образования. Раньше была. Теперь уже перестала. Дешевле, чтобы она сидела дома с детьми, чем платить за места для двоих.

– С деньгами туго. Я понимаю.

– Очень, – сказал Вуд.

– Так поговорите со мной. Почему вы думаете, что взяли не того парня?

Вуд сделал еще глоток пива.

– Я патрулировал в ночную смену, когда убили третью танцовщицу, Веронику Уотсон.

– Ясно.

– Совершал обычный объезд, по Авроре, у Восемьдесят пятой улицы. На том углу как раз мотель, где вы нашли ее тело.

– Верно.

– Я поворачиваю и вижу впереди автомобиль. С включенным стоп-сигналом.

– Который был час?

– От двух до двух тридцати ночи. Примерно тогда, когда, по словам медэкспертов, убили ту танцовщицу. Я смотрел репортаж онлайн.

– Вы остановили ту машину?

Вуд кивнул.

– Я спросил, что он тут делает так поздно. А он сказал, что для него это рано и что он идет на работу с тренировки. Он сильно потел, и на заднем сиденье у него была сумка, большая такая, вроде спортивной. Парень крупный. А еще он сказал, что ему надо на кошачий патруль.

– Что это такое?

– Он сказал, что у его дочки потерялся котик и что она по нему убивается, вот он и решил пойти, развесить листовки. – Вуд сунул руку во внутренний карман куртки, вытащил оттуда лист, развернул его и протянул ей.

Трейси посмотрела. Посреди страницы было черно-белое изображение кота.

– Ангус, – прочитала она.

– Как я и говорил, у меня у самого две дочки. Они бы тоже убивались, потеряйся у них кот. Поэтому я попросил у него объявление и сказал, что буду смотреть в оба. – Вуд ткнул пальцем в адрес под картинкой. – Два дня назад я проезжал в тех местах и вдруг вспомнил про этот адрес. Объявление было со мной. Пару дней назад у моих соседей как раз окотилась кошка, вот я и подумал, заеду-ка я к ним, узнаю про Ангуса, заодно спрошу, не захотят ли они взять нового котенка, если того не нашли. Вообще-то я подумал, что вдруг они после этого возьмут и позвонят моему сержанту, скажут, так, мол, и так, какой заботливый полицейский. Вдруг это ему понравится.

– И что же было, когда вы туда заехали, Кристофер?

– Дверь мне открыл какой-то парень, я показал ему это объявление. Он слегка удивился, но сказал, что нет, своего кота они так и не нашли. Сказал мне спасибо за заботу и взял у меня номер соседей, съездить, взглянуть на котят. – Вуд сделал еще глоток пива. – Так вот, это был не тот парень, детектив. Адрес был правильный, а парень, который открыл мне дверь, был не тот, кого я остановил в ту ночь. После этого у меня как будто в голове что-то щелкнуло, и кусочки стали становиться на свои места.

– Парень, которого вы остановили, мог ехать от проститутки или от торговца наркотиками, – предположила Трейси.

– Вряд ли. Тот парень, он говорил гладко и был хорошо подготовлен. Много вы видели наркош, особенно тех, которые сидят на мете, кому хватило бы предусмотрительности заготовить целую кипу листовок на случай, если его остановит полиция? Думаю, он нарочно их достал, чтобы сбить меня с толку, заставить забыть о процедуре.

– Вполне возможно.

– Этот парень раздобыл где-то настоящее объявление, а потом пошел и заказал копии. И еще он говорил так спокойно. Я это хорошо запомнил. Будь у него наркотики в машине, он бы наверняка нервничал, так ведь?

– А номер его вы записали?

Вуд поджал губы и отрицательно покачал головой.

– Я не занес его в компьютер. Я знаю, что должен был это сделать. Но я тогда подумал – ладно, отпущу я этого парня, что тут такого? Скажу ему про задние огни, и пускай себе едет. – Вуд заерзал. – Я должен был ввести его в компьютер. Знаю, что должен был, и тогда… мне прямо тошно делается, как подумаю…

– Не переживайте, – сказала Трейси. – Многие копы на вашем месте поступили бы точно так же. А что вы помните о его машине?

– Гибрид, но не дешевый, «Лексус» какой-то.

– Цвет?

– Черный или темно-синий.

Трейси вспомнила автомобиль на видео с парковки «Пинк Паласа», который крадучись выехал на темную улицу.

– Водителя описать можете?

– Да, могу. Выглядел он совсем не как наркоман. Здоровый такой, плечистый. Волосы темные. Спереди стоят торчком, иголочками.

Пульс Трейси участился.

– Если вы увидите его снова, опознать сможете?

– Вы имеете в виду, выбрать его из группы, как на опознании в полиции?

– Я имею в виду, вообще, узнать вы его сможете?

– Да, я его узнаю. Точно. – Вуд прищурился. – Думаете, он – тот парень?

– Кому вы еще об этом говорили?

– Никому.

– И не говорите. Поняли?

– Сто процентов. Я не могу потерять сейчас работу, детектив. Не знаю даже, что бы я стал делать… вы ведь понимаете?

– Ваша работа останется при вас.

– Но если взяли не того парня… это значит, что он все еще на свободе. Ковбой. И потом он убил еще ту девушку… – Голос у Вуда прервался. Глаза стали мокрыми, он отхлебнул еще пива.

– Вы в этом не виноваты. Посмотрите на меня, Вуд. – Он поднял глаза. – Это не ваша вина. Если вы не ошиблись и это действительно тот самый тип, то знайте – он убивает просто потому, что ему хочется убивать, и он бы все равно убил. Даже пропусти вы тогда через компьютер номер его машины, вряд ли бы это что-то дало. Вы все равно дали бы ему уехать. Вам понятно?

Вуд кивнул.

– А сейчас дайте мне какой-нибудь номер, по которому я смогу до вас дозвониться. Мне надо еще кое-что проверить, кое-кому перезвонить. Все, что я смогу сделать, чтобы вас прикрыть, я сделаю, Вуд, но вы должны сотрудничать со мной в этом деле.

– Я буду, – сказал он.

Трейси протянула ему салфетку и ручку из своей сумочки. Вуд написал на салфетке свой номер телефона и вернул их ей.

– Что мне теперь делать?

– Езжайте домой, к семье. И ждите моего звонка.

Трейси тут же помчалась к себе домой, в Западный Сиэтл, и схватилась за коробку с документами по «Грязному Эрни», которые Дэн привез из хранилища. Сердце ее колотилось как бешеное, ладони от волнения взмокли. В мозгу метались вопросы. Ребята из группы Риджуэя говорили ей, что этих типов обычно именно так и ловят. Подсказка приходит как-то вдруг, причем оттуда, откуда ее никто не ждет, мелочь какая-нибудь, оплошность, но благодаря ей ты вдруг понимаешь, что тот, кого ты ищешь, все время был под самым твоим носом. Такая у этих типов способность. Сливаться с фоном.

– Расслабься, – сказала она себе вслух. – Нечего бежать впереди паровоза. – В конце концов, вполне может оказаться, что Вуд ошибается и Ноласко, сколько бы он ни напортачил при аресте, все же взял верный след. Хотя внутренний голос продолжал твердить ей, что Дэвид Бэнкстон и Ковбой – не одно лицо. Трейси притащила коробку в гостиную, поставила ее на пол, сама опустилась рядом с ней на одно колено и принялась одну за другой вытаскивать папки, пролистывать страницы, просматривать документы. Минут через десять она нашла именно то, что ей больше всего хотелось найти, – платежные ведомости. Не отрывая глаз от листков с фамилиями, она встала и шагнула с ними к столу. Там она положила листы и продолжала вести пальцем по столбику фамилий до тех пор, пока не наткнулась на ту, которая была ей знакома.

В среду утром Трейси встала около половины пятого и поехала в Центр юстиции. Там она оставила машину на стоянке для сотрудников, поднялась в лифте на седьмой этаж и вошла в свой отдел в половине шестого утра, когда большинства детективов еще не было на месте, за исключением нескольких заядлых ранних пташек. Ей обрезали доступ к компьютерной системе, когда босс отправил ее на административную работу. В отсеке команды А она сразу подошла к столу Вика. Того не было на месте, но его компьютер был уже включен. Она села и пододвинула к себе клавиатуру.

– Ого! Профессор! – Фац вошел со сложенным спортивным разделом газеты в руках. – Что это ты тут делаешь в такую рань?

– Не знала, что ты уже здесь, – сказала она. – Ноласко отправлял меня прибираться за Ковбоем.

– Слышал. Сочувствую.

– Я хотела забрать у тебя то видео, сделанное у «Пинк Паласа», чтобы послать в хранилище со всем остальным барахлом вместе.

Вик вытаращил на нее глаза.

– И ты решила, что в пять часов тридцать минут утра для этого самое время? В чем дело, Профессор? Давай колись, обманщика не обманешь.

Она подождала, пока детектив из отдела ограблений пройдет мимо.

– Он еще где-нибудь в системе, Вик?

– Не знаю. Я слышал, все, что связано с этим делом, уже выскребли начисто и отправили туда, откуда ничто не возвращается.

– Я про твой компьютер.

– Это не Бэнкстон, да?

– Пока не знаю, Фац, но, кажется, нет. На твоем компьютере копия сохранилась?

– Черт, ты же знаешь меня, Профессор. Я вообще понятия не имею, какой кнопкой стирать.

Трейси встала и обвела глазами большую комнату с невысокими перегородками, чтобы понять, кто еще поблизости. Вик сел и принялся открывать какие-то порталы.

– Тут еще, – сказал он.

– Включи.

– Номерной знак не читается, Профессор. Мелтон увеличил все как мог, но цифры все равно неразборчивы.

– Все равно включи.

Фац запустил видео, которое команда Мелтона осветлила и почистила от зерна. Уолтер Гипсон и Анжела Шрайбер вышли из-за угла здания, направляясь к его автомобилю. Но Трейси внимательно смотрела в левый верхний угол экрана, где был виден кусочек улицы и где вот-вот должен был появиться автомобиль. Вот он, проехал по улице и ушел за край кадра. Гипсон выехал с парковки.

– Так, вот тут замедли, – сказала Трейси.

Вик нажал на пару кнопок. Видео продолжало двигаться, но медленно, кадр за кадром. Кроссуайт ждала. Машина снова появилась на экране.

– Останови.

Оба наклонились к экрану.

– Не годится, – сказал итальянец. – Номера все равно не видно.

– Дай мне. – Она протянула руку к мышке и пошевелила ее, увеличивая картинку.

– Слишком большое зерно, – повторил Фац. – Ничего не видно.

Но Трейси не интересовал номерной знак. Все ее внимание было приковано к решетке радиатора, где, сразу под капотом, красовался кружочек с гнутой буквой L. «Лексус».

В четверг ночью Трейси сидела в кабине своего грузовика и прихлебывала давно остывший кофе. Часы на телефоне показывали 1:27. Ровно три минуты спустя со своего места – а она стояла в глубине квартала, перпендикулярно ко входу в «Пинк Палас» – она увидела Криса Вуда, который вышел из здания. На голове у него была бейсболка, плотно натянутая на уши. Он спокойно подошел к своему минивэну, сел, завел двигатель и свернул с парковки налево. Кроссуайт выплеснула остатки кофе в окно, завелась и поехала за ним, то и дело поглядывая в зеркальце заднего вида.

В двух кварталах от «Пинк Паласа» она заехала на стоянку ресторана «Айхоп», объехала все машины сзади и встала рядом с минивэном. Вуд вышел и залез к ней в кабину.

– Это он, – сказал он сразу. – Тот парень, которого я тогда остановил. Сто процентов, он. Абсолютно уверен.

Трейси вынула наушники из ушей и потерла мочки – теплые, единственная часть ее тела, которая еще сохранила тепло. На улице было не особенно холодно – градусов сорок с небольшим. Сидеть на одном месте – вот самое трудное в наблюдении за объектом. Очень скоро все части тела затекают, любая поза становится неудобной. На улице ведь не выйдешь из машины и не начнешь прыгать или отжиматься у всех на виду. Конечно, со временем учишься, как малыми средствами бороться с онемением и затеканием конечностей – сгибаешь и разгибаешь пальцы, вращаешь ступнями, напрягаешь и снова расслабляешь отдельные группы мышц. Помогает. Но от холода не спасает, особенно когда на улице сыро. Такой холод проникает прямо до костей, и от него у нее болит ключица.

Чтобы скоротать время, она загрузила кое-что из старого рока 80-х: «Аэросмит», «Ван Хален», Спрингстин, немного «Джорни» и даже чуть-чуть «AC/DC». Музыка нужна была ей не для того, чтобы не заснуть, хотя после встречи с Кристофером Вудом она почти не ложилась. За прошедшие с тех пор трое суток у нее выработался определенный режим. Она возвращалась домой в пять – теперь это была не проблема, на работе она все равно почти ничего не делала, – ела, недолго смотрела телевизор, потом пробовала немного поспать, по большей части безуспешно. В полночь она подъезжала к «Пинк Паласу» и искала «Лексус». Иногда он оказывался на боковой улочке, иногда на парковке. Никакого принципа не было. И она тоже парковалась где придется, главное для нее было видеть машину Ковбоя, а с этим могли быть трудности, поскольку мест для стоянки было мало. Сегодня она встала примерно посредине короткой, засаженной деревьями улочки, которая шла перпендикулярно фасаду «Пинк Паласа», чуть-чуть забирая на восток. Вид на парковку оттуда открывался замечательный. Среднего размера внедорожник впереди создавал идеальное прикрытие и в то же время был не настолько высок, чтобы загораживать обзор.

Вскоре после часу машины на парковке клуба начнут редеть, клиенты поедут по домам. Сразу после двух из задней двери клуба выпорхнут танцовщицы. Остальные служащие тоже скоро выйдут за ними. Ковбой обычно уходил одним из последних. И каждую ночь ехал домой, хотя и не всегда одним и тем же маршрутом. Не желая привлекать его внимание к своему грузовику – вдруг он нарочно закладывает каждый раз такие петли, чтобы стряхнуть возможный «хвост», – она покидала его в нескольких кварталах от дома, а потом, покружив по району, возвращалась проверить, на месте ли «Лексус». Но даже убедившись, что тот мирно стоит на подъездной дорожке у дома, Кроссуайт каждое утро просыпалась в ужасе: вдруг развернет сейчас газету и увидит там заголовок, от которого ее затошнит.

И все-таки она не сомневалась, что поступает правильно.

Единственными коллегами-детективами, кому она доверяла, были Кинс, который еще не вернулся из Мексики, и Вик, который понимал, что кое-что происходит, но знал пока ровно столько, сколько она считала нужным ему сообщить, и большего не требовал. К Ноласко она пойти не могла. Подумывала обратиться напрямую к Клариджу, но, при существующих обстоятельствах – его карьера под угрозой, Трейси дискредитирована – он и слушать не станет о том, что Дэвид Бэнкстон не Ковбой, а сразу потребует доказательств. Но у нее ничего нет, только косвенные улики да слова одного молодого полицейского, который до смерти боится, как бы его не уволили из органов и не оставили семью без куска хлеба. А этого недостаточно. В офисе шерифа округа Кинг хранились целые коробки косвенных улик, указывавших на то, что Гэри Риджуэй и есть убийца с Грин Ривер, но потребовалось целых двадцать лет, чтобы анализ ДНК с мест преступления подтвердил, что это он. Говорят, Риджуэй выбросил комочек жевательной резинки, а детективы, которые следили за ним, подобрали его и передали на анализ. Только так его и прищучили. Правда это или городская легенда, Трейси не знала. Но твердо знала одно: ей нужны прямые улики.

Кроме того, она боялась, что, если она пойдет к Клариджу и даже уговорит его открыть это дело заново, информация об этом просочится в прессу. Такую громкую историю просто так будет не замять. И если она окажется в газетах или в теленовостях, Ковбой сбежит, поменяет имя, начнет новую жизнь где-нибудь в другом месте и снова будет убивать.

Оставался еще Дэн. Конечно, скрывать что-то от человека – не лучший способ строить отношения с ним, особенно если она все же хочет сделать следующий шаг и насовсем переехать к нему в Седар Гроув, но в данный момент эта дилемма была временно снята благодаря несовпадению графиков. Всю эту неделю Дэн был в Седар Гроув, где разбирался с делами, накопившимися за время его отсутствия. Когда он звонил, Трейси ему не лгала. Просто говорила не всю правду о том, какую информацию она получила, и о том, как проводила вечера. Она знала, что он попытается отговорить ее от исполнения того плана, который она считала наилучшим: сидеть каждый вечер в засаде у «Пинк Паласа» и ждать. Как долго – Кроссуайт не знала, но помнила слова Аманды Сантос о том, что когда серийного убийцу снова охватывает желание убивать, ему не хватает сил долго противиться. Ковбой будет искать случая убить. Вопрос только в том, когда этот случай представится. Но Трейси не даст осуществить задуманное.

Она сползла на сиденье пониже и снова воткнула наушники в уши. Спрингстин стонал что-то про малышку, чей папочка ушел, оставив ее дома одну, и про еще одного типа с «непреодолимым желанием»[45].

– Как в воду глядит, – сказала она вслух.

Первые капли дождя упали на ветровое стекло сразу после часа ночи. Прогноз обещал ливни ранним утром при кратковременных, но сильных порывах ветра. Трейси потянулась было к включателю дворников, но вспомнила про чистое ветровое стекло машины на заснеженной стоянке в Седар Гроув и опустила руку.

Перебирая плей-лист в своем телефоне, она смотрела, как капли дождя на стекле превращаются в струйки, а те сливаются в один сплошной поток.

Чем ближе подходил час закрытия клуба, тем больше Кроссуайт нервничала, в отличие от прошлых вечеров. Может, в ее организме просто накопился кофеин от выпитого за эти вечера кофе или сказывалась неистраченная физическая энергия, но чувство, что что-то должно произойти, не покидало ее ни на минуту. Откуда оно бралось, она не могла бы объяснить, как никогда не могла объяснить, почему еще в бытность ее патрульным полицейским что-то плохое вечно случалось в полнолуние. Видно, срабатывал какой-то инстинкт, нажитый за двадцать лет патрулирования улиц и дежурств в ночную смену – время гробокопателей, как говорят в полиции. Чутье подсказывало, когда обычная с виду дорожная пробка могла обернуться чем-то более серьезным, а контролируемая ситуация угрожала вдруг выйти из-под контроля, и в таких случаях Тейси всегда полагалась на интуицию и не забывала о самозащите.

Она разглядела какие-то размытые движущиеся пятна – это танцовщицы вышли из задних дверей клуба и разбегались по своим машинам под проливным дождем. Вскоре после них вышли служащие. Но того, кто был ей нужен, с ними не было – видимо, он пересчитывал выручку и закрывал кассу.

Дождь вдруг грянул сильнее, еще больше затрудняя обзор. Казалось, господь бог открыл где-то наверху большой кран и сливает небесное озеро. Задняя дверь клуба открылась, но из нее никто не вышел. Она догадалась, что Ковбой, должно быть, пережидает потоп. Но сверху лило как из ведра, и он, не выдержав, выскочил и легкими шагами, как танцор, запрыгал через лужи, которые расползались прямо на глазах. Быстро добравшись до «Лексуса», он сел в машину и захлопнул дверцу, но мотор сразу не завел. Хотя в предыдущие ночи уезжал без размышлений.

Несколько минут спустя фары вспыхнули, конусы света выхватили из темноты струи дождя. «Лексус» подполз к выезду с территории клуба, помешкал и свернул влево, к Авроре.

К дому.

Трейси завела двигатель и поехала к перекрестку. Повернула направо и пристроилась на комфортном расстоянии за «Лексусом». Дворники ритмично шлепали по стеклу. На перекрестке он свернул прямо на Аврору и выбрал направление на юг, то есть домой. Трейси, которая в кабине своего грузовика сидела выше основного потока машин, было удобно наблюдать. Он проехал еще квартал и перестроился на крайнюю правую полосу. Машина справа помешала немедленно повторить его маневр. Кроссуайт притормозила, пропуская ее, и пристроилась в двух машинах позади «Лексуса». Следующий светофор Ковбой миновал без поворота.

Машины ехали, вздымая фонтаны воды, канавы для стока воды переполнились моментально, огромные лужи местами выступали прямо на дорогу. Через два квартала Ковбой включил указатель поворота. И свернул на станцию техобслуживания с круглосуточным магазином при ней. Это было что-то новое.

Трейси проехала мимо станции, рассматривая ее в боковое и заднее зеркала. «Лексус» не остановился у колонки. Он объехал здание сбоку, и Кроссуайт было испугалась, что он сейчас выедет на соседнюю улицу. Но тут у «Лексуса» зажглись тормозные сигналы, и он встал. На ближайшем перекрестке Трейси развернулась, приехала назад и встала на парковке магазинчика наискосок от круглосуточного, откуда был хорошо виден «Лексус».

Она погасила свет, выключила дворники, но мотор не заглушила, и стала ждать.

У него было время убить.

Ему нравилась эта фраза. Нравилась заключенная в ней ирония[46]. Наверное, он услышал ее в фильме вроде «Американского психопата» – или в какой-нибудь странной ленте с Вуди Харрельсоном. Харрельсон постоянно снимается в таких – «Прирожденные убийцы», «Зомбилэнд», например. Трудно поверить, что начинал он с роли тупого как пробка бармена в сериале «Веселая компания», но именно она стала отправной точкой его актерских достижений.

Ему нравилось думать, что таким актером мог бы стать и он сам: разносторонним, изменчивым, играл бы разные роли; но не дали шанса.

Он подъехал к круглосуточному магазину на заправке и встал сбоку, подальше от ярких фонарей над колонками: понятно, что все камеры слежения тоже там. Дождь продолжал идти. Хорошо хоть уже не ливень, под который он попал, выходя с работы. Он чувствовал, как влага просачивается сквозь носки и туфли, как липнет к спине мокрая рубашка. Это раздражало, но не отменяло ощущения, как будто множество иголочек приятно покалывают его тело, ощущения, которое он испытывал, стоя в кулисах перед началом каждого шоу, ощущения, которое делало его живым.

Он надвинул пониже затасканную бейсболку с надписью «Маринерз» и заспешил от машины к магазину, входя в который опустил подбородок, чтобы не смотреть в электронный глазок. Внутри с потолка лилась джазовая музыка. Он кивнул человеку за прилавком: вежливо, но ненавязчиво, так, чтобы не обращать на себя лишнего внимания – и подошел к холодильнику. Нужно было глотнуть кофеина. День был длинный, а утро обещало быть еще длиннее. Девки успокоились с тех пор, как прошла новость о поимке Ковбоя, но это не значит, что с ними стало легче. Каждая воображает себя примадонной, а на деле паршивые сучки, все до единой.

Он положил на прилавок две банки энергетического напитка, пакет молока и полдюжины яиц. Все самое необходимое. Ничего особенного.

– Поздняя смена? – поинтересовался продавец.

– Наоборот, ранняя, – сказал он. – И пачку «Кэмел». Силвер.

– Обычные или длинные?

– Обычные.

– Так вы на работу?

– К несчастью. – Он положил на прилавок двадцатку. – Вот только заброшу все это домой. А пакет можно?

– Где же вы работаете в такую рань? – поинтересовался продавец, укладывая покупки в пакет.

– В аэропорту, – ответил он. Взглянул на часы. – И мне лучше пошевеливаться, а то как бы не опоздать.

Продавец отдал сдачу.

– Можно еще коробок спичек?

Продавец взял с прилавка два и бросил ему в пакет.

– Спасибо. Какой смысл в сигаретах, если их поджечь нечем, – сказал он. – Хотя, с другой стороны, может быть, лучше и не поджигать. – Он уже взял пакет, как вдруг идеальная двусмысленность пришла ему в голову – такая классная, что он не удержался и испробовал ее в деле. – Пора бы мне уже бросить, – произнес он, – но сегодня желание особенно сильно.

Трейси видела, как Ковбой вышел из магазина с коричневым бумажным пакетом в руках. Вытащил банку, открыл крышку и, запрокинув голову, сделал долгий жадный глоток. Затем метнулся к машине. На этот раз он не ждал. Выехал сразу на шоссе. Трейси казалось, что он нацелился в сторону юга и теперь следит за потоком машин, идущих к северу, выжидая момент, когда можно будет пересечь двойную желтую полосу.

Она не ошиблась.

«Лексус» выехал на поворотную линию, дождался, когда пройдет ближайшая машина, и пристроился за ней. Ковбой явно не собирался домой.

Почувствовав прилив адреналина, она нажала на газ, заранее выбрав себе место в потоке транспорта, и свернула на север. Оказавшись на дороге, она села повыше и сделала глубокий выдох. Самое время сосредоточиться на объекте. Движение, правда, не затрудненное, но машин достаточно много, так что и грузовик затереть могут, и Ковбоя, случись ему вдруг сделать неожиданный поворот, она может потерять.

Поднялся ветер, фонари, подвешенные на проводах над проезжей частью, заплясали и задергались, дождь громче забарабанил в ветровое стекло. Когда Ковбой подъехал к перекрестку, светофор пожелтел. Она ожидала, что он остановится, не станет рисковать налететь на штраф. Но просчиталась – нажал на газ, чтобы проскочить светофор до красного. Трейси тоже нажала на педаль акселератора, но тут же ударила по тормозам, когда машина впереди остановилась.

– Черт! – вырвалось у нее. Глазами она следила за «Лексусом», который продолжал двигаться на север, в надежде, что на следующем перекрестке он остановится. Пока она ждала зеленого, огромный доставочный фургон въехал на перекресток и загородил обзор. Шофер явно ждал, когда все проедут, чтобы сделать левый поворот.

– Ну давай же, – вырвалось у нее. – Поворачивай уже.

Фургон двинулся вперед, как раз когда свет стал желтым. Трейси могла бы ехать, для нее свет сменился с красного на зеленый, но фургон все еще торчал на перекрестке. Она нажала сигнал в тот самый миг, когда он двинулся вперед.

«Лексуса» нигде не было видно.

Кроссуайт продолжала ехать по Авроре, вертя головой и судорожно обшаривая глазами парковки перед мотелями в поисках «Лексуса». Потом вспомнила, что Ковбой любит парковаться на боковых улочках – Крис Вуд ведь говорил, что остановил его тогда в двух кварталах от мотеля.

На следующем перекрестке она свернула направо и поехала вдоль тротуара, замедляя движение на четырехполосных перекрестках, заглядывая в боковые улочки спального района, присматриваясь к припаркованным на них автомобилям. Дождь и наступившая ночь сделали и без того небогатое освещение еще беднее, но и машин было мало. Она сделала глубокий вдох, успокаиваясь, и постаралась собрать разбегающиеся мысли. Что там говорила им Аманда Сантос? Что Ковбой организован. Умен и осторожен. Не хочет, чтобы его поймали. Не хочет, чтобы его видели или даже слышали – видимо, поэтому и водит гибрид. Заботится о безопасности.

Трейси свернула направо, буквально заставляя себя ехать медленно. Значит, он не захочет встать перед жилым домом или под фонарем, на хорошо освещенной улице. Он постарается слиться с окружением. Оставив свою машину там, где она никому не бросится в глаза и не вызовет подозрения, будто он спрятал ее нарочно.

Ей вдруг стало жарко. Струйки пота потекли с висков, поползли по спине. В желудок как будто опустили тяжелый камень.

На следующем перекрестке она посмотрела сначала направо, потом налево, вглядываясь в промоину от дворников. У левой обочины примерно посередине квартала стоял синий седан; она нажала педаль акселератора, подъехала, встала рядом.

Он натянул футболку с капюшоном, надвинул пониже бейсболку и вышел на тихую боковую улицу; спортивная сумка в руках: парень идет на раннюю утреннюю тренировку, даже не совсем неправда. Актерская игра – это искусство подачи. Он прочел с полдюжины книг по методике игры и закончил столько же курсов, и везде учили одному: как с помощью тела убедить свой мозг, что ты и есть тот, кого тебе надо сыграть. Особенно ему нравился метод Станиславского. Ли Страсберг тоже ничего[47]. Когда-то он даже хотел поступить в его актерскую школу в Нью-Йорке. Талант у него для этого был. Денег не было.

Он почувствовал, как начинает действовать энергетический напиток, хотя, может, это было предвкушение представления. Вторая банка лежала в сумке, вместе со спичками и сигаретами.

– Пора бы мне уже бросить, – сказал он сам себе, улыбаясь при одной мысли об этом. – Но сегодня желание особенно сильно. – Эта строчка нравилась ему почти так же сильно, как «У него было время, чтобы убить».

Он уже обещал себе, что Габи – так он называл Габриэль Лизотт – станет для него последней, на время. Еще он говорил себе, что пора, наверное, поменять город, как он сделал после Бет Стинсон, пожить где-нибудь в другом месте. Полиция уже дышала ему в затылок, он это чувствовал. Еще когда сформировали опергруппу, он понял, что копы взялись за дело всерьез. Так было с Банди и с Риджуэем. Это для избранных. А еще он получил от них кличку – Ковбой. Что ж, неплохо. Конечно, Городской Ковбой или Аптечный Ковбой[48] было бы лучше, но и это неплохо.

– Ковбой, – произнес он вслух.

От Стинсон до Хансен прошло целых девять лет, черт, почти десять. Стинсон была у него первой. Те ощущения остались с ним навсегда. Все равно как премьера долгожданного спектакля. Возбуждение такой же силы. Тяга жила в нем все эти годы, но он не решался ей уступить. К тому же он не знал, где найти нужных женщин. Но как-то ему на глаза попалась статья о педофилах, где говорилось, что они всегда собираются там, где дети. Ему стало противно, зато у него появилась идея – почему бы не устроиться работать в стрип-клуб? Где еще искать шлюх, если не там? Где проще всего приучить их к себе, расположить, вызвать доверие? И где удобнее прятаться, как не на самом виду? Так что он пошел в клуб, в такой, где его никто не знал – он назывался «Грязный Эрни и его голое шоу», и хозяйка, – кстати, женщина, дополнительный момент возбуждения для него, – тут же взяла его на работу. Через два месяца он уже был управляющим. Еще бы! Он был пунктуален и вкалывал на совесть. Но времени не терял – приглядывался к танцовщицам, решал, с которой начнет. И тут в клуб поступила Бет Стинсон с подружкой. Подружка недолго продержалась, ушла, но Стинсон оказалась шлюхой от природы – танцевала под прозвищем Сисястая Бет, и не зря. Фигура – потрясная. Компактная, но подержаться было за что. И наивная – только что из школы.

Он не спешил – познакомился с ней, подружился, вызвал к себе доверие. Болтал с ней между ее выходами на сцену и работой в комнате для ВИП-персон. Когда ее подружка ушла из клуба, Стинсон стало не с кем поговорить, кроме него. Скоро она так к нему привыкла, что стала сообщать ему даже самые интимные подробности своей жизни – например, что она была проституткой, в чем он и так почти не сомневался. Прямо как его мамаша. Она сказала, что это только для заработка, чтобы по счетам платить. Но он-то знал, что к чему. Шлюха – она и есть шлюха. Их к этому тянет.

Когда Стинсон сказала, что водит домой мужчин, ему стало так противно, что он едва сдержался, только актерская выучка помогла. Зато ее откровенность помогла ему придумать, как обставить все так, чтобы не попасться. Надо просто дождаться ночи, когда она будет не одна, а с очередным мужиком. Его отпечатки будут тогда по всей комнате, как и отпечатки других клиентов. И его ДНК тоже. С этого начинался его план. Он узнал адрес и съездил на разведку: тихая улица в спальном районе, без фонарей. Соседи, похоже, не любопытные.

Только хозяйка подпортила ему так удачно начинавшееся дело: пришла и сказала, ищи, мол, новую работу, все равно власти нас закроют рано или поздно. Вскоре после этого разговора, в субботу, Стинсон опоздала на работу. Когда он спросил у нее, почему, она ответила, что дома засорился унитаз, и пришлось вызывать мастера из «Рото-Рутерс». Тот провозился несколько часов, прежде чем нашел и вычистил засор, весь ковер в спальне своими следами испачкал.

Он сразу понял: теперь или никогда. Актерская профессия научила: успех приходит, когда подготовка сочетается с верным случаем. Если хочешь добиться успеха, будь готов, когда появится твоя роль. Это была его роль. Его шанс.

Он подошел к Стинсон, когда она уже заканчивала смену, и спросил: что, если он заглянет сегодня после работы к ней? Она не против? Она кокетливо улыбнулась ему и сказала, что их обоих выгонят, если босс об этом узнает, но голосок зажурчал как-то совсем по-новому. Он сказал, что ей незачем об этом беспокоиться. Ему тоже нужна работа, и он будет молчать. К тому же вскоре им обоим предстоит искать себе другое место. И она пригласила его к себе.

Порыв ветра швырнул пригоршню дождя в лицо, едва он завернул за угол. Шатер у входа в мотель горел красным, выделяясь даже на фоне хаотической линии горизонта Авроры с ее фонарями и рекламными щитами, огни которых двоились теперь в мокрых тротуарах и лужах на шоссе. Он подошел к мотелю сзади и по бетонной дорожке вышел под арку, которая вела на парковку.

Со Стинсон все прошло не совсем так, как он рассчитывал. С премьерами часто так бывает. Искусством обращения с удавкой он овладел давно, но вот придумать, как задушить женщину так, чтобы совсем не прикасаться к ней руками, пока не смог. Он терпеть не мог прикосновений своей матери, зная, какие гадости она проделывает со всеми этими мужиками, которых приводит домой, где она их трогает и где они трогают ее.

Когда он постучал в дверь Стинсон, то испытал то же чувство, что и перед выходом на сцену, когда он уже в образе – совершенно другой человек, и ни одна душа в зале не знает, кто он такой на самом деле. И в целом представление получилось неплохое, просто не лучшее, на что он способен. Он отчаянно ждал второго шанса, чтобы внести поправки, но знал, что пока не готов. Знал, что провальное представление прикончит его карьеру, что ему еще многому надо научиться, усовершенствовать, особенно с веревкой.

А вот что пошло точно по его плану, так это арест мастера из «Рото-Рутерс». И все же он решил, что лучше пока оставить место действия. Почему бы и нет? Все равно «Грязный Эрни» закрывается, надо искать другую работу. А если он хочет стать актером, то куда ему и податься, как не в Лос-Анджелес, где можно заняться профессией, а может быть, и схватить удачу за хвост.

В Лос-Анджелесе, полностью посвятив себя работе, он обнаружил, что ему легче справляться со своей тягой. Целыми неделями, иногда и месяцами он даже не вспоминал о Бет Стинсон. Свою жену он встретил на постановке «Полета над гнездом кукушки». Он играл Макмерфи, главную роль. Режиссер был очень им доволен и сказал, что он просто рожден, чтобы играть эту роль. Жена играла сестру Рэтчед. Вот они с ней зажигали на сцене. В первый раз, когда они только репетировали то место, где Макмерфи душит медсестру, он сразу почувствовал себя таким живым и таким сильным. Он почти сделал это, почти выдавил из ее горла жизнь прямо там, на сцене. Режиссер сказал, что потрясен, насколько правдоподобно он сыграл. Когда три месяца спустя спектакль закрылся, тихая гражданская церемония в городском суде сделала их мужем и женой, после чего они еще несколько месяцев отжигали в спальне.

Он заказал себе снимки крупным планом, нашел агента, даже снялся в рекламе зубной пасты. Но агент – вернее, агентша оказалась подлой бабой, ей нужны были только его деньги, которые он платил ей за уроки актерского мастерства. Он платил больше, чем зарабатывал, и, когда отказался ходить на ее уроки, она перестала приглашать его на прослушивания. Когда надавил на нее, сказала, что он не подходит ни для одной роли. Все это начинало бесить, то, как люди лизали нужные задницы, чтобы получить роль, и строили пакости соперникам. А тут еще жена начала ныть, требовать, чтобы он устроился на нормальную работу; нужны были деньги. Она забеременела и хотела уехать из Лос-Анджелеса. Так и получилось, что они собрали вещи и переехали в Сиэтл.

Все разваливалось. Ничего не получалось так, как он задумал. Он затаил обиду на жену, стал испытывать по отношению к ней тот же гнев, что когда-то по отношению к матери. Он не мог больше играть, ему некуда было направлять свою энергию, а без возбуждения, которое давала ему сцена, вернулась тяга, и он больше не мог ее игнорировать. И не хотел.

Репетировал днем – учился на сайтах садо-мазо, как связать женщине руки и ноги, как набросить удавку ей на шею и пропустить веревку по спине к запястьям и лодыжкам. Он узнавал, какими препаратами для усыпления жертвы пользуются те, кто любит заканчивать свидания изнасилованием, и остановился на рогипноле. Когда был готов, стал искать подходящую шлюху для своего следующего представления и зачастил в клуб «Танцы голышом». Он не боялся, что там его кто-нибудь вспомнит. Туда в основном ходили всякие подонки. Остановил свой выбор на Николь Хансен, когда один из клиентов сказал ему, что эта танцовщица доступна после шоу и что он сам сегодня ночью идет к ней. Он покинул клуб раньше и ждал в машине. Когда тот тип вышел, он проследил его до мотеля, дождался, когда тот уйдет. После он постучал в ее дверь, протянул ей бутылку водки и сказал:

– Гэри говорил, ты любишь повеселиться.

И этого оказалось довольно.

Столько лет прошло, а ощущения были так же свежи, как с первой, – снова премьера, только на этот раз все прошло без сучка без задоринки. Он обнаружил, что возвращение к роли дается ему с легкостью. А когда все кончилось, он понял, что его тяга не прошла. Ему хотелось сделать это снова.

В «Пинк Паласе» женщин было куда больше, было из кого выбирать. Анжела Шрайбер начала приводить в клуб своего бойфренда. Сама напросилась. На Веронику Уотсон его выбор пал, когда ее дружок сказал, что она зарабатывает больше денег ночью, после смены. Придурок едва не испортил ему представление в тот раз – ввалился в комнату мотеля посреди ночи, деньги ему, видите ли, понадобились. Пришлось отсиживаться в ванной, пока тот не уйдет. Позже инцидент обернулся удачей – дружок стал подозреваемым. Как будто у этой мелкой вонючки хватило бы ума стать Ковбоем. И все же внезапное вторжение напугало его, так что он покинул мотель, обещая себе, что Уотсон будет последней, по крайней мере, на время. Он подумывал о возвращении в театр – может, удастся заняться импровизацией или стать комиком. Но при его ночной работе в какой театр его возьмут?

И тут подвернулась возможность с Габи. Клиент, которого танцовщицы называли Мистером Адвокатом, пришел и нанял ее для танца на коленях. Это было необычно. Габи была крохотной. А Мистер Адвокат предпочитал женщин, у которых на костях мясца побольше. Когда Габи вышла из комнаты для приватных танцев, улыбка у нее была от уха до уха. Он спросил у нее, все ли в порядке, но она только продолжала улыбаться. Позже он услышал, что Адвокат дал Габи пятьдесят долларов на чай, и заподозрил, что клиент не просто так швыряется деньгами. Он явно будет ждать чего-то взамен. Он решил проверить, не подводит ли его интуиция, и не прогадал. Габи назначила свидание. Все, что от него требовалось, – это быть возле мотеля и ждать, когда Адвокат выйдет.

После того представления, которое оказалось его лучшим, он уже не думал о том, чтобы остановиться. Он искал следующую жертву.

И снова удача сама постучалась в его дверь. В клуб пришла работать Рейна. Вообще-то ее имя было Реина, но она решила, что с другой буквой будет интереснее – «Знаешь, в Сиэтле ведь всегда идет дождь»[49]. Родом она была из маленького городка в Техасе и быстро набирала популярность у посетителей. Им нравилось ее узкое тело гимнастки с шарами хирургически увеличенных грудей. Она обесцвечивала волосы добела, оставляя кое-где золотистые пряди, что выглядело нелепо при ее темных бровях, которыми она напоминала ему мать – та тоже надевала светлый парик, а брови подводила черным. Стоило поговорить с ней один раз, и он понял, что ее-то он и убьет.

Рейна сказала ему, что сняла комнату в задней части мотеля, на первом этаже – номер 17.

– Это мое счастливое число, – заявила она. Знала бы она! Она сказала, что наберет ему, как только ее клиент уйдет, но он попросил ее просто выставить в окне карточку клуба «Пинк Палас» – такие раздавали всем танцовщицам для рекламы. Не нужны ему никакие эсэмэски на его телефоне. Танцовщицы, конечно, бывают туповаты, и полагаться на их соображалку нельзя, но он решил, что если зайдет и окажется, что предыдущий клиент еще на месте, придумает какой-нибудь экспромт и отменит встречу. Ничего страшного, подумаешь, ошибочка вышла.

Подойдя к 17-й комнате, он увидел карточку в окне. Тихо постучал. Она открыла – на ней была прозрачная розовая кофточка. Не скрывавшая ни формы ее грудей, ни темных ореолов вокруг сосков, ни черного треугольника внизу живота.

– Привет, – сказала она.

Он поставил свою сумку на кровать.

– Что это у тебя там? – спросила она слегка врастяжку, как в Техасе.

– Смена одежды, – сказал он. – И кое-какие безделушки.

– О-о! – проворковала она. – Можно мне посмотреть?

И она потянулась к сумке, но он схватил ее за запястье. Надо не забыть, что коснулся ее. Ему уже хотелось вымыть руки.

– Пусть лучше будет сюрприз. Не волнуйся, ничего страшного, никаких цепей или хлыстов. Все у меня в голове.

Обычно он просил их раздеться к тому времени, когда он выйдет из ванной. Это экономило время. Но эта и так уже была практически голой. Он взглянул на телевизор в углу: встроенный видак и DVD на месте.

– Можешь включить пока телевизор? Я принес фильм. – Он расстегнул сумку и протянул ей кассету. – Поставь ее, но не начинай. Я хочу посмотреть ее с тобой целиком.

Он вытащил бутылку вина.

– Может, выпьем?

Она заулыбалась.

– Хорошая идея.

– Я пойду в ванную, помою там заодно стаканы. Никогда не знаешь, кто был в этой комнате до тебя.

Он принес сумку в ванную и поставил ее на пол. Осторожно, стараясь не касаться никаких поверхностей. Натянул пару перчаток из латекса, достал рогипнол. Опустил таблетку в один из двух пластиковых стаканчиков и налил вина. Потом посмотрел на себя в зеркало, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, входя в роль. И в это же время он услышал голоса, доносящиеся из комнаты. Его сердце бешено забилось. Но он узнал музыку – вступление. Увертюра. И тут же почувствовал прилив адреналина.

Она включила кассету.

Он выхватил из сумки нож, распахнул дверь и ворвался в комнату.

Она повернулась к нему от телевизора, ее взгляд был полон отвращения. В руках она держала пульт.

– Что это за фигня такая? – сказала она. Тут ее взгляд скользнул на его руки, и ее глаза распахнулись. Она швырнула в него пультом, бросилась к двери, но он увернулся, нагнал ее и навалился всем телом, подавляя сопротивление. Зажал ладонью рот, чтобы она и пискнуть не могла, приставил нож к горлу.

– Будешь делать все так, как я скажу, – заговорил он. – Сегодняшняя ночь может стать веселой, а может – последней в твоей жизни. Мы друг друга поняли?

Она кивнула.

– Вот и хорошо. Мне бы не хотелось перерезать тебе горло.

Увертюра закончилась.

Время начинать представление.

Трейси в досаде шлепнула ладонями по рулю – она догадалась, что это не «Лексус», еще до того, как увидела знак на решетке радиатора. Нажала на газ и понеслась к перекрестку, хотела проехать, но увидела большой желтый знак – тупик. Тогда она принялась внимательно оглядывать окрестности. Одинокий фонарь. Дома по одну сторону улицы. По другую – изгородь из сетки-рабицы, обшитая деревянными планками изнутри, чтобы не так просвечивала. Кроссуайт медленно поехала вдоль изгороди, вглядываясь в просветы между деревяшками – задний оштукатуренный фасад какого-то магазина, синие мусорные баки с торчащими из них картонными коробками.

И «Лексус».

Она нашла его автомобиль.

Значит, и он где-то рядом; вряд ли он рискнет пойти далеко – слишком поздно.

Трейси резко развернулась, выехала на перекресток и сделала левый поворот на Аврору. Ближайший мотель был на углу. Она въехала на стоянку, выпрыгнула из кабины и заспешила в офис. Не зажившая до конца ключичная кость заныла от напряжения.

Служащий у себя за конторкой смотрел телевизор. Он страдал ожирением, так что ему трудно было даже подняться с места.

– Чем помочь?

Она показала ему значок.

– За последний час молодая женщина, одна, приходила, чтобы снять комнату?

Мужчина поправил козырек красной кепки с рекламой автомастерской.

– Нет.

– Жизнь этой женщины в опасности. Если она здесь, я должна знать.

– Никого такого не было, – отвечал ей толстяк, на этот раз более озабоченно. – Семья какая-то заехала сразу после полуночи. И все, никого больше. А какая она из себя?

Трейси не знала. И уже смотрела сквозь стеклянную дверь на мотель напротив.

– Спасибо, – бросила она, выходя.

Описав на грузовике широкую дугу по стоянке, Кроссуайт вылетела на улицу. Машина, ехавшая в северном направлении, отчаянно засигналила, когда грузовик выскочил на дорогу прямо перед ней и встал, зацепившись левым передним колесом за бордюр. Трейси исправилась и въехала на стоянку мотеля. Табличка показывала, что вход в приемную с заднего фасада здания.

Из-за конторки ее приветствовала женщина крепкого сложения, с дыркой на месте переднего зуба. Трейси показала ей значок.

– Я ищу женщину, она пришла, скорее всего, одна, примерно час тому назад. Могла попросить комнату окнами не на улицу – чтобы потише, поспокойнее.

– Да. Приходила одна, минут сорок пять назад. – Женщина говорила с сильным восточноевропейским акцентом.

– В какой она комнате?

– В 27-м.

– Мне нужно туда попасть.

Женщина взяла пластиковую карточку-ключ, висевшую на крючке у вытяжного шнура.

– Идемте, я вас провожу.

Трейси пошла за ней. При ее размерах женщина двигалась на удивление ловко. Они быстро поднялись по внешней лестнице и свернули налево, на площадку второго этажа. Трейси считала номера на дверях: 24, 25, 26. Когда они подошли к двери с номером 27, женщина постучала в нее – видимо, по привычке, – а Трейси не успела ее остановить.

Кроссуайт взяла карточку и вставила ее в замок. Зажегся красный свет. Она вытащила карточку и попробовала снова. Опять красный.

– Медленней. Надо медленней. – Женщина взяла у нее карту и провела через щель замка. Загорелся зеленый.

– Встаньте за стену, – скомандовала ей Трейси. Здоровой рукой она распахнула дверь настежь, и только потом потянулась за пистолетом.

Женщина сидела в постели, натянув простыню до подбородка. Глаза у нее были круглые. На кровати возле нее стояла сумка с большим ассортиментом разных эротических игрушек.

– Где он?

Женщина молча указала на ванную.

Трейси встала сбоку от двери и потянулась к ручке. Заперто. Она стукнула в дверь. Та ответила глухим звуком.

– Полиция. Открывайте.

Не слыша никакого движения внутри, она сделала шаг назад, ударила ногой в ручку двери и отскочила в сторону, когда дверное полотно с грохотом повалилось внутрь. Никаких выстрелов не последовало. Только мужской голос визжал изнутри:

– О’кей, о’кей, о’кей!

Трейси обогнула косяк и взяла его на мушку. Голый мужчина съежился в ванной, выставив перед собой руки, точно маленький мальчик, который пытается защититься от неминуемой порки.

– Простите. Извините.

Это был не Ковбой.

Он перестелил постель, до последней складочки разгладил покрывало, аккуратно свернул ее одежду и сложил стопкой в углу. Потом сел смотреть мультики.

«Сделай дело, а уж потом смотри свои мультики».

Он взглянул на часы и вытряхнул из пачки сигарету.

– Ты куришь? Отвратительная привычка. Но бывают моменты, когда и от нее есть польза. – Еще один афоризм. Надо записать, а то забудет.

Рейна простонала что-то в ответ, но кляп во рту не давал разобрать, что именно. Он не успел дать ей рогипнол, так что она была в себе и следила за каждым его движением. Теперь, когда он связал ее и заткнул рот, в этом была даже своя пикантность. Как будто добавил фразу от себя на сцене, в живом представлении – и страшно, и возбуждает.

Он закурил сигарету, подался вперед и прижал кончик к ее торчащей вверх ступне. Она дернулась и напряглась, затягивая удавку. Когда петля сдавила ей шею, глаза выпучились. Господи, до чего же ему нравилось, когда у них вот так выпучивались глаза. В этот миг можно было заглянуть им прямо в душу и увидеть их такими, какие они есть – без претензий, без грима и без костюмов: просто шлюхи, голые и неприкрашенные.

Она застонала, кожа на ее ступне покраснела и задымилась. Судорога прошла по мышцам ног. Он почувствовал, что с этой все закончится быстро. Может быть, даже чересчур быстро. А ему этого не хотелось. Может, без сигареты? Он взялся за веревку на ее спине и потянул по направлению к голове, поднимая ей ноги.

– Ш-ш-ш, – прошептал он. – Расслабься. Вот так. Дыши. Ну что? Легче? А теперь смотри мультфильм. Это один из моих любимых. Ты же не хочешь его пропустить?

Трейси выбежала из комнаты на площадку второго этажа. Сверху ей была лучше видна улица. Следующий ближайший мотель был к северу от этого, примерно на середине квартала, наискосок от того места, где она стояла сейчас. Лестница задрожала под ней, и металлические перила загромыхали, когда Кроссуайт понеслась вниз, почти не замечая любопытных лиц, которые выглядывали из-за занавесок на окнах. На улице она даже не стала садиться в грузовик, а так и бросилась на ту сторону, бегом. У бордюра замешкалась, оценивая плотность движения, и кинулась в него, как в реку, проскочив под носом у грузовика. Шофер поглядел на нее как на сумасшедшую. На дальней полосе громко забибикала и резко остановилась какая-то машина.

– Эй, красотка! – высунулся из нее какой-то парень. – Куда это ты так спешишь? – Трейси обежала его капот.

Вскочила на тротуар, отталкиваясь от воздуха одной рукой, а другую плотно прижав к телу, чтобы уменьшить боль. Нашла вывеску «Приемная» и дернула на себя стеклянную дверь. Та задребезжала, но не открылась. Она выругалась и начала колотить по стеклу. И только тут заметила справа от двери звонок и карточку. На кусочке картона размером три на четыре дюйма было написано:

Она надавила на кнопку звонка и, сложив ладони чашечкой, прижала их к стеклу и заглянула внутрь. Босоногий мужчина в футболке вышел из-за угла, на ходу застегивая шорты. Трейси прижала к стеклу жетон.

Дверь он открыл быстро.

Все еще запыхавшись, Трейси выдохнула:

– Я ищу женщину. Она пришла одна, час или полтора назад, попросила комнату, на час или на два.

– Эй, я вас знаю: вы ведь детектив, вас показывали по телику. Вы еще охотились за тем серийным убийцей, Ковбоем.

– Женщина в последние полтора часа приходила?

– Я думал, того типа поймали.

– Слушайте, что я вам говорю. Жизнь этой женщины в опасности, мне нужно ее найти. Вы давали какой-нибудь женщине ключ?!

– Ага. Да. Женщина приходила, – торопливо заговорил он. – С час тому назад. Маленькая. Блондинка.

– В какой комнате?

– Я не… Я не помню номер. Я… Мне надо посмотреть.

– Быстрее. – Трейси бросилась следом за ним к конторке, заваленной пачками бумаг, стикерами и фрагментами газеты. Мужчина начал рыться во всем этом. – Какая комната? – торопила его Кроссуайт.

– Я не… Я не… – Он повернулся и начал рыться в других бумагах на столе за конторкой. – Вот. Вот она. В семнадцатом.

Ноги женщины снова задрожали. Мускулы под мокрой от пота, влажно блестевшей кожей походили на натянутую тетиву, так она старалась сохранять позу и не затягивать веревку.

Долго она не выдержит.

– Посмотри еще вот этот, – сказал он. – Птичка – птенец ястреба, и, хотя он раз в десять меньше петуха, тот все же его естественная добыча. Такой у него инстинкт. Он не может от него отказаться. Он запрограммирован на убийство петуха, потому что… в общем, потому что он такой есть.

Он протянул руку с сигаретой к ее подошве и с силой вдавил горящий кончик в уже обожженное место. Женщина напряглась и застонала, звук уходил в кляп. Ноги вытянулись, тело судорожно забилось. Он еще глубже втер в ее подошву горящую сигарету, спазмы стали сильнее. В горле забулькало, и тонкая струйка крови показалась из-под веревки, которая сдавливала шею.

До конца мультфильма она не доживет.

– Хочешь узнать, чем кончится? – спросил он ее.

Трейси выскочила на улицу, как только ключ оказался у нее. Обычный ключ, с зубчиками. Пробежала глазами по фасаду здания, пока не уперлась ими в самую дальнюю дверь, в нише под знаком «Выход». Вот она, та комната.

Пробегая через парковку, Кроссуайт смутно чувствовала, что служащий, кажется, бежит за ней. В комнате работал телевизор: шторки голубовато светились, мелькали тени. Она приложила ухо к двери, услышала музыку, тихонько вставила в скважину ключ, повернула, нажала на ручку. Дверь не подавалась. Он закрылся изнутри на щеколду. Трейси достала «глок» и сделала от двери шаг. Прицелилась, выстрелила и пинком распахнула дверь.

Он сидел к двери спиной, приставив к горлу молодой женщины нож с длинным зазубренным лезвием. Та была связана и душила себя.

Трейси опять прицелилась.

– Опусти нож, Набиль.

Управляющий клубом «Пинк Палас» широко улыбнулся.

– Я опущу нож и получу пулю.

Трейси повернула голову к служащему, который застыл снаружи, как изваяние; поймав ее взгляд, он тут же развернулся и бегом бросился в офис.

– Отпусти ее, Набиль.

– Не могу, – сказал тот. – Представление еще не кончилось. Представление всегда надо доводить до конца.

Трейси взглянула на экран телевизора – мультик про Багза Банни. Посмотрела на женщину. Грудь у той часто поднималась и опадала. Какое-то шипение вырывалось из-за пропитанного слюной кляпа.

– Убери, по крайней мере, кляп, дай ей вздохнуть.

– Как вы нашли меня, детектив? Как вы узнали? – Котар не выказывал ни тревоги, ни тем более паники. Голос звучал спокойно и ровно. Он взялся рукой за веревку, ноги женщины поднялись. Дыхание стало ровнее.

– Тебя остановил на улице полицейский. Ты рассказал ему, что едешь расклеивать объявления о пропаже кота.

Котар улыбнулся.

– Кота Ангуса. А он сказал, что у него тоже дочки и что они убивались бы, пропади у них кошка. Он даже взял у меня один листок. И что, он позвонил по номеру, который там был указан?

– Нет, зашел сам.

Котар усмехнулся.

– Добрый самаритянин. Надо же. Этого я не предусмотрел. Интересно, почему такие истории никогда не печатают в газетах и по телевизору тоже не показывают? Журналисты только и делают, что ругают вас на все корки; вам это еще не надоело?

– Да, надоело, – сказала она, понимая, что надо, чтобы Котар продолжал говорить и оставался спокойным. Она почувствовала, что для него это спектакль, и надо, чтобы убийца был уверен до конца: звезда этого спектакля – он сам. Не опуская пистолета, она спросила:

– Можно я сяду?

– Только не на кровать, – тут же ответил он. – Я ее только что заправил. На стул – пожалуйста.

Она подтянула к себе стул от письменного стола и расположила его так, чтобы ее было видно через открытую дверь с парковки. Снаружи снова пошел дождь.

– Это всегда тяжело вынести, – сказал Котар. – Ты играешь роль, выкладываешься, а критиков хлебом не корми, дай разобрать твою игру по косточкам. Та блондинка с восьмого канала явно имеет что-то против вас.

– Похоже, правда?

Трейси повела плечом и сморщилась от боли.

– Я про это читал, – сказал Котар. – Плечо?

– Ключица.

– Больно, наверное.

– Даже странно, до чего сильно, такая ведь маленькая косточка. – Женщина послала Трейси умоляющий взгляд. – Может, отпустишь ее, Набиль?

– Не могу. Нельзя останавливаться.

– Ты ведь уже останавливался раньше.

– Откуда вы знаете?

– Ведь это ты убил Бет Стинсон почти десять лет назад.

Котар широко улыбнулся.

– Вы молодец. Нет, в самом деле молодец.

– А я вот подумываю бросить, – сказала она, ломая голову, куда, мать их, подевалась вся полиция и догадался ли этот дурак позвонить в 911. В то же время она ждала подходящего момента, чтобы выстрелить.

– Почему?

– Устала я от этого дерьма, Набиль. От всей этой возни подковерной.

– Это мне знакомо. Из-за этого и я бросил театр. А чем займетесь?

– Буду работать в школе.

– Я и это про вас читал. Что вы преподавали, биологию?

Женщина опять задыхалась, давясь кляпом. Котар бросил на нее раздраженный взгляд, как на досадную помеху, и снова потянул за веревку, создавая слабину. Та, кажется, перевела дух.

– Химию.

– Вам нельзя бросать. Вы бросите, а дураки останутся.

– Может быть, и так, – сказала Трейси. – Ну а ты? Что бы ты стал делать, не будь ты управляющим в клубе?

– Со мной все просто. Я был бы актером.

– Вот как? В кино снимался бы?

– Со временем, может быть. Но сначала я бы вернулся в театр. Сцена – моя страсть.

– И у тебя получалось?

– Да. Я умел вживаться в роль, как никто, понимаете? Режиссеры в один голос твердили мне, как я убедителен.

– А у тебя была любимая роль?

– Конечно, была. Макмерфи. «Полет над гнездом кукушки».

– Хорошая роль.

– Да. Я думал, с нее моя карьера так и взмоет.

– А что случилось? – Женщина на полу как будто затихла.

– Меня поимели. Случается. Лос-Анджелес – общественная уборная, а не город. Там кругом одни подонки. Актерство – дело такое: если ты не зарабатываешь много, значит, ты вообще ничего не зарабатываешь. К тому же теперь я работаю по ночам. По счетам-то ведь платить надо?

– Надо. – Трейси бросила взгляд во двор – патрульной машины все не было. Она вспомнила, как Сантос говорила ей, что некоторые убийцы разыгрывают сцену преступления в голове, как в театре, и подумала, уж не думает ли Котар, что это его главный выход. – А сейчас тебе надо принять еще одно решение, слышишь, Набиль?

– Да, какое?

– Как ты хочешь, чтобы тебя запомнили?

– Вы меня успокаиваете, детектив, или хотите польстить моему огромному эго? В книгах про серийных убийц так пишут. Вы читали? У нас у всех огромное эго.

– Нет, Набиль. Про это я ничего не знаю. У меня мало времени для чтения. Но я смотрю на ситуацию как практик. Ты хочешь получить шанс выйти отсюда живым и рассказать потом свою историю, может быть, даже прославиться, как Банди?

Котар улыбнулся и повернул голову к телевизору.

– Может, я отвечу вам, когда представление закончится? Уже недолго осталось.

Полицейская машина и фургон спецназа прибыли одновременно, на стоянке сразу стало людно, одни офицеры бегали по двору, поднимались по лестницам на второй этаж. Другие уже стучались во все двери, выводя на улицу перепуганных постояльцев. Мигалка на крыше патрульной машины заливала все пространство двора красно-синими огнями. Трейси встала со стула и шагнула к двери, по-прежнему держа Котара под прицелом своего взгляда и пистолета.

– Трейси Кроссуайт, отдел по расследованию убийств, полиция Сиэтла, – крикнула она во двор. – Это мое дело. Скажите всем, что я прошу сюда не входить.

– Ваше главное дело, детектив, – сказал Котар. – Мне нравится.

– Я здесь актриса второго плана, Набиль. Главная звезда в этом спектакле – ты. – И она кивнула на дверь. – Они все здесь или вот-вот будут здесь. Пресса, телевидение – журналисты.

И тут же, как будто ждал ее реплики, в небе над ними загремел лопастями вертолет. Луч прожектора упал на площадку сверху. Котар посмотрел в окно.

– Это вертолет телевизионщиков, – сказала она.

Котар улыбнулся.

– Мотор. Камера. Начали.

– Публика ждет, Набиль. Что ты им покажешь? – Она импровизировала, в надежде, что Котар не представляет себе финальную сцену типа «в конце все умерли». Хотя вряд ли. По ее ощущениям, Котар жаждал поклонников и аплодисментов.

Котар начал что-то напевать себе под нос. Она не сразу узнала эту мелодию, но потом поняла – это что-то из детства. Багз Банни. Он напевал мелодию перед началом мультфильма.

– Мы оба знаем свои роли назубок, – сказал Котар.

– Багз Банни, – сказала Кроссуайт.

Он удивленно поднял брови.

– Вы это знаете?

– А как же? Мы с сестрой каждую субботу с утра их смотрели.

– Да? – Котар впал в задумчивость. – Я слышал о вашей сестре. Похоже, тот парень был настоящим психом.

– Да, верно.

– Вы его застрелили.

– Он не оставил мне выбора, Набиль. У нас же с тобой совсем другая ситуация.

– Так вы из-за этого так? В смысле, вам не все равно? Из-за сестры?

– Возможно. Мне некогда было над этим задумываться.

– Слишком больно?

– Может быть.

Котар опустил глаза, и Трейси пришлось бороться с собой, чтобы не нажать на спуск. Она не сомневалась, что попадет ему ровно в середину лба, но боялась, что он дернется напоследок и перережет женщине горло.

Он снова поднял глаза и сказал:

– Вы понимаете, что вам было его не остановить? Он бы все равно это сделал. Я про вашу сестру. Вы не должны винить себя в ее смерти.

– Проще сказать, чем сделать.

– Нет, – сказал он, и в его голосе скрежетнул наждак. – Вы не понимаете.

– Объясни мне, Набиль.

– Он должен был это сделать. Мы должны. И никакой вашей вины тут нет. Просто все так устроено. Я так устроен. Мы так устроены. – Котар посмотрел на женщину на полу, потом на Кроссуайт. Ткнул в нее подбородком. – Рука у вас не устает все время целиться, детектив?

– Плечо.

– Молочная кислота накапливается в мышцах до тех пор, пока их не начинает сводить судорогой. Единственный способ избавиться от боли – поменять позу, потянуться, размять мышцы.

– Ты сам до такой системы додумался?

– Со временем.

– А как твоя рука? – спросила Трейси. – Нож держать не устала? Может, перережешь веревку и положишь нож на пол, а я положу пистолет, и мы выйдем отсюда вместе?

– И штат приговорит меня к смерти.

– Ага, лет через двадцать. – Она покачала головой. – Знаешь, сколько адвокатов захотят теперь представлять тебя в суде, только чтобы примазаться к твоей славе и говорить потом всем, что их клиентом был знаменитый Ковбой?

– Кстати, мне нравится это прозвище. Это вы придумали?

– Нет, мой напарник. А журналисты подхватили.

– Кинсингтон Роу. Вот тоже имечко. – Котар прислонился затылком к стене, вид у него стал неожиданно усталый. – Все равно я умру – не сейчас, так лет через двадцать.

– Никто из нас живым отсюда не уйдет, Набиль.

Котар усмехнулся и сел прямо.

– Мне нравится. Хорошая реплика. Никто из нас живым отсюда не уйдет. Очень хорошая. Кто это сказал?

– Не знаю, – ответила Трейси.

– Это из какого-нибудь фильма?

– Вряд ли.

– Никто из нас живым отсюда не уйдет, – повторил он, явно смакуя каждое слово.

– Но умирать сегодня не обязательно.

– Но умирать сегодня не обязательно, – повторил он и улыбнулся еще шире. – Никто из нас живым отсюда не уйдет. Но умирать сегодня не обязательно. – Его обращенный к Трейси взгляд вдруг оживился. – А как же вы, детектив? Вы ведь могли бы стать героиней. Вернуть себе репутацию – еще бы, сыщица, которая застрелила Ковбоя.

– Свои пятнадцать минут славы я уже получила, Набиль. И нахожу, что ее сильно переоценили.

Котар захохотал.

– Ну вы даете, детектив! У вас что ни слово, то готовая строчка для сценария. Вы, часом, играть не пробовали?

– Я? Да я от страха обделаюсь, случись мне оказаться перед такой толпой народа.

– О нет, – сказал Котар. – Это так бодрит. Так возбуждает. В этом – сама жизнь. Ради этого ничего не жалко. Как вы думаете, про нас с вами напишут когда-нибудь сценарий, вот про эту минуту?

– Не сомневаюсь; писателям сегодня такие сюжеты по вкусу. И Голливуду тоже. Они наверняка захотят взять у тебя интервью. Послушать, что ты им скажешь.

Господи, да он как мальчишка.

– Чертовски классная будет сцена, да? Как вы думаете, кто будет играть вас?

– Меня? Понятия не имею.

– Шарлиз Терон, – произнес он убежденно.

– По-моему, ты мне льстишь, Набиль.

– Нет, правда. Я так ее и вижу. Она высокая, как вы, спортивная. К тому же вы красивая женщина. Хотите знать, что говорил про вас Нэш?

– Нет, не особо.

– Он сказал, что из вас получилась бы отличная танцовщица, что ноги у вас как раз для этого.

– На Нэша это не похоже.

– Ну я опускаю грубые части.

– Спасибо.

– О’кей, теперь ваша очередь. Кто, по-вашему, будет играть меня?

Трейси понятия не имела, но хотела подыграть Котару, все еще надеясь, что с ее помощью он увидит финал, где они оба выходят из этой комнаты живыми.

– Лучше сам скажи. – Она посмотрела на женщину – глаза закрыты, лицо сведено судорогой, ноги дрожат. – А то я давно в кино не ходила.

– Думаю, Рами Малек. Правда, ему придется походить в спортзал и накачать фунтов двадцать мускулатуры.

– Я такого не знаю.

– Правда? Он играл в «Сумерках» и в «Ночи в музее».

– Я их пропустила.

– Вы слишком много работаете; надо находить время и для развлечений.

– Ты заставил меня побегать. Не возражаешь, если я опять присяду?

Котар взмахнул свободной рукой.

Трейси села. Она уже не знала, что еще сказать, и мультик заканчивался, а значит, осталось совсем немного времени. Синие и красные огни продолжали пульсировать на улице.

– Вообще-то сначала я думал выбрать Вуди Харрельсона, но он стареет.

– Да, он бы подошел, – согласилась Трейси. – Так как? Ты готов выйти отсюда со мной вместе? И прожить еще хотя бы столько, чтобы увидеть свое изображение на большом экране?

Джонни Ноласко остановил свой «Корвет» у тротуара и торопливо вышел. Вдоль всего бордюра стояли фургоны телевидения, затворы фотоаппаратов трещали не умолкая. Над головами кружил вертолет телевизионщиков, лопасти рассекали воздух с грохотом, от которого закладывало уши, огни прожектора ослепляли. Из раций полицейских машин неслись обрывки разговоров. Ноласко сунул свой жетон под нос одному из офицеров, охранявших периметр, и, перекрывая грохот вертолета, крикнул:

– Чье дело?

Офицер показал на человека с грудью, как бочка, приказы которого были слышны даже среди царившего вокруг бедлама.

– Майкл Шраггс, – представился он. – Спецподразделение.

– Доложите ситуацию, сержант.

– Капитан, – поправил его Шраггс. – Это одна из ваших, Трейси Кроссуайт. У нее там заложник: мужчина в комнате держит нож у горла женщины. Детектив Кроссуайт велела нам не вмешиваться.

– Возьмите рацию и велите вертолету убираться отсюда.

– Уже приказывал. Но телевизионщики лучше заплатят штраф, чем упустят такую историю, как эта. Хотите, сами попробуйте.

– А как насчет БП? – спросил Ноласко, имея в виду бригаду переговорщиков по заложникам.

– Только что приехали. Подходят к двери.

Через толпу перед мотелем Джонни пробрался к двери в комнату. Близко он подходить не стал, и так было светло, как на сцене, и все видно. У самой двери сидела на стуле Трейси Кроссуайт.

– Детектив? – позвал он.

Трейси даже не повернула головы.

– Да, капитан?

– Что там у вас?

– У меня тут один ковбой.

Ноласко услыхал второй голос, мужской, который крикнул:

– Тот самый Ковбой.

– У меня тут Ковбой, тот самый, – повторила Трейси.

Ноласко почувствовал, как у него свело живот.

– Переговорщики приехали.

– Нам их не надо, – отозвалась Трейси. – Мы тут просто болтаем, о книгах и фильмах.

– Может, послать что-нибудь внутрь? Воды?

– Пусть никто больше не входит, – снова раздался мужской голос.

– Я же говорю, капитан, у нас все в порядке.

– Пусть никто не входит, – повторил Котар, выпрямляясь и перехватывая в руке нож.

Женщина застонала.

– Заткнись! – рявкнул он ей.

– Успокойся, – сказала ему Трейси. – Никто сюда не войдет, Набиль. Они скорее решат заморить нас голодом, чтобы мы сами сложили оружие.

Он, кажется, успокаивался, хотя пот лил с него ру-чьями.

– Что это за переговорщики?

– Специалисты, договариваются с теми, кто удерживает заложников.

– Это уже серьезно, да?

Трейси посмотрела на экран. Она понятия не имела, сколько еще будет продолжаться серия, но по ее детским воспоминаниям, а также по тому, что она еще помнила о способности детей сосредоточивать внимание, она должна длиться не больше пятнадцати минут.

Котар перехватил ее взгляд.

– Всего несколько минут осталось, – сказал он тихо: видимо, реальность того, во что он вляпался, постепенно начинала до него доходить. – А у вас есть специальная подготовка? – спросил он.

– Для чего, для переговоров? Да нет, вообще-то. Я заканчивала курсы по семейным конфликтам, но это не то же самое.

– Не знаю, много ли значит мое мнение, но, по-моему, вы очень хорошо справляетесь.

– Знаешь, Набиль, это как раз тот случай, когда все мои поступки диктует конечный результат.

– Я понимаю, – сказал он и опять умолк.

– Для чего ты их связываешь?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ладно. А почему танцовщицы?

Казалось, он задумался над ответом или над тем, отвечать ему вообще или нет. Затем сказал:

– Она танцевала.

– Кто – она?

– Моя мать. Ночью она оставляла меня одного с мультфильмами, а если я плохо себя вел и не убирал квартиру, она била меня электрическим шнуром или привязывала к стулу.

– Что с ней стало?

Котар откинулся головой на стену. Его взгляд был устремлен на шторы.

– Кто-то ее задушил.

– Мне жаль, – сказала Трейси. – Убийцу поймали?

Котар кивнул.

– Это был один из тех, кого она приводила домой.

Трейси подумала, что, может быть, Бет Стинсон была у Котара не первой.

– Извини.

– Не за что.

Котар прижал нож к горлу танцовщицы. Палец Трейси напрягся на спусковом крючке, но она тут же приняла решение не стрелять. Котар улыбнулся.

– Отличный самоконтроль, детектив. – Кроссуайт изо всех сил старалась ничем не выдать себя. Но сердце колотилось все сильнее, и подозрение, что все это добром не кончится, крепло с каждой секундой. Она снова бросила взгляд на телевизор.

– Перережь веревку, Набиль. Давай выйдем отсюда вместе.

Взгляд Котара тоже обратился к телевизору.

– Вот оно, – сказал он. – Это конец.

Поросенок Порки прыжком прорвал бумажный круг и оказался на экране. Вместе с ним, заикаясь, Котар проговорил:

– В-в-вот и все, ребята!

И поднял нож.

Набиль Котар перерезал веревку. Ноги женщины упали резко, как будто под действием пружины, глухо стукнув в пол. Голова упала вперед, безвольная, как у тряпичной куклы.

Трейси ослабила напряжение на спусковом крючке. Еще несколько миллиметров, и она бы всадила пулю Котару в лоб.

Котар оттолкнул от себя женщину. Она откатилась на спину со связанными запястьями и лодыжками, кашляя и тяжело, с присвистом, дыша. Котар положил нож на ковер и сел, упершись затылком в стену как раз под табличкой «Не курить». Устало посмотрел на Трейси и улыбнулся.

Впервые с тех пор, как Трейси вошла в эту комнату, она смогла перевести дух.

– Мне придется надеть на тебя наручники, Набиль.

Он кивнул, улыбка сменилась решительной гримасой.

– Я знаю.

Кроссуайт подвела Котара к двери, его руки были скованы за спиной. Дождь унялся, но темный от воды асфальт блестел так, что казалось, будто перед ними не парковка, а озеро.

– Видели «Рэмбо: Первая кровь»? – спросил у нее Котар.

– С Сильвестром Сталлоне, да? – Это был один из любимых фильмов Кинса.

– Помните ту сцену, когда он выходит со своим командиром, а там вокруг полно полицейских машин, и все полицейские только и ждут шанса, чтобы его грохнуть?

– Я не дам этому случиться, Набиль, – ответила она и вдруг забеспокоилась, не задумал ли он сцену самоубийства.

– Я просто подумал, что похоже.

– Все будет точно так, как мы с тобой говорили. – И она крикнула из двери: – Мы выходим! Освободите мне дорогу к патрульной машине и откройте заднюю дверцу. – Она повернулась к Котару: – Что-нибудь еще, Набиль? Может, поднять капюшон?

Он посмотрел на нее, но лишь на секунду, и снова отвернулся к сцене перед ними – полицейские в форме, в гражданском, в форме спецназа. Котар расплылся в улыбке.

– Вы что, шутите? Я родился, чтобы сыграть эту роль.

Снаружи какой-то офицер уже повторял приказ Трейси. Заводились двигатели, патрульные автомобили пятились или, наоборот, проезжали вперед, освобождая проход через парковку к одинокой черно-белой машине с открытой задней дверцей. Кроссуайт видела, что на площадках второго этажа и на крыше залегли бойцы спецназа, их винтовки были нацелены на дверь. Как бы ей ни хотелось верить, что Набиль Котар сдался и никому не причинит вреда со скованными за спиной руками, ей все же не давала покоя мысль о том, что он продолжает жить в эпизоде из фильма, который сам снимает в своей голове, и неизвестно, какая сцена заготовлена у него для финала – возможно, исполненная драматической иронии. Она вполне допускала, что конец этого приключенческого фильма с элементами экшен мыслится им как трагический и для него, и для нее.

– Все точно так, как мы договорились, да, Набиль? Медленно, постепенно. Без резких движений. Я тебя поведу. Мы подойдем прямо к машине, и я помогу тебе сесть назад. Нормально?

– Да, нормально, – сказал он, стреляя глазами вправо и влево.

– Выходим! – снова завопила Трейси. Она взяла Котара за рукав футболки и направила к выходу.

Набиль сделал три шага и вдруг встал.

– Подождите.

Трейси поглядела на снайперов.

– Нам некуда торопиться, Набиль. Это твое представление.

– Как я выгляжу?

– Ты выглядишь прекрасно. Хорошо выглядишь.

Луч прожектора с вертолета нащупал их, и Трейси заметила капли пота, бегущие по его лицу.

– Все хорошо, все спокойно, – повторила она. Они продолжили шагать, направляясь к машине. То и дело она поглядывала на него, проверяя, не паникует ли он. Котар улыбался.

– Эй, вы что-то сказали в комнате, мне еще так понравилось. Что это было?

– Никто из нас живым отсюда не уйдет?

– Да, – сказал он. – Точно. – Он остановился в нескольких шагах от автомобиля и обвел взглядом толпу. Трейси ни секунды не сомневалась – он воображает, что стоит сейчас на сцене, а вокруг – его зрители. Повысив голос, он послал его в сторону собравшихся, точно как актер на уличном представлении.

– Никто из нас живым отсюда не уйдет, – произнес он. – Но умирать сегодня не обязательно. – И он повернулся к ней: – Ну как?

– В яблочко, – ответила Трейси. – Затемнение.

Она положила ладонь ему на макушку и помогла сесть в автомобиль. Когда он подтянул ноги внутрь, захлопнула дверцу. Только тогда она почувствовала, как расслабляется ее тело, как напряжение начинает покидать мускулы. И только тогда поняла, какую ответственность на себя взвалила. Парковка была заполнена патрульными машинами полиции, фургонами спецназа, машинами «Скорой помощи». Была даже одна пожарная машина. Парамедики вбегали и выбегали из мотеля, суетясь вокруг Рейны. Над их головами к первому вертолету присоединился второй, а за ним третий, полицейский. Журналисты толпились на той стороне улицы, от вспышек их фотоаппаратов делалось светло, как днем.

Джонни Ноласко встретил ее у машины полиции.

– Что, черт возьми, случилось? Как ты вляпалась в такую ситуацию?

Но она была не в настроении отвечать.

– Работала.

– Я же перевел тебя на документы.

Трейси сделала на него шаг.

– Отойдите с дороги, капитан. Мне еще подозреваемого зарегистрировать нужно.

– Ничего еще не кончено, – сказал Ноласко.

Они стояли нос к носу, глаза в глаза.

– Ошибаетесь, – сказала она. – Вот теперь кончено. Помните, вы спросили у меня, как, по-моему, все это закончится? Не слишком хорошо для вас, капитан.

– У меня были надежные улики.

– Скажите это жене Дэвида Бэнкстона и его дочери. – Она открыла пассажирскую дверцу машины и хотела уже сесть, как вдруг заметила среди полицейских Криса Вуда. Тот еле заметно ей кивнул. Она ответила ему тем же и скользнула в машину. С заднего сиденья тут же раздался голос Набиля Котара:

– Эй, детектив?

– Да, Набиль.

– Я тут придумал первую строчку для моей книги. Хотите послушать?

– Конечно, Набиль.

– «У Ковбоя было время убить». Как вам кажется?

«Уже нет, – подумала Кроссуайт. – Слава богу, уже нет». А вслух ответила:

– Думаю, что у тебя еще будет время над ней поработать.

Новость о поимке Набиля Котара, убийцы по кличке Ковбой, много дней подряд не сходила с первых полос газет, но Трейси этих статей не читала и телерепортажей не смотрела. Как и с историей в Седар Гроув, ей было достаточно того, что пришлось это пережить. Не хватало еще читать об этом.

К тому же Дэн держал ее в курсе всего, что о ней писали и говорили, пересказывая главное. Репортеры обсасывали историю со всех сторон. Они писали о Бет Стинсон и расследовании, которое привело к осуждению невиновного Уэйна Герхардта; подробно описали, как Уэйна Герхардта снова привели в зал суда округа Кинг, где судья объявил его свободным человеком; писали даже о впопыхах выписанном ордере на обыск в доме Дэвида Бэнкстона.

Трейси было до того любопытно разобраться в мотивах Дэвида Бэнкстона, что она пригласила Аманду Сантос на ланч, чтобы как следует обо всем поговорить, а заодно извиниться перед психологиней. Ведь она сначала не верила, что та сможет им хоть чем-то помочь, а потом выяснилось, что созданный Сантос психологический портрет Ковбоя соответствовал действительности настолько, как будто она рисовала его прямо с натуры.

Они встретились в центре, в захудалом тайском ресторанчике, где Кроссуайт часто бывала с Кинсом – на Коламбия-стрит, сразу под виадуком. Даже неброско одетая – в джинсах и кожаной куртке – Сантос приковывала к себе взгляды. Потягивая зеленый чай из крошечной фарфоровой чашечки, она развивала свою теорию о Бэнкстоне.

– Навязчивые поклонники любят становиться частью интересов тех, кого они преследуют. Вот только они не всегда знают, как это правильно сделать. В подобных ситуациях, когда некто одержим не столько реальным человеком, сколько своей фантазией о нем, он вообще может потеряться и не найти в себе смелости подойти к этому человеку, поговорить с ним лично. Для Дэвида Бэнкстона вы были не просто Трейси Кроссуайт. Для него вы были персоной из теленовостей. Вот он и пытался найти способ стать частью жизни этой персоны.

– Значит, вот для чего он собирал все статьи и заметки о моем расследовании.

Сантос поставила чашку на винтажную пластиковую столешницу. В тесной открытой кухне за их спинами женский голос громко выкрикивал какие-то приказы, гремели кастрюли и сковородки, из них клубами поднимался пар, почти скрывая лица двух поваров, которые двигались слаженно, как два танцора.

– Я бы рискнула предположить, что он рассматривал Ковбоя как конкурента в борьбе за ваше внимание и решил, что единственный способ подобраться к вам поближе – это либо решить загадку, либо самому стать ее частью. Вот почему он побывал везде, где Ковбой совершал свои убийства, стоял в толпе зевак и делал снимки. Это приближало его к вам.

– А зачем он подбросил мне на стрельбище удавку?

– Когда вы не ответили на его внимание, по крайней мере, на то внимание, которое, как ему представлялось, он вам оказывал, он отчаялся, и отчаяние придало ему смелости. Опять же, могу предположить, что он подбросил вам веревку затем, чтобы вы нашли на ней ДНК. В конце концов, полицейская подготовка у него была, какая-никакая. Он не мог не знать, какие возможности это ему открывает. Верный путь обратить на себя ваше внимание. Но в тот вечер, когда он увидел вас с другом, его одержимость изменила характер. В его воображении вы его предали после всего, что он сделал ради вас. Такие, как он, обычно просто путаются под ногами, но лишь до тех пор, пока их навязчивая любовь не переходит в такую же навязчивую ненависть.

– Значит, он решил меня убить и подать все так, как будто я стала очередной жертвой Ковбоя?

– Похоже на то.

– А как же полиграф? Как вы это объясните?

– Мне кажется, – начала она, – он так хорошо изучил подробности всех преступлений, что убедил себя, будто и в самом деле знал тех женщин. Но это только предположение, не надо меня цитировать, если что. Предполагать можно что угодно, но это уже не наука, а из-за того, что мы, психологи-криминалисты, любим пускаться в рассуждения, нам зачастую и не верят полицейские. – Сантос улыбнулась и снова взялась за чашку.

Трейси засмеялась.

– Да, уж вы меня простите.

– Ничего, угостите меня ланчем, и будем считать, что мы квиты.

Журналисты откопали старые статьи и полицейские протоколы о смерти матери Набиля Котара, произошедшей в занюханной квартиренке в Бостоне. Человек, которого осудили за ее убийство – проезжий коммивояжер, – умер в тюрьме через два года. Странно, что Набиль Котар, с охотой и помногу говоривший обо всех пяти танцовщицах, отказывался говорить о смерти матери или сознаваться в ее убийстве. Сантос считала, что Котар представляет себе дело так, что это не он убил мать, так же как не он убил всех тех женщин. С его точки зрения, их убил тот образ жизни, который они выбрали. Котар рассказывал Аманде, что любил свою мать, вообще говорил о ней с нежностью, но он ненавидел ту женщину, которая приводила домой мужчин по вечерам, пьяная, пахнущая сигаретами. Это ей он желал смерти, возможно, даже верил, что если ее убить, то это освободит ту, первую, его мать.

Написали в газетах и про Уолтера Гипсона, незадачливого учителя, которого Вик назвал «самым невезучим сукиным сыном на планете». Гипсон сообщил журналистам, что наконец-то чувствует себя вполне оправданным и может выходить из дому, прямо глядя людям в глаза; в то же время он обвинил полицейское управление Сиэтла в том, что они разбили его семью и вообще сломали ему жизнь. Жена к Гипсону так и не вернулась, а школа отказалась снова взять его на работу по окончании расследования.

– Дорого заплатил мужик за то, чтобы потрахаться на стороне, – прокомментировал Кинс.

Но Трейси не одобряла любителей обманывать жен.

– Вот что бывает с теми, кто решает вступить в клуб идиотов, – сказала она.

Единственное, о чем не рассказали журналисты, – это как Трейси Кроссуайт оказалась в одной комнате с Набилем Котаром. Начальство приказало ей молчать – не то чтобы ей самой уж очень хотелось об этом рассказывать, – и история в кои-то веки не просочилась за стены полицейского управления. Трейси с глазу на глаз встречалась с шефом Клариджем и на его вопрос ответила, что с самого начала сомневалась в том, что Дэвид Бэнкстон и есть Ковбой, а когда Кристофер Вуд поделился с ней подозрениями насчет человека, которого остановил во время ночного дежурства на дороге, она решила встретиться с полицейским. И оказалось, сообщила она Клариджу, что сомнения Вуда были обоснованны. Кларидж, который и так давно уже ходил по тонкому льду, не стал смотреть дареному коню в зубы и привлекать внимание к некоторым негативным аспектам того, что журналисты уже окрестили «беззаветной полицейской работой».

Через три недели после происшествия в мотеле Трейси стояла у дверей комнаты для пресс-конференций полицейского управления Сиэтла, а рядом с ней стояли Сэнди Кларидж, Стивен Мартинес, Эндрю Лауб и Билли Уильямс. Все в голубой парадной форме. Джонни Ноласко с ними не было. Кларидж велел ему приткнуться и пересидеть где-нибудь в сторонке. Да и вообще, Ноласко теперь было не до того – УПО взялось расследовать его действия по делу об убийстве Бет Стинсон, и поговаривали, что хотят поднять чуть ли не все дела Ноласко и Хетти. Не остался без внимания и неуклюжий обыск, проведенный им в доме Дэвида Бэнкстона. Но Трейси не питала никаких иллюзий насчет того, что якобы избавилась от Джонни. Этот человек – как кот. Не хочется обижать котов, но у него, как у них, несколько жизней, и в какой-нибудь из них он еще найдет возможность попортить кровь Трейси.

Кларидж спросил:

– С вами обсуждали формат, детектив Кроссуайт?

– Да, сэр. Билли мне все объяснил.

– Придерживайтесь формата. На вопросы отвечайте кратко.

Трейси улыбнулась.

– С этим проблем не будет, сэр.

Беннет Ли открыл дверь и выглянул в коридор.

– Мы готовы. – Кларидж пошел первым. Когда Кроссуайт проходила мимо Беннета, он шепнул: – Полный сбор.

Сцена с возвышением для выступающих была лишь немного приподнята над уровнем пола комнаты, заполненной сейчас стоящей толпой. Только в передних рядах были стулья, отведенные для родственников жертв Набиля Котара – отцов, матерей, бабушек, дедушек, сестер и братьев. Ширли и Лоренс Беркман были там. Брэдли Таггарта не было. Дэн, в сером костюме в тонкую полоску, сидел во втором ряду, и выражение лица у него было как у старшеклассника, который смотрит на свою тайную подружку – он едва скрывал улыбку. Рядом сидел Уэйн Герхардт.

Репортеры заполняли все пространство за родственниками, стояли вдоль стен. Трейси поискала глазами Марию Ванпельт, но ее нигде не было. Сарафанное радио уже сообщило, что Ванпельт попросили из «КРИКС Андеркавер» и заменили другим репортером.

Вдоль западной стены комнаты выстроились двенадцать человек из группы Ковбоя, в том числе Кинс, Вик, Дел и Рон Мэйуэзер. Трейси настояла на их присутствии. Кинс, загорелый и отдохнувший после Мексики, кивнул ей и улыбнулся.

Кларидж первым шагнул на подиум и сделал Трейси знак следовать за ним. Зажужжали и засветились камеры. Кларидж был краток: в немногих словах воздал должное смелости, стойкости, мудрости и дипломатичности Трейси. И добавил:

– Обычно медаль «За отвагу» мы вручаем достойным офицерам на нашей ежегодной церемонии награждения в октябре. Но в данном случае мы не видим причин ждать так долго.

Беннет Ли вручил ему коробочку, очень похожую на те, в каких продают золотые украшения. Кларидж открыл ее и продемонстрировал журналистам медаль с ленточкой, которую затем прикрепил к лацкану формы Кроссуайт. Потом сжал ее правую руку, и они вместе повернулись к камерам. Трейси старательно улыбалась, но чувствовала себя страшно неловко в центре всеобщего внимания. Когда фотографы вдосталь нащелкались затворами своих фотокамер, Кларидж отпустил руку Кроссуайт и сошел с подиума, оставив ее одну. Наступал момент, которого она ждала без радости. Она прокашлялась – горло еще беспокоило ее временами, особенно когда у нее, как сейчас, пересыхало во рту. Заготовленный текст выступления лежал перед ней на трибуне, но Трейси на него даже не смотрела. Она знала, что сейчас будет говорить.

– Эта медаль принадлежит всем тем офицерам, которые стоят сейчас вдоль западной стены этой комнаты и которые составляют опергруппу по поиску Ковбоя. Если бы не их поддержка и профессионализм, меня бы сейчас здесь не было. – Она перевела взгляд на родственников жертв. – Если бы не их стойкость и решительность, которую они проявили в поисках Ковбоя, мы не добились бы справедливости для Николь Хансен, Анжелы Шрайбер, Вероники Уотсон и Габриэль Лизотт, а также для Бет Стинсон. – Она снова поглядела на свою опергруппу, подняла коробочку с медалью и сказала: – Это ваша награда.

Она шагнула назад, а Беннет Ли вышел на подиум.

– Кто-нибудь хочет задать вопрос детективу Кроссуайт?

Первым встал репортер из «Сиэтл Таймс».

– Детектив Кроссуайт, ходят слухи о вашем возможном уходе из полиции. Не могли бы вы их прокомментировать?

Трейси ответила не сразу, она смотрела на родственников жертв Набиля Котара. Ей было хорошо известно, как именно чувствуют себя люди, чей привычный мир вдруг перевернулся с ног на голову по милости одного слетевшего с катушек психопата. Ей были знакомы и неотступная боль, и беспомощность, и настырное чувство вины, которое твердит и твердит тебе сквозь время, что, может быть, ты мог сделать что-нибудь, чтобы это не случилось. Знала она и о том, каких размеров брешь в своей жизни они будут пытаться залатать, но так и не смогут.

И еще она знала, что не может их бросить.

Она перевела взгляд на Дэна, который, должно быть, уже прочел ее мысли, потому что теперь глядел на нее с улыбкой. И ответил ей простым кивком человека, который все понимает.

– Я коп, – сказала она. – Им и останусь.

Мужчины и женщины в задних рядах вдруг начали аплодировать – сначала негромко, порознь, но постепенно все дружнее и решительнее. Вик поднял руку так, словно держал в ней бокал, остальные последовали его примеру.

Трейси слала пули в цель поверх деревянной загородки, с двадцати пяти ярдов[50] от мишени, уже изрешеченной ее выстрелами. Она стреляла почти час. Из-за ключицы она не была на стрельбище целый месяц, и в последнее время у нее даже руки чесались, до того хотелось взяться за пистолет. Наконец она опустила оружие, сунула его в кобуру, сняла наушники и уже хотела было пойти за мишенью, как вдруг услышала чей-то голос. Кто-то обращался к ней.

– Неплохо.

Кэти Прайор и еще одна женщина в полицейской форме стояли в стороне и наблюдали за Трейси. Обе держали в руках амуницию и мишени. А Прайор еще и моток липкой ленты.

– Слышала, вы сдали квалификационный тест, – сказала Трейси.

– Все благодаря вам, – сказала Кэти и только потом представила вторую женщину: – Это офицер Тереза Гетц. У нее небольшие проблемы со стрельбой.

– Вы в хороших руках, – сказала ей Трейси.

Прайор улыбнулась.

– Она спрашивала меня, для чего нужна липкая лента. Я сказала: сама скоро увидишь.

Кроссуайт тоже улыбнулась в ответ.

– Точно, увидите.

– Может, посмотрите, как мы стреляем, посоветуете что-нибудь? – спросила Прайор.

– Зачем? По-моему, у вас и так все под контролем. А мне надо домой. Друг звонил. Он сегодня готовит ужин. Пасту – а значит, у нас с ним есть двенадцать минут до того, как она сварится.

Поблагодарить, как всегда, есть кого.

Я не служу в полиции и никогда не имел отношения ни к силам правопорядка вообще, ни к системе уголовного правосудия в частности. Вот почему романов о Трейси Кроссуайт не существовало бы без всех тех людей, которые щедро дарили мне свое время в надежде, что в моих книгах хоть что-нибудь будет похоже на правду. Их опытом работы я воспользовался, когда писал «Убийство номер один», «Могилу моей сестры», этот роман и еще третью книгу из этой серии. Вот почему я должен поблагодарить их всех снова. Эти люди – настоящие эксперты в своем деле. Я – нет. Поэтому любые ошибки, которые читатель встретит в тексте, принадлежат мне и только мне.

Итак, я благодарю Кэти Тейлор, судебного антрополога из Бюро судебно-медицинской экспертизы округа Кинг, за детальную информацию о том, как могут выглядеть эксгумированные останки, не один год зарытые в лесу, растущем на склонах гор. Благодарю также Кристофера Керна, судебного криминалиста, главу выездной бригады экспертов-криминалистов при дорожно-патрульной службе штата Вашингтон, за сходную по типу, но при этом уникальную информацию.

Спасибо Джени Грегори, доктору наук, лицензированному независимому социально-медицинскому работнику, супервайзеру программы поддержки оказания помощи Медицинского командования Западного региона при объединенной базе Льюис-Маккорд. Спасибо Дэвиду Эмбри, кандидату медицинских наук, координатору исследовательской программы передвижной лаборатории при детском отделении «Добрый Самаритянин». Дэвид сам подошел ко мне на конференции, устроенной несколько лет тому назад Ассоциацией писателей Северо-Западного побережья, где я познакомил публику с общей идеей моего следующего романа. Он и свел меня с Джени Грегори. Вместе они помогли мне увидеть самому и показать читателю, что творится в головах социопатов и психопатов – картина, которая произвела на меня пугающее впечатление.

Мне также повезло встретиться с большим количеством людей, работающих в полиции, которые щедро делились со мной своими знаниями и временем. Мне не удалось бы закончить эту книгу без помощи детектива Дженнифер Саутворт из отдела по борьбе с насильственными преступлениями полицейского управления Сиэтла. Именно она вдохновила меня на написание этой книги. Сейчас она работает в отделе по расследованию убийств. Также большая благодарность детективу Скотту Томпсону, управление шерифа округа Кинг, отдел особо важных дел. Помощь Скотта, всегда готового поделиться со мной своими знаниями или свести с другими людьми, обладающими информацией по интересовавшему меня вопросу, была бесценна. Одним из тех людей, с которыми он меня познакомил, был Том Дженсен, последний работающий член опергруппы Грин Ривер, которая после двадцати лет упорной работы раздобыла-таки доказательства, необходимые для осуждения Гэри Риджуэя.

Большое спасибо Келли Роса, начальнику отдела насильственных преступлений управления прокурора округа Кинг и другу детства. Все мои романы написаны с помощью Келли, которая к тому же неустанно рекламирует их среди друзей и знакомых.

Большое спасибо Сью Рар, бывшему шерифу округа Кинг, а теперь исполнительному директору комиссии по подготовке кадров уголовной юстиции штата Вашингтон – полицейской академии. Я не знал об этом, когда писал роман, но потом выяснилось, что в моей Трейси есть кусочек Сью: она такая же твердая, решительная и с чувством юмора. Особое вам спасибо за то, что вы позволили мне на вашем личном примере заглянуть в жизнь женщины, которая делает карьеру в сугубо мужской профессии. За то же самое хочу поблагодарить и детектива Дану Даффи из отдела насильственных преступлений полицейского управления Сиэтла. Несколько лет назад детектив Даффи не только подробно рассказала о своей работе и карьере, но и дала необходимую писательскую перспективу.

Я немало читаю перед тем, как начать писать, и обычно не публикую свои читательские списки, но сейчас я хочу воспользоваться возможностью и привести названия и имена авторов ряда статей, пособий и брошюр, которые я нашел особенно полезными:

1. «Ищейка: охота на серийного убийцу», д-р Морис Годвин и Фрез Розен;

2. «Погоня за дьяволом, или Как я двадцать один год шел к поимке убийцы с Грин Ривер», шериф Дэвид Райчерт;

3. «Выслеживание серийного убийцы», Диана Янси;

4. «Психология расследования серийных убийств: отдел жутчайших преступлений», Роберт Д. Кеппель и Уильям Дж. Бирнз;

5. «Серийный убийца: мультидисциплинарный подход в помощь следователям», Отдел поведенческого анализа, Национальный центр расследования насильственных преступлений;

6. «Пособие для межведомственных следственных групп», Департамент юстиции Соединенных Штатов, Национальный институт юстиции.

Большое спасибо суперагенту Мег Рули, Водолею, как и я, и ее команде из агентства Джейн Ротрозен, в особенности Ребекке Шерер и Майклу Конрою, чья читательская проницательность граничит с магией, так что ни одной ошибке или нелогичности не проскочить через ее барьер. Мисс Мег, как я ее называю, творит чудеса. Я счастлив, что вот уже более десяти лет являюсь ее автором, и все эти годы чувствую себя так, словно я лучший в ее «конюшне». Вы – просто лучшая из всех, кого мне когда-либо доводилось знать! Без вас я бы ничего этого не сделал. А теперь давайте подучимся и сыграем в криббедж![51]

Спасибо издательству «Томас и Мерсер»! Вы поверили в роман «Могила моей сестры» и сделали его бестселлером номер один на «Амазоне». С не меньшим энтузиазмом отнеслись вы и к выходу продолжения. Особая благодарность Джеффу Беллу, вице-президенту «Амазон паблишинг», Шарлотте Хершер, редактору, Кьерсти Эгердаль, рецензенту издательства, Жаку Бен-Зекри, менеджеру по маркетингу, Тиффани Покорны, менеджеру по связям с авторами, Полу Морисси, менеджеру производства, и Грейси Дойл, фантастическому рекламному агенту.

Особое спасибо Алану Туркусу, шеф-редактору. Ваше видение Трейси и ваши подсказки к ее образу оказались пророческими, и я глубоко благодарен вам за наставления и подробные ответы на все мои вопросы. Если я забыл кого-то с «Амазона», то знайте, я благодарен всем вам.

Спасибо Тэми Тейлор, которая ведет мой веб-сайт и делает это просто фантастически. Спасибо Шону Макви из «425 Медиа», гуру социальных сетей, который терпеливо учит меня обращению с ними. Спасибо всем, кто терпеливо вычитывает мои романы еще на стадии рукописей и помогает сделать их лучше. Спасибо Пэм Байндер и Ассоциации писателей Северо-Западного побережья за потрясающую поддержку моей работы.

А еще спасибо всем читателям, которые пишут мне по электронной почте, чтобы сказать, как им нравятся мои романы. Ваш энтузиазм дает мне силы искать материал для все новых и новых историй.

Эту книгу я посвятил всем мужчинам и женщинам, работающим в сфере охраны правопорядка. Я всегда стараюсь сделать так, чтобы люди, читая мои книги, хотя бы на время почувствовали себя на их месте, пожили бы хотя бы неделю с тем, с чем им приходится иметь дело каждый день. Один интервьюер как-то спросил у меня, обязан ли автор, пишущий криминальные романы, смягчать самые жестокие вещи. Уж не знаю, делаем мы это или нет. Но зато я твердо знаю одно: ни один роман, даже самый выразительный, не может передать всего ужаса и всей жестокости преступления, как его ни опиши. Но люди в форме добровольно раз за разом погружаются в чудовищную реальность, чтобы вести расследования и помочь семьям жертв если не спать спокойно, то хотя бы знать – убийцы их родных и близких понесли заслуженное наказание. Все известные мне мужчины и женщины, чья работа состоит именно в этом, – преданнейшие слуги общества, которые за очень скромное вознаграждение делают дело огромной важности. И мы должны научиться реже критиковать их и чаще благодарить за то, что они делают. От себя скажу: я благодарен вам за то, что вы есть, за то, что вы защищаете меня и мою семью.

И, наконец, моя новая мантра благодарности, которую я стараюсь повторять каждый день: «У меня прекрасная жена. У меня замечательные дети. У меня отличная жизнь». Да, звучит банально, но тем не менее это правда. Кристина, моя опора, мой якорь, подруга моей души и любовь всей моей жизни. Джо и Кэтрин – да, я много о вас говорю, но это потому, что я очень горжусь вами. Боже, вы не перестаете меня изумлять.

Как любит говорить мой тесть, доктор Боб, «если 95 процентов твоей жизни удались на славу, из-за остальных 5 можно и не париться». Большого ума человек. Мудрость, которую всем можно взять на вооружение.

И, наконец, последнее – и главное. Моей маме, Патрисии Дугони: ты всегда вдохновляла меня, и даже в твои восемьдесят два я не знаю женщины более сильной духом, чем ты. Сотворив тебя, Господь сломал форму, в которой раньше отливал таких стойких ирландских леди, как ты. Я думаю о тебе каждый день и каждый день благодарю тебя за прекрасное детство, которое ты дала нам, твоим детям. Я уже говорил, что нас у мамы было десять? Да, десять у одной матери. Да, она замечательная.

А теперь повторяйте за мной быстро, на одном дыхании, без запятых:

ЭйлинСьюзиБиллиБонниБоббиДжоЭннТоммиЛоренсШонМайкл. Всех вас люблю.

Бейсбольная команда.

Подразделение, в ведении которого находятся служебные собаки.

Техника этого традиционного стрелкового упражнения описывается далее; смысл в том, что два выстрела в тело не всегда могут остановить противника, поэтому нужно быть постоянно наготове дополнительно стрелять в голову.

Средство, аналогичное «Виагре» по своему назначению.

Кролик (или заяц) и утка, герои юмористической анимационной вселенной студии «Уорнер Бразерс».

Стиль начала XVIII в.

В американском футболе игрок средней линии команды защиты.

Игрок последней линии команды защиты.

Основной игрок команды нападения.

Ок. 113 кг.

Да (фр.).

«Нью-Йорк Янкиз» – бейсбольная команда.

Игра на попадание мячом для пинг-понга в индивидуальную питьевую емкость с пивом.

Национальная баскетбольная ассоциация.

Игра слов, обыгрывающая имя Дика Трейси, детектива, персонажа ряда произведений американской массовой культуры.

Take Me Home, Country Roads, песня известного фолк-певца Джона Денвера.

Одна из операций войны в Персидском заливе 1990–1991 гг.

Ок.111 кг.

Ок. 180 см.

Джон Франклин Кэнди (1950–1994) – канадско-американский актер-комик, пользовавшийся огромной популярностью в 1980-х.

Джулиус Генри Маркс (1890–1997) – знаменитый комедийный актер, участник труппы «Братья Маркс».

Ок.187 см.

Макаронные трубки крупного размера с начинкой.

Ваше здоровье! (итал.)

Чуть больше 190 см.

То есть автомобиль, где есть не только двигатель внутреннего сгорания, но и другой источник энергии.

Ок. 5 см.

АСИП (англ. AFIS) – автоматическая система идентификации по отпечаткам пальцев.

Джеффри Лайонел Дамер (1960–1994) – серийный убийца, который расчленял своих жертв и хранил части тел, фотографируя на память и употребляя в пищу.

Адвокат, герой, созданный одним из самых знаменитых авторов за всю историю детективного жанра, Эрлом Стэнли Гарднером.

Понижение уровня сахара в крови.

Бетти Крокер – вымышленная женщина, чей образ был создан в 1920-е гг. для рекламы сдобы и стал невероятно популярным среди американцев.

Игра, в которой участники киями продвигают шайбы в очковую зону противника.

Андерсон Хейз Купер (р. 1967) – известный американский тележурналист, ведущий собственной передачи Anderson Cooper 360° на канале CNN.

Нэнси Энн Грейс (р. 1959) – юрист и юридический журналист, ведущая ряда известных телевизионных программ, связанных с расследованиями и правосудием.

Defence for you – защита для вас.

По-английски произношение слов «четыре» (four) и «для» (for) совпадают.

Вокалист рок-группы «Роллинг стоунз».

Прозвище основано на американских законодательных актах, известных как «законы трех преступлений», согласно которым наказание для рецидивистов должно быть максимально суровым, в отличие от наказания для совершивших преступление впервые.

Недалекий дог-детектив, главный герой юмористической мультипликационной вселенной компаний «Ханна-Барбера» и «Уорнер Бразерс».

Персонаж той же мультипликационной вселенной, что и упоминавшиеся выше Багз Банни и Даффи Дак; остальные мультперсонажи в этой интерлюдии оттуда же.

По Фаренгейту. По Цельсию – 10 градусов.

Мексиканское блюдо, вдвое сложенная лепешка-тортилья с начинкой.

Ок. 120 кг.

Песня Брюса Спрингстина «I’m on Fire».

He had time to kill (англ.) можно перевести как указано, а также как «У него было время, чтобы его [время] убить».

Ли (Израэль) Страсберг (1901–1982) – знаменитый американский актер, режиссер, продюсер, основатель школы актерского мастерства, известной как Институт театра и кино Ли Страсберга. Метод Страсберга основывается на системе Станиславского.

Названия двух знаменитых фильмов 1980-х.

Rain (англ.) – «дождь», читается как «рейн».

Ок. 29 м.

Карточная игра на двоих.