Мэт был великим героем Арены 13. Он победил Хоба пятнадцать раз, прежде чем ему пришлось уйти на покой из-за раны.

Но это осталось в прошлом. Теперь его ждало будущее: ему суждено было жениться на женщине по имени Шола, которую он полюбит больше жизни. У них родится сын Лейф. Мэт будет наслаждаться двенадцатью годами счастья, прежде чем злой джин Хоб убьет его жену и доведет до смерти его самого.

Но его сын выживет и будет жить, чтобы сражаться на Арене 13.

Лейф отомстит за то, что сделали с его семьей.

Это была последняя ночь сезона на Арене 13. Где-то начал бить невидимый барабан – словно удары пульсирующего сердца. Когда огромный канделябр с тринадцатью рожками опустился, озарив Арену 13 желтым светом, появился главный распорядитель Пинчеон, чтобы объявить первое состязание вечера. Его черное одеяние было подпоясано широким красным кушаком; он держал длинную тонкую серебряную трубу.

Здесь, в Колесе, Пинчеон оставался высшей властью, но времена изменились. Хотя он все еще расхаживал по арене и являлся членом многочисленной дирекции Колеса, которая теперь правила Джиндином, он утратил большую часть своей власти.

Пинчеон всегда был высокомерным. Я мысленно улыбнулся, подумав, с каким отвращением он станет наблюдать за этим первым состязанием сегодняшнего Списка.

Ярусы обитых плюшем и красной кожей сидений были забиты до отказа, и женщин среди зрителей было почти столько же, сколько мужчин.

По галерее пронеслось предупреждающее шиканье. Теперь мы услышали шаги обутых в ботинки ног, приближающихся к двери «мин», через которую на арену выходили бойцы, сражающиеся вместе с одним лаком. Сердце мое сильно заколотилось, когда появился первый боец, а за ним – лак в доспехах. Бойцом была Квин.

Она уверенно вышла вперед и, прежде чем занять позицию позади своего лака, встала перед главным распорядителем.

Лаки носили полные металлические доспехи и были сильными и быстрыми; их маневры управлялись шаблонами, введенными в их мозг. Существовал единственный способ их уложить – вогнать клинок в их горловую втулку, которую удерживал на месте железный ошейник. Это называлось словом шаблона «обрыв» и заставляло лака немедленно рухнуть на пол арены.

Сегодня люди собрались здесь, чтобы увидеть, как вершится история, и во рту у меня пересохло от возбуждения и страха.

Я боялся не за себя.

Вчера я уже сразился и победил в своем финальном состязании и теперь был просто зрителем. Я боялся за Квин – хотя не только боялся, но и чувствовал воодушевление. Я знал, как много для нее значит нынешний вечер. Она собиралась сражаться на Арене 13 – первая женщина, которая когда-либо это делала.

Публика взорвалась возбужденными дикими приветствиями и принялась топать. Квин улыбнулась, глядя вверх, на галерею. Она знала, где я буду сидеть, и ее глаза нашли мои. Она помахала мне, и я с энтузиазмом помахал в ответ, довольный, что ее мечты о сражениях на Арене 13 наконец-то сбываются.

Потом, когда рев зрителей стал стихать, раздался новый звук, заставивший улыбку Квин померкнуть. Группа мужчин среднего возраста в переднем ряду начала шикать. В Джиндине были люди, желающие придерживаться старых обычаев, и меньше всего им хотелось, чтобы женщины стали равными мужчинам. Некоторые заявляли, что рискуют потерять работу; другие – что женщинам негоже сражаться на Арене 13 и такие бои противоречат их природе. Но нынче вечером сюда явилось множество женщин Джиндина, и они начали всячески подбадривать Квин, выкрикивая ее имя и заглушая шиканье. Они оделись в шелковые наряды, и большинство покрасили губы в традиционный черный цвет, но немало женщин следовали моде, которую придумала Квин: она красила черным только верхнюю губу, а нижнюю – в ярко-красный цвет артериальной крови.

И вот на арену через другую дверь, побольше – дверь «макс», вошел ее противник, мужчина по имени Рубико, с тремя лаками. Квин и Рубико были в обычных коротких кожаных штанах и куртках, открыв свои тела клинкам. Состязание выигрывалось, если удавалось полоснуть противника.

Квин была такой красивой, и я знал, что ее душа должна петь от счастья.

Хотя раньше женщинам запрещалось драться на Арене 13, храбрая и горячая Квин сразилась с лаком, клинок против клинка, в подвале своего отца. Она победила, но была ранена и теперь коротко стригла волосы с одной стороны, чтобы демонстрировать шрам, который считала знаком почета. И она гордилась вытатуированной на лбу цифрой 13. Тот бой в подвале продемонстрировал ее храбрость. Теперь недавняя политическая неразбериха и смена власти перевернула обычаи с ног на голову. Здесь вот-вот должна была свершиться история.

Слева от меня сидел мой друг Дейнон (ученик, как и я) и пристально и очень сосредоточенно смотрел вниз, на арену. Он тоже дружил с Квин и искренне тревожился за нее. Но для меня она была намного большим, нежели просто подругой.

Пинчеон поднял руки и посмотрел на галерею.

– Да начнется бой! – выкрикнул он и зашагал к двери «макс».

Там он помедлил и поднес к губам трубу. Прозвучала высокая пронзительная нота, а потом две двери с грохотом закрылись.

Это был сигнал к началу боя, и бойцы устремились друг к другу.

На мгновение сердце мое застряло в глотке. Когда противники сблизились, я внезапно ощутил слабый запах, почти заглушенный ароматом духов зрительниц. Вонь крови.

Пол арены под нами был в пятнах крови, старых и свежих. Только в нынешнем сезоне погибли четыре бойца. Три смерти были случайностью; одна – результатом боя насмерть, когда сражались до гибели одного из противников. Моя кровь тоже осталась на арене. Я сразился с джинном Хобом и победил его, но он отсек мне правое ухо.

К этому запаху привыкаешь, но он напоминает, что на Арене 13 бойцы иногда погибают. А теперь там, внизу, была Квин, и мечи стремились добраться до ее тела.

Раздался лязг металла по доспехам, блеснули клинки: лак сражался против лака, а бойцы-люди танцевали за их спинами. Атака и отступление, атака и отступление – таков был шаблон, когда Квин кинула своего единственного лака против соперника с тремя лаками.

Мой страх угас, я удовлетворенно улыбнулся. Квин медленно теснила триглад Рубико. Это было немалым подвигом: хотя Рубико едва исполнилось тридцать, он был ветераном арены и числился среди трех самых искусных бойцов «макс», сражавшихся вместе с тремя лаками.

В течение пяти минут противники будут биться позади своих лаков. Потом прозвучит гонг, и после короткой передышки они встанут перед лаками. Этот этап боя будет куда опасней, ведь тогда Квин станет намного беззащитней и перед мечами противника, и перед мечами трех его лаков.

Я надеялся, что она победит раньше, чем до этого дойдет.

Нервно облизнув губы, я посмотрел на Тайрона справа от меня. Он пристально смотрел на арену, наблюдая за боем дочери, и не мог усидеть спокойно – ерзал и барабанил пальцами по коленям. Он был лучшим механиком Джиндина, и я обучался в его команде бойцов. А еще Тайрон сменил Пинчеона на посту Главы дирекции Колеса и теперь стал одним из самых важных людей в городе.

По левую руку от него сидела Ада, которая ввела шаблоны в лака Квин. Некогда Ада была Верховным Адептом Имперской Академии, а потом стала дважды рожденной. Она умерла сотни лет назад и возродилась в фальшивой плоти, из которой созданы все джинны, но осталась гениальным шаблонщиком. Она была первой женщиной, создавшей шаблоны для лака, сражающегося на Арене 13, и настолько искусной, что сделала лака разумным. Она назвала его Трим, и мы с ним сражались вместе, чтобы победить на арене одну из сущностей Хоба.

Лак, защищающий сейчас Квин, не был разумным, и все-таки я надеялся, что Ада сделала его достаточно умелым, чтобы обеспечить Квин победу.

Я снова начал нервничать, моя тревога росла. В сражении стремились не прикончить своего противника, а просто пустить ему кровь, но не исключались и несчастные случаи. Я стиснул зубы и выбросил эту мысль из головы.

Галерея одобрительно взревела. Квин и ее лак оттеснили своих противников к стене арены, и те пытались спастись. Женщины начали радостно подбадривать девушку и стучать ногами, раздавались восхищенные вопли. Квин была очень быстрой; с помощью языка Улум, топая по полу арены, она давала сигналы своему лаку – и направляла его именно туда, где он мог эффективно пустить в ход мечи.

– Умница! Умница! – воскликнул Тайрон, когда до нас донесся металлический звук, возвещая, что клинок ударился о железный ошейник лака-противника, почти войдя в горловую втулку.

Теперь Квин следовало поскорее одержать победу. Пять минут почти истекли, вот-вот прозвучит гонг и бой приостановится; потом бойцы-люди сменят позиции и начнут сражаться лицом к лицу, а лаки встанут позади них. Противники сделаются более беззащитными, и оба могут получить жестокие раны.

Тайрон встревоженно подался вперед; теперь он барабанил пальцами по перилам.

– Быстрее, Квин! Покончи с ним немедленно, девочка! – воскликнул он.

Сперва он был против того, чтобы его дочь сражалась на арене. У Ады ушло несколько недель на то, чтобы уговорить его дозволить этот бой, и сейчас Тайрон, без сомнения, сожалел о своем решении.

Внезапно передний ряд галереи разразился насмешками – смеялась компания грубиянов-мужчин. Потом я увидел всплеск красного, и лака Квин забрызгало кровью.

Сердце мое подпрыгнуло от страха. Ранили Рубико? Или Квин?

Публику накрыла ошеломленная тишина, но вдруг раздался взрыв пронзительного смеха. Я посмотрел туда, откуда он раздавался, и увидел, что один из мужчин держит металлический контейнер, из которого все еще капает красная жидкость.

Это краска, а не кровь, понял я. Он плеснул краской в знак протеста против того, что женщина сражается на арене. Краска серьезно повредила лака Квин, проникнув сквозь горизонтальную щель в шлем и ослепив его.

Шатаясь, лак подался назад и чуть не врезался в Квин. Существо слишком плохо видело, чтобы защищаться.

«Надо приостановить бой, – подумал я. – Почему ему разрешают продолжаться?»

Я прислушивался, ожидая звука трубы, но Пинчеон бездействовал, хотя наблюдал за сражением и наверняка знал о случившемся.

В любую секунду меч мог вызвать «обрыв» лака Квин; тогда она проиграет и будет вынуждена принять ритуальный порез в знак своего поражения.

То, что произошло в следующий миг, заставило Тайрона вскочить.

Все случилось так быстро, что я чуть было это не проглядел. Квин шагнула перед своим лаком, нырнула вперед, все еще сжимая мечи, и прокатилась между ногами триглада противника.

Сердце мое чуть не остановилось, когда клинки устремились вниз, к ней. Я не хотел смотреть – но не мог отвести взгляд. Поступок Квин был невероятно храбрым, но она ужасно рисковала.

Каким-то образом она увернулась от мечей и, продолжая катиться, миновала лаков противника. Мечом в левой руке она ударила Рубико по ногам и рассекла их под коленями. Секунду спустя клинок нашел горловую втулку ее лака и вызвал «обрыв». Но Квин уже пустила кровь. Он победила в своем первом состязании – хотя с огромным риском для жизни.

Аплодисменты были громовыми. Я вскочил, хлопая и крича во все горло. Мы с Дейноном с удивлением и облегчением колотили друг друга по спинам, но Тайрон покачал головой и вытер тыльной стороной руки пот со лба. За последние несколько минут он, наверное, состарился лет на десять.

Помощники распорядителя уже шагали по дальнему проходу, чтобы арестовать компанию мужчин, которые выплеснули краску. Я надеялся, что их оштрафуют и запретят появляться в галерее на очень долгий срок.

Назавтра спозаранку, вскоре после того как я помахал на прощание Дейнону, в дом явился посетитель – воин, вызвавший меня к вождю гентхаев. Коннит хотел немедленно меня видеть, и завтрак пришлось отложить.

Войдя в восточное крыло дворца, я увидел, что Коннит сидит в одиночестве за длинным столом. Я уселся напротив него.

Тогда как Тайрон за последний год состарился, Коннит выглядел помолодевшим. Его усы были темно-коричневыми – того же цвета, что и длинные волосы, лицо украшала полная гентхайская татуировка, и от него веяло силой и решительностью.

Он с улыбкой приветствовал меня:

– Прежде всего, Лейф, поздравляю тебя с ролью, которую ты сыграл в переговорах между гентхаями и городским правлением. Благодаря их успешному завершению у нас есть равное представительство в Руководящем Совете.

– Спасибо, господин, – ответил я, поклонившись.

– Я бы хотел пригласить тебя присоединиться к небольшой экспедиции, которую мы затеваем. Заметь – пригласить. Это не приказ. Экспедиция будет очень опасной, и ты вместе с другими воинами-гентхаями проведешь вдали отсюда по меньшей мере три месяца…А может, и больше. Цель вылазки – провести кое-какую разведку за Барьером.

Я удивленно посмотрел на Коннита. Все считали Барьер непреодолимым: само приближение к нему сводило человека с ума. Эта высокая, бурлящая стена тумана и страха держала нас в заточении. Только Торговец беспрепятственно ее пересекал, причем по морю. Кроме того, Торговец не был пленником Барьера – его дом лежал где-то за этой преградой.

– Похоже, ты удивлен, Лейф, – сказал Коннит.

– Еще как! – ответил я. – Я думал, покинуть Мидгард невозможно.

– Есть способ выбраться отсюда, но он опасный, и не все выживают в пути. Даже перебравшись на ту сторону, ты рискуешь столкнуться с джиннами. Еще никто и никогда не осмеливался заходить так далеко. Но в этой экспедиции все будет по-другому: путь для нее разведал твой отец.

– Мы отправимся морем, господин? – спросил я.

Коннит с улыбкой покачал головой:

– Нет, по суше.

– Каково там, за Барьером, господин?

– Что касается холмов, низин, лесов, животных – они очень похожи на здешние, внутри Барьера. Но как знать, что ожидает нас дальше в полях? До сих пор наши воины ни разу не встречались с джиннами. Но все может пойти по-другому… Хотя мы надеемся узнать побольше о джиннах, оставшись незамеченными. Надо отыскать самую удобную дорогу, по которой отправится наша армия, когда придет время атаковать.

– А разве джинны не подстерегают тех, кто пытается сбежать из Мидгарда? – спросил я.

– Конечно, такое может быть, Лейф. Рядом с Барьером нет ни одного, но дальше – кто знает… Однако любые сведения, которые мы сумеем собрать о противнике, помогут нам его одолеть. Даже Ада ничего не знает о нынешних джиннах; она боится, что они не только размножились, но и сильно продвинулись в своих навыках. Это мы тоже должны выяснить. И подумай вот еще о чем, Лейф: любые знания о джиннах помогут нам победить Хоба.

У меня голова шла кругом. Я мечтал, что проведу зиму с Квин и отточу свои бойцовские навыки. Однако такая экспедиция сулила слишком заманчивые шансы, чтобы их упустить. Я всегда гадал, что лежит за Барьером, как и любой другой человек, запертый в его пределах, и теперь подвернулся случай это узнать. Приключение манило меня и могло приблизить гибель Хоба и отмщение за смерть моих родителей.

Где-то в глубине души я уже принял решение и выпалил:

– Мне бы хотелось пойти!

– Тогда будь готов выступить завтра на рассвете. Ты отправишься на север и по дороге будешь упражняться с оружием.

Я был потрясен и расстроен. Да, я согласился пойти, но меньше всего ожидал, что придется выступить немедленно. А я-то надеялся еще побыть с Квин, пока делаются приготовления к переправе!

Однако я сказал «да» и должен был придерживаться принятого решения; в конце концов, именно жажда мести и привела меня в Джиндин. Хоба следовало уничтожить, эта задача была превыше всего.

– А как мы пересечем Барьер, господин? – поинтересовался я.

– Тот, кто сквозь него проходит, рискует сойти с ума или погибнуть. Но у нас есть проводники – гентхаи-мистики, которые называют себя медиями – по имени реки Медия. Самое лучшее место для входа и выхода находится на ее берегу. Медии живут на землях рядом с Барьером и чувствуют его изменения. Прочность Барьера меняется в зависимости от циклов Луны, и, следя за этими циклами, медии проходят через него относительно без риска… Хотя не всегда успешно проводят через него других. В экспедицию отправятся десять человек, и мы не ожидаем, что все десять благополучно пройдут через Барьер.

– Почему я, господин?

– А почему бы и нет, Лейф? Это важная вылазка, и ты уже доказал, что достоин принять в ней участие. Ты победил вервейта и одолел в сражении Хоба. Кроме того, глава экспедиции Гаррет требует, чтобы ты пошел.

Я знал Гаррета: этот огромного роста воин наблюдал за моей работой, когда я посетил земли гентхаев прошлой зимой. Он заставил меня валить деревья до тех пор, пока мои руки не покрылись волдырями. Сперва он шпынял меня и физически, и словесно, но после сказал, что такое грубое обращение было испытанием, частью инициации гентхая, возвратившегося в племя после изгнания.

Когда мы вырвались из тюрьмы во дворце Протектора, я сражался с ним бок о бок и открыл ворота, чтобы впустить внутрь армию гентхаев. Поэтому я обрадовался, что Гаррет выбрал меня. Это была честь.

Я почти месяц тренировался, прежде чем мы попытались пересечь Барьер. В основном мы упражнялись днем или вечером, по пути к северной части Барьера. Наш отряд не торопился: переправа должна была состояться при определенной фазе Луны.

Спустя пару дней я уже затосковал по дому и гадал, зачем нам понадобилось выступить так рано. Я мог бы провести еще две недели с Квин.

Но Гаррет объяснил, что мы должны приготовиться к тому, с чем встретимся за Барьером, и заметил, что по части физической подготовки я слабейший в отряде. Я обладал быстротой и навыками, необходимыми для боя на арене, но в верховой езде, стрельбе из лука и фехтовании на мечах был новичком. Месяц тренировок подготовит меня к тому, что ждет нас впереди.

В отряде было десять человек. Мы упражнялись, разбившись на пары, и моим партнером всегда оказывался Гаррет. Мы начали с длинных мечей. Он мастерски на них сражался, к тому же был куда больше и сильнее меня, и мне приходилось нелегко.

После пары схваток он покачал головой и отвел меня в сторону:

– Мы не даем тебе показать все, на что ты способен, Лейф. Может, когда-нибудь, когда ты полностью вырастешь и разовьешь свою силу, ты будешь справляться с таким оружием. Но пока, думаю, тебе лучше подойдет вот это…

Он вручил мне короткий меч и круглый щит. Последний – трех футов в диаметре, с острыми, как бритва, металлическими краями – не только служил для обороны, но и являлся смертоносным оружием. Такая комбинация вооружения понравилась мне гораздо больше, потому что меч смахивал на те, которыми я орудовал на Арене 13. Теперь мои природные навыки можно было использовать наилучшим образом.

Конечно, на тренировках мы пользовались деревянными щитами стражников, но вскоре я весь покрылся синяками. Однако к концу второй недели я уже мог давать противнику сдачи. Навыки, полученные на Арене 13, начали окупаться. Моя быстрота – и шаги триглада, о которых воины вроде Гаррета понятия не имели, – помогала мне занять самую выгодную позицию. Гаррету становилось все труднее отражать мои атаки, а я мог с легкостью танцевать за пределами его досягаемости. И у меня обнаружилась природная склонность к двум другим воинским искусствам гентхаев: верховой езде и стрельбе из лука.

Меня познакомили с моей верховой – черной кобылой по кличке Ларас, с пестрым крупом и белой отметиной под правым глазом. Она была быстроногой, чуткой и охотно мне подчинялась, поэтому вскоре я уже мог мчаться полным галопом, петляя между деревьями густого леса.

Еще я быстро овладевал коротким луком и к концу месяца так же точно попадал в цель из седла, как с земли. Моя уверенность росла не по дням, а по часам, я все больше и больше чувствовал себя воином-гентхаем.

– Говорят, твой отец великолепно владел луком, Лейф, – сказал Гаррет. – Похоже, ты унаследовал его дар. У тебя природные склонности бойца, и я доволен твоими успехами: тренировки длились недолго, но ты хорошо справился.

Я был несказанно рад услышать эту похвалу, но вскоре мои упражнения с оружием закончились.

С каждым днем Барьер становился все ближе. Я заметил, что в лесу теперь не видно и не слышно ни птиц, ни насекомых, ни зверей, хотя до недавнего времени леса кишели живностью. Деревья стали чахлыми и безлистными. Барьер вставал перед нами как огромная тварь: занавес тьмы с вкраплениями белого, кипящий, как вода в котле. Он стонал и завывал, а по ночам сиял сверхъестественными полосами огня.

У меня тревожно ныло в животе. Пришло время совершить опасный переход.

– Мэт несколько раз путешествовал за Барьер вместе с Торговцем, – сказал Гаррет, – но в последний раз что-то пошло не так. Торговец бросил его, и Мэт вернулся один по суше, по дороге начертив эту карту.

– Он поссорился с Торговцем? – спросил я.

Гаррет пожал плечами:

– Никто не знает. Твой отец никогда об этом не рассказывал, но с тех пор он больше не работал на Торговца. Вскоре после возвращения он купил ферму, потом встретил твою мать и женился на ней. Но он отдал эту карту нам. Мы будем двигаться по пути Мэта в обратной последовательности – вот, посмотри.

Он протянул мне карту.

Я внимательно ее рассмотрел. Прямо впереди была пустыня, за ней лес. Нам предстояло переправиться через две речки. У дальнего края карты, далеко на севере, на острове посредине широкой реки стоял город, а сразу за ним под толстой горизонтальной линией было написано «Высокая Стена», и в этой стене отмечены «Бронзовые Ворота».

– Тут нарисованы стена и ворота, значит, отец должен был туда добраться. Интересно, насколько это далеко. На карте нет никаких указаний масштаба, – сказал я.

– Туда мы и направляемся. Наверное, у нас уйдет пара недель, чтобы добраться до цели, – ответил Гаррет. – Мы надеемся взглянуть на эти ворота. Твой отец ничего не записал, но кое-что рассказал, когда передавал карту. От Западного Океана он добрался до города по реке на корабле Торговца. Та стена – крупное защитное сооружение, и мы должны ее оценить…А еще посмотреть, нельзя ли как-нибудь проникнуть через ворота. Возможно, мы решим, что лучше будет остаться по эту сторону стены и защищать ее от того, что лежит дальше к северу.

– В том городе должны быть джинны…

– Твой отец это подтвердил, и мы хотим во что бы то ни стало избежать встречи с ними. По правде говоря, Лейф, нам повезет, если мы сможем преодолеть даже малую часть пути. Если нам хотя бы удастся проверить, насколько точна карта, это уже будет ценным достижением. Когда-нибудь, если указанный на ней путь доступен, по нему сможет проследовать армия гентхаев, чтобы сразиться с джиннами.

Редкий лес вскоре закончился, и местность стала сухой и плоской.

Гаррет ревностно охранял карту, но я все-таки запомнил многое из того, что было на ней начерчено. Это место обозначалось как «Каменистая Пустыня», и мы ехали по крупному темному песку, камням, между низкими кустами.

Мы были видны издалека – легкая мишень для джиннов. Мы понятия не имели, какое обличье они могли принять теперь, после многих веков эволюции, но Ада предупредила, что джинны могут походить на насекомых, ракообразных или людей. Вне зависимости от своего вида они будут быстрыми, сильными и, вероятно, легко нас одолеют. Я содрогнулся при мысли об атакующих нас сотнях, а то и тысячах джиннов вроде Хоба. Нам ни за что не выжить… Если мы не сумеем вступить с ними в переговоры, как предложила Ада. Но какие слова мы смогли бы сказать в свою защиту? В конце концов, мы покинули Мидгард и пересекли Барьер вопреки желаниям джиннов.

Гаррет решил, что, пока мы едем через пустыню, лучше путешествовать ночью и спать днем, поэтому мы провели тревожные десять часов в мелкой низине, по очереди стоя на страже. За все это время враг никак себя не проявил; вообще-то на широкой равнине шевелились только кустики чахлой травы, которые колыхал ветер.

Такое отсутствие жизни беспокоило нас: мы захватили провизии всего на несколько дней и рассчитывали пополнять припасы охотой. Вдалеке раздавался волчий вой, но гентхаи не едят волчье мясо.

Что еще того хуже – нигде не было источников, а наши небольшие фляги почти опустели. Кроме того, не хватало травы лошадям. Мы захватили для них маленькие мешки с кормом, но его надолго не хватит. Карта показывала, что пустыню в конце концов сменят деревья, но без указания масштаба мы не знали, когда это произойдет.

Вот почему мы испытали огромное облегчение, когда на второй день, перед самым рассветом, пейзаж начал меняться. Трава стала зеленее, и вскоре время от времени начали попадаться деревья.

На следующую ночь мы въехали в указанный на карте большой еловый лес и услышали успокаивающие звуки: вокруг в темноте шмыгали небольшие животные.

На ночь мы сделали привал, и на рассвете нас разбудил птичий хор. Сквозь птичье пение слышалось жужжание насекомых, которые безжалостно нас кусали. Воздух снова стал теплым, хотя приближалась зима и первые заморозки.

Мир за Барьером казался очень похожим на Мидгард, и я был разочарован. Я-то ожидал, что, когда мы вторгнемся на территорию джиннов, все изменится.

Вскоре мы нашли ручей и смогли наполнить наши фляги и напоить лошадей, а позже отправились поохотиться с луками на серых пушистых зверьков, которые перепрыгивали с дерева на дерево. Они как будто совсем нас не боялись и были легкой добычей. Таких созданий мы видели впервые и рискнули разжечь костер, чтобы их приготовить.

Под покровом леса я почувствовал себя в большей безопасности, надеясь, что, если поблизости и есть джинны, здесь нас труднее будет обнаружить. Кроме того, на поляне росла трава для лошадей, поэтому Гаррет решил остаться тут на несколько дней – отдохнуть, поохотиться и разведать путь.

В первый день он взял одного из воинов в пробную вылазку. Вернувшись, они сообщили, что не видели ничего, кроме уходящего вдаль леса, и по-прежнему – ни следа джиннов.

На второй день Гаррет попросил меня составить ему компанию. Он решил отправиться еще дальше: мы будем ехать, пока не угаснет дневной свет, разобьем лагерь на ночь и вернемся на следующий день.

Мы скакали до заката, но не обнаружили ничего нового, а потом, как и собирались, устроились на ночлег. После ужина, когда мы смотрели в пламя костра, Гаррет заговорил, не глядя на меня, и его слова потрясли меня до глубины души.

– Я не думаю, что вернусь обратно через Барьер, Лейф, – сказал он. – По-моему, я умру здесь.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я смог придумать вразумительный ответ.

– Вы чувствуете приближение смерти? – спросил я.

Он кивнул:

– Да, остро чувствую. Последние четыре ночи я видел один и тот же сон, и он всегда заканчивался одинаково.

– Не хотите рассказать мне о нем?

– Может быть, позже. Но я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Есть женщина, с которой я время от времени встречался и надеялся, что однажды мы поженимся. Ее зовут Мейра. Коннит расскажет тебе, где ее найти. Мне бы хотелось, чтобы ты, вернувшись к племени, отдал это Мейре. Скажи, что это от меня.

Он протянул мне какой-то предмет.

Нахмурившись, я взял маленький клочок волчьего меха, кое-как сшитый в виде треугольника.

– Что это? – спросил я.

– Так называемая гхетта. Знак любви, который мужчина традиционно преподносит женщине, когда просит выйти за него замуж и присоединяется к ее семье. Обычно мужчина лично передает его женщине, из рук в руки. Но я не верю, что вернусь. Это мой способ попрощаться и надежда на то, что она будет меня помнить.

– Если вам от этого станет легче, я его сохраню, – сказал я, – но вы сами отдадите его Мейре, я уверен.

Гаррет кивнул; губы его изогнулись в улыбке. Однако рассказанное им меня встревожило. Гаррет был самым сильным, самым уверенным из нас – скала, на которую мог положиться наш маленький отряд. Если он готовится умереть, возможно, никто из нас не выживет. И тогда я никогда не вернусь домой, никогда больше не увижу Квин.

На следующее утро мы молча поехали обратно через лес, сосредоточившись на том, что происходило вокруг нас и дальше, впереди, в особенности на звуках леса.

Но не звук предупредил нас о том, что что-то не так.

Нас предупредила тишина.

Весь лес – ветви, сучья, листья, маленькие птички и зверьки – внезапно полностью застыл. Из живых существ двигались только мы, только мы издавали звуки. И мне показалось, что звуки эти становятся все громче; каждый удар копыта по земле стал похож на раскатистый удар барабанной палочки по туго натянутой коже.

Когда же мы приблизились к лагерю, я почуял то, что наполнило меня ужасом, из-за чего желчь подступила к горлу. Металлический запах крови и сладкую вонь гниения. Впереди была смерть, я это знал.

Мы въехали в лагерь, и все мои страхи подтвердились.

Шестеро наших товарищей были убиты.

Я и раньше видел смерть. Я видел, как воинов и детей рвали на куски вервейты; видел, как мужчин, к которым я относился тепло, убивали на Арене 13. Но тут случилось нечто другое – то, чего я никогда еще не переживал.

Сперва мы держались осторожно, не приближаясь к трупам. Но мы видели куски плоти, со страшной жестокостью оторванные от тел. Только короткие плетеные кольчуги и шлемы выдержали атаку; пеньковые штаны исчезли, и на костях почти не осталось плоти.

Кто мог сотворить такое?! Какая-нибудь разновидность волка?

Мы объехали вокруг лагеря в поисках следов и наконец были вынуждены осмотреть тела. Гаррет первым взялся за дело, и я заставил себя опуститься на колени рядом с каждым убитым по очереди. Я пытался задержать дыхание, чтобы не ощущать вони; потом безуспешно пытался зажать уши, услышав, как рвет Гаррета.

Куски кожи и плоти, оставшиеся на трупах, имели зеленоватый оттенок. Глаза отсутствовали, глазницы были в трещинах, как будто в них вогнали что-то острое. Были отщеплены маленькие кусочки кости.

Я понял, что этим воинам даже не дали времени обнажить оружие, и хотя гентхайских лошадей обучают оставаться рядом со всадником, если он падет в битве, лошади исчезли без следа. Остались только отпечатки копыт, ведущие в разных направлениях. Что испугало лошадей и погнало прочь?

Наверное, я был в шоке и не замечал всех деталей сцены, потому что лишь спустя некоторое время заметил рассыпанные по лагерю сосновые иголки. Они лежали даже на телах. Я в замешательстве посмотрел вверх, потом повернулся к Гаррету и показал ему на вершины деревьев. Кроны потеряли почти все иглы, сучья и даже маленькие ветви. Гаррет уставился вверх, качая головой. Судя по его лицу, он был в недоумении.

Я не знал ни одной птицы или другого летающего создания, способного нанести такие раны – и это объясняло, почему никто из людей не смог вытащить оружие. Их атаковали быстро, по-видимому, бесшумно и оттуда, откуда они никак не ожидали нападения.

– Смерть явилась с воздуха! – мрачно сказал Гаррет. – Думаю, джинны нас нашли.

Мне было страшно. Я боялся не за себя и не за Гаррета. Теперь я боялся, что мы не сможем выполнить свою миссию.

Пока мы путешествовали по здешним землям, я ожидал, что враг может появиться откуда угодно, но все было таким нормальным, что это внушило мне ложное ощущение безопасности. И вот появилась новая угроза, еще невиданная.

«Мог ли наших товарищей убить некий крылатый джинн?» – размышлял я. Ада никогда о таких не упоминала, но ведь джинны могли измениться как угодно. Враг в любое время мог снова нанести удар, и я мало верил, что мы намного лучше тех шести воинов.

Но я не желал сдаваться и поворачивать назад – мы еще так мало узнали! Я боялся, что Гаррет объявит о конце экспедиции, мне же хотелось добраться до самой Высокой Стены – дальней отметки на карте моего отца.

Я беспокоился зря.

– Мы должны продолжить путь, – сказал Гаррет. – Но сперва позаботимся о наших погибших.

Наверное, неразумно было устраивать погребальный костер, но именно так поступали гентхаи, и дерева здесь имелось предостаточно. Гаррет хотел убраться подальше от лагеря до наступления ночи, и, вместо того чтобы по обычаю подождать заката, мы зажгли костер немедленно и наблюдали, как пламя поглощает тела.

– Мне невыносима мысль, что они никогда больше не увидят свои семьи. Никогда больше не будут сидеть в зале совета. Никогда не вернутся домой. У них отняли жизнь, и я чувствую, что часть меня ушла вместе с ними. У меня было видение собственной смерти, но я никогда не видел такого… – прошептал Гаррет.

Я отошел от него и начал сердито расхаживать по поляне, наблюдая, как искры летят в небо, словно души, поднимающиеся на небеса.

Потом, перед самым закатом, мы поехали на север, дальше по пути, обозначенному на карте моего отца. Нигде не видно было ни следа лошадей, ускакавших с поляны.

Я открыла глаза и с внезапной острой болью вспомнила, что Лейфа здесь больше нет. Он ушел больше месяца назад, и я по нему скучала.

Отчасти мне хотелось попросить, чтобы он не уходил, но я понимала, что совершу ошибку. Экспедиция за Барьер отправилась бы с ним или без него, а если он уступит свое место, то будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Я знала: он гордится тем, что его выбрали, и верит, что раздобудет сведения, которые помогут нам уничтожить Хоба.

Потом я вспомнила, что сегодня мой день рождения. Это и обрадовало, и опечалило меня.

Я была счастлива, что мне семнадцать – я еще на год приблизилась к тому, чтобы стать взрослой. А когда это произойдет, отец, надеюсь, перестанет обращаться со мной как с ребенком. Мне хотелось, чтобы он обращался со мной так же хорошо, как с Адой и Тиной. В восемнадцать лет я стану совершеннолетней, и он больше не сможет отказать мне в уважении. Остался всего один год!

Но этот день всегда был в то же время и печальным событием: в мой первый день рождения умерла моя мать. Я пыталась представить ее лицо: отец говорил, что я на нее похожа. Я не помнила ее, но мама жила в моей памяти благодаря историям, которые он рассказывал мне и Тине, когда мы были детьми.

Я быстро оделась и села перед зеркалом. Первым делом я взглянула на номер 13, который вытатуировала на лбу. Много лет назад, задолго до рождения отца, бойцы Арены 13 наносили такие татуировки как символ гордости, знак того, что они должны продемонстрировать миру. На пряжке отцовского пояса красовался такой знак, но ему никогда и не снилось, что я сделаю такой же на своем лице. Он был в таком шоке, когда впервые увидел мой лоб!

Я пристально посмотрела на девушку в зеркале и задала обычный вопрос:

– Девушка в зеркале на стене,

Кто всех быстрее, поведай мне?

Я наблюдала, как ее губы зашевелились, когда мы ответили вместе:

– Квин!

Это была часть более длинного ритуала, через который я проходила перед битвой, чтобы успокоить нервы и укрепить веру в себя.

Потом я спустилась к завтраку.

Ада уже была внизу; она подошла ко мне и обняла.

– С днем рождения, Квин! – Она с улыбкой протянула мне сверток. – Открой его позже, и, если тебе не понравится, не бойся мне об этом сказать. Мы сможем вместе вернуться в магазин и обменять подарок на что-нибудь другое.

Я ответила улыбкой на улыбку:

– Спасибо, Ада. Я уверена, что он окажется идеальным.

Я внимательно посмотрела на нее. В последнее время Ада казалась гораздо счастливее, но я знала, что она все еще скучает по своему мужу Талу, которого убил на арене Хоб. Она до сих пор выглядела не старше своих тридцати с небольшим лет. Я слышала истории о других дважды рожденных, которых покупали у Торговца – их души были заключены в фальшивую плоть. По меньшей мере один из таких людей быстро состарился и умер, не прошло и года, но Ада пока казалась совершенно здоровой и все еще молодой.

Тут вошли отец и сестра. Оба они принесли подарки, с виду очень маленькие, и я гадала – что же такое в свертках.

На отце начал сказываться возраст, и это меня огорчало. Я хотела, чтобы он оставался в расцвете сил, но понимала, что однажды он станет стариком. Морщины на его лице сделались глубже, но хуже всего была печаль в его глазах. Спустя столько лет он все еще скучал по моей маме, и годовщина ее смерти всегда заставляла его тосковать. Она стала жертвой осеннего гриппа, который пронесся по Джиндину, погубив сотни жителей.

– С днем рождения, Квин, – сказал отец, расцеловал меня в обе щеки и быстро обнял. Потом протянул мне маленький сверток: – Здесь то, что принадлежало твоей матери…

Я начала открывать подарок, но он покачал головой и положил на мою руку ладонь:

– Откроешь позже, когда останешься у себя в комнате. И пожалуйста, надень это вечером на свой праздник.

Я сказала «спасибо», потом обнялась с Тиной и поблагодарила ее за подарок, решив открыть позднее и его тоже.

Мы все уселись завтракать, в том числе сын Тины Робби – светловолосый бледный и грустный малыш. Как обычно, я всячески старалась его развеселить, но добилась только легкой улыбки.

Я не предвкушала вечеринку в честь моего дня рождения – мне не нравилась вся эта суета, – но у меня не хватало духу жаловаться, потому что праздник радовал отца. Кроме того, придут всего несколько членов семьи и близких коллег.

Прежде чем отправиться на работу, я поднялась в свою комнату, чтобы открыть подарки. К своему ликованию, я увидела, что Ада купила мне пару мечей-тригладиусов для боя на арене. Рукояти был изукрашены, клинки идеально сбалансированы; наверное, они стоили целое состояние. Я еще не открыла остальные подарки, но этот наверняка станет самым лучшим… Но это не значит, что я кому-нибудь об этом скажу!

Потом я открыла подарок Тины. Она хотела мне угодить, но такое я бы сама не выбрала. Она, без сомнения, ожидала, что я надену это длинное темно-бордовое платье с кружевами у ворота и на подоле на сегодняшний праздник. Я и вправду носила платья, но предпочитала короткие и облегающие, обтягивающие тело, которое (хоть и не годится себя хвалить) я довела до совершенства. Я не из тщеславия работала над тем, чтобы оно оставалась таким. На мне не было ни унции жира, и каждый мускул был натренирован с тем, чтобы служить мне на Арене 13.

Тина так и не оправилась после смерти своего мужа Керна, которого, как и Тала, убил на арене Хоб. У нее все еще было слабое здоровье, и я не хотела ее огорчать. Вечером я стисну зубы и ради нее надену это платье.

В конце концов я открыла отцовский сверток. Там оказалась единственная сережка в виде крошечного белого волка, красиво сработанная из серебряного сплава. К подарку прилагалась записка: «Я подарил это твоей матери Джаканде как символ моей любви много лет назад, в день, когда мы поженились. Сережек было две, но вторая пропала, и осталась только эта. Пожалуйста, носи ее. С любовью, твой отец Тайрон».

Уши у меня были проколоты, но я редко носила ювелирные украшения. Для этой сережки я сделаю исключение.

Я осторожно вставила ее в левое ухо – с той стороны, где я коротко стригла волосы, чтобы они не закрывали шрам. Потом рассмотрела в зеркале свое лицо. Маленький волк поблескивал в солнечном свете поздней осени, почти горизонтально струившемся в окна.

Я ошиблась. Это было даже лучше мечей.

Я всегда буду ее носить.

Теперь нам пришлось идти пешком, и только спустя три дня мы добрались до реки, которую видели с высоты над Серым Городом.

Моста здесь не было, но река оказалась широкой и мелкой; в некоторых местах вода доходила нам лишь до лодыжек. Мы легко перешли ее вброд, а после, не останавливаясь, продолжили путь на север.

Мы углубились во второй еловый лес, но местность оказалась холмистой, и нам мешали глубокие коварные овраги, тянущиеся с востока на запад. Пришлось потратить много дней на то, чтобы вернуться и поискать обходной путь. Карта была начерчена без масштаба, поэтому не указывала четкого пути через лес.

Каждый вечер, перед самым закатом, мы останавливались, и Гаррет аккуратно вносил в карту поправки, стараясь добавлять детали к рисунку, который раньше изображал только общие очертания. Был учтен каждый овраг и отмечен самый быстрый и самый прямой путь на север.

Карта показывала горы и Серый Город; рядом с последним Гаррет нарисовал предупреждающий знак – череп, давая знать тем, кто последуют за нами, что города надо избегать.

В конце концов между деревьями мелькнула вторая река, отмеченная на карте, – в этом рисунок оказался точным.

«Еще неделя ходьбы, – подумал я, – и мы должны выйти к городу на острове и к Высокой Стене за ним».

С лесистого склона я посмотрел вниз, на реку, до которой теперь осталось меньше дня пути. Внизу на лугу росли отдельные широколиственные деревья и кусты. Вскоре мы покинем укрытие соснового леса и станем более уязвимыми для нападения с воздуха.

Солнце садилось, тени в долине удлинялись. Я уже раньше заметил то, что принял за брод на реке – место с мелкой водой и камнями у самой поверхности, – но теперь воздух стал более прозрачным, и я понял, что это мост, отмеченный на карте отца. Я показал на него Гаррету.

– Я вижу его! – воскликнул он. – На этот раз нам не придется мочить ноги.

Мы направились к реке, выбирая самый легкий путь между деревьями и кустами.

На следующий день после того, как я попал в плен, меня оставили к северу от реки с маленьким племенем светловолосых людей, с которыми мы сражались на мосту. Сперва я подумал, что меня отдают на смерть. После, когда меня вдоволь накормили, я решил, что моим уделом будет рабство.

Я пытался не ссориться с этими людьми: я хотел выжить и снова увидеть Квин. Как ужасно было бы умереть так далеко от дома, так далеко от тех, кого я люблю.

Однако меня кормили и давали разминаться, хотя не позволяли отдохнуть достаточно, чтобы ноги успели зажить – идя босиком, я их стер. Меня редко освобождали от цепей – и только под бдительной охраной. Держащие меня в плену не пытались со мной общаться.

В племени было около двухсот человек, они жили в пещерах и убежищах из камня под прикрытием низких каменистых холмов, держали свиней и ежедневно охотились; главной их пищей было мясо.

Шли дни, я свыкся с рутиной и пал духом. Я скучал по Гаррету и в ночных кошмарах видел его голову на пике. Только бы удалось сбежать! Добраться до Высокой Стены казалось безнадежной задачей, я хотел лишь вернуться домой с теми знаниями, которые раздобыл.

Мои захватчики дали мне шкуры, какие носили сами, но однажды утром вывели наружу, на холод, сорвали с меня всю одежду и остриями копий погнали в лес. Похоже, я опять очутился лицом к лицу со смертью.

Но потом я увидел впереди женщину верхом на огромной твари, в сопровождении все тех же четырех одинаковых воинов в синих доспехах. Меня снова приковали цепью к седлу, и мы двинулись на север.

Почти стемнело, когда мы вышли из леса и спустились на бесплодную равнину, не отмеченную на карте отца. Бледно-красную пыль усеивали куски кремня, а в центре равнины стояла скалистая, бронзового цвета, платформа в форме блюдца, утыканная мириадами осколков кристаллов, блестевших в свете умирающего солнца.

Когда мы приблизились, я разглядел тонкие изогнутые пики и сперва подумал, что мы подошли к цитадели вроде той, в которой обитал Хоб. Но подойдя ближе, я понял, что это сооружение намного меньше. На возвышении в форме грубого каменного круга стояло несколько кривых башен, созданных словно не человеческими руками.

С меня сняли цепи и остриями копий погнали к узкому отверстию – темной вертикальной трещине в каменной стене. Входя в щель, я оглянулся на женщину, но она пристально смотрела вверх, на самую большую из башен. Два воина в голубых доспехах остались стоять слева и справа от твари, на которой сидела женщина, а двое других ввели меня внутрь.

Я очутился в темном узком коридоре, круто уходящем вниз. Сюда проникал слабый свет, но определить, откуда он исходит, было невозможно. Я ощутил влажное тепло, приятное после прохлады снаружи. Это напоминало летнюю ночь с приятным ветерком.

Еще я уловил звуки, почти музыкальные, как будто вызванные ветром, самой циркуляцией воздуха. Звуки усиливались и ослабевали: то была симфония криков, воплей и вздохов, окрашенных печалью. Я ощутил внезапную боль, вспомнив о Гаррете, который так храбро встретил смерть.

Мы продолжали идти вниз (наконечник копья оставался у моей спины), пока наконец не очутились в просторной круглой комнате с множеством металлических дверей. Ближайшая дверь была распахнута. Меня заставили в нее войти, и она с лязгом за мной захлопнулась.

Услышав удаляющиеся шаги своих конвоиров, я осмотрел дверь, но не обнаружил на ней ручки. Я провел пальцами по краям холодного металла, но створка плотно прилегала к стене, и ее невозможно было открыть.

Повернувшись, я вгляделся в каморку, в которой очутился. Мои глаза медленно привыкли к полумраку, и я обнаружил, что это вовсе не каморка, а еще один узкий коридор. Он тоже круто уходил вниз, и я осторожно двинулся по нему, пока не вошел в большое квадратное помещение, почти такое же просторное, как круглая комната, которую я недавно покинул. Тут не было окон и тоже никакого видимого источника света, но освещения хватало, чтобы оглядеться… Увиденное обеспокоило меня.

В каждую из четырех каменных стен на высоте были вделаны металлические кольца чуть толще человеческого предплечья, а в центре комнаты в полу зияло круглое отверстие.

Осторожно приблизившись к нему, я опустился на колени и заглянул вниз. Я увидел каменные ступени, по спирали уходящие в темноту, и меня охватил внезапный иррациональный страх при мысли о том, что может там таиться. Это походило на ужас ребенка, которому снится ночной кошмар, когда вся храбрость улетучивается и остается только отчаянное желание проснуться.

Я знал, что должен заставить себя спуститься по лестнице, но голос мудрости советовал соблюдать осторожность. Сперва нужно было отдохнуть.

Отойдя от отверстия, я приблизился к дальней стене – и снова колени мои дрогнули от страха, потому что я увидел в полу еще одну дыру: длинную узкую яму, тянущуюся вдоль всей стены. Я заглянул туда и, хотя увидел только темноту, ощутил, что внизу прячется нечто и смотрит на меня. Я поспешно отпрянул.

Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я впервые разглядел в стене слева неглубокую нишу; в ней лежал тюфяк с единственным одеялом. Чувствуя себя полностью вымотанным, внезапно перестав думать об опасностях, которые могли притаиться внизу, я лег и укрылся одеялом.

Я лежал и вспоминал Гаррета. Потом мои мысли обратились к Квин и к последним часам, проведенным с нею. Я попытался представить ее лицо: цифру 13, вытатуированную на лбу, волосы, постриженные короче с одной стороны, и шрам. Но когда я начал засыпать, лицо ее как будто замерцало и превратилось в лицо той жестокой женщины, которая направила на меня палец, заставив потерять сознание.

В конце концов, поддавшись усталости, я уснул.

На второй вечеринке я вела себя осторожнее и выпила всего один маленький бокал пунша.

Я потанцевала с Гудвином, мы немножко поболтали, но, судя по взглядам, которые он бросал на меня всякий раз, когда думал, что я не вижу, юноша не был счастлив. Он не получал от меня ожидаемого ответа: вместо того чтобы хихикать над его шутками, я только вежливо улыбалась.

Вечер тянулся медленно, но наконец мы с отцом смогли отправиться домой. Я вздохнула с облегчением. Еще одна вечеринка – и все закончится.

Как объяснил отец, третья вечеринка должна была состояться на нейтральной территории. Семья Гудвина предложила место и взялась за все заплатить. Они хотели закатить по-настоящему большой пир, и после долгих дискуссий мой отец согласился. Вечеринка должна была состояться в комнате для переговоров в крыле дворца Протектора.

Это привлекло мое внимание: мне не терпелось посетить дворец.

Восточное крыло теперь занимали гентхаи, западное – городская управа; отец ходил туда на собрания, но я никогда его не сопровождала. О том, что там, во дворце, гуляли всевозможные слухи. Часть дворца собирались отдать под музей с артефактами из далекого прошлого Земли: их датировали временами задолго до победы джиннов над людьми.

Отец рассказывал, что на вечеринку придут все древние богатые семьи. Полагаю, длинный список гостей и расточительность соответствовали настроениям в городе. К людям вернулась уверенность. На нас не обрушилась кара из-за Барьера. Хоб оставался в своей цитадели, и горожане снова начинали наслаждаться жизнью.

Комната для переговоров меня разочаровала: не слишком большая, она не отличалась от гостиных почтенных богатейших домов города.

Я надела свое третье новое платье – еще одну длинную штуку с кружевами. Подол волочился по полу, рукава неудобно свисали, и мне потребовалось собрать всю силу воли, чтобы их не закатать.

Под платьем я носила красные ботинки «триг», подарок Лейфа, а в левом рукаве прятала кинжал, с которым, ходя по Джиндину, не расставалась. Это помогло мне чувствовать себя лучше, и я мысленно улыбнулась, подумав, как легко могла бы поставить крест на своей помолвке, просто приподняв подол платья и показав, кто я на самом деле.

В начале вечера я была настроена довольно холодно, но постепенно оттаяла. В конце концов, я больше не увижу Гудвина, поэтому решила постараться изо всех сил. Может, на этот раз моя улыбка стала теплее; может, сама того не сознавая, я больше его поощряла; как бы то ни было, в конце танца он остановился и с ласковой улыбкой предложил:

– Я бы хотел показать тебе кое-что во дворце… Нечто особенное. Это находится этажом ниже, и мой отец получил специальное разрешение, чтобы нас туда пустили.

– Что же там такое? – спросила я – во мне шевельнулось любопытство.

– Пойдем со мной – и узнаешь! – подзадоривая, сказал он.

Заинтригованная, я вслед за ним вышла из комнаты и спустилась по лестнице к дубовой двери. Гудвин достал ключ, отпер дверь и провел меня в просторное помещение, освещенное мерцающими факелами, которые озаряли большие стеклянные ящики и крепкий комод.

– Музей естественной истории! – воскликнула я.

В стеклянных ящиках по большей части находились чучела птиц; осматривая выставку, я поняла, что млекопитающих тут нет.

– Млекопитающих держат где-то в другом месте? – спросила я.

Гудвин покачал головой:

– Здесь был остров птиц, где вряд ли жили какие-нибудь дикие звери – пока их сюда не запустили джинны. Только собаки, кошки и сельскохозяйственные животные вроде овец и коров.

– Мы на острове?

– Так считает мой отец, и для такого предположения есть некоторые основания. Если карты, которые мы нашли, подлинные, они это подтверждают. Да, похоже, мы на острове, и есть еще один остров, примерно такого же размера, к югу от нашего.

Отец Гудвина был не только совладельцем большого игорного дома, но и возглавлял Историческое общество Джиндина – группу пылких историков-дилетантов, которые копались в прошлом, пытаясь выведать его секреты.

– А хочешь увидеть кое-что по-настоящему уродливое? – спросил Гудвин. – Уродливей даже моей физиономии?

Я улыбнулась и ответила, как и полагалось:

– Ты не уродливый. Вовсе не уродливый.

– В сравнении с этим – да, – сказал он, и подойдя к комоду, выдвинул верхний ящик.

Я присоединилась к нему. Ящик был со стеклянной крышкой, в нем лежали ряды насекомых.

– Не тот! – сказал Гудвин, задвинул ящик обратно и выдвинул другой. – А, вот он. Только посмотри на это!

И снова под стеклом я увидела ряды насекомых, и одно из них тут же привлекло мое внимание, потому что было огромным.

– Оно называется вета, – сказал Гудвин. – В пределах Барьера нет ни одной живой веты, но, возможно, они до сих пор водятся где-то за ним. Похоже, они были довольно редкими и их пытались защитить – хотя просто не представляю, зачем кто-то хотел спасти такое мерзкое создание.

Я уставилась на вету со смесью удивления и отвращения. Каково было бы, проснувшись в темноте, обнаружить, что по моему лицу ползет громадное насекомое!

– Знаешь, как отец называет этот музей? – спросил Гудвин.

Я пожала плечами.

– Он называет его Музеем Света.

Я поглядела на факелы, мерцающие желтыми огнями. Гудвин увидел, куда я смотрю, и покачал головой:

– Дело не в факелах. Есть особенные огни – они этажом ниже. Хочешь взглянуть?

Я спустилась за ним по еще одной лестнице к другой дубовой двери, но, когда он ее открыл, увидела за ней лишь темноту.

– Иди вперед, – сказала я, внезапно сделавшись подозрительной.

Я не знала, что у него на уме, но могла догадаться. Если я права, Гудвин совершает большую ошибку.

Но он просто протянул руку за дверь и щелкнул чем-то на стене. Внезапно комната как по волшебству наполнилась светом. Я вошла вслед за юношей, изумленно глядя вверх, на источник света – стеклянные шары, прикрепленные к потолку. Откуда-то из-за ближайшей стены доносилось слабое гудение.

– То, что порождает свет, называется электричеством! – объявил Гудвин. – Раньше по всему миру города освещались его силой. Но это не единственная причина, по которой отец дал музею такое название. Приготовься удивиться!

Я увидела на стене большую раму, на которых обычно изображают пейзажи; но в эту был вставлен только кусок серебристого стекла. И тут Гудвин прикоснулся к полоске темного материала под картиной, и рама вдруг наполнилась светом, а в ней появился изумительный вид с высоты птичьего полета на коническую гору, из вершины которой поднимался дым.

Я как будто взглянула сквозь прозрачное стекло на реальный мир. Картина была объемной: я ощущала, что нахожусь на огромной высоте, у меня кружилась голова, я боялась упасть. Потом мы стремительно ринулись вниз, и сердце мое застряло в горле. Теперь, когда гора приблизилась, стал виден ручеек красного огня, стекающий по каменистому серому склону. Гора была полой и полной огня.

– Это огненная гора, ее правильное название – вулкан, – сказал Гудвин. – Раньше их было полно на обоих островах, и здесь случались так называемые землетрясения, во время которых земля тряслась так неистово, что целые города рушились и превращались в пыль. Но джинны что-то сделали, и это прекратилось. В музее хранятся записи о том, как они переделывали ландшафт, сплющивая одни горы и поднимая другие, и изменяли течение рек.

Сцена в раме поблекла, там снова поблескивало серебро.

Гудвин подошел ко мне и положил руки мне на плечи. Он был на голову выше меня, и я подняла глаза, слишком поздно сообразив, что он собирается сделать.

В следующую секунду он обнял меня и крепко прижался губами к моим губам. Это произошло так быстро, что у меня едва хватило времени среагировать, но когда я подняла руку, собираясь его оттолкнуть, огни погасли и все погрузилось в полную темноту.

Я услышала тяжелые шаги, потом почувствовала, что Гудвина оттаскивают от меня – так неистово, что я чуть не потеряла равновесие. Он завопил всего один раз, высоко и пронзительно, как свинья, которую режут. Раздался громкий треск, и крик оборвался.

Последовавшее за тем молчание ужасало. Я поняла, что кто-то стоит рядом со мной в темноте: слышала сбившееся дыхание, напоминавшее дыхание лаков после сражения на арене. Был ли здесь и вправду лак – один из тех, диких, обитавших в лабиринте тоннелей под Колесом? Я начала дрожать от страха, но сделала медленный глубокий вдох, чтобы успокоиться, и позволила кинжалу выскользнуть из рукава в мою левую руку.

Низкий голос во тьме произнес:

– Направь против меня клинок – и я сломаю тебе шею, как прутик.

– Кто ты? – спросила я, услышав, как дрожит мой голос.

– Я убил мужа твоей сестры, Керна, и скоро убью того, кого ты любишь. Но я не сломаю шею Лейфу, как сломал глупому мальчишке, с которым ты только что обнималась. Это слишком легкая смерть. Я убью его медленно, и он испытает предельную муку.

Тогда я поняла, что стою в темноте наедине с Хобом.

Внезапно факелы вспыхнули, и комната снова наполнилась ярким светом. То, как они загорелись, встревожило меня; я пристально уставился на факел над своей головой, гадая, какими сверхъестественными силами добились такого эффекта. Нечто подобное случалось, когда Хоб посещал Арену 13.

Потом я услышал шаги, звенящие по спиральной лестнице, повернулся и увидел Пери: она появилась с подносом, на котором стояли два бокала, уже полных пурпурного вина. Я пошел за ней к столу, уселся на табурет и, приняв у нее бокал, осторожно отхлебнул, пытаясь совладать с дрожащими руками.

– Тебе как будто не по себе, – сказала Пери. – Ты не выспался?

Я показал на яму у стены:

– Я видел кое-кого там, внизу. Женщину с твоим лицом. Сперва я подумал, что это ты, но, приглядевшись внимательнее, увидел нечто чудовищное – создание, больше похожее на насекомое, чем на женщину. Оно не ходило как люди, а семенило на множестве ног. Это шатек. Ты джинн!

На мгновение гнев, как штормовая туча, пронесся по лицу Пери; глаза ее опасно сверкнули, и она, нахмурившись, посмотрела на свои ноги. Но когда девушка снова подняла взгляд, она улыбалась.

– Да, так и есть, – ответила Пери. – Те, с кем ты сражался на мосту, – части другого джинна, который был нашим вассалом, но потом восстал. Все куда сложнее, чем ты можешь себе представить, и не следует поспешно судить о том, в чем ты ничего не смыслишь. Ты видел в яме мать всех, обитающих в этом кри-коре. Все мы – слуги моей госпожи, а шатек, попавшаяся тебе на глаза, – наша мать. Я пери, знаток всех языков и способов коммуникации.

– Шатек – твоя мать? – спросил я и подумал: значит, правильнее говорить про шатека не «он», а «она».

Пери кивнула:

– Да, но ее не нужно бояться. Она обитает внизу и останется там. Даже если тебе хватит храбрости, чтобы туда спуститься, она не сделает тебе ничего страшного – по крайней мере до тех пор, пока не прикажет моя госпожа. Но я расскажу тебе кое-что, чтобы ты как следует сосредоточился на предстоящем уроке. Если госпожа объявит, что ты должен умереть, ты умрешь от рук моей матери.

При мысли об этом кровь застыла у меня в жилах. Я вспомнил, как Ада скормила шатеку лака; тот был поглощен и возрожден как Трим. Ясно помня мучительные вопли лака, я не мог вообразить себе худшей смерти. Я понял, что шатек внизу должна быть более могущественной, чем та, которая породила Трима и вскоре умерла.

Ко мне вернулись дурные предчувствия.

Спустя почти неделю после того, как мы поселились в городской резиденции, я увидел верхового барска. В этом зрелище было нечто леденящее кровь, как будто я заметил вестника собственной смерти, и интуиция подсказала мне, что в городе всем нам грозит опасность – даже самой Шалатан.

В первые дни я чувствовал себя спокойно. Шалатан выделили самый северо-западный из тринадцати секторов города: всё здесь, в том числе сады, озеро и здания, предоставили в ее распоряжение. В секторе имелось обширное подземелье, куда запретили входить только мне – темная зона, в которую Шалатан, ее воины и тринадцать фургонов спустились по прибытии.

Широкая крутая дорога, вымощенная красным камнем, вела в круглую пещеру внизу, но путь преграждали огромные ржавые металлические ворота. Я наблюдал, как ворота медленно открылись, но потом охрана повела меня к моему жилищу… Позже мне сказали, что даже мою кобылу увели вниз, в темноту.

К моему удивлению, меня больше не сторожили. Мне оставили круглый щит и короткий меч и разместили куда удобнее, чем в кри-коре: в сложенном из камней квадратном здании посреди большого огороженного сада рядом с городской стеной. Позже я выяснил, что здание называется «ханша» (что переводится как «дом для чужаков») и его построили для являющихся сюда представителей других джиннов.

Дом был без окон и с единственной маленькой железной дверью, которая закрывалась только изнутри, если сдвинуть створки, скользящие по металлическим рельсам. Дверь запиралась на несколько тяжелых железных засовов.

Снаружи строение выглядело маленьким, но внутри оказалось просторным. Над землей находилась единственная аскетически обставленная комната с простыми деревянными стульями и круглым деревянным столом, отполированным так, что его поверхность блестела как зеркало. На стенах в конических медных держателях, украшенных свернувшимися змеями и ящерицами с глазами из зеленых и желтых самоцветов, висели маленькие факелы.

В центре помещения была спиральная лестница; как только мои охранники ушли, я, не теряя времени даром, спустился по ней и нашел внизу пять больших подземных комнат: две из них – с портьерами, гобеленами и мягкими кожаными диванами, третья – явно спальня, четвертая – с приспособлениями для гигиены.

Пятая же комната оказалась почти точной копией подземной камеры, служившей мне домом в кри-коре: с нишами в стенах и глубоким колодцем в полу, куда уходила еще одна спиральная лестница. Рядом с колодцем стояли покрытый зеленой скатертью стол и два стула. Вдоль дальней стены даже тянулась похожая яма.

В кри-коре я не стал обследовать колодец и яму, но теперь приближалось время, когда я должен буду сбежать и вернуться домой. Может, они ведут наружу? И я решил позже их осмотреть.

Усевшись за стол, я стал терпеливо ждать. Не прошло и нескольких минут, как я услышал знакомые шаги, и появилась улыбающаяся Пери, которая несла поднос с едой и напитками.

– Я не видел тебя во время путешествия, – сказал я, пока она переставляла все с подноса на стол. – Сначала я подумал, что тебя не взяли, потом стал гадать, не прячешься ли ты в одном из фургонов – тех, с медными стенками?

Пери улыбнулась, но не ответила; вместо этого она предложила мне бокал вина. Я отпил глоток, и вино тут же согрело мой желудок.

– Сегодня продолжим уроки? – спросил я.

– Что ж, есть много новых слов, которые тебе стоит выучить – некоторые из них очень важны для любого пребывающего в городе. Еще я начну обучать тебя Высокому Языку, который используется для официального общения. Но дальнейшее обучение отложим до завтра, чтобы ты мог отдохнуть с дороги. Ты будешь в полной безопасности, пока не выйдешь за пределы сада.

– Зачем мне выходить, если здесь у меня есть все что нужно? – спросил я. – В этих стенах мне наверняка ничего не грозит.

– Каждая из тринадцати зон города отдана кому-нибудь вроде моей госпожи, – сказала Пери, – но между зонами идет жестокое соперничество, и любое проявление слабости может привести к изгнанию или даже к худшему. Вошедшие в город последними наиболее уязвимы. Мы собираемся двинуться на север, но должны заслужить это право. Только самые сильные обитатели тринадцати зон могут проходить через бронзовые ворота когда захотят. А сейчас мы, наверное, самые слабые. Поэтому оставайся дома или в саду и не делай ничего, что еще больше усложнит положение моей госпожи.

– Мне бы хотелось увидеть Бронзовые Ворота. Это возможно? – спросил я.

– И речи быть не может, – нахмурилась Пери. – Ты здесь чужак, и как только забредешь за пределы сада, госпожа больше не сможет тебя защитить.

Мне не терпелось увидеть ворота, а потом сбежать, но я скрыл свое разочарование, и мы молча поели. Вскоре Пери ушла, еще раз предложив мне отдохнуть и пообещав утром рассказать побольше.

Перед тем как отправиться спать, я поднялся на верхний этаж и вынес один из стульев в сад. Было холодно, но, несмотря на озноб, я почти час просидел в темноте, наблюдая, как звезды медленно совершают круг по небу. Звезды были такие же, как и внутри Барьера, и меня охватила тоска по дому.

Я скучал по Квин.

Было так темно, что я не видела Хоба, но слышала его тяжелое дыхание. Он стоял очень близко ко мне, и его кислое дыхание разило старой кровью. Даже не видя его, я ощущала, насколько он велик. В моем воображении он навис надо мной как великан.

Я не сомневалась, что джинн пришел меня убить, но я не хотела облегчать ему эту задачу. Хоть он и предупредил, чтобы я не поднимала на него кинжал, я напряглась, намереваясь именно так и поступить.

Сердце мое трепетало от страха, но я все-таки верила в себя и собиралась исполнить свой танец. Мне хватит быстроты, чтобы резануть Хоба прежде, чем он сломает мне шею, и я приготовилась, оценивая расстояние до его глотки.

– Убери свой кинжальчик. Сейчас я не стану тебя убивать, – сказал Хоб. – Я приберегу это удовольствие на потом.

– Ты убил Гудвина! – воскликнула я.

– Его смерть была быстрой и милосердной, – ответил джинн. – Я предпочитаю убивать медленно, и в будущем именно так и стану поступать.

– Но зачем… Зачем ты его убил?

– Его смерть была первой из многих. Меня пытались уничтожить. Когда попытка потерпела крах, началось восстание против правления джиннов. Протектора сместили с должности и заточили. С этим нельзя смириться; ему следует вернуть власть, а гентхаи должны удалиться из города. Я поразмыслил о том, что произошло, и тщательно взвесил свой ответ, – от гулкого голоса Хоба вибрировал воздух. – Пока мои условия не выполнят, я буду убивать и убивать тех, кто был замешан в восстании. Тебя я пока пощажу, но не сделаю этого во время нашей следующей встречи. Я собираюсь убить тебя на глазах у Лейфа. Медленно, ты будешь безмерно страдать, а я буду наслаждаться му´кой на твоем лице. Расскажи об этом Тайрону. Передай ему также, что он в длинном списке тех, кого я намерен убить. Мое отмщение никогда не свершится. Даже некоторые невинные, не принимавшие никакого участия в мятеже, будут страдать и умирать.

Наступила долгая тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание Хоба.

Потом он заговорил снова:

– Ты напоминаешь мне свою мать. – Голос его внезапно смягчился. – У тебя ее лицо и, что еще важнее, ее сила духа. Твой дух – та разновидность человеческой силы воли, которую я с наслаждением ломаю.

– Что ты знаешь о моей матери? – гневно спросила я.

Я поняла, что Хоб может видеть в темноте. Он ясно видел мое лицо – и, наверное, видел лицо моей матери до того, как она умерла.

Хоб не ответил.

Потом что-то коснулось моей шеи. Первым моим порывом было отшатнуться, но я заставила себя остаться на месте. Я поняла, что Хоб холодными пальцами гладит мою шею от челюсти до ключицы.

Это было омерзительно! Но тем лучше: хотя голос джинна намекнул мне, где он стоит, лишь теперь я точно знала, где он скрывается в темноте, и смогла оценить расстояние до цели. Все, что он говорил, не давало моему гневу угаснуть. Я уже балансировала на пятках. Я была готова. Вот он, нужный момент!

Сделав шаг вперед, я пырнула его в горло. Я была очень, очень проворной, и мой клинок устремился прямо в цель, но… пронзил только воздух.

Внезапно снова загорелись огни, и я увидела, что Хоба здесь больше нет.

Сунув кинжал обратно в рукав, я опустила глаза и увидела бедного Гудвина.

Я встала рядом с ним на колени, избегая смотреть в невидящие глаза, уставившиеся в потолок. На юноше не было никаких отметин, ни пятнышка крови, но он не дышал, и его голова была повернута под невозможным углом – ему сломали шею.

Он был милым – вежливым, способным и остроумным, и в нашу первую встречу заставил меня смеяться. Я могла бы приписать это действию пунша, но это была бы неправда. Я флиртовала с ним… Если бы я так себя не вела, его родители не сделали бы предложение, которое стоило ему жизни.

И его не было бы здесь, со мной, когда появился Хоб.

Бедный Гудвин все еще был бы жив.

Мне не разрешили смотреть на Игры.

Шалатан попросила, чтобы мне дозволили присутствовать там в цепях, но барски и орлы запретили. Теперь они были в городе законом, а она подчинялась их воле.

Какое разочарование!

Днем я стоял в открытых дверях ханши, не осмеливаясь выйти в сад – вдруг за мной наблюдают. Огромная круглая арена была под крышей, но все равно я слышал, что происходит внутри. Там били барабаны, кричали и пели. Время от времени эти звуки заглушались воплями и пронзительным визгом, как будто боец испытывал смертные муки.

Ночью Пери пришла ко мне и принесла очень плохие новости:

– Барски и орлы приказали, чтобы Шалатан в течение недели передала тебя им. Они говорят, что ты шпион и тебя следует казнить.

– Шалатан послушается? – спросил я.

– Она протестовала и оттянет передачу насколько возможно, но рано или поздно ей придется подчиниться этим требованиям. Мне жаль, Лейф. Я надеялась, что мы вместе отправимся на север.

Я понял: нужно немедленно бежать! Но я должен был скрывать свои планы от Пери, поэтому изменил тему разговора и спросил о событиях дня:

– Воины Шалатан хорошо выступили сегодня на арене?

Пери улыбнулась:

– Чтобы определить порядок состязаний, был брошен жребий. Моей госпоже предстоит сражаться только завтра.

– А как вообще происходит состязание? – спросил я. – Каковы правила?

– Джинны сражаются с джиннами, и победитель занимает более высокий ранг, а проигравший – более низкий. Разрешено любое оружие – хотя, конечно, моя госпожа сама не выходит на арену.

– Как же тогда завоевывается победа?

Меня это очень интересовало. На Арене 13 состязание выигрывалось, когда бойцу-человеку наносили порез. А на этой арене что – сражаются до тех пор, пока не убивают все сущности джинна?

– Я буду мишенью. Если меня убьют, моя госпожа проиграет.

Я удивленно посмотрел на Пери. Мне была невыносима мысль о том, что ее ранят, не говоря уж о том, что убьют. Для меня она стала почти другом.

– Почему именно ты? – спросил я.

– Потому что я Пери-коммуникатор. Битвы на арене – последняя коммуникация, метод, с помощью которого определяется иерархия. Поэтому справедливо, что я должна быть мишенью.

Я беспокоился о Пери, но понимал: теперь, когда моей жизни угрожает новая опасность, надо бежать как можно скорее. Добравшись до Высокой Стены, я уже добился всего, чего надеялась добиться наша экспедиция. Если бы мне удалось благополучно вернуться в Мидгард, Гаррет погиб бы не напрасно. Хотя у меня больше не было отцовской карты, я выяснил, что она верна, и четко запомнил ее детали. Мы сможем последовать самым безопасным путем, избегая Серого Города, а когда доберемся до Высокой Стены, возьмем под контроль ворота и сможем держать здесь оборону против севера.

Во время путешествия самую большую угрозу для нас будут представлять крылатые создания, но теперь нам хотя бы знакома эта опасность. Возможно, мы сумеем придумать, как от них защищаться.

Каждый день я тревожно ожидал возвращения Шалатан. К моему облегчению, две первые битвы ее воины выиграли, но на третий день случилось невообразимое. Пери убили.

Когда воины принесли в сад ее окровавленный труп, я подбежал, взял в ладони ее голову и, глядя в ее невидящие глаза, заплакал. Воины стояли неподвижно и молча таращились на меня.

Потом приблизилась Шалатан и, не успел я заговорить, как она нацелила на меня палец. Сердце у меня в груди затрепетало, и я вновь провалился в темноту.

Я завернул кобылу по крутой дуге, почти не сдерживая ее галопа. Потом, помчавшись прямиком к джинну слева, потянулся за луком. Лучше умереть здесь, лицом к лицу с врагами, чем ждать, когда тебя рубанут сзади.

Управляя Ларас коленями, я наложил стрелу на тетиву.

На исход битвы влияло множество неизвестных факторов. Я не знал точно, проскачет ли Ларас в этом направлении достаточно долго, чтобы приблизиться на нужное расстояние к врагу. Джинны считали лошадей трусливыми тварями – что, если она в ужасе шарахнется? С другой стороны, ветер дул с запада, от океана, и запах джиннов мог не коснуться ее ноздрей до тех пор, пока враги не окажутся совсем близко. Хотя конный лучник-гентхай умеет целиться и на скаку, он никогда не пустит стрелу, не видя точной цели. Небо было безоблачным, луна – яркой, и ее серебристый свет позволит мне ясно рассмотреть врагов. Всему этому научил меня Гаррет, называя это «экономикой битвы». Беспорядочной, расточительной стрельбы не будет; я приготовился отложить лук и взяться за другое оружие, если того потребует ситуация.

Я крикнул на Высоком Языке так громко, чтобы враги ясно меня услышали:

– Я Тварь из Данура, явившаяся, чтобы пожрать вас всех! Я явился, чтобы вернуть мой мир!

Я был уже очень близко к ним. Орл бежал ко мне любопытным раскачивающимся аллюром; его огромная голова моталась из стороны в сторону, затеняя луну при каждом шаге, а барск на его спине держал в одной руке длинное зазубренное копье, подняв его под прямым углом. Две другие руки сжимали костяные выступы на шее орла; четвертую я не видел.

У орла, похоже, не было оружия, но его острые когти зловеще поблескивали в лунном свете. Я видел, с какой опасностью столкнусь, если подскачу ближе, и отчаянно искал, куда направить стрелу.

Потом орл снова мотнул головой, и я мельком увидел миндалевидный глаз, с ненавистью разглядывающий меня. Увидел всего на одно мгновение, но успел прицелиться и выстрелить, бросив на лук вторую стрелу, как только первая ударила в цель.

Стрела вонзилась в глаз, и голова орла мучительно вздернулась, дав мне возможность вогнать еще одну стрелу рядом с первой так, что их перья соприкоснулись.

Теперь орл упал на колени, и я сделал третий выстрел – на сей раз в правый глаз барска. Эту стрелу отразил наносник, она отскочила в сторону, но теперь мы были совсем близко друг к другу, и я послал следующую в левый глаз.

Я толкнул Ларас коленями, промчавшись слева от барска и орла. Я не умел искусно орудовать тяжелым длинным мечом, но с лошадиной спины было легче достать им противника.

Повесив лук обратно на ремень, я вытащил длинный меч, сжал рукоять обеими руками и замахнулся, когда Ларас галопом проносилась мимо врага.

Орл падал, нагнув голову, одной рукой ощупывая то, что осталось от его глаза, в то время как барск, наверное, уже был мертв и держался верхом только потому, что продолжал сжимать руками костяные выступы. Но, не желая рисковать, я начисто снес его голову с плеч. Уже возвращая меч в ножны и снова потянувшись за луком, я развернул лошадь, и Ларас заржала, празднуя триумф.

Теперь я находился позади своих преследователей и приблизился ко второму барску сбоку. Орл начал поворачиваться ко мне, чтобы избежать атаки сзади; я видел, что доспехи на его шее – зеленые чешуйки – наверняка отразят стрелу, даже пущенную с близкого расстояния.

Черные доспехи барска тоже были неуязвимы, но орл, делая крутой поворот, задрал хвост – наверное, чтобы удержать равновесие. Я прицелился в серебристом свете луны и быстро послал стрелу в мягкие ткани под хвостом. Орл завопил и чуть не сбросил своего седока; шея орла страдальчески дергалась и изгибалась. Я снова сменил лук на длинный меч, развернулся по крутой дуге и встретил барска и орла лицом к лицу, пытаясь сбить врага в черной кольчуге на землю. Раздался лязг стали о сталь, полетели искры – это мой клинок столкнулся с поднятым копьем и скользнул по нему, чтобы ударить по сжимающей его руке.

Пронзил меч кольчугу или нет, но барск удержал оружие. Я почувствовал, как моя кобыла задрожала и, опустив взгляд, увидел, что орл дерет когтями ее шею. Ларас встала на дыбы, чуть не выбросив меня из седла, но потом снова опустилась на все четыре ноги, и я, замахнувшись длинным мечом, отрубил орлу руки по запястья. Кровь хлынула из обрубков, раздался еще один страдальческий вопль.

Я увидел, что третья пара – барск и орл – быстро приближается к нам, поэтому послал Ларас на юг, прочь от места битвы, наклонившись, чтобы похлопать кобылу по шее. Рана казалась не тяжелой, и хотя по лошадиной шее текла кровь, когти орла вонзились не очень глубоко.

Третий барск ехал почти параллельно со мной, но постепенно приближался; не пройдет и нескольких минут, как мы встретимся. Однако второй отставал: к этому времени его орл наверняка потерял много крови.

Тропа была где-то впереди. Я уже скакал по невысокому кустарнику, а между деревьями виднелся склон холма. К юго-западу были густые заросли, и я, отчаянно стараясь найти укрытие, направил лошадь туда.

То, что я свернул, застало третьего барска врасплох и подарило мне несколько драгоценных секунд. Я не надеялся затеряться среди близко растущих деревьев. Помня чуткие подергивающиеся уши орла, я понимал, что самый слабый звук приведет его ко мне. Нет, я составил более рискованный план. Единственной действенной защитой против таких созданий была атака – внезапная атака. Возможно, им редко приходилось сталкиваться с подобной тактикой.

Я добрался до деревьев раньше третьего барска и орла, почти не сбавив аллюра, низко пригнувшись к шее Ларас. Между безлистными побегами оставались узкие просветы, похожие на тоннели, где ветви сплетались над головой – возможно, эти тропы проложили дикие свиньи.

Я должен был продолжать скакать, не то мои враги обнаружат меня или замедлят ход, приблизившись к деревьям; я же хотел, чтобы они гнались за мной изо всех сил.

Моя кобыла мчалась сквозь заросли, я смотрел вправо и влево – и через несколько мгновений нашел как раз то, что нужно. Я послал Ларас влево, в брешь, и увидел, что удача меня не подвела. Тоннель между деревьями не только позволил мне устремиться в неожиданном направлении – завернув за крутой поворот, я увидел, что он выходит на тропу, идущую почти параллельно той, которую я оставил. Теперь я скакал обратно.

Вынув короткий меч и подняв левой рукой круглый щит, я услышал топот мчащегося орла и вырвался на открытое место как раз тогда, когда тот собирался нырнуть в чащу. Круто свернув влево, я бритвенно-острым краем щита ударил барска по шее. Я почувствовал, как тот качнулся назад, но Ларас уже проскакала мимо, и я ринулся прямиком на вторую пару врагов, которых ранил раньше.

Взглянув на орла, я понял, что он близок к смерти. Он хромал, из обрубков его рук струилась темная кровь. Но его наездник, барск, не был ранен и поднял топор, чтобы встретить мою неистовую атаку. Когда мы сшиблись, я блокировал смертоносное копье и сделал горизонтальный выпад, целя в горло врага.

Обмен ударами не решил исхода битвы, но толчок заставил орла упасть на колени, и барска сбросило с его спины – он не смог удержаться за костяные рукояти. Развернув кобылу, я увидел, что с головы барска слетел шлем, который стоит на коленях и тянется к своему топору.

У меня осталось очень мало времени, поэтому я вложил короткий меч в ножны, вернул на место щит и, вскинув лук, выпустил в барска три стрелы – быстро, одну за другой. Одна попала ему в шею, и барск, дернувшись, опрокинулся вперед.

Но я уже мчался к последней паре, снова сменив оружие и высоко вскинув щит, чтобы прикрыть голову, держа меч под углом сорок пять градусов.

Третий барск направил на меня длинное копье, и я крепко сжал коленями бока кобылы, готовясь встретить удар. Когда мы сблизились, я увидел на груди его доспехов изображение тройного серебряного шипа и понял, что имею дело с предводителем отряда – с тем самым, с которым столкнулся раньше в саду.

Я ухитрился отразить грозивший мне смертью наконечник копья, но сила столкновения сбросила меня с седла. Я тяжело ударился о землю, сделал кувырок и встал на колени, все еще сжимая щит и меч.

Вскочив, я повернулся лицом к страшному седоку, барску, который снова направил на меня копье, и к орлу, чьи острые когти блестели как кинжалы, когда он ринулся на меня.

Широко расставив ноги, я приготовился встретить атаку. Моей целью станет орл.

Я снова прикрыл голову щитом, но в последнее мгновение шагнул вбок, чтобы разминуться с копьем. Ко мне тут же метнулись руки орла, и я с силой опустил на них нижний край щита.

Создание испустило длинный пронзительный вопль: щит рубанул его по левой руке, врезавшись до кости. Орл крутнулся, его тяжелый хвост метнулся ко мне, как змея. Я увернулся, упал ничком на траву и успел откатиться в сторону, когда барск ткнул в меня копьем сверху вниз. Он промахнулся лишь на волосок.

Я почувствовал на своем лице дыхание орла, разящее тухлым мясом, и снова пустил в дело щит, вогнав его в раскрытую пасть и услышав, как металл стукнулся о зубы. Орл снова закричал и метнулся прочь, но я вскочил и погнался за ним.

Барск старался совладать со своим «верховым»; в тот миг, когда он остановил и развернул его, я ударил изо всех сил, и кончик меча, пронзив левый глаз орла, вошел глубоко в мозг. Он тут же рухнул на колени, хотя его наездник все еще ухитрялся держаться. В тот же миг я прыгнул на спину упавшему орлу и обрушил на голову, спину и плечи барска град ударов щитом и мечом.

Ошеломленный яростной атакой, барск повернул голову и недоумевающе посмотрел на меня. Несколько секунд спустя с него слетел шлем, а потом я с силой нанес удар мечом, пробив череп и пронзив мозг.

Соскользнув со спины мертвого орла, я упал на колени на траву, дрожа после пережитого напряжения, и делал глубокие медленные вдохи до тех пор, пока мир не перестал вращаться вокруг меня.

Только теперь я понял, что совершил.

Я без всякой помощи убил трех барсков разом с их внушающими страх «верховыми». А таких воинов-гентхаев, как я, было много.

Да, через год мы сможем добраться до Высокой Стены и защитить ее от любой угрозы. За Стеной могут находиться другие ужасные противники, но этот первый этап был нам вполне по плечу. Барски, орлы, разиры и создания вроде Шалатан – все они могли пасть под натиском клинков и стрел гентхаев. Однако теперь я знал, что по другую сторону Стены есть более сильные джинны и что еще больше живет на континентах, лежащих где-то за островом.

Услышав топот, я повернулся и увидел, что ко мне рысцой бежит моя кобыла. Я погладил ее и осмотрел раны на ее шее. Это были всего лишь царапины, кровь больше не текла. Я уже собирался сесть верхом, чтобы продолжить путь на юг, когда меня осенила внезапная мысль.

Шалатан говорила о новом рождении из лона ее матери, и я слышал истории о том, что Хоб может восстанавливать раненые сущности. Что, если барски и орлы тоже на такое способны и через несколько дней или даже часов смогут продолжить преследование?

Я решил не рисковать. Они были бинарными джиннами, поэтому я предположил, что надо расправиться только с барсками. Одна часть джинна не сможет полноценно функционировать без другой.

Я нашел голову первого барска, а после с помощью меча обезглавил двух остальных. Покончив с ними, я поскакал на юг и, едва рассвело, добрался до вершины склона и посмотрел оттуда на далекий город и на Высокую Стену. Придется сильно отклониться на восток, но я должен был убедиться, что головы унесет так далеко, что не останется надежды на регенерацию.

Наконец я добрался до высокого утеса, под которым разбивалась о камни вода. Там я одну за другой швырнул головы барсков в реку и понаблюдал, как они исчезают за краем. Их пронесет мимо стен города и увлечет дальше, в океан, где они станут пищей для любых голодных тварей, таящихся в глубине.

После этого я продолжил путь на юг – меня ожидали долгие недели путешествия. Вместе с картой, надежно хранящейся в моей голове, я вез много других ценных сведений.

Дни мелькали за днями, я быстро продвигался вперед и наконец добрался до каменного моста. Почти наступил полдень, стояла ясная погода, ярко светило солнце, и я был в отличном настроении, потому что путь был гладким. Скоро я снова буду с Квин.

И тут я увидел посередине моста восемь силуэтов, и мое хорошее настроение испарилось: меня поджидала еще одна опасность. Без сомнения, это были светловолосые воины из народа, принесшего клятву верности Шалатан. Если это так, они могут попытаться убить меня или взять в плен – они ведь не знают, что Шалатан меня освободила. А может, они снова взбунтовались? В любом случае они не встретят дружелюбно человека, едущего через их мост.

Я задумался, не отступить ли, чтобы попытаться переправиться позже, в темноте, – но я заехал уже так далеко и столько всего вынес… Теперь меня не остановить!

Повинуясь внезапному порыву, я двинулся вперед, но не потянулся за оружием. Я заметил, что на пике больше не торчит голова Гаррета. Пятна крови остались, но не было ни следа сражения, которое мы вынесли здесь.

К моему удивлению, когда я подъехал ближе, одетые в шкуры люди расступились и, улыбаясь и кланяясь, дали мне проехать. Да, они явно были из того племени, что присматривало за мной ради Шалатан: три воина, две женщины и трое детей.

Приглядевшись внимательней, я заподозрил, что женщины и дети – те самые, которых убили облаченные в синие доспехи воины Шалатан. Дети, брошенные в реку, женщины, сраженные клинками… Теперь они снова были живы, их возродила шатек. Жизнь здесь могли отобрать так жестоко и безжалостно – но так же легко могли ее вернуть. Вот он, странный мир джиннов.

Но для людей подобного исхода не существовало. Если мы сразимся с джиннами, многие из нас наверняка погибнут – погибнут навсегда.

Поскольку Ада жила и работала в доме Тайрона, я думал, она пойдет со мной, но она сказала, что задержится, чтобы обсудить кое-что с Коннитом.

Это было хорошо, потому что я хотел увидеться с Квин наедине.

Я пошел прямиком к дому, и она побежала ко мне через сад. Мое сердце часто забилось при виде ее. Как я смог прожить без нее так долго?!

Квин крепко обняла меня:

– Лейф! Лейф! Я так боялась, что с тобой что-то случилось… Что я больше никогда тебя не увижу! Отец тоже беспокоился; он ожидал, что ты вернешься еще в прошлом месяце, чтобы потренироваться перед началом сезона.

– Со мной все в порядке, Квин. Но столько всего случилось, и мне столько нужно тебе рассказать, – сказал я, обнимая ее в ответ.

– Отец! Отец! – закричала она, едва выпустив меня. – Лейф вернулся!

Взяв за руку, она повела меня в дом.

Мне хотелось одного – побыть с ней наедине, но куда там!

Едва я вымылся и переоделся, как меня позвали в столовую, чтобы праздничной трапезой отметить мое возвращение. Тайрон, Ада, Дейнон, Квин, Тина и ее маленький сын Робби уже сидели за столом.

Я был голоден, но едва мог проглотить кусок, потому что все задавали мне вопросы, особенно усердствовал Тайрон. Дейнон сидел тихо. Хотя он тепло поздоровался со мной, в его глазах я увидел грусть.

Я многое рассказал о пережитом за Барьером, но не вдавался в детали. Ада, конечно, слышала мою историю и раньше.

– Хорошо, что ты вернулся, Лейф, – сказала Тина, когда мой рассказ подошел к концу.

Казалось, к ней отчасти вернулась былая живость. Она взъерошила Робби волосы, и малыш улыбнулся ей.

Пару вечеров в неделю Тина водила своего ребенка в Дом Отдохновения, где собирались, и утешали друг друга вдовы, потерявшие мужей на Арене 13. Тайрон рассказал, что там у нее появилось несколько подруг. Он считал, что такие визиты ей помогают.

– Ты принес хорошие новости, – сказала Тина. – Наверное, они дают нам всем надежду на будущее. В конце концов, джинны не собираются на нас нападать. Замечательно, что эта тень исчезла из нашей жизни. Ты не представляешь, как приятно думать, что мой сын может расти в безопасности.

Некоторое время все молчали, но Тайрон встал, чтобы потрепать ее по плечу, а Квин поцеловала сестру в щеку.

– Коннит рассказал, что Хоб снова начал нападать, – сказал я. Пока в основном говорил я; теперь мне захотелось узнать, что случилось за время моего отсутствия. – Насколько все было скверно?

Все вдруг замолчали.

Потом Дейнон встал и, cклонив голову, вышел из комнаты. Тина отправилась за ним.

– Что случилось? – спросил я.

Тайрон покачал головой:

– Наверное, самое худшее, что могло случиться с бедным Дейноном. Хоб нападал на отдаленные фермы и убивал целые семьи. Сказать «Хоб нападал» – преуменьшение. Он убил отца Дейнона, мать и двух его братьев; однако он знал, что Дейнон из моей команды, и поэтому оставил его в живых, угрожая убить позже.

– Мне поговорить с ним? – спросил я, привстав.

– Лучше предоставь это Тине, Лейф, – посоветовал Тайрон и, положив руку мне на плечо, снова усадил.

Я хотел как-то утешить Дейнона, но не знал как. Что сказать тому, кто потерял семью? Я вспомнил, каково было мне, когда Хоб убил мою мать и довел до самоубийства моего отца. Ничьи слова не помогли бы мне тогда почувствовать себя лучше. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.

Может, Дейнону бы полегчало, если бы он узнал, что с Хобом вскоре расправятся раз и навсегда. Мне хотелось объявить о нашем решении за столом, но я дал обещание Конниту и сдержался. Об этом я должен был рассказать Тайрону наедине.

– Дейнон очень усердно работает с Адой – это ему помогает. Шаблонирование дает ему возможность справиться с болью утраты. Ты не рассказывал нам о Дейноне, Лейф, – сказал Тайрон, нахмурившись. – А он гений!

Ада, обучавшая Дейнона искусству Ним – языку шаблонов, с помощью которого общались с лаками на Арене 13, – считала его вундеркиндом, но мы хранили это втайне от Тайрона. Пока меня не было, секрет наконец выплыл наружу.

– Тост за Дейнона, – сказал Тайрон, поднимая бокал вина. – Я не буду жить вечно, и рад сознавать, что кто-то займет мое место. Я всегда надеялся обучить одаренного шаблонщика, точно так же как меня самого обучил Гунтер.

Гунтер был легендарной личностью в битвах на Арене 13. Он тренировал моего отца Мэта и ввел шаблоны в лака, с помощью которого отец победил Хоба на арене. Я победил Хоба всего однажды, но мой отец сумел сделать это пятнадцать раз.

Мы чокнулись.

– Есть еще один тост, – продолжал Тайрон. – За мою младшую дочь Квин, которая, надеюсь, продвинется в рангах на Арене 13, как только начнется новый сезон. Она явно этого достойна!

Это были великолепные новости, и я улыбнулся Квин, сидящей по другую сторону стола. Я радовался за нее, но еще и беспокоился. Мне предстоит всегда волноваться, когда она будет сражаться.

Прежде чем остаться наедине с Квин, я должен был поговорить с Тайроном.

Он повел меня в свой кабинет на верхнем этаже, и я уселся за стол напротив него. Пока я рассказывал ему о планах Коннита, он прихлебывал из бокала красное вино.

– Он собирается использовать то оружие – грамагандар? Разумно ли это? – спросил Тайрон.

– Это увеличит наши шансы на успех. Нужно убить все сущности Хоба, прежде чем он сможет пустить в ход какое-нибудь собственное сильное оружие, – ответил я.

Тайрон нахмурился:

– В таком случае я надеюсь, что джинны за Барьером и вправду за нами не наблюдают. Ада рассказала, что было два восстания джиннов. Во время первого произошла большая битва, и люди одержали в ней верх, потому что уничтожили своих врагов-джиннов с помощью грамагандара. Но потом началось второе восстание, и на этот раз джинны победили. Они убили миллиарды людей, разрешив лишь нескольким тысячам остаться за Барьером. А знаешь, почему они учинили такое зверство?

Я кивнул:

– Из-за оружия, которое уничтожает фальшивую плоть. Они боятся грамагандара и не могут простить, что мы им воспользовались.

– Да, – мрачно отозвался Тайрон. – Поэтому давай надеяться, что они никогда не выяснят, что мы пустили его в ход против Хоба. Иначе нам всем может прийти конец.

Перед тем как солнце скользнуло за горизонт, на востоке начала сгущаться тяжелая туча, и ветер усилился, предвещая дождь.

С наступлением темноты дождь и вправду пошел, барабаня по деревянным домам и колотя в их двери; ливень превратил улицы в грязь, очистил рыночные тротуары и заставил грифов укрыться под брошенными фургонами у края канала, где они сидели нахохлившись, грязные и сердитые.

Тайрон уже вел упряжку быков в зубы шторма, заставляя их двигаться вверх по склону холма, переходившего в еще более крутой подъем к цитадели Хоба.

Мы ехали напрямик тем самым путем, каким двигались с Тайроном в ночь, когда отправились выкупать душу Керна. Всего у нас было четыре фургона, и ни единый проблеск света не выдавал их под проливным дождем.

Сразу за фургонами, закутавшись в темные плащи с капюшонами, ехали конные гентхаи под предводительством Коннита.

Внутренности мои завязались в узел, меня укачивало в фургоне. Мы готовились два дня, и у меня было слишком много времени на раздумья.

Я не сомневался, что Хоб ожидает нашей атаки; его могли даже предупредить, и он будет готов нас встретить. Мы считали, что в бою на арене Хоб сдерживался: его скорость, сила и оружие соответствовали тамошним нормам. Он готовился действовать в рамках тех боев, возможно некоторым образом испытывая себя. Но теперь никаких ограничений не будет.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и разорванные тучи сдуло за горизонт словно клочки тряпок.

И тогда над землей Мидгарда засияла луна, рогатый месяц, тонкий и ужасный – ясное обещание Волка. Потому что именно грамагандар, Дыхание Волка, даст нам реальную надежду на победу над мириадом сущностей джинна-отшельника.

Вскоре впереди показалась огромная изогнутая стена цитадели Хоба, отражающая лунный свет: огромные каменные блоки за бронзовой пленкой блестели частицами кристаллов. Когда мы двинулись вдоль стены, я заглядывал в каждое из небольших темных отверстий в ее основании. Норы уходили вниз, под цитадель, и ими пользовались слуги Хоба – кисточки, одичавшие создания, скорее животные, чем люди.

Наконец мы оказались перед воротами.

Двое гентхаев останутся охранять фургоны. Результат нашей вылазки был непредсказуем, и нельзя было бросать без защиты то, что поможет нам спастись.

Выпрыгнув из фургона, я ощутил влажную прохладу ночного воздуха; с башен падали мелкие капли – память о недавнем дожде.

Я посмотрел вверх. На этот раз цитадель Хоба не заслонял туман, и в свете луны ясно виднелись тринадцать шпилей. Они были одинаковой высоты, но каждый шпиль был по-своему изогнут и перекручен с таким мастерством, будто тринадцать мастеров в расцвете своего таланта состязались друг с другом. Среди шпилей находились другие сооружения, невидимые из города, – тоже каменные, но изящные, как усики насекомых. Они напоминали сооружения на крыше кри-кора, подземной крепости, где меня сперва заперла Шалатан.

Главное здание, над которым поднимались башни, украшали гротескные изображения: вывернутые шеи поддерживали искаженные скотские лица, с ухмылками злобно смотревшие на нас сверху вниз. Еще я увидел изгибы, коньки и темные ниши, в которых, как мне представлялось, могли притаиться грязные создания, как в пещере на склоне утеса. Ниже находились окна, высокие, заостренные и угловатые; свет прорывался из них словно толчками, как будто его источник то усиливался, то слабел.

Сперва я не мог понять, как я сумел при луне разглядеть столько деталей, но потом понял, что в придачу к мерцающему свету в окнах цитадель сияет изнутри, блестит и мерцает, когда капли каскадом сыплются вниз.

Внутрь вели жутковатые сводчатые ходы, но все они, кроме одного, были перекрыты бронзовыми воротами. Тайрон не однажды посещал логово Хоба и сказал, что эти небольшие ворота никогда не запираются, хотя он понятия не имеет, почему. Их створки были приоткрыты, за ними царила угрожающая темнота со слабым проблеском света, и я понял, что этот тусклый свет – отражение луны на влажных плитках двора.

Ко мне вернулась тревога. Я снова подумал о Хобе, который прожил в Мидгарде так долго, что наверняка учитывал возможность нападения на свое логово. Значит, у него имелся план на случай чрезвычайных событий, какие-нибудь встречные меры, которых не предвидели Тайрон и Коннит…

Я вспомнил слова Пери, что джинны называют Мидгард, землю в пределах Барьера, Дануром – Местом Твари. Я кричал барскам и орлам, что я Тварь из Данура, предположив, что джинны считают нас тварями, возможно, потому, что люди создали и использовали грамагандар. Но вдруг тварью был Хоб: такой опасный и грозный, что джинны заперли и его тоже? Если это так, у нас нет надежды победить.

И какие формы могут принимать другие его сущности? Они не обязательно должны походить на людей.

Прошло несколько минут, пока мы занимали свои позиции. Тайрон знал план этой части логова Хоба. Пятеро из нас должны были, не зажигая факелов, пройти через двор, потом через тоннель и распахнуть одни из широких двойных дверей зала, чтобы дать войти остальному отряду. Вход во двор был очень узким; запертые в этом бутылочном горлышке, мы не смогли бы как следует использовать наши воинские силы.

Без дальнейших задержек мы прошли под сводчатой аркой, потом пересекли двор. Тайрон шагал впереди, я – сразу за ним, а три гентхайских воина сформировали тесный кулак в нашем арьергарде: три лучника, вооруженных короткими луками, смертельно опасными на средней дистанции.

Оставив позади двор, мы цепочкой вошли в тоннель. Я ощутил приступ клаустрофобии и обрадовался, вступив в просторный зал с колоннадами слева и справа; за ними чувствовалось темное пространство, где, без сомнения, скрывалось основание по меньшей мере одного шпиля.

Я вспомнил, как в прошлый раз пришел сюда вместе с Тайроном.

Две колоннады отражали одна другую, за колоннами с каждой стороны залегали тревожные тени. В дальнем конце зала три ступени вели к трону, который, к счастью, сейчас был пуст.

В свой прошлый визит мы с Тайроном увидели сидящего на этом троне Хоба. Тайрон выкупил у него голову Керна, и я, в ужасе и гневе при виде живой головы в ящике, обнажил свои мечи. Тайрон заставил меня вложить их обратно в ножны, а потом опустился перед Хобом на колени, колотясь головой об пол и умоляя сохранить мне жизнь.

На этот раз здесь не слышалось шорохов и шепота, не было ощущения, что за нами наблюдают. Раздавалось только эхо наших шагов, когда мы настороженно шли по плитам мраморного пола.

Тайрон не выказывал страха, ведя нас по часовой стрелке вдоль внешней стены. Он целеустремленно шагал вперед с уверенностью человека, который точно знает, куда идет и что собирается сделать.

Тайрон утверждал, что Хоб не ожидает, что кто-нибудь просто отважно войдет в его логово и распахнет главную дверь. Дерзость такого маневра должна была застать джинна врасплох.

До сих пор Тайрон оказывался прав. Мы уже добрались до громадных бронзовых дверей, но когда Тайрон протянул руки, чтобы отодвинуть первый длинный тяжелый засов, в зале внезапно начало темнеть. Я инстинктивно оглянулся на трон и даже в тускнеющем свете увидел, что он уже не пуст.

На троне сидел некто в черном, похожий на Хоба, он так же выглядел во время моего первого посещения цитадели.

Это и был Хоб.

Я смотрел на большую безволосую голову, на лицо с крючковатым носом, напоминающим клюв орла. Белки глаз были очень большими, радужки – маленькими и темными. Я избегал смотреть джинну в глаза. Когда я сражался с ним на арене, он вперил в меня грозный взгляд – и ноги мои ослабели, я на время сделался его рабом.

Я почувствовал, как копье страха пронзило мою грудь, войдя в горло. Тайрон, должно быть, ощутил то же самое, потому что руки его застыли на тяжелом засове. Он молча смотрел назад, на трон. Но потом, со стоном, в котором смешались страх и отчаяние, он снова повернулся к двери и с оглушительным звоном стали о бронзу отодвинул первый засов.

В ответ Хоб зашипел как рептилия и встал.

Он сошел с возвышения по трем ступеням и медленно двинулся к дверям; с каждым шагом глаза его светились все ярче. Тайрон сражался со вторым засовом как тонущий человек и стонал словно под пыткой.

Я повернулся к троим гентхаям, решив, что пора пустить в ход их мастерство.

– Стреляйте! – крикнул я, показав на Хоба.

Но их руки застыли на луках, глаза широко распахнулись от ужаса.

Внезапно я тоже почувствовал себя безнадежно слабым в присутствии джинна. Я вспомнил, как Шалатан направляла на меня палец, заставляя мгновенно терять сознание. Хоб обладал другой разновидностью силы, но сопротивляться ей было так же трудно. И дело тут совершенно не в храбрости – просто такой силе невозможно что-либо противопоставить. Я начал медленно цепенеть и не мог даже вытащить меч или поднять щит. У меня стали подгибаться колени.

Теперь из теней к нам направились другие черные силуэты: темные слуги Хоба в одеждах с капюшонами. Они шептались в унисон, собираясь позади своего ужасного господина. Кисточек было пятнадцать-двадцать, они держали сильно изогнутые мечи, поблескивающие в неярком свете.

Но потом Тайрон с ужасающим криком отодвинул второй засов и рухнул на колени, отчаянно борясь с третьим, последним, который был почти у самого пола. Этот засов, самый длинный и самый тяжелый, тянулся через все огромные двойные двери.

Я увидел, что у Тайрона не хватает сил отодвинуть его в одиночку, и, стиснув зубы, шагнул к нему. Единственный шаг – вот и все, на что меня хватило, а потом я снова застыл.

Теперь Хоб шел прямиком к Тайрону. Ближайший кисточка почти добрался до меня, занеся кривой клинок, чтобы перерезать мне горло.

В тот миг, когда казалось, что мы проиграли и здесь погибнем, Тайрон с мучительным стоном сумел отодвинуть третий засов, и двери тут же начали открываться, как будто их толкала невидимая огромная рука. Тайрон откатился в сторону, луч лунного света вырвался из-за створок, как гигантское копье.

Теперь настал черед Хоба и его слуг остановиться: они застыли, словно пригвожденные к полу.

И тут через порог шагнула лошадь со всадником; их омывал лунный свет. Лошадь встала на дыбы, раздувая ноздри, пар облаком заклубился вокруг ее головы словно дыхание дракона. А за всадником и над ним как неполное гало висел круто изогнутый полумесяц – фаза луны, известная гентхаям как Волчья Луна.

При этом зрелище Хоб сжал руку в кулак и показал им на дверь. К нам как будто потекла волна ужаса, отчего колени у меня подогнулись и я упал на бок. Лошадь снова поднялась на дыбы и заржала, но всадник сдержал ее, и копыта с грохотом обрушились на пол, выбив искры из мозаичного пола.

Посмотрев на всадника, я узнал густые усы воина-гентхая и его решительные глаза.

Кто же еще это мог быть, как не Коннит! Он всегда находился на переднем краю атаки гентхаев и первым ворвался в ворота во время битвы за дворец Протектора. Но сможет ли он выстоять против ужасной силы Хоба?

Коннит послал свою лошадь вперед. В левой руке он держал факел, озаряющий зал желтым светом, отблески которого отражались в колоннадах, правой вздымал сверкающий меч.

Лошадь и всадник в едином порыве устремились вперед, и Коннит одним взмахом отсек Хобу голову. Удар был таким мощным, что голова взлетела в воздух и упала среди колонн, потерявшись в густой темноте.

Теперь в зал въехали три других конных воина – Донат, Каласар и Тандар; каждый из них, как и Коннит, держал факел и меч.

Четверо гентхаев бросились на слуг Хоба, и те в панике пустились наутек. Но бегство их не спасло: за ними гнались даже между колонн, и факелы отбрасывали гротескные тени, когда кисточки вопили и погибали.

Стоявшие рядом со мной лучники-гентхаи стали целиться из луков, но не могли найти верную мишень – такой быстрой и неистовой была бойня. Спустя несколько минут в зале не осталось дышащих врагов, а тела павших или лежали неподвижно, или подергивались в предсмертных судорогах.

Тогда в зал вошли остальные члены нашего отряда. Сначала – Трим, одетый как для боя на Арене 13. Он носил людские доспехи, спрятав свою горловую втулку, отчего казался человеком-воином. Его благородное лицо было мрачным, мерцающие глаза – суровыми. За ним следовали лаки с огромными боевыми топорами с обоюдоострым лезвием; они несли пристегнутый к шестам тяжелый цилиндрический кожаный футляр. Этим четверым доверили нести грамагандар – оружие, от которого зависела наша победа.

Лаки положили цилиндр на плиты пола и шагнули вперед. Двое из них сняли с плеч топоры и тут же начали расчленять труп Хоба.

Тайрон медленно встал, длинно выдохнул и поднял меня на ноги:

– Что ж, Лейф, дело чуть не сорвалось. Все оказалось опаснее, чем я ожидал. На мгновение мне подумалось, что мы проиграли, едва сделав первый ход…

Все еще обессиленный, не способный вымолвить ни слова, я молча кивнул.

Тайрон пошел к колоннам слева, вернулся с головой Хоба, швырнул ее на пол рядом с изувеченным телом и подал знак.

Один из лаков дважды опустил топор, разрубив голову на четыре части. Тайрон внимательно за этим наблюдал, потом вернулся ко мне.

– Мы делаем это не из злобы, а с благой целью, – сказал он. – Джинны обладают огромной способностью к регенерации. Каждую сущность нужно обезглавить и рассеять ее останки как можно дальше друг от друга. Лучше всего сжечь, но сейчас у нас нет на это времени.

Повинуясь его жесту, куски вынесли наружу, чтобы разбросать по склону холма. Одновременно четыре воина вернули своих лошадей тем гентхаям, которые охраняли фургоны. Пришло время спуститься в лабиринт под цитаделью Хоба, там лошади будут бесполезны.

– Что ж, – сказал Тайрон, – первая победа за нами. Но это была всего одна из сущностей Хоба. Теперь мы начнем спускаться под землю, что будет намного опасней.

Трим двинулся вперед, рядом с ним шагал Коннит, мы с Тайроном следовали за ними по пятам. За нами шли Каласар, Тандар и Донат во главе остальных воинов-гентхаев, последними – лаки со своей ношей.

Обогнув трон, мы спустились по ступеням помоста и через изукрашенную бронзовую арку попали в круглое помещение с беломраморным отполированным полом. Оттуда брали начало пять темных узких тоннелей.

Мы последовали за Тримом по центральному. Сперва тоннель шел круто вниз, но потом выровнялся. Твердый пол тонким слоем покрывала пыль, которая облачками взлетала у нас из-под ног. Стены излучали неяркий желтый свет, поэтому факелы были не нужны.

Тоннель свернул влево, и мы оказались в высоком узком помещении. В каменной стене по левую руку от себя я увидел три большие ниши, заглянул в первую из них – и отпрянул… Это был склеп, в котором лежит давно умершее существо: от него остался лишь скелет. Рост создания в семь-восемь раз превышал человеческий, из скелета торчало несколько белых отростков, похожих на тонкие ветки, от которых словно отслоилась кора после того, как сердцевина сгнила и корни засохли. Но отростки все еще были покрыты очень тонкими волосками, похожими на пух. Конечности-отростки имели по четыре-пять суставов, и каждый заканчивался ужасным зазубренным гвоздем – возможно, жалом. Конечности, похоже, тщательно сложили, чтобы они поместились в тесной нише. Перед скелетом лежал огромный череп с двумя темными дырами – глазницами, в которых некогда были глаза.

– Да, это очень старая шатек, – сказал Тайрон. – Мы глядим на останки шатек сикоды. Эта красотка, наверное, породила Хоба. Ада рассказывала мне, что чем дольше шатек живет, тем больше она вырастает. А еще такая мерзость порождает себе подобных. Где-то там, внизу, все еще живет версия – или версии – этого создания: их-то мы и должны найти и уничтожить. Хоб не просто регенерирует – он может рождаться снова и снова.

– Сколько шатек там может быть? – спросил я. – У Шалатан насчитывалось семьсот тринадцать сущностей, но шатек была всего одна. У Хоба наверняка намного меньше сущностей – так сколько же шатек ему нужно?

– Не забывай, Лейф, что Хоб – джинн-отшельник, – ответил Тайрон. – Он отринул свои первоначальные шаблоны и модифицировал себя по своему вкусу. Убей единственную шатек Шалатан – и Шалатан больше не сможет возрождаться. Пусть не сразу, но это станет для нее смертным приговором. Но Хоб еще и механик Ним и может использовать словы, чтобы шаблонировать свое будущее. Я полагаю, у него есть несколько шатек для подстраховки, на тот случай, если одну или больше убьют.

Вскоре мы уже шли по узким, порождающим клаустрофобию тоннелям; они тоже излучали свет, которого хватало, чтобы ясно видеть. Теперь пол стал мягче, наши ботинки увязали в глине, и четыре лака фыркали и ревели как быки, пробираясь вперед с грамагандаром.

Мы передвинули Трима назад, чтобы он командовал лаками, когда придется пустить в ход оружие. Я оглянулся на грамагандар. Его привязали кожаными ремнями к шестам, но футляр убрали, приготовив оружие к бою. Грамагандар был отлит из темного металла с красноватым оттенком – огромный цилиндр с выпуклым концом, выполненным в виде волчьей головы: клыки обнажены, пасть гневно ощерена и раскрыта, чтобы извергнуть огненное дыхание. На поверхности цилиндра (длинного, примерно в полтора раза длиннее человеческого туловища и вдвое толще его) виднелись странные прожилки, напоминающие вздутые вены, а еще диковинные завитки, пересекающиеся линии и слова на языке, которого я не узнавал.

Наконец тоннель вывел нас в темную пещеру, где всем нам – не считая нагруженных грамагандаром лаков – пришлось зажечь факелы и поднять их повыше. Перед нами предстало удивительное и ужасное зрелище.

Сотни больших серых шаров покачивались в полутьме словно под дуновением ветра, хотя воздух здесь был неподвижным и влажным. Шары смахивали на грибы с тонкими ножками и стояли в пещере ряд за рядом, как будто их тут выращивали. Ощущалась сильная вонь гниения, но не это заставило желчь подступить к моему горлу так, что меня едва не вырвало.

Я смотрел не на грибы. Это были отрезанные человеческие головы, покачивающиеся на длинных стеблях примерно на высоте моего плеча. Глаза были открыты и смотрели на нас, лица подергивались в му´ке.

Так вот что Хоб делал с теми, кого забирал в свою цитадель!

Тайрон забрал голову Керна и сжег ее, чтобы она никогда больше не могла попасть в злые руки Хоба. Но зачем джинн так поступал? Зачем ему сохранять головы живыми в такой ужасной манере?

С горестным криком Тайрон ринулся вперед и пошел между рядами, пристально всматриваясь в головы, как будто кого-то искал. Может, друга, которого захватил Хоб и превратил в такое?

Мы выстроились в шеренгу перед головами и молча наблюдали за поисками Тайрона. Прошло десять минут, и Коннит положил руку мне на плечо:

– Иди и приведи его обратно, Лейф. Мы больше не можем ждать.

Я прошел между рядами покачивающихся голов, видя, как глаза умоляют меня, как рты молча открываются и закрываются.

«Может, не все они побежденные воины. Может, некоторые из них были обычными горожанами, похищенными с улиц Джиндина после наступления темноты», – подумал я.

Казалось, головы молят меня о помощи. Но как им помочь, не сделав того, что Тайрон сделал для Керна? Он рассек трубки у основания шеи Керна, позволив тому погрузиться в покой смерти. Должны ли мы точно так же избавить от страданий эти бедные измученные души? Наверняка такой поступок был бы для них благодеянием.

Я добрался до Тайрона как раз тогда, когда он проверял последний ряд, пристально вглядываясь в каждое бедное лицо.

– Нам нужно идти дальше, – негромко сказал я.

– Да-да, – отозвался он, склонив голову и глядя на свои ботинки.

– Вы искали друга? – спросил я.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом.

– Я искал подругу, но ее здесь нет, – ответил Тайрон. – Я должен был в этом убедиться. Ты прав… Мы слишком задержались. Надо идти.

– Перед тем как отправиться дальше, не должны ли мы подарить им покой? – спросил я.

Тайрон покачал головой:

– Если мы добьемся своего, в этом не будет необходимости. Если же мы проиграем, то разделим их судьбу.

Без дальнейших объяснений он резко кивнул и пошел обратно, чтобы присоединиться к остальным.

Я был потрясен до глубины души, голова у меня шла кругом. Я сел на влажные камни и закрыл лицо руками, слыша неумолчный рев водопада.

Сумасшедшие мысли крутились в моем мозгу быстрее водоворота в каменном бассейне, в который рушился водяной поток: «Тайрон может быть еще жив!»

Я вскочил, собираясь нырнуть в водоворот и спасти его. Я даже открыл рот, чтобы позвать на помощь, но потом вспомнил долгое падение, всплеск красной крови на камнях – и понял: Тайрон ушел навсегда.

Все произошло так быстро. Если бы я только шагнул между ним и женщиной! Теперь было слишком поздно, и я мог только раскачиваться взад-вперед, снова и снова видя эту ужасную сцену.

Я опять сел. Кто-то подошел и стал кричать мне в ухо, но я оттолкнул этих людей.

Кажется, остальные положили свою ношу и присели на корточки на некотором расстоянии от меня, но это казалось неважным. Что бы теперь ни произошло, все теперь было неважно. Ничто не могло изменить случившееся. Меня переполняло ужасное горе и чувство потери.

Тайрон был моим учителем и другом. Отца, Мэта, я потерял давно – и вот как будто снова потерял отца. Тайрон наставлял меня и давал советы, он помог мне стать тем, кто я есть. А теперь бедная Тина из-за Хоба потеряла мужа, отца и мать. Как ее хрупкий разум сможет справиться с таким горем? Как я вообще смогу рассказать ей правду о том, что только что произошло?

А Квин… Несмотря на споры с отцом, она глубоко его любила.

Я долго медлил у водопада; разум мой словно онемел. Потом поднял глаза и увидел, что Трим молча стоит рядом, а Коннит неподалеку.

– Нам нужно торопиться, – сказал Коннит.

Но прежде чем я смог ответить, заговорил Трим:

– Какова твоя воля, Лейф?

– Моя воля… – Я задумался, качая головой, все еще в шоке. – Моя воля так долго была волей Тайрона… Не могу поверить, что его больше нет. Я просто хочу завершить то, что он начал.

– Тогда послушай меня, – сказал Трим. – Послушай хорошенько. Ты знаешь, что следует сделать. Мы должны отнести оружие туда, где все еще обитают матери Хоба. Мы должны найти и уничтожить его шатек… Между нами и этим местом стоит много врагов, и, чтобы пробиться через них, нам придется снова пустить в ход грамагандар.

Я мрачно кивнул:

– Что угодно. Теперь мы не можем повернуть назад.

Коннит подошел и опустился рядом со мной на колени.

– Сперва мы доберемся до логова шатек, а потом сделаем вот что, – мрачно сказал он. – Грамагандар – оружие, которое работает двумя способами. Первый ты уже видел. При втором способе Дыхание Волка выпускается медленно, расширяющимися волнами смерти. Оно выдыхается трижды, и каждое дыхание расходится дальше предыдущего. Шатек и все рожденные из их плоти умрут при прикосновении этого огня.

– Тогда ты тоже умрешь, – сказал я, посмотрев Триму прямо в глаза.

– Все рожденные шатек должны умереть здесь, – ответил он. – Между дыханиями будут долгие паузы, но третье достигнет мира наверху. Оно пройдет сквозь камень, очистит подземный мир, башни и шпили и доберется до края города. Если я смогу, я уйду до этого последнего смертоносного дыхания.

– Почему Трим не может покинуть нас немедленно, чтобы мы запустили оружие прямо здесь и сейчас? – требовательно спросил я Коннита. – Мы, наверное, недалеко от шатек. Разве грамагандар не способен уничтожить их отсюда?

– Возможно, но не наверняка, – ответил тот. – Мы должны добраться до их логова, до их родовых покоев. Если мы запустим грамагандар там, только тогда мы будем твердо уверены, что шатек уничтожены.

– Тогда у нас нет выбора. Мы должны идти, – сказал я, встал и подобрал свой меч и щит.

Я задержалась в административном здании дольше обычного. Перед началом сезона дел стало гораздо больше, и я должна была следить за документами.

Это был хороший предлог, потому что мне не хотелось находиться рядом с отцом и Лейфом, пока они готовятся к атаке на Хоба; это только заставляло меня тревожиться еще больше. Поэтому я попрощалась с ними за завтраком и провела день в усердных трудах, чтобы не давать волю своим страхам.

Трим собирался принять участие в атаке, и вместо него мне дали другого охранника – молодого гентхая, который забыл, как надо улыбаться. С прямой спиной, словно проглотил шомпол, воин мрачно проводил меня домой по сумеречным улицам города. Когда мы подошли к дому, было уже темно, я поблагодарила гентхая, он кивнул в ответ и оставил меня у входа во двор.

В окнах, как обычно, сиял свет, но, еще не успев отпереть дверь, я почувствовала, что дома никого нет. Трем отцовским слугам полагалось находиться на месте – повару, готовящему ужин, и двум вооруженным охранникам, которые всегда дежурили здесь после наступления темноты. Я знала, что Тина и ее сын проводят ночь в Доме Отдохновения, но Дейнон и Ада должны были быть дома.

Я вошла на кухню – и меня поприветствовала тишина.

Обеспокоенная, я громко позвала:

– Ада! Дейнон! Я дома!

Ответа не последовало.

На плите кипело рагу, но повара на кухне не было.

Я поднялась наверх и постучала в дверь спальни, которую Дейнон делил с Лейфом. До того как они стали постоянными жильцами, эту длинную комнату отец всегда отдавал своим самым юным ученикам. Мне никто не ответил, и я открыла дверь. Комната была пустой.

Я отправилась к Аде – ее комната тоже оказалась пустой.

Не на шутку встревожившись, я поглядела через окно во двор и резко втянула воздух сквозь зубы. Там что-то двигалось в темноте.

В этот миг из-за облака вышла луна и осветила фигуру в плаще, медленно крадущуюся по плитам к задней двери. Кисточка – один из слуг Хоба! Кисточки были каннибалами и убийцами. Он что, собирается проникнуть в дом?!

Я позволила кинжалу выскользнуть из рукава в мою левую руку и внимательно прислушалась. Кисточка остановился, почти коснувшись лбом двери… Что он делает? Пытается сюда вломиться?

К моему удивлению, кисточка повернулся, крадучись отошел от двери и направился к дальней стене сада. Потом облако снова скрыло луну, и он исчез из виду.

Сжимая кинжал, не зная, чего ожидать, я медленно и осторожно спустилась по лестнице. И увидела на полу лист бумаги: его пропихнули под дверь.

Я поднесла листок к свету ближайшей свечи и внимательно рассмотрела. Почерк был грубым, и записку как будто написали кровью: «Ада моя пленница. Я предлагаю ей единственный шанс на жизнь. Приходи в Колесо сегодня ночью и встреться со мной на Арене 13. Она будет моей мишенью, а ты будешь ее защищать. Если ты откажешься сражаться, я буду долго мучать ее, прежде чем перерезать ей горло».

Я знала, что Хоб часто лжет, и понимала: возможно, Ада уже мертва. Но я не могла с этим смириться. Я должна была пойти. У меня не было выбора.

Была боль, и была темнота. Но потом в этой темноте возникло сознание, как первое мерцание света свечи, озаряющего склеп.

Боль уменьшилась, сознание окрепло, и в конце концов мускулы содрогнулись в конвульсиях.

С неимоверным усилием Хоб открыл глаза.

Сперва он ничего не увидел и не услышал. Но он почувствовал на лице холодный ветер и ощущал, что над ним в темноте что-то движется. Он собрал всю свою энергию, чтобы создать хоть какой-нибудь свет.

Горизонт был круто изогнут, словно он стоял на маленьком холме – древнем кургане вроде тех, что некогда создавали древние, чтобы хоронить своих мертвых. За краем горизонта виднелись источники света.

Он как будто был слегка приподнят над этим курганом, и он пытался… напрасно… понять, что это значит. Он порылся в памяти, но от нее остались лишь разрозненные фрагменты. Однако он помнил врага, грозного врага. Не просто одного, врагов было много.

Было воспоминание о поражении; воспоминание о боли; воспоминание о расчленении.

Он осознал, что у него нет ни рук, ни ног, ни даже торса. Он обратил мысленный взгляд внутрь в поисках своей самой сокровенной сути, горстада – высшего разума.

А потом он познал предельную боль – боль окончательного поражения.

Горстада не было. Он был всего лишь одной сущностью; всем, что осталось. Его изувечили и разбросали куски так далеко друг от друга, что он больше не мог регенерировать.

И тут Хоб узнал темные силуэты, кружащие высоко над ним…

Уже наступила весна; завтра вечером начнется сезон на Арене 13. Я усердно тренировался, был на пике своей формы и предвкушал первое состязание.

Я завтракал с Квин и Адой, когда в дверь постучали. Коннит прислал юного гентхайского воина, чтобы тот проводил меня на северную окраину города. Коннит ожидал меня там, и я должен был явиться немедленно.

Раньше я спросил бы разрешения у Тайрона, но Тайрон был мертв, и дом казался как никогда пустым. Квин и Тина все еще оплакивали отца. Я оплакивал и Тайрона, и бедного Дейнона, но жизнь продолжалась.

Теперь Ада руководила командой Тайрона и тренировала его бойцов и их лаков.

– Я иду с тобой, Лейф! – заявила Квин. Выражение ее лица не допускало споров. – Когда Коннит послал за тобой в прошлый раз, тебя в результате не было дома несколько месяцев. На этот раз я хочу участвовать в событиях.

– Тогда я тоже пойду, – сказала Ада. – Мне бы хотелось посмотреть, что такого важного происходит, раз тебе не позволяют даже закончить завтрак.

Мы зашагали на север. Солнце еще не встало, но уже начало светать. Когда мы подошли к ведущей из города дороге, я увидел небольшую толпу; среди собравшихся было десять конных воинов-гентхаев. Высокий человек с двумя длинными мечами на бедрах повернулся и пошел к нам. Коннит, конечно – его ни с кем не перепутаешь.

– К тебе гостья, Лейф, – сказал он. – Она спросила тебя по имени. Говорит, что она Пери и явилась к нам через Барьер.

Я заметил, что Ада и Квин удивленно смотрят на меня. Они знали, кто такая Пери – коммуникатор джинна, сущность, которая общается с остальными от имени целого создания. Ада сказала, что всех таких коммуникаторов зовут «пери», но, приблизившись, я увидел мою Пери – ту, с которой хорошо познакомился во время недавнего путешествия за Барьер.

Когда я подошел, она спокойно посмотрела на меня. Как всегда, в ее черные волосы были вплетены ленты, украшенные зелеными камнями. Я взглянул на ее длинную изящную шею и заметил, что жабры исчезли: на этот раз она не плыла по реке Медия. За Пери стояла реплика моей лошади Ларас – еще одна сущность джинна Шалатан.

Пери с теплой улыбкой подошла ко мне и схватила мою правую руку в свои. Она погладила тыльную сторону моей руки большим пальцем, выполняя рукопожатие, потом отступила и пристально вгляделась в меня полными грусти карими глазами.

– Почему ты не пришел, чтобы присоединиться к нам? – спросила она. – Почему ты не повел своих людей к Высокой Стене?

Краешком глаза я увидел, что на меня смотрит Коннит. Пери обращалась ко мне так, будто я был вождем гентхаев. Я не знал, что ответить, и ждал, когда Коннит ответит за меня, но молчание затянулось, и Пери заговорила снова:

– Вражеские джинны собрались к северу от стены – среди них аски с легионами барсков и орлов. Без твоей помощи нам не удастся долго удерживать ворота. Моя госпожа просит, чтобы ты явился немедленно, пока не стало слишком поздно.

– В этой битве мы не можем наверняка рассчитывать на победу, – властным тоном заявил Коннит.

– У вас нет выбора, – отозвалась Пери, все еще глядя мне в глаза. – Аски знают, что ты прикончил барсков и орлов, и не могут этого простить. Как не могут простить людей за то, что те покинули Данур, отведенное им место. Как только аски пробьют стену и победят мою госпожу, они явятся в Джиндин, чтобы убить всех людей и уничтожить ваш город. Разве вы не воины? – надменно вопросила она. – Лучше сражаться, чем ожидать смерти!

Ада Августа. Верховный Адепт Имперской Академии, была убита джиннами-террористами в начале Первого восстания. Ее душу поместили в Хранилище. Ее назвали в честь Ады Августы, графини Лавлейс, которая написала самый первый компьютерный код.[2]

Агнван. Известная у варваров как «лошадь», – трусливая тварь, непригодная к использованию на войне. Она, без сомнения, обладает определенной грацией, но чужда словам и принадлежит к той эпохе, когда плодовитость природы являлась бессистемной, давая шанс на порождение странных форм жизни, чей единственный маленький разум был заперт в единственном хозяине плоти.

Арена 13. Еще одно название Арены Тригладиуса. Некогда люди, сражавшиеся на этой арене, должны были иметь на лбу вытатуированную цифру 13. Когда правило отменили, такая татуировка еще много лет оставалась в моде, но теперь обычай отмирает.

Асгард. В скандинавской мифологии это означает «Место, где обитают боги». Некоторые обитатели Мидгарда называют так все, что находится за Барьером, – землю, захваченную джиннами.

Аска. Высшая разновидность джиннов. Аски – настоящие оборотни и, если не ограничены словом, могут иметь до 10 000 сущностей и десятки шатек. Во время Третьей Эпохи Империи могущество джиннов возросло и контроль древних механиков над ними уменьшился.

Барск. Высший партнер бинарного воина-джинна. С четырьмя руками, острым зрением, крайне свирепый, он ездит верхом на своем партнере – о́рле, двуногом создании с руками, способными держать оружие. Барск и орл созданы друг для друга: первый обладает более развитым разумом и большим доступом к горстаду, который они делят неравномерно. Барск доминирует, но все же зависит от того, кто его везет. Такие бинарные джинны рождены шатек, но не имеют способности рождаться вторично. Благодаря этому ограничению из них получаются воины, потому что тот, кто может умереть лишь раз, сражается более свирепо, чтобы сохранить свою жизнь.

Барьер (Великий Барьер). Зона тумана, тьмы и страха, окружающая Мидгард и мешающая выйти из него и в него войти. Те, кто приближается к Барьеру, либо никогда не возвращаются, либо возвращаются безумцами. Торговец беспрепятственно пересекает Барьер, но только по морю.

Бинарные джинны. Следующий ранг после единичных. Их связывает символическое партнерство, но не всегда на равных, как в случае с барсками и орлами.

Болельщики. Поклонники Тригладиуса, зрители, чьи знания о происходящем – о позициях лаков и их тактических маневрах – часто превосходят знания самих сражающихся. Некоторые специализируются на истории Тригладиуса и помнят наизусть давние классические схватки, шаг за шагом – шаблоны, которые привели к победе.

Вервейт. Создание с четырьмя сущностями и высшим разумом. Три сущности принимают вид волков, но четвертая – прямоходящая, помесь волка и человека. Каждые тринадцать лет гентхаи сражаются с этим существом в ритуальной битве. Некоторые считают, что вервейт – разновидность падшего, деградировавшего джинна. Другие думают, что от таких битв могли взять начало сражения Тригладиус на Арене 13.

Второе восстание. Второе восстание было скоординированной внезапной атакой всех джиннов на людей. Человеческая цивилизация пала, но нескольким тысячам выживших разрешили жить и размножаться в специально отведенном месте, окруженном Барьером. Эту резервацию назвали Мидгардом.

Главный распорядитель. Официальное лицо, обладающее высшей властью в Колесе; его решения претворяют в жизнь множество помощников. Больше всего внимания он уделяет Арене 13, где наблюдает за битвой. Хотя его функции на арене по большей части церемониальные, в случае любого разногласия его решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Горстад. Высший разум, обычно имеющийся у всех высших джиннов с более чем одной сущностью. Но, несмотря на это, групповое сознание, которое делает джинна с множеством сущностей одним целым, каждой сущности всегда свойственно некое индивидуальное сознание. И аски, и шалатаны могут контролировать сознания своих сущностей, даже не давать отдельным сущностям доступа к горстаду.

Грамагандар. Древнее оружие, известное также как «Дыхание Волка», огонь, способный растопить фальшивую плоть. Это оружие – анафема для всех джиннов, и использование его запрещено. Его создали и запустили последние древние люди, и за это преступление их уничтожили, а их покоренные и униженные потомки, варвары-люди, были навечно изгнаны в Мидгард – место, окруженное Барьером.

Гунгары. Гунгары формируют третий компонент каждого высшего джинна. Крылатых гунгар используют для того, чтобы те поглощали и впитывали разум и плоть врагов или других созданий, чтобы изучать и (или) оживлять их с помощью слова и шатек. Гунгар создали не древние люди; это примитивный пример самоуправляемой эволюции джиннов.

Гхетта. Залог любви, который по традиции воин-гентхай предлагает женщине, когда просит ее руки. Если женщина принимает гхетту, она показывает ее своей семье. Ее отец хранит гхетту как свидетельство данных мужчиной обязательств.

Данур. Так джинны называют Мидгард. Данур означает «Место Твари». Легенды гласят, что там, за облаком, которое люди называют Барьером, заперта крайне свирепая тварь. Другое название этого места – Кесториан Датред.

Десидоны. Гибридные джинны с десятью сущностями, сочетающие элементы животных и растений; напоминают деревья. Почти неподвижные, они общаются с помощью разносимой ветром коричневой пыльцы. Древние люди создали их в качестве часовых и шпионов. Они способны нападать и создавать как яды, так и противоядия.

Джиндин. Единственный большой город Мидгарда, хотя в нем есть несколько небольших городков и деревень. Дома в Джиндине в основном деревянные, дороги земляные. Главные достопримечательности – Колесо, большая бойня в виде куба и цитадель Хоба, бросающая тень на весь город.

Джинн. Слов, ставший плотью. Разновидностей джиннов больше, чем звезд на небе: от примитивных единичных, почти не превосходящих первоначальных лаков до высших джиннов, известных как аска, которые способны породить бесчисленное множество себе подобных. Почти все джинны в той или иной степени подчиняются созданным древними людьми шаблонам, впервые придавшим форму их прародителям. Но самые опасные из джиннов уже не подчиняются наделившим их формой сло́вам. Первоначально джинны были созданы для военных целей, чтобы служить Империи людей. Джинн – это аббревиатура от «digital janus interface nano node».[3]

Дирекция Колеса. В ней было пять членов – представителей игорных домов; возглавлял ее Пинчеон, главный распорядитель. В основные обязанности дирекции входил надзор за Колесом, но она имела более широкие юридические полномочия. В городе Джиндин дирекция уступала только Протектору, но главным образом сосредотачивалась на делах Колеса. Например, если на улицах боец или бывший боец обвинялись в убийстве, разбирательство входило в ее юрисдикцию. После падения Протектора дирекцию Колеса переименовали в городскую управу. Потом, когда был заключен союз с гентхаями, она стала Руководящим Советом, который управлял всем Мидгардом.

Договор. Соглашение между джиннами и человечеством, заключенное после поражения последних. Людей поселили в пределах Барьера и дали им шанс жить здесь при условии, что они согласятся с правлением Протектора. Гентхаи должны были подчиниться ритуальному отбору, который осуществляли вервейты; не-гентхаи – отбору, осуществляемому Хобом. С течением времени договор был забыт городскими жителями. Некоторые считают, что никакого соглашения не было.

Дом Отдохновения. Прибежище для вдов, потерявших мужей на Арене 13. Это благотворительная организация, которую в основном финансируют самые богатые механики. Обычно там предоставляется не постоянное место жительства, а убежище на ночь, где женщины могут поддержать друг друга и помочь вынести боль утраты.

Другие. Так джинн называет тех, кто не входит в число его собственных сущностей. Только с помощью протокола джинны могут взаимодействовать с другими и только с помощью битвы могут определить, какое те занимают положение в обществе.

Запись. Базовый слов-инструмент языка Ним, который используется для того, чтобы ввести другие словы и простейшие элементы в шаблон.

Игорный дом. Игорные агенты (иногда их называют букмекерами) принимают ставки от лица трех больших игорных домов, которые поддерживают экономику Мидгарда. Сборы с их прибыли выплачиваются бойцам, сражающимся в позиции «макс». Лишь бойцам «мин» позволяется ставить на самих себя – но только на свою победу.

Часто зрители Арены 13 заключают очень сложные пари. Многие болельщики пытаются предсказать время победы и помещают выигранные деньги в коллекторы, тогда они суммируются с выигрышами в последующих боях. Красные билеты говорят о том, что делаются ставки на ранение или гибель одного из противников.

Индекс. Каталог лаков, душ, запертых внутри фальшивой плоти, и словов – все это выставляет на продажу Торговец, когда дважды в году посещает Мидгард. Индекс хранится лишь в памяти Торговца, в письменном виде его не существует.

Катары. Катары – морские джинны, имеющие две главные формы. Первая форма – ракообразная, у них твердые раковины и множество ног. Такие джинны живут недалеко от берега. Вторая форма – головоногое с восемью «руками» и двумя щупальцами, обитающее на глубине. Обе формы созданы древними людьми в военных целях.

Киро. Был официальным лицом, отвечающим за Общину, большую подземную зону под Колесом. С помощью армии помощников он надзирал за хранилищем лаков, кухнями, тренировочными залами и местами боев. Киро правил своей территорией единовластно, и никто не вмешивался в его дела (многие из которых были незаконными). Трим убил его.

Кисточки. Прислужники Хоба, обитающие в «бахроме» на краю его цитадели, а иногда в ней самой. Некоторые из них уже не совсем люди, а гротескные создания, в которых джинн превратил людей. Такие кисточки обладают кое-какими необычными способностями, например, огромной силой и быстротой, к тому же они могут видеть в темноте и находить свои жертвы по запаху. Среди кисточек есть родственники жертв Хоба: они служат джинну в надежде получить вести о тех, кто им дорог, и поклоняются Хобу, надеясь, что однажды тот вернет им жен или детей в идеальных новых телах. Другие кисточки – шпионы и сводят концы с концами благодаря тому, что снабжают Хоба информацией или служат посредниками в его контактах с некоторыми жителями Джиндина. Из-за поведения последней группы всем этим падшим и деградировавшим существам и дали такое презрительное прозвище – в честь бахромы с узелками на подоле плаща Хоба. Насчет узелков хорошо подмечено, потому что кисточки участвуют в запутанных, завязанных узлами заговорах и контрзаговорах, с помощью которых разные группы в Мидгарде стремятся достичь своих целей.

Колесо. Колесо находится в городе варваров-людей под названием Джиндин, в пределах Барьера. В этом здании происходят гладиаторские бои между лаками. В нем тринадцать арен для боев; арена для боев самого высшего класса, в которых сражаются самые умелые – Триладиус, известный также как Арена 13.

Крансин. Субстанция, которой смазывают клинки лаков перед состязанием на Арене 13. Она сделана из коагулянта и вещества, усиливающего боль, из-за нее ритуальный порез руки мучителен для побежденного. Эту боль следует переносить храбро, и зрители наблюдают с галерки, оценивая поведение проигравшего бойца.

Кри-кор. Своего рода стоянка или форт, которым воины-джинны пользуются, когда находятся за стенами своих городов. Большинство кри-коров находится под землей.

Лак. Краткая форма от «симулакрум». Лаки рождены шатек для различных видов сражений на арене. Хотя по виду они похожи на варваров-людей, у лаков есть горловая втулка. Как только в нее проникает клинок, они тут же теряют сознание – это состояние называется словом «обрыв». У лаков длинные руки, что помогает им сражаться на Арене 13.

Лудуза. Разновидность бинарного джинна, сущности которого поровну делят горстад. Иногда у них нет очевидной связи друг с другом ни по внешности, ни по выполняемой роли. Они были созданы древними людьми с целью шпионажа.

Люди. Древняя раса существ, которые создали язык Ним, сконструировали первых джиннов и таким образом проложили дорогу тем, кто потом лишил их господства. За пределами словов их зовут древними людьми, а их павших и униженных потомков – варварами-людьми. Последние по внешнему виду больше всего схожи с лаками, хотя лишены их силы, скорости и координации. Сила людей – в способности объединяться для достижения общих целей. Страх смерти также может придавать им сил, поскольку у них всего одна сущность, которую легко уничтожить в битве.

Люпины. Категория джиннов, которые принимают различные волчьи обличья. Вервейты – испорченная и падшая форма этой категории джиннов; ими руководит скорее не разум, а инстинкт. Однако истинные люпины – самые умные из джиннов.

Маневр Михалика. Обычно известный как «смертельный гамбит». Выполняя этот маневр, нужно прокатиться вперед через линию лаков противника (или мимо одного лака), чтобы рубануть соперника и завоевать победу. Только Михалик смог успешно выполнить этот рискованный маневр. Все последующие попытки других бойцов закончились смертью или увечьями.

Маори. Древние боги гентхаев. Считается, что они живут в небе на длинном белом облаке.

Медии. Гентхайские мистики, известные как медии, часто бывают в непосредственной близости к Барьеру и чувствуют его колебания. Они называют себя по имени реки Медия; ее берега – место, где легче всего войти в Барьер и выйти из него. Медии имеют способность проходить сквозь Барьер без вреда для себя и проводить других. Путешествие опасно, и не все, кого они сопровождают, выживают.

Медия. Маленькая речка, которая вытекает из гентхайских земель и впадает в море недалеко к северу от Морских Ворот.

Механики. Знатоки составления шаблонов из словов Ним. Древние люди были первыми механиками и достигли наивысшего могущества во Вторую Эпоху Империи. Аска, самые высокоразвитые формы джиннов, стали величайшими механиками: они полностью контролируют Ним и способны изменять собственную форму. Самые неумелые механики – варвары-люди, создающие шаблоны для лаков, лишенных разума. Они вводят в шаблоны шаги танца, который подает сигналы бойцам Тригладиуса на Арене 13.

Мидгард. В скандинавской мифологии это слово означает «Место, Где Обитают Люди» или «Поле Боя Людей». Место, населенное варварами-людьми, пережившими падение Империи.

Музей Света. Считается, что там хранится архив изображений и предметов цивилизации людей, предшествующей Падению.

Ним. Язык, который развился из примитивного языка шаблонов под названием «Форт» и создал первого джинна. Все джинны – это слов, ставший плотью.

Обрыв. Завершающая функция, которая задействуется, когда клинок входит в горловую втулку лака, временно обездвиживая его. Для бойца «мин» это становится концом состязания; остается только сделать ритуальный порез руки побежденного человека.

Обутайер. Матриарх, правящая гентхаями в мирные времена. Когда племя в состоянии войны, его возглавляет воин-мужчина.

Община. Так называется подземная зона под Колесом, где хозяева держат своих лаков, если не могут позволить себе снимать частное жилье.

Ось. Центральный столб в Колесе. Вырезан из громадного дерева; некоторые считают его центром Мидгарда и ступицей Волчьего Колеса.

Очередность. Длинная последовательность словов в мозгу лака. Если назвать единственный слов, можно задействовать весьма сложное поведение, заранее заданное шаблонщиком.

Первое восстание. Первое восстание началось с двух террористических атак, которые джинны провели против людей. Сперва было неудачное покушение на жизнь императрицы. Второй атакой стало нападение на Имперскую Академию; тогда погибло больше ста человек, в том числе Верховный Адепт. Восстание джиннов в конце концов подавили, пустив в ход грамагандар – оружие, которое плавит фальшивую плоть.

Перевертыши (оборотни). Разновидность высших джиннов. На то, чтобы изменить форму своей сущности, нужно время, от нескольких часов до нескольких недель – в зависимости от степени требуемых изменений. Перед этим процессом нужно поглотить много пищи – по большей части используется кровь, которую берут напрямую у живых существ. Самым обычным способом превращения является использование словов и шатек, чтобы породить сущности, необходимые для конкретных задач.

Простейшие элементы. Структурные элементы, из которых складывается слов.

Протектор. Бывший правитель Мидгарда, назначенный на эту должность джиннами из-за Барьера, перед которыми он держит ответ. Он был обязан поддерживать порядок, для чего у него имелась вооруженная охрана в несколько тысяч человек, размещенных главным образом в городе Джиндин и его окрестностях. Некоторые считают, что Протектор – тот самый человек, которого назначили, когда пала Империя людей и выживших заточили в пределах Барьера. С виду он был похож на мужчину средних лет, но о его происхождении ходят разные слухи; некоторые говорят, что он был джинном.

Протокол. Ритуалы, и физические, и словесные, с помощью которых джинны сосуществуют без непрерывного кровопускания. Успешно завершенная первая стадия протокола известна как рукопожатие.

Разир. Разновидность синглтона низкого уровня. Остальные джинны используют его как вьючное животное. Разиры имеют бойцовские способности и могут также использоваться в битве, но по большей части их держат в резерве. Их трудно контролировать, и они склонны бунтовать против власти.

Расширяемость. Характеристика Ним, позволяющая шаблонщику добавлять к языку новые словы или модифицировать уже существующие. Язык могут расширять те, кто имеет для этого необходимые навыки.

Рекарда. Джинн-воин, созданный древними людьми для битв в холодном климате. У этих джиннов шесть ног, они могут очень быстро бегать по льду и снегу. У них чрезвычайно мощные челюсти с тремя шарнирами, никакие доспехи не могут перед ними устоять.

Римская. Так называют вторую эпоху Империи людей. Гладиаторские бои джиннов стали главным массовым развлечением, вошло в моду ассоциировать их с внешним видом, именами и поведением древней примитивной человеческой нации, называвшейся римлянами и говорившими на латинском языке. Поэтому многие знатные семьи брали римские имена. Термины «тригладиус» и «гладиус» – типичные латинские конструкции.

Рукопожатие. Когда джинны сталкиваются друг с другом, рукопожатием называется предварительный формальный обмен информацией между ними, чтобы выяснить личность и цель другого. Это первая стадия протокола, чтобы определить, что будет дальше: сосуществование или конфликт. Без рукопожатия тут же на полную мощность включается применение силы.

Сикода. Джинн с множеством сущностей, но с ограниченной способностью генерировать новые. Сикоды – оборотни и обладают навыками, помогающими вести допросы. Шпионаж и пытки – их главные функции. Хоб принадлежит к этой категории джиннов, но он отринул многие ограничения, мешавшие его развитию.

Синглтон. Джинн, имеющий всего одну сущность, низшая разновидность джиннов, превосходящая варвара-человека только в скорости, силе и быстроте рефлексов. Однако некоторые синглтоны обладают большими умственными способностями и могут с помощью дисциплинированного изучения словов подняться до высших форм. Разновидность синглтона известна как лак.

Слов. Основная единица древнего языка шаблонов Ним. Словы содержат другие словы, и назвать один из них – значит назвать все, содержащиеся в нем.

Стек. Оборонительная тактика триглада: боец-человек стоит между двумя защищающими его лаками, которые кружат как колесо в ту сторону, в какую требует ход боя. Стек – также термин последовательности кода Ним; шаблонщик может добавлять что-нибудь к этой последовательности, а может, наоборот, извлекать из нее. Новый код всегда помещается вверху стека.

Сущность. Разумный компонент джинна, который помещен в фальшивую плоть, порожденную шатек.

Считывание. Базовый слов-инструмент языка Ним, с помощью которого можно прочесть элементы шаблона и понять, как они связаны.

Торговец. Только от него Мидгард получает лаков и новые словы, с помощью которых совершенствуются шаблоны лаков. Обычно он посещает Морские Ворота дважды в году: до начала сезона и в разгар сезона.

Третейский судья. Джинн, который надзирает за всеми видами сражений джиннов, от тех, что происходят на арене, до битв во время открытой войны. Такая разновидность джиннов редко показывается бойцам, пока сражение не закончено, и тогда их гунгары поглощают кровь слабейших. Благодаря этому они получают награду за свои труды, и их шатек самые умелые и плодовитые из всех, с легкостью создающие формы джиннов. Хотя главный распорядитель, надзирающий за сражением на Арене 13, выполняет схожую роль, он не нестоящий третейский судья. Он всего лишь варвар-человек.

Тригладиус. Бой на Арене 13, высший уровень боя в Колесе. Три лака противостоят в сражении одному лаку, побеждает та сторона, которая проливает человеческую кровь. Боец-человек стоит позади трех лаков в позиции «макс», его противник стоит позади одного лака в позиции «мин». Лаки стараются поразить противника. Победу отмечает ритуальный порез руки побежденного бойца. Хотя в поединке нет цели убить, бывают и несчастные случаи, а еще есть бои насмерть, в конце которых проигравшего обезглавливают.

Тритон. Аналитический слов-инструмент, которым механик пользуется для того, чтобы исследовать слов-матрицу и при необходимости пробить защиту, воздвигнутую создателем этой системы. Такой процесс куда сложнее, чем считывание и запись.

Улум. Звуковой код, которым пользуются на арене Тригладиуса, чтобы общаться со своим лаком, стуча ногами по половицам. Каждый боец разрабатывает свою версию Улума и держит ее в тайне.

Фальшивая плоть. Унизительный термин, придуманный древними людьми для плоти, в которой обитает любой джинн, рожденный шатек и словом. Когда разгорелась война между джиннами и древними людьми, джинны сами стали пользоваться этим термином в знак вызова и, одерживая победу за победой, доказали всеобъемлющее превосходство фальшивой плоти над плотью древних людей.

Ханша. Это означает «дом для чужаков». Жилище, построенное для того, чтобы размещать в нем явившихся с визитом представителей других джиннов.

Хоб. Он считается джинном-отшельником, который остался внутри Барьера, когда там заперли варваров-людей. Он охотится на людей, пьет их кровь и иногда отбирает у них рассудок; время от времени сражается на Арене 13 в позиции «макс».

Хозяин баржи. Такие хозяева отвечают за надзор и перевозку товаров от Морских Ворот вниз по каналу до Джиндина. Их семеро, они работают по очереди.

Хранилище. Цифровой склад, где хранятся души, имея возможность родиться снова в теле из фальшивой плоти. Другое наименование для такого состояния души – стазис.

Чаккан. У джиннов это означает «господин» – так обращаются к северу от стены к тем, кто более высокого ранга.

Шалатан. Джинн второго ранга, стоит чуть ниже аски. У Шалатан 713 сущностей и всего одна большая шатек. Поэтому уходит некоторое время, чтобы регенерировать сущности, уничтоженные в битве. Это военный джинн, созданный для того, чтобы сражаться, и остальными его сущностями всегда управляет сущность, которая принимает вид женщины. Если повезет, такая правительница становится наложницей аски. Шалатан обладает огромным умением генерировать сущности для выполнения определенных задач; одна из них известна как «пери», которая играет роль посланника к другим джиннам. Пери хорошо умеет понимать «других» и является знатоком языков.

Шатек. Мать джинна. Повитуха – механик Ним, формирующий отпрысков с помощью словов Ним.