Это была маленькая железнодорожная станция, какие, наверно, сотнями разбросаны по всему югу страны. Приземистый кирпичный вокзал с узкими окнами и сумрачным кассовым залом, крашеные скамейки, уборные, стыдливо увитые плющом, невысокий забор вдоль перрона, дальше — акации, какие-то запыленные кусты, подсолнухи. Что там еще? Кажется, навечно закрытый киоск с выгоревшими на жарком солнце обложками журналов, рядом такой же киоск с выцветшими этикетками на консервных банках и окаменевшими бутербродами. Чуть поодаль — клумба с увядшими цветами, посредине клумбы, конечно же, стоит пионер в гипсовых трусах и уж который год дудит в обломленный гипсовый горн. Каждую весну и самого пионера, и остатки его горна освежают белой известью, но уже через неделю металлическая, угольная, земляная пыль от проходящих товарняков восстанавливает прежний грязно-серый цвет пионера.

За жиденьким алюминиевым столиком с голубоватым пластмассовым верхом на металлических стульчиках под открытым осенним небом сидели двое парней. Расслабленно вытянув под столом ноги, они рассматривали царапины стола, пустую бутылку из-под пива, стаканы с подсохшей пеной. Время от времени кто-нибудь из них передвигал стул, и он раздражающе скрежетал по асфальту разболтанными ножками. Иногда то один, то другой брал стакан и рассматривал сквозь него бесконечные ряды рельсов, платформу, прикорнувших в ожидании поезда старушек, продающих пассажирам вареную картошку, соленые огурцы, осенние яблоки, сало, нарезанное на рублевые куски. Желтые листья лежали на перроне, на шпалах, и, когда проносился поезд, они кружились, поднятые вихрем; ветер обдавал лица парней жаркими волнами, запахами дыма, гари — тем неповторимым воздухом железных дорог, в котором чувствуются мазут, пропитывающий шпалы, степные травы, разогретый металл. Пока они сидели на перроне, солнце успело опуститься за невысокую крышу вокзала, тени стали длиннее, заметно похолодало.

Сухов зябко поежился, начал было застегивать тоненькую курточку, но, наткнувшись на насмешливый взгляд Николая, верхнюю пуговицу оставил расстегнутой.

— Дрожишь? — спросил Николай.

— Да нет, ничего, — как-то слишком уж поспешно ответил Сухов. Даже приосанился, но тут же сник и поспешил отвернуться.

Мимо них прошло уже десятка полтора поездов — пассажирских, скорых, товарных. Это была напряженная ветка, и составы с шахт, металлургических заводов, карьеров, из больших и малых городов грохотали круглые сутки. Иногда проносились составы с еще не ошкуренными тонкими бревнами для шахт, и тогда станция наполнялась влажным запахом леса.

Дежурный по станции уже давно поглядывал на них с подозрением, но не решался подойти, чувствуя, что люди они другие, не такие, как он. Медлительный, с плотным брюшком, в замусоленном кителе, он несколько раз прошел мимо, неодобрительно покашливая и кося маленькими настороженными глазками. Но наконец не выдержал и, когда отошел очередной пассажирский поезд, направился к парням.

— Ну что, хлопцы? Все ждем? — спросил он, стараясь придать голосу доброжелательность.

— Ждем, батя, ждем, — быстро ответил Сухов, глядя почему-то не на дежурного, а на Николая. А Николай долго смотрел вслед уходящему поезду, скучающе взглянул на Сухова, словно бы удивляясь ему, потом резко, со скрежетом придвинул стул, уселся поудобнее, поставил локти на пыльный исцарапанный стол и поднял наконец глаза на дежурного. И ничего не сказал. Отвернулся и начал внимательно рассматривать прыгающих по асфальту воробьев.

— А чего ждем-то? — дежурный понимал, что его вопрос неприятен парням, что и он сам не нравится им, но уже не мог замолчать и пройти мимо.

— У моря погоды ждем! — хихикнул Сухов и опять быстро взглянул на Николая. — Верно, Коля?

— Так это, хлопцы, вы маленько ошиблись. До моря еще часов десять езды скорым. — Дежурный маялся, не зная, как быть: уйти ни с чем вроде унизительно, да и стоять перед незнакомцами тоже неловко. И он осматривал платформу, кому-то махнул рукой, опять повернулся к парням. — Или вы, может, заночевать решили? — Дежурного настораживали эти двое, которые, прибыв несколько часов назад, не спешили уезжать, ожидая, видно, какого-то своего поезда.

— Чего, батя, не бывает! Глядишь, и заночуем! — ответил Сухов, стараясь говорить легко, беззаботно. Он, похоже, не мог промолчать, видя, что к нему обращаются. Но отвечал незначаще, каждый раз словно извиняясь перед своим приятелем за болтливость.

— А если ночевать надумали, чего ждать? — не унимался дежурный.

Николай медленно нагнулся, поднял с асфальта желтый сухой лист, рассмотрел его с одной стороны, с другой, задумчиво растер в ладонях и сдунул труху прямо на дежурного.

— Чего ждем, спрашиваешь? Ждем, пока ты, батя, уберешься. Понял?

— Не понял, — сразу перестав улыбаться, ответил дежурный. Теперь, когда его обидели, он почувствовал себя увереннее. — Я при исполнении. И прошу соблюдать.

— Катись, — тихо проговорил Николай, поднимая еще один лист. Он произнес это почти без выражения, и оттого слово прозвучало еще более вызывающе.

— Добре, — сказал дежурный. — Нехай буде так. — И четким, подчеркнуто официальным шагом направился к зданию вокзала.

Николай даже не посмотрел в его сторону, а Сухов, привстав, проследил за дежурным, пока тот не скрылся за дверью. Вот его плотная фигура появилась в окне служебного помещения, вот он, припав к стеклу, еще раз посмотрел на них и поднял трубку телефона.

Сухов осторожно, чтобы не заметил Николай, оглянулся по сторонам. Платформа была пустой. Ушли старушки со своими кастрюлями и корзинами. Парень с девушкой, которые часа два на соседней скамейке шептались, хихикали и лущили семечки, тоже ушли. Солнце опустилось за деревья, и только мелкие острые его лучики пробивались сквозь поредевшую листву. Дежурный все еще говорил по телефону, время от времени поглядывая в их сторону. Николай внимательно рассматривал на ладони измельченный лист, будто гадая, стараясь увидеть в нем какой-то скрытый смысл.

— Ты чего засуетился-то? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да так… Вот смотрю… Надо было в одно место сходить.

— Что-то ты, паря, зачастил, — Николай недобро усмехнулся и быстро в упор посмотрел на Сухова. — С чего бы? Есть не ел, пить не пил… А?

— Сам удивляюсь, — ответил Сухов, уставившись прямо перед собой ничего не видящими глазами.

— Похоже, совсем ошалел, — проговорил Николай.

— А ты думал! Не каждый день… приходится…

— Заткнись. Скоро наш поезд, потерпи.

— Я сейчас, — Сухов поднялся и пошел к уборной. Он оглядывался, стараясь выглядеть уверенным и беззаботным, но в то же время что-то объяснял, с отвращением чувствовал, что оправдывается. Вернувшись, он застал Николая в той же позе — тот скучающе смотрел сквозь грани стакана на приближающийся состав из цистерн, открытых площадок с контейнерами и тракторами. Красные грузовые вагоны казались непривычно яркими в свете заходящего солнца. Состав шел медленно, притормозив у станции, и машинист, высунувшись из окна, помахал кому-то рукой, прощально помахал, — видно, не собирался останавливаться.

«Значит, так, — подумал Сухов, — я выдергиваю из-под него стул. Сидит он косо, две ножки в воздухе повисли… Я запросто выдергиваю из-под него стул, он, конечно, тут же падает, а до того, как успеет подняться, бью по голове. Этим стулом не убьешь, но время выиграю, я успею, запросто успею, а состав… — Электровоз уже прошел мимо, потянулись вагоны… — Была не была — я выдергиваю стул…»

Николай пристально посмотрел на Сухова.

— Ну? — проговорил он, улыбаясь. — Опять за свое?

— Ты о чем?

— Сядь. И не рыпайся, — в его голосе прозвучала скука, которая пугала Сухова больше всего. И еще это спокойствие, с которым Николай может совершить все, что угодно. Он знал — все, что угодно.

— Знаешь, — проговорил Сухов, не в силах оторвать взгляда от проходящих вагонов, — я, пожалуй, еще раз схожу… Если ты не против, — он вымученно улыбнулся сорвавшейся шутке.

— Сходи, — протянул Николай понимающе. — Отчего не сходить, если организм требует…

Заплетающимися шагами Сухов опять направился к увитой плющом деревянной будочке, но как-то вкось, словно обходя невидимую преграду, чуть раскачиваясь длинной нескладной фигурой. С каждым шагом его как бы сносило к самому краю перрона, к рельсам, к составу. Казалось, он вот-вот свалится на эти громыхающие вагоны, на прогибающиеся под страшной тяжестью рельсы. Сухов уже миновал уборную, но продолжал идти рядом с составом, а когда решился оглянуться, то увидел, что Николай смотрит на него с поощряющим любопытством. Ну-ну, дескать, покажи, что ты там задумал! И еще как-то одновременно Сухов увидел рабочих на путях за пределами станции, дежурного, вышедшего на перрон, увидел вдалеке на улице поселка велосипедиста и даже выражение его лица — он равнодушно и сонно лущил семечки, сплевывая шелуху прямо перед собой. И все это Сухов увидел настолько четко, ясно, будто в сильную подзорную трубу. И Николая увидел — тот смотрел вслед презрительно и выжидающе.

И Сухов побежал.

Неловко перебирая тощими несильными ногами, побежал по перрону, спрыгнул на откос пути, но, не удержавшись, со всего размаха упал на острую, как толченое стекло, жужельницу, изодрал колени, руки. Даже не почувствовав боли от стеклянных осколков в ладонях, он вскочил и бросился за неумолимо уплывающим составом. Сухов бежал из последних сил в метре от поручней последнего вагона и не мог, не мог сократить расстояние. Уже почти сдавшись, он упал вперед и в падении успел схватиться за скобу. Несколько метров его тащило по насыпи, он все никак не мог встать на ноги. Наконец, изловчившись, сумел перехватить другую скобу, повыше, потом еще одну. Поднявшись на самый верх вагона, Сухов перевалился через край и с облегчением обессиленно рухнул вниз, на мелкий уголь. Но тут же, словно какая-то сила подбросила его, он вскочил, выглянул наружу. Николай по-прежнему сидел за алюминиевым столиком и с каждой секундой отдалялся, растворяясь среди станционных построек, вагонов на боковых путях, среди деревьев, заборов, навсегда уходил из жизни Сухова.

Боже, неужели навсегда?!

Не выдержав напряжения, Сухов упал лицом в угольную пыль и разрыдался, размазывая по щекам черные слезы. Успокоившись, он перевернулся на спину, раскинул руки в стороны и закрыл глаза. Мерный стук колес давал ощущение безопасности, и Сухов постепенно приходил в себя. Открыв через некоторое время глаза, он увидел над собой темнеющее небо, а приподнявшись, удивился — солнце, оказывается, еще не зашло, лишь коснулось горизонта. Словно сдавленное собственной тяжестью, оно медленно скрывалось за выпуклостью земного шара, и рельсы сверкали красноватыми бликами, и облака были необыкновенно яркого красного цвета, и красновато-тусклые отблески солнца метались в стеклах встречных составов.

Состав дернуло, и Сухов, съехав по угольной кучке в самый низ вагона, проснулся. Над головой зияло звездное небо, мимо проплывали огни какого-то полустанка, вагон на стыках легонько вздрагивал, тело болело от впившихся острых кусков угля. Уже когда огни скрылись за поворотом, он вдруг понял, что с каждой минутой приближается к дому. Нужно было, не доезжая до Москвы, спрыгнуть и пройти километра полтора пустырями и огородами. Он хорошо знал, что перед мостом поезд замедлит ход, а сразу за рекой вдоль дороги идет травянистый склон — там можно спрыгнуть даже в темноте.

Все получилось удачно, Сухов даже не упал. Пробежав несколько метров, он остановился и сел на высохшую траву. Здесь, в темноте, вдали от людей, он был в безопасности и не спешил уходить. Наверно, должно было пройти какое-то время, прежде чем он успокоится и сможет поступать здраво.

Было уже около полуночи, когда Сухов встал, прислушался. Огни поселка поредели, только в нескольких домах сумрачно светились голубоватые окна. Телевизоры смотрят, подумал Сухов отрешенно, как о развлечении, для него теперь недоступном. И направился к реке. На самом берегу он еще раз огляделся и, не медля больше, разделся. Сухов долго умывался, потом вытряхивал угольную пыль из одежды, а когда из-за моста показался катер рыбинспекции, зачем-то нырнул в прибрежные кусты и сидел там, пока катер не скрылся.

— Ну и жизнь началась, — пробормотал он с горькой усмешкой.

К дому Сухов не решился идти по улице. За последние дни он изменился, отовсюду ждал опасности и, продираясь на ощупь сквозь колючие ветви боярышника, спотыкаясь о комья земли на убранном огороде, даже испытывал странное удовлетворение, будто своими страданиями искупал какую-то вину. И в то же время ему приятно было чувствовать себя осмотрительнее, хитрее того, кто, возможно, поджидает его у калитки, стережет за фонарным столбом, наблюдает из-за угла сарая… А то, что опасность существует, что она все ближе, он знал наверняка, знал, что скрыться ему удастся только на время.

На террасе вспыхнул свет, и Сухов увидел отца. Старик вышел на крыльцо, долго всматривался в темноту, потом вернулся в дом и включил еще одну лампочку, осветив весь двор. И Сухову ничего не оставалось, как побыстрее пересечь освещенное пространство. Зачем-то пригнувшись, он пробежал к крыльцу и, протиснувшись в дверь, тут же захлопнул ее.

— Явился, значит, — удовлетворенно проговорил отец. — И то ладно. А дружок твой где же затерялся? — кутаясь в длинное черное пальто с обвисшими карманами, старик исподлобья глянул на сына.

— Да затерялся, — с облегчением ответил Сухов, поняв, что Николай не опередил его, не появился здесь, пока он у моста дожидался глубокой ночи. Надо же, оказывается, он до сих пор опасался и этого.

— И то ладно, — одобрил отец. — Не по душе он мне. Себе на уме человек. С ним ухо востро… А? — Старик придирчиво окинул взглядом Сухова, отметив про себя его истерзанный вид, перепачканную одежду, нервозность. — А ты никак его ждешь? — подозрительно спросил он, когда Сухов неожиданно прильнул к темному окну.

— А! — отмахнулся Сухов. — Никого я не жду. Катя дома?

— К своим поехала.

— Зачем?

— Тебя, охламона, искать. А ты как думал? Трое суток мужа нет! На работе не знают, в больницах нет, в моргах тоже, милиция…

— Она и в милицию ходила? — вскинулся Сухов.

— А то как же! И в милицию. Извелась баба… — Старик все так же стоял посреди террасы длинным черным столбом, и только седые волосы светились под самой лампочкой.

Услышав какой-то шум на улице, Сухов опять метнулся к окну.

Старик молча погасил свет во дворе, запер дверь, повернув ключ два раза, потом так же неторопливо вынул ключ из двери и опустил его в обвисший карман пальто. Оглянулся на сына, который, прижав ладони к глазам, все еще смотрел на улицу.

— Хватит выставляться-то! — проворчал старик, подвигав в раздумье бровями. — Ты вот что, топай-ка в дом, а то будешь до утра к окнам кидаться. — Он пропустил Сухова в комнату, погасил свет и закрыл за собой дверь. — Как я понимаю… Ты вроде того, что… влип?

— Не знаю… Ничего не знаю! — отмахнулся Сухов.

— И правильно. Самое надежное дело — ничего не знать. Только вот что… А как мне быть? Что на вопросы отвечать?

— На какие вопросы? — быстро спросил Сухов и вздрогнул, заметив чуть в стороне какое-то движение. Осторожно скосив глаза, перевел дух — это было зеркало. Подойдя к нему поближе, Сухов с удивлением уставился на себя. Из деревянной рамы на него смотрел перепуганный человек с кровавой ссадиной на лбу, смотрел красными глазами, в уголках которых набилась угольная пыль. — На какие вопросы? — повторил Сухов.

— На эти вот самые! — зло сказал старик, встретившись с ним взглядом в зеркале. — Которые у тебя на морде написаны!

— А кто спрашивать будет?

— Все будут спрашивать. С работы приходили. Катя приедет, тоже спросит. Соседи уже побывали… Ну?

— Не знаю, батя, не знаю! Не знаю, понял?! Говори что хочешь! Что на ум придет, то и говори! А еще лучше — молчи. Понял?!

Сухов шагнул к кровати и бухнулся лицом в подушку.

— Понял, — проговорил старик. — Все как есть понял. Потолкуем утром. А то, я вижу, ты сейчас маленько не в себе. И то… Слышь, Женька! Из дому — ни шагу. Погулял, и будя. Передышка требуется. Смотри какую манеру взял — по ночам шастать. Давай-давай, укладайся. Со мной не забалуешь! — Старик выключил свет, прошел к дивану и лег, накрывшись черным длинным пальто. — Ишь, баловать вздумал, — ворчал он. — Я те побалую…

Когда Сухов проснулся, большой солнечный квадрат лежал на стене, захватывая часть шкафа, зеркало, отрывной календарь. В комнате было необычно светло, даже как-то празднично. Сухов быстро приподнялся, сбросил ноги на пол и тут увидел отца. Старик сидел на диване в нижнем белье и в пальто. И жалостливо, будто прощаясь, смотрел на сына.

— Ты что же, так всю ночь и сидел? — спросил Сухов.

— А ты как думал? Вдруг бежать надумаешь…

— Поздно бежать, — Сухов встал и начал одеваться. Оказывается, отец ночью раздел его, и надо же, он даже не проснулся. Все утро, пока Сухов умывался, брился, расчесывал длинные спутанные волосы, его не покидало состояние беспомощности, чуть ли не обреченности. Иногда он вдруг останавливался, замирал в самых неожиданных позах и словно бы не знал — что же делать дальше, зачем он намылил щеки и стоит с бритвой в руке? А когда спохватывался, пена успевала подсохнуть, и он намыливался снова. Потом Сухов долго стоял перед зеркалом, глядя себе в глаза, будто хотел о чем-то спросить себя, утвердиться в чем-то…

После завтрака его охватило нетерпение, стремление что-то делать. Он побежал в сарай, налил из канистры бензину в литровую банку, принес ее в дом и вдруг остановился — а зачем ему этот бензин? Вспомнив о своей затее, Сухов быстро переоделся, а брюки, пиджак, рубашку, в которых приехал вчера, сложил ворохом за углом дома, где его никто не мог видеть — ни соседи, ни прохожие. Одежду он завалил сухими картофельными стеблями и выплеснул на нее бензин. Отбросив пустую банку, кинулся искать спички, снова побежал в дом, но там их на месте не оказалось. Выручил отец, который все это время неслышной тенью ходил следом.

— На! — старик протянул коробок.

— Ах да! — Сухов схватил спички и засеменил к куче сваленной одежды. Не доходя нескольких шагов, он чиркнул спичкой о коробок и быстро ее бросил, не ожидая, пока сера разгорится. Бензин с гулом вспыхнул, и пламя охватило одежду. Огонь почему-то возбудил Сухова, его движения стали уверенными, ловкими, он бросился собирать на перекопанном огороде картофельную ботву и стаскивать ее к полыхающей куче.

— Во дает! — воскликнул он, обернувшись к отцу. И тут же сник, будто вспомнил о чем-то. Подняв с земли палку, Сухов принялся переворачивать полыхающие лохмотья и не ушел, пока от них не осталась серая кучка пепла. Взяв в сарае грабли, он старательно разгреб остатки костра. — Вот так-то, — удовлетворенно приговаривал он время от времени. — Вот так-то, уважаемые! — Его лицо раскраснелось, глаза стали блестящими и сухими.

— Туфли тоже бы в костер… Уж коли до этого дошло, а? — тихо проговорил старик.

Сухов оторопело перевел взгляд на собственные ноги. Как он мог забыть — ведь на нем были те самые туфли, в которых…

— А, черт! — досадливо воскликнул Сухов и бросился в дом. Найдя щетку и крем, принялся чистить туфли; стараясь черной ваксой покрыть носки, каблуки, он вымазал даже подошвы.

— А это уже ни к чему, — проговорил подошедший отец. — Вакса на подошве — тоже след.

— Да? — переспросил Сухов. — Вообще-то верно, — согласился он и обессиленно выронил туфли на пол.

— Всего не сожжешь, кой-чего и носить надо… А то ведь так и дом можно сжечь… Что? — старик обернулся к сыну, хотя тот молчал. — Вот так-то. А теперь иди руки отмывай. Руки-то можно отмыть… Только, я смотрю, не только руки тебе драить надо.

— А что же еще?

— Видно, и нутро у тебя в чистке нуждается. Его-то в костер не бросишь, ваксой не затрешь. Ты, Женька, слушай… От людей ничего не скроешь, на тебя каждый глянет, и первый вопрос будет — что стряслось?

— Ничего не стряслось, — с отчаянным упрямством проговорил Сухов. — Так и запомни: ничего не стряслось.

— Я-то запомню, мне нетрудно… Лишь бы ты не перепутал — чего случилось, а чего нет. С Николаем-то своим украли чего? А? Или зашибли, может, кого невзначай? Следы-то ведь не только на портках остались.

Сухов видел, как отец открыл сарай, долго осматривал весла, черпаки, уключины. Выйдя, старик неторопливо направился к лодкам, покачивающимся на воде у самого берега. Но не успел подойти — длинными, судорожными прыжками его обогнал Сухов. Прыгнув в крайнюю лодку, он неловко качнулся, чуть было не упал, но сумел удержаться и тут же начал суматошно осматривать скамейки, приподнимать из воды размокшие мостки, откинул дверцы носового отсека и вдруг нервно рассмеялся, выловив из лужицы на дне лодки картонки. Это было какое-то удостоверение. Сухов отряхнул его от воды, разорвал и оглянулся в растерянности — куда бы сунуть? Выпрыгнув из лодки, он побежал за сарай к маленькой уборной. Бросив клочки в дыру, Сухов вышел, подобрал несколько обломков кирпичей и снова направился к уборной. Один за другим он с силой швырял кирпичи вниз, стараясь попасть на клочки удостоверения.

— Думаешь, спрятал? — спросил старик. — Так не бывает. Следы остаются… Не те, так эти, не здесь, так там…

— Там?! — переспросил Сухов, невидяще уставившись куда-то в сторону реки. — А что, правильно, — и он бросился к калитке.

— Куда в шлепанцах?! Совсем обалдел?!

Сухов послушно вернулся в дом, надел туфли, которые недавно так старательно чистил, и выскочил на улицу. Старик, опершись о калитку, долго смотрел вслед сыну, пока тот не свернул по тропинке к реке.

Сухов бежал, ничего не замечая вокруг. С кем-то здоровался, кого-то обгонял, сторонился, пропускал встречных. Остановился, лишь достигнув небольшой пустынной площадки на самом берегу. В нескольких метрах круто поднимался откос. Убедившись, что берег безлюдный, а на реке нет ни одной лодки, он принялся разыскивать что-то в пожухлой невысокой траве. И вдруг замер. Осторожно, не поворачивая головы, оглянулся. Вокруг было так же пустынно. Тогда он поднял большой булыжник, осмотрел его, будто узнавая, будто прикидывая — тот ли это, который ему нужен, и, размахнувшись, что было силы запустил в реку. Камень с глухим всплеском упал метрах в двадцати от берега.

— Так-то будет лучше, — проговорил Сухов удовлетворенно.

Отойдя от воды, он присел у откоса и, закрыв глаза, подставил лицо солнцу. Легкий ветерок, пропахший сухими травами, обдавал его лицо, шевелил волосы, чуть слышно шелестел стеблями камыша. Напряжение последних дней сменилось равнодушием и к самому себе, и ко всем, кто оказался втянутым…

Где-то его ищет жена, мается во дворе старик отец; на далеком полустанке остался Николай; да и остальным людям, которых он даже не знает, вряд ли сейчас лучше… Пришло чувство, будто переживания этих людей заслуженны, что они даже обязаны взять на себя часть его страданий, часть его вины. Осознав, что не только ему так паршиво, Сухов, не разжимая губ, вымученно улыбнулся осеннему солнцу.

Вытянув ноги, опершись ладонями о сухую, остывшую за ночь землю, он бездумно смотрел на оживающую реку. В сторону ближайшей деревеньки прошел еле видный в розоватой дымке катер. С надсадным ревом пронесся на моторке ошалевший частник. Бесшумно, как видение, проскользнула многовесельная байдарка. Проследив за ней взглядом, Сухов неожиданно увидел невдалеке что-то несуразное, покачивающееся на волнах, и вскочил, едва не закричав от ужаса. Но тут же понял, что вдоль берега по течению мирно плывет черная размокшая коряга.

Расслабленность и успокоение исчезли. По тропинке к дому Сухов шагал быстро и нервно. Соседи, выглядывая из-за невысоких заборчиков, копаясь в огородах, у лодок, удивленно провожали взглядом его тощую длинную фигуру с развевающимися на ветру волосами, а он даже не видел их, проходя мимо с неподвижным, сжавшимся, будто от боли, лицом.

— Явился — не запылился, — в голосе отца прозвучало облегчение. Он, видно, не надеялся, что сын вернется так скоро. Сухов смотрел на отца, словно не узнавая — кто он, этот человек в длинном черном пальто с непокрытой седой головой? Что он говорит? На каком языке? Потом, спохватившись, кивнул, не то соглашаясь с какими-то своими догадками, не то принимая их к сведению.

— Катя вернулась, — сказал старик.

— Вернулась? Откуда? — Сухов сморщил от напряжения лицо.

— Катя, — терпеливо повторил старик, поняв его состояние. — Твоя жена. Вернулась из деревни.

— А зачем она туда ездила? — быстро спросил Сухов, будто хотел уличить отца в каком-то обмане.

— Тебя, дурака, искала. Но в деревне она тебя не нашла. Не было тебя там.

— А я был в другом месте! — захихикал Сухов. — Я совсем в другом месте был!

— Ночным поездом девка приехала… Намаялась… Спит.

— Надо же как бывает… Главное, смотрю, а она плывет!

— Кто плывет? — с опаской спросил отец.

— Коряга, — Сухов посмотрел на него ясными глазами. — Коряга плывет. А ты думал что? Смотри мне! — Сухов укоризненно погрозил пальцем и быстро направился к дому. Но, сделав несколько шагов, отяжелел и по ступенькам крыльца поднялся с трудом. В комнату Сухов вошел, волоча ноги, остановился, глядя на прикорнувшую за столом жену. Она не успела даже раздеться, не успела разложить подарки, которыми нагрузила ее деревенская родня. Сухов заметил в кошелке лук, картошку, завернутый в белую тряпочку кусок сала. Равнодушно подумал, что неплохо бы поесть, что от кошелки на полу останутся следы и надо бы мокрой тряпкой протереть и здесь, и в комнате…

В этот момент пол под ним дрогнул. Опрокидываясь навзничь, Сухов ухватился за дверной косяк, но рука его соскользнула, поймала цветастую занавеску. Крутнувшись в падении, он с грохотом рухнул поперек комнаты и уже не видел, как вскочила Катя, вбежал отец, как они вдвоем тащили к дивану его отяжелевшее тело.

— Левым! Левым загребай! — вскинувшись, хрипло заорал Сухов, но, обессилев, снова упал на спину и потерял сознание.

Сдунув с ладони измельченные листья, Николай долго смотрел вслед последнему вагону, на котором повис Сухов. Он даже посочувствовал ему, когда тот поскользнулся на откосе, пожелал удачи, когда Сухов бежал, хватая пальцами воздух, и облегченно вздохнул, увидев, что тому удалось все-таки вскарабкаться на вагон.

— Ну, ни пуха тебе, — пробормотал Николай. Ему сразу стало легче. Не маячило перед глазами это несчастное существо, не напоминало ни о чем, не корило одним только своим присутствием. Теперь он один, сам себе хозяин, и все прекрасно, и ничего не случилось. Да, это надо запомнить — ничего не произошло. Этих трех дней не было. И говорить не о чем. Сейчас осень, вечер, закат, через минуту-вторую исчезнет маленький квадратик вагона, на котором навсегда укатил единственный человек, знавший кое-что о нескольких днях его жизни. Да, это были не самые лучшие его дни, но и у Сухова остались воспоминания, которыми вряд ли он станет хвастать.

Николай все еще смотрел на огоньки последнего вагона, когда почувствовал, что рядом с ним, чуть позади, стоит дежурный по станции, причем не один. По цветовому пятну, увиденному уголком глаза, Николай понял, что это милиционер.

— Молодой человек! — дежурный тронул его за плечо. — К вам можно обратиться?

— Можно, — разрешил Николай и улыбнулся легко, беззаботно. — Обращайся, батя, чего там!

Милиционер, молоденький, прыщеватый парнишка, видно, уже подготовленный дежурным к скандальному разговору, не ожидал таких слов и улыбнулся в ответ.

— Присаживайтесь! — Николай шлепнул ладонью по сиденью стула, на котором недавно ерзал от нетерпения Сухов.

— Постоим, — церемонно ответил дежурный.

— Как будет угодно! — Николай подмигнул милиционеру. Строг, мол, хозяин-то.

— Куда это ваш дружок так спешно отправился? — дежурный кивнул в сторону ушедшего состава.

— Черт его знает! Псих какой-то! Мы с ним здесь и познакомились… Куда-то он добирался, кончились деньги, не то пропил, не то потерял… Думаю, что у него их и не было, — Николай улыбнулся, показав ровные белые зубы. — Я и говорю ему — вон прыгай на товарняк и уже сегодня будешь дома.

— А сам чего здесь торчишь?

— Встреча у меня с корешком была назначена — вот и промаялся день. Целый день — коту под хвост! — Николай с досадой плюнул. — Что-то у него не получилось…

Дежурный смотрел на Николая недоверчиво, словно ощупывая его кепочку, светлую плащевую куртку, кожаные плетеные туфли, облегающие джинсы. Они были в меру потерты, широкий пояс с бычьей головой на пряжке плотно охватывал талию. Было видно, что он доволен своей одеждой, самим собой и готов поговорить с кем угодно, о чем угодно, любого принять таким, каков он есть.

— Документы! — Дежурного раздражала беззаботная неуязвимость парня.

Николай весело посмотрел на милиционера — до чего, мол, настырный мужик! И, невольно подчиняясь его настроению, милиционер пожал плечами, как бы говоря: такой уж он есть, этот дежурный, но ничего, парень, все образуется.

Вынув тоненькое удостоверение, Николай вначале сам заглянул в него и, лишь убедившись, что это именно тот документ, который требуется, протянул его милиционеру.

— Прошу любить и жаловать! — сказал он. — Сухов Евгений Андреевич. Большой специалист по колбасному производству! — И дурашливо выпятил губы, скорчив значительную гримасу.

Дежурный обошел вокруг стола и тоже заглянул в удостоверение, всмотревшись в печать, в роспись, убедился, что документ не просрочен, что срок действия его не истек.

— И что же, больше ничего у тебя нет? — грузно повернулся он к Николаю. С выпирающим животом, в тесном, застегнутом на все пуговицы кителе, в замусоленном галстуке, резинкой стягивающем плотную шею, он чувствовал себя неуютно, и его злил Николай, который и вел себя легко, и говорил охотно, и улыбался щедро, и была, была насмешка в самом облике Николая, дежурный почувствовал ее сразу. — Спрашиваю, другие документы есть?

— Понимаешь, батя, нет! Ну, откуда мне было знать, что сегодня твое дежурство? А то я бы обязательно запасся справками, свидетельствами, характеристиками… А так — прости, пожалуйста! — Николай беспомощно развел руками.

Дежурный круто повернулся и зашагал к зданию вокзала. Даже издали в его походке ощущалась раздосадованность.

— Чего это он? — заговорщицки спросил Николай.

— А! — милиционер махнул рукой. — Не обращай внимания… Вы в самом деле с тем парнем за весь день только бутылку пива выпили?

— Эхма! — воскликнул Николай. — Тут ты попал в самую точку!

— С деньгой туго?

— Говорю же, друг должен был подъехать, — сокрушенно ответил Николай. — Видно, что-то случилось… — Он взял из рук милиционера удостоверение, сунул его в карман куртки и для верности застегнул на «молнию». — Тоже, видно, придется на товарняк цепляться.

— Через двадцать минут будет пассажирский — посажу. А пока — пошли, пивком угощу, а то, смотрю, ты совсем отощал, а? — Милиционер старался как-то загладить грубость дежурного, показавшего себя таким подозрительным.

— Вот это разговор! — восхищенно крякнул Николай и поднялся, со скрежетом отодвинув стульчик.

— Большая зануда наш дежурный, а в общем-то, мужик ничего, жить можно, — сказал милиционер, будто оправдываясь.

Николаю стало совсем легко. Отношения с незнакомыми людьми складывались именно такими, к каким он привык — доброжелательными и снисходительными. Ему было немного жаль и самолюбивого дежурного, и этого простоватенького милиционера, он успел полюбить их краткой, необременительной любовью, которая растворится без следа, как только он сядет в поезд, махнет прощально рукой и станция исчезнет за деревьями…

Сунув руки в тесные карманы джинсов, распахнув куртку на широкой груди, подставив лицо под лучи закатного солнца, Николай пружинисто шагал по пыльной улочке поселка. «Все отлично, ребята, все прекрасно! — говорил он себе. — И плюньте в глаза человеку, которому взбредет в голову, будто со мной что-то случилось! Честно говорю — ничего!»

Когда поезд отходил от станции, Николай долго висел на поручнях, прощально улыбаясь новому знакомому, который настолько проникся расположением к нему, что даже снабдил на дорогу трешкой; Николай дал самую страшную клятву, которая только подвернулась на язык, что вышлет деньги в течение недели.

В вагон он вошел все с той же признательной и чуть печальной улыбкой, уверенный, что и здесь окажется среди людей, которые, конечно же, отнесутся к нему добродушно, оценив бесхитростность его души.

Дверь в одно купе оказалась открытой, и он увидел там ребят своего возраста. Расположившись вокруг громадного чемодана, они вяло перекидывались в картишки. Николай скромно остановился у двери, не переступая порога, а когда на него обратили внимание, улыбнулся и поздоровался негромко, как бы между прочим.

— Что, в кинга рубитесь? — спросил понимающе.

— В него самого, — ответил один из парней. — Присаживайся, четвертым будешь.

— А не разорите? — Николай шаловливо посмотрел на каждого.

— Ха! Часа за три полтинник, может, и продуешь… Или выиграешь! — Ребята засмеялись.

Через несколько минут Николай знал, как зовут его новых знакомых, какие шуточки у них в ходу, знал, что все едут до Москвы. Он сразу понял, что нравится ребятам, — в таких случаях чутье его не подводило.

— А ты из какого купе? — спросил рыжий парнишка, сидевший у окна, без всякой задней мысли спросил, позевывая и тасуя карты.

— Из соседнего вагона, — не задумываясь, ответил Николай. — У нас там скукотища — ужас! Старушка едет, покряхтывает, ребеночек на горшочке попукивает, мамаша чуть ли не постирушку затеяла… В общем, сами понимаете.

— Сурово, — улыбнулся рыжий.

— Дальше некуда! — воскликнул Николай и отметил про себя, что пиджаки ребят висят у самой двери, что толстяк, проиграв рублевку, вынул деньги из накладного, открытого, такого манящего кармана.

Игра выдыхалась — Николай почувствовал это раньше других. Ребята начали ходить бездумно, чаще поглядывая в окно, на полки, явно собираясь завалиться спать. Но Николаю нужно было продержаться в купе хотя бы час — только через час поезд подойдет к Харькову и простоит там не меньше десяти минут. Этого времени ему должно вполне хватить. И он решил взбодрить игру — сделал несколько ошибок, набрал кучу штрафных взяток, разыграл ужас, охвативший его, начал поминать долговую яму, в которую его неизбежно посадят, едва он сойдет с поезда. Ребята развеселились, игра пошла живее. Потом Николай перепутал масти, а заметив свою оплошность, затеял спор, предложил кон переиграть, ребята не соглашались, но в конце концов карты сдали снова.

— Ничего не случилось, ребята! Ничего! — приговаривал он, а попутчики принимали эти слова как обычные картежные шуточки, которым вовсе не обязательно иметь какой-то смысл.

Пока сдавали карты, Николай рассказывал анекдоты, ребята тоже кое-чего помнили, посмеялись над бедолагой, который вместо лимона выдавил в чай канарейку, над водопроводчиком, который битых два часа разговаривал через дверь с попугаем, потом Николай неожиданно для себя начал длинно и путано рассказывать о каком-то преступлении, свидетелем которого он случайно оказался: ударом камня по голове убили мужчину, но следствие зашло в тупик, поскольку пострадавший вроде сам был виноват. Ребята, раскрыв рты, слушали, как Николая вызывали в качестве свидетеля, заставляли опознавать преступника, а он то ли не мог его опознать, то ли не хотел, и его в конце концов отпустили, но взяли подписку, и так далее и тому подобное. Когда Николай взглянул в окно, оказалось, что они уже давно едут по Харькову, а в окне мелькают огни, неоновые буквы, рядом с поездом идут троллейбусы и автомобили.

— Идемте, идемте! — заторопился Николай и первым направился к выходу. — Засиделись, понимаешь, одурели! Подышать надо!

Ребята разбрелись по платформе, пошли к киоскам, закурили, а Николай, оставшись один, незаметно прошмыгнул в вагон. И не оглядываясь, не колеблясь, не медля, проскочил в купе, где совсем недавно играл в карты, и начал обшаривать пиджаки, рассовывая по карманам кошельки, смятые рубли, трешки, мелочь, документы. Не прошло и минуты, как Николай, сцепив зубы, мучительно медленно прошел в конец коридора, открыл дверь тамбура и, не оглядываясь, хотя нестерпимо хотелось оглянуться, проскочил в следующий вагон. Убедившись, что новые знакомые далеко, он спрыгнул на перрон и тут же нырнул под вагон, а выскочив с другой стороны, оказался прямо перед лестницей эстакады. Взбежав на самый верх, Николай оглянулся. На освещенной платформе он увидел своих попутчиков, и ему стало грустно оттого, что вынужден был поступить с ними вот так… неожиданно.

Опершись о перила, невидимый в темноте, он сверху внимательно наблюдал, как ребята поглядывают на часы, переговариваются, — видно, беспокоятся, что его так долго нет. Диктор гулко и невнятно объявил отправление, поезд тронулся, тихонько поплыл, набирая скорость, а ребята все шли рядом с вагоном и наконец один за другим впрыгнули в тамбур.

Николай не ушел до тех пор, пока не убедился, что поезд благополучно отбыл по назначению, что никто не срывал стоп-кранов, не выпрыгивал на ходу и ему в этом городе какое-то время можно ничего не опасаться. Он долго провожал взглядом огни поезда, узнавая их среди городских неподвижных фонарей. Когда светящийся ряд окон ушел в черноту ночи, Николай отряхнул руки от железнодорожной пыли, скопившейся на перилах эстакады, и, ощущая тяжесть в карманах, направился к привокзальной площади.

Он сел в первое попавшееся такси. Повернувшись к водителю, потешно выпятил губы и показал ладонью вдоль широкой, залитой вечерними огнями улицы. Вперед, дескать.

— С поезда? — спросил водитель.

— Да нет, ребят провожал, — ответил Николай.

Он и сам не смог бы, наверно, объяснить, зачем соврал человеку, которого видит в первый и в последний раз. Примерно с год он стал замечать за собой странность — в нем будто появилось какое-то устройство, все прикидывающее, высчитывающее, что с ним может произойти. И вот сейчас Николай представил: завтра утром у водителя спрашивают, не садился ли в его машину парень в светлой плащевой куртке и в джинсах вскорости после того, как пришел поезд из Днепропетровска. Но как только водитель скажет, что подбросил местного, все вопросы отпадут…

Увидев светящиеся буквы гостиницы, Николай подождал, пока машина проскочит еще два квартала, положил водителю руку на плечо.

— Вот я и дома! — сказал он благодарно и радостно, как человек, которому нежданно-негаданно подвезло удачно добраться поздним вечером. Вынув подаренную милиционером трешку, он, не глядя, протянул ее водителю. Тот полез было за сдачей, но Николай великодушно остановил его, вышел и захлопнул за собой дверцу. И лишь когда такси скрылось в потоке машин, он повернулся и зашагал в обратную сторону, к гостинице.

Мест, конечно, не было, но дежурная, увидев его несчастное и растерянное лицо, беспомощно опущенные руки, сжалилась.

— Только до утра! — предупредила она строго, будто этим хотела снять с себя ответственность за нарушение порядка. Поправив шарфик, одернув кофточку, она сердито протянула бланк.

— Господи! — воскликнул Николай. — Да я не останусь, если вы даже просить будете пожить еще пару дней… Хотя нет, если очень попросите, то я подумаю, — он широко улыбнулся.

— Давайте паспорт!

— А вот с паспортом хуже, — опять сник Николай. — От поезда я отстал… Понимаю — глупость, дурость и невежество! Но — бывает! Бывает, девушка! Вот мое удостоверение… Может, сгодится?

— Так как вас зовут, говорите… — дежурная внимательно рассматривала удостоверение.

— Сухов Евгений Андреевич. Можно просто Женя. А вас?

— Но-но! Не забывайте, что вы еще не жилец!

— Эхма! Было бы куда хуже, если бы вы сказали, что я уже не жилец! — Николай сделал такие горестные глаза, что девушка не выдержала, рассмеялась.

Получив ключ, Николай распрямился, еще раз убедившись в своей удачливости, походка его снова стала уверенной, и девушке на прощание он улыбнулся озорно и шало. Мол, неизвестно, как у нас с вами все дальше сложится, мол, мы еще посмотрим…

На свой этаж он поднялся неторопливо, с усталой значительностью. А в номере, едва успев запереть двери, Николай преобразился, его движения стали быстрыми, торопливыми до суетливости. Он тщательно задернул шторы, подошел к кровати и начал выворачивать карманы, выбрасывая на одеяло кошельки, смятые деньги, какие-то справки, командировочные удостоверения — всю сегодняшнюю добычу.

— Простите, ребята, простите! — проговорил он с искренней горечью. — Так уж случилось, поймите меня правильно. Будем считать, что все в прошлом. И кончим на этом. Не обижайтесь, бога ради, не имейте на меня зуб, не таите зла… Виноват, ребята, но куда деваться!

Вытряхнув содержимое из бумажников и кошельков, Николай отложил их в сторону. Потом к ним присоединил всевозможные документы, справки, удостоверения — воспользоваться ими вряд ли удастся, слишком рискованно. Собрав деньги в одну пачку, тщательно пересчитал. Оказалось около трехсот рублей. Все остальное завернул в газету, найденную в номере. Убедившись, что не оставил, не выронил никакой мелочи, Николай вышел и запер за собой дверь.

На улице он свернул в первый попавшийся переулок. Дойдя до какого-то сквера, наклонился и бросил пакет под скамейку. И, не разгибаясь, развязал и снова завязал шнурок на туфле. Даже если кто-то нечеловечески хитрый и проницательный следит за ним, разгадывая все его поступки, то он увидит лишь, как Николай завязывает шнурок. И ничего не произошло, и все отлично, и жизнь продолжается. Завтра сверток кто-нибудь найдет, отнесет куда надо, ребят разыщут, вручат, пожурят за ротозейство и… И все. И будем считать случившееся маленьким недоразумением.

Вернувшись в гостиницу, Николай зашел в ресторан и плотно поужинал — впервые за несколько дней. Потом послушал музыку, даже потанцевал, заботливо придерживая за локоток захмелевшую девушку из какой-то безалаберной компании, успевшей разбрестись по всему ресторану, вестибюлю, туалетам. Поднявшись в номер, он принял душ, растерся махровым полотенцем и, погасив свет, забрался под одеяло.

Некоторое время Николай лежал неподвижно, но не спал, нет, глаза его под веками продолжали метаться, как если бы он видел что-то неприятное, беспокоящее. Перед ним расплывчато, искаженно проплывали берег реки, крутой откос, мокрые весла, с которых стекала черная вода, издерганное лицо Сухова, его побег, мелькнул милиционер с кружкой пива, ребята с картами, но уже бледно, они были почти во сне. И вдруг Николай вздрогнул, почувствовал, что рука его сжимает тяжелый холодный камень, он даже ощутил, как в ладонь у большого пальца впился острый выступ. Он с силой несколько раз сжал и разжал ладонь, потер ее об одеяло…

— Да ну вас всех! — со злостью сказал он. — Надоели — спасу нет! Спать хочу. Все. Отвалите.

Утром он проснулся бодрый; здесь же, в гостинице, на первом этаже, сходил в парикмахерскую, побрился, а выходя, так ласково посмотрел на дежурную, что та забыла о ночной усталости и смущенно улыбнулась в ответ, словно бы прося прощения за то, что вид у нее сейчас далеко не самый лучший. Николай подошел к ней, подробно расспросил, как проехать на вокзал, поскольку ночью он не запомнил дороги, попрощался, а выйдя из гостиницы, взял такси и отправился в аэропорт.

Билет он взял уже по своему паспорту и через час был в воздухе. Всю дорогу сидел, откинувшись в кресле, закрыв глаза, и по губам его блуждала неопределенная беспокойная улыбка.

Во Львове шел дождь. Николай обрадовался ему и, сходя по трапу на мокрые плиты аэродрома, поднял голову, подставляя лицо под холодные, освежающие капли. И вздохнул глубоко и облегченно, как человек, вернувшийся из долгого опасного путешествия.

Погода резко переменилась. От мягкой осени, которая стояла всего несколько дней назад, не осталось и следа. Похолодало. Сухой, жесткий ветер поднимал в воздух пыль и песок, тащил вдоль улиц обрывки бумаг, мусор, старые упаковки.

Сухов быстро шагал по новой, едва наметившейся улице, вдоль строительных площадок нового района Москвы. Встречный ветер так плотно прижимал к телу его тонкий плащ, что стеснял движения, воротник больно хлестал по щекам, на зубах скрипел песок. Разбитый машинами асфальт был покрыт мелкой щебенкой; небольшой камешек попал в туфлю, но Сухов не находил в себе сил отойти в сторону и вытряхнуть его. Слишком много потребовалось бы действий — остановиться, наклониться, развязать шнурок, снять туфлю… Нет, он не мог сейчас заняться ничем, что отвлекало бы его от главного, ради чего он вышел из дому, едва только спала температура. Сухов был еще слаб, спина взмокла; как он ни отворачивался, ветер дул прямо в лицо, и он поймал себя на том, что тихонько поскуливает, сцепив зубы.

Сухов уже несколько раз прошел мимо двухэтажного дома из серого кирпича, весь подъезд которого был увешан стеклянными вывесками. Остановившись у ступенек, Сухов постоял несколько минут, глядя на черно-красные с золотыми буквами вывески, и снова пошел прочь, засунув руки в холодные карманы плаща и снова принимаясь мять влажными ладонями труху из крошек, табака, автобусных билетов. Но чем дальше уходил от серого дома, тем шаги его становились медленнее, неувереннее, и наконец он останавливался и поворачивал обратно.

За последний час Сухов страшно устал. Если вначале он пытался прикинуть шансы, думал, что сказать, о чем промолчать, как бы не оплошать, то теперь собственная судьба стала ему почти безразличной. И он вошел в серый дом из силикатного кирпича, все-таки вошел. Настороженно поднялся по ступенькам, потопал ногами о железную сетку у входа, проскользнул в вестибюль. На стенах под стеклом пестрели какие-то указания, правила оформления документов. Поколебавшись, Сухов свернул влево. Услышав за дверью оживленные голоса, остановился, пригладил волосы, протер красные слезящиеся глаза, постучал. Не решившись раскрыть дверь пошире, просунул голову в щель и увидел нескольких девушек. Они весело о чем-то болтали.

— Простите… А где… Мне нужен следователь…

— Второй этаж, дяденька! Там их много! — девушки засмеялись.

Ему стало легче. То ли оттого, что он не предполагал увидеть в этом доме девушек, не думал, что здесь тоже можно вот так беззаботно смеяться, то ли потому, что удалось без особых хлопот узнать, как найти нужного человека. Последнее время самые обычные, простые дела давались ему с трудом, требовали усилий, подготовки, настроения.

Он поднялся на второй этаж и на первой же двери увидел табличку с одним словом — «Следователь», а пониже в прорезь была вставлена бумажка с фамилией — «В. С. Демин». Сухов остановился, ощутив, как болезненно дрогнуло сердце. Казалось, будто под его ударами содрогается, прогибается грудная клетка. Опершись спиной о стену, прижавшись затылком к ее холодной поверхности, он постоял и, только услышав шаги на лестнице, постучал.

— Да! Входите! — раздался молодой нетерпеливый голос.

Сухов медленно открыл дверь и, не в силах произнести ни звука, кивнул, как бы здороваясь, но так и не переступил порога, остался в полумраке коридора.

— Вам кого? — спросил его коротко стриженный парень, который что-то быстро писал за столом.

— Простите… Может быть, я помешал… Дело в том… В общем, мне нужен следователь.

— Входите. Вот так. Закройте за собой дверь. Теперь садитесь. Я следователь. Слушаю вас.

Следователь был моложе Сухова. На нем был серый костюм, красноватый свитер, и выглядел он сдержанно-нарядным. С сожалением отложив ручку, следователь повернулся к посетителю. И Сухов начал приглаживать волосы на затылке, потом зачем-то отряхнул плащ. Не зная, что делать с длинными, торчащими из рукавов руками, он скрестил их на животе.

— Ну что, давайте знакомиться, — улыбнулся следователь, показав крепкие белые зубы.

— Сухов. Евгений Андреевич Сухов.

— Очень приятно. А я — Демин Валентин Сергеевич. Слушаю вас внимательно.

— Мне необходимо сделать заявление… Не знаю только, как у вас принято…

— Так же, как и у вас! — подбодрил его Демин. — Давайте с самого начала.

— Вот так сразу? Прямо не знаю… — Сухов почувствовал, что рубашка прилипла к спине. — С чего же начать… В общем… — Сухов помолчал, посмотрел следователю в глаза и с трудом выдавил из себя: — Там… это… человека убили.

— Где там?

— На берегу.

— Кто убил?

— Один… Его сейчас в городе нет, он уехал, на поезде уехал. И его сейчас нет.

— Как его зовут?

— Николай.

— Какой Николай? А фамилия? Отчество? Где он живет? Чем занимается?

— Не знаю. Ничего этого я не знаю. Мне известно только, что его зовут Николаем, что он нездешний…

— Так. — Демин в раздумье потер подбородок, отодвинул лежащие перед ним бумаги. — Когда произошло убийство?

— Неделю назад.

— Почему же вы не заявили раньше?

— Не мог… Это не объяснишь вот так с ходу, все сложнее, чем может показаться… Так получилось… Я не мог оставить его, вернее, он не отпускал меня… Понимаете?

— Откровенно говоря, плохо. Евгений Андреевич, давайте по порядку. Вы пришли сюда, чтобы заявить о совершенном преступлении. Об убийстве. Преступник — некий Николай. Он уехал, а вас послал сюда, так?

— Нет, — Сухов вскочил, но тут же сел. — Я сам пришел. Он меня не посылал.

— А как же вы узнали о преступлении? — осторожно спросил Демин. — Или вы вместе…

— Нет! Он убил один. А вместе… Вместе мы труп прятали.

— Ни фига себе! — невольно воскликнул Демин и, встав, прошелся по кабинету, озабоченно поглядывая на странного посетителя. — И куда же вы его спрятали?

— Мы его утопили, — упавшим голосом сказал Сухов. — Я хочу, чтобы вы знали… На случай, если все обнаружится, когда все станет ясно…

— Да уж обнаружилось! — Демин сел, откинувшись на спинку стула. — Вы хотите, чтобы этот наш разговор был зачтен как явка с повинной? Так?

— Не знаю, как это у вас называется… Просто я считаю, что поскольку стал свидетелем преступления, то должен об этом поставить в известность… Вы не думайте… Я вполне нормальный… Только слегка больной, в том смысле, что у меня температура, простыл… Что-то вроде горячки после той истории.

— Дела-а, — протянул Демин и с силой потер лицо ладонями. — И вы можете показать, где все это произошло?

— Хоть сейчас! — Сухов вскочил, начал застегивать пуговицы на плаще, пятиться к двери…

— Нет-нет, мы еще потолкуем, если вы не против.

— Конечно! Я за этим и пришел, я с радостью… Не то чтобы в самом деле с радостью, но так уж говорится, вырвалось, понимаете, бывает, что… — он говорил все тише и наконец совсем замолк.

— Начнем сначала, — Демин вынул из стола чистый бланк протокола. — Где вы познакомились с Николаем?

— На улице. На нашей улице. Я нес воду, а тут он… Дай, говорит, воды напиться. Конечно, я дал, что мне, воды жалко? Он напился, по сторонам посмотрел и говорит, что надо бы ему в одном деле помочь, что дело необычное, не каждый справится, а я вроде того… Ну, вызываю у него доверие.

— Ну что же, вы оправдали его доверие?

— Выходит, оправдал, — растерянно проговорил Сухов.

— Правильно! Доверие надо оправдывать. Вы где работаете?

— На мясокомбинате. В колбасном цехе. Начальником участка.

— Ого! У меня намечается выгодное знакомство!

Демин бросил эту шутливую фразу, чтобы дать себе передышку. Слишком уж необычное складывалось положение. Чтобы вот так, средь бела дня, по доброй воле пришел человек и признался в соучастии, или, как он утверждает, в сокрытии следов преступления, и какого преступления! Такое случается не каждый день, во всяком случае, у Демина подобное вообще произошло впервые.

А Сухов словно освободился от непосильного груза — вздохнул облегченно, разогнулся, откинул голову назад, так что волосы легли на спинку стула. Слишком уж измаялся он за последнюю неделю. И не столько болезнь его извела, сколько бесконечные колебания. Отчаянная решимость пойти и все рассказать сменялась вялым безразличием, на смену страху, подавленности приходило оживление, бывали минуты, когда он во всем винил себя, потом себя оправдывал… А теперь все кончилось.

Демин с интересом рассматривал сидящего перед ним длинного узкоплечего человека, остроносого, с близко поставленными глазами, обратил внимание на обгрызенные ногти, неглаженую сорочку, будто Сухов выхватил из ящика первую попавшуюся, второпях натянул ее на себя и прибежал, опасаясь передумать. «Вот только в своем ли он уме? — думал Демин. — Не стоит ли на каком-нибудь интересном учете? Придется навести справки. А если он честный, порядочный человек, каким и пытается предстать, что же заставило его участвовать в преступлении? Страх? Солидарность? Или же его отношения с Николаем гораздо ближе?»

— Скажите, а что, собственно, вас заставило помогать незнакомому человеку в столь необычном деле?

— Видите ли… — Сухов помялся, не зная, видимо, насколько откровенным следует быть. — Вероятно, я выгляжу не самым лучшим образом, но… Как вам это объяснить…

— Струсили? — участливо спросил Демин.

— Похоже на то. — Сухов виновато посмотрел на следователя. — Уж слишком все это было неожиданно!

— Он вам угрожал?

— Д… да! — после небольшой заминки кивнул Сухов. — Он мне угрожал. Да-да, конечно, иначе бы я не мог вот так просто…

— Он был вооружен?

— Да! У него был пистолет!

— А ведь у него не было пистолета, — улыбнулся Демин.

— Вы уверены?! — воскликнул Сухов, но, взглянув в смеющиеся глаза следователя, опустил голову. — Да, действительно… Пистолета я не видел… Но ведь он мог и быть!

— Нет, так не пойдет, — покачал головой Демин. — Сейчас я спрошу у вас, не было ли при нем небольшой пушки, и вы скажете, что да, конечно, пушка у него была. Я очень серьезно отношусь к вашим показаниям и надеюсь, что вы пришли сюда, руководствуясь искренним стремлением помочь правосудию. — Фраза получилась тяжеловатой, но Демин понимал, что именно этих слов и ждал от него Сухов, эти слова лучше всего успокоят его, придадут уверенность, желание быть полезным и, кто знает, может быть, даже искренним.

Сухов принялся быстро и убежденно что-то говорить, заверять, размахивать руками, его жесткий плащ при этом скрежетал, он несколько раз вскакивал со стула, снова садился, а Демин прикидывал — как быть дальше. Он понимал — на него свалилась большая работа.

— Разумеется, я понимаю, что вряд ли могу рассчитывать на ваше уважение, — неожиданно закончил Сухов.

— При чем тут вообще уважение? — Демин махнул рукой. — Не об этом речь.

— Да? — Сухов исподлобья глянул на следователя, и его острые желваки дрогнули под тонкой бледной кожей. — Значит, об уважении и речи быть не может?! А я вовсе не уверен, что вы на моем месте смогли бы поступить вот так! Я пришел к вам и говорю — судите! Судите! У вас законов на всех хватит, — он дернул головой в сторону шкафа, заваленного кодексами, сводами, комментариями. — Судите! Я надеюсь на вашу справедливость, порядочность, честность — судите! — Освободившись от мучившей его тайны, Сухов вдруг почувствовал, что самолюбие восстало в нем нервно и обостренно. — Законы здесь, в этой комнате, и вон там, за окном, — он вскочил, загремев плащом, и ткнул пальцем в сторону стройплощадки, — разные! В этом кабинете нетрудно говорить о мужестве, о самоотверженности, правосознании! Здесь за это деньги платят. Но когда ночью встречаешь детину с ухмыляющейся рожей, который говорит, что надо бы труп спрятать, то думаешь не о мужестве…

— А о чем же? — с интересом спросил Демин.

— Думаешь о том, как бы рядом с этим трупом не улечься!

— Тоже верно.

— Так что вы, товарищ следователь, в своих умозаключениях поправочку на жизнь делайте, если это вас не очень затруднит! — Сухов вскинул подбородок, как бы ожидая извинений.

— Я вас обидел? — тихо спросил Демин.

— Да. Вы отказали мне в своем уважении. Вы, очевидно, полагаете, что человек уже потому только, что оказался здесь, в вашем кабинете, не имеет права на достоинство, — в голосе Сухова появились плачущие нотки.

— Ну, это вы уж подзагнули, Евгений Андреевич, — улыбнулся Демин. — Согласитесь, что подзагнули, а? Я ведь только сказал, что не время сейчас говорить о том, кто кого больше уважает…

Сухов посмотрел на улыбающегося следователя, потом обмяк, опустил лицо в ладони. Эта короткая вспышка истощила его силы, и он, кажется, с трудом удерживался, чтобы не свалиться со стула.

— Извиняюсь, — проговорил он. — Не сдержался. Я последнее время того…

— Давайте так договоримся, — Демин решительно вышел из-за стола, прошелся, сунув руки в карманы, остановился перед Суховым. — Уж коли вы последнее время того… Вот вам бумага, вот ручка, снимайте плащ и садитесь, — Демин показал на второй стол.

— В каком смысле… садитесь?

— А! — засмеялся Демин. — Я смотрю, направление мыслей у вас довольно мрачное. Нет-нет, я о другом… Подробно опишите свои похождения. Имена, даты, время, адреса и так далее. А то от ваших устных показаний у меня голова кругом идет. Договорились? — И, не ожидая согласия Сухова, он снял с него плащ, повесил в углу на вешалку. — Я займусь своей писаниной, а вы — своей.

— Ну что ж… — вздохнул Сухов. — Пусть так.

«А ведь он пришел сюда не только для того, чтобы покаяться, — подумал Демин. — Он пришел еще и для того, чтобы его утешили и, кто знает, может быть, даже восхитились… И он обиделся, не увидев восторга в моих глазах. Надо же, как бывает — люди вспоминают о достоинстве, когда опасность позади. Ведь не возмутилась его гордыня, когда ему предложили труп спрятать! Прожил, наверно, не меньше тридцати лет, а до сегодняшнего дня, пожалуй, не знал, где прокуратура находится. Конечно, это неплохо — жить вдали от злодеев, неприятных случайностей и трагических происшествий. И, вполне вероятно, Сухов относился ко всему этому как к чему-то далекому, словно нарочно придуманному, чтоб было о чем в газетах писать. И вот с бухты-барахты оказаться в такой истории! Тут взвоешь!»

Начальник следственного отдела Рожнов стоял у окна, брезгливо смотрел, как по улице несется осенняя пыль. Увидев вошедшего Демина, он одернул пиджак, прошел за стол, прочно уселся и лишь тогда поднял глаза. Судя по всему, еще недавно Рожнов был стройнее, но случилось так, что он сам не заметил, как набрал десятка полтора лишних килограммов, однако произошло это так быстро, что он еще не успел смириться со столь печальным фактом и продолжал носить костюмы прежних размеров.

— Явка с повинной, Иван Константинович. Похоже, убийство.

— Похоже или в самом деле? — Рожнов наморщил тяжелый лоб.

— Гражданин повинившийся утверждает, что было убийство. Всех деталей я, разумеется, не знаю, но думаю, что уже сегодня потребуется оперативная группа.

Рожнов в задумчивости постучал пальцами по столу, перевел взгляд на окно и вдруг с незнакомой Демину искренностью произнес:

— Погода для выезда паршивая.

— Все случилось якобы неделю назад. И так время упущено.

— У тебя есть что-то неоконченное? Освобождать не надо?

— Нет, сам закончу. По ходу.

— Посоветуйтесь с Кривицким.

— Обязательно, — быстро ответил Демин.

Рожнов внимательно посмотрел на него, уловив обиженную нотку, усмехнулся.

— У Кривицкого не очень широкий взгляд на вещи, но… правильный. Он не умеет строить сложные психологические схемы, версии, не любит искать таинственные обстоятельства и… И почти всегда бывает прав. Чаще всего преступление объясняется до вульгарности просто.

— И убийство тоже?

— Особенно убийство. Ты встречал за недолгие годы своей работы продуманное, коварное, хитро сработанное убийство? И я не встречал.

— Может, их и не бывает?

— Бывают, — нахмурился чему-то Рожнов. — О таких пишут иногда… Но, как мне кажется, потому и пишут, что они редки. Не оплошай.

«Моя фамилия — Сухов, зовут — Евгений Андреевич. Тридцать лет. Женат. Детей не имею. Работаю на мясокомбинате начальником участка. К уголовной ответственности не привлекался. Прошу суд учесть, что я сам, по собственной воле даю эти показания.

Начну с того дня, когда все и случилось. Задержавшись на работе, я, придя домой, уже никого не застал. Моя жена, Екатерина Васильевна Сухова, работает в овощном магазине. Я знал, что она придет поздно, так как в этот день должна сдавать смену своей напарнице. Отца дома тоже не оказалось — он работает сторожем на лодочной станции. Увидев, что ведра для воды пусты, я взял их и отправился к колонке на соседнюю улицу. Наполнив ведра, я покурил у колонки со своим знакомым Борей Ивашкиным, который может подтвердить мои показания. К тому времени уже наступили сумерки, и на столбе у колонки загорелась электрическая лампочка. Говорю об этом, чтобы доказать — в тот момент я действительно был у колонки, и Боря может припомнить, что как раз во время нашего разговора вспыхнула лампочка.

Пройдя половину пути, неожиданно на повороте я увидел незнакомого парня. Он попросил напиться из ведра. Припоминая, как пил тот парень, как плескалась вода из ведра, я могу предположить, что он был взволнован. Тогда же он сказал мне, что зовут его Николаем.

На нем были джинсы, на заднем кармане пришита этикетка, написано на ней не по-нашему, расшита золотыми нитками. Кроме того, парень был одет в светлую плащевую куртку, желтый свитер, кожаные плетеные туфли. Волосы у него покороче моих, слегка вьются, цвет каштановый, на подбородке ямочка, глаза серые. Никаких особых примет вроде родинок, бородавок, шрамов, наколок я не заметил.

Когда Николай напился, мы постояли, поговорили о том, что я здесь живу, что жить здесь неважно, неплохо бы перебраться ближе к центру. После этого он неожиданно попросил меня помочь. Я подумал, что ему негде переночевать, и согласился.

Надо сказать, что он почти все время улыбается: и когда говорит, и когда молчит — такая у него привычка. Потом уже я узнал, что он улыбается, даже когда угрожает или требует чего-то. Все делает с улыбочкой. Вот и тогда он улыбнулся и попросил меня помочь ему спрятать труп. Я, конечно, засмеялся, подумал, что он шутит, взял ведра и хотел идти дальше, но он зашел вперед, растопырил пальцы и сунул мне их прямо в лицо. Руки его были в крови. Тогда же он велел мне слить ему из ведра на руки, и я видел, что вода на землю стекает красноватая. Николай сказал, что теперь мы с ним повязаны одной веревочкой, поскольку я помогал ему смывать кровь с рук, и что теперь мне никуда от него не деться.

Сейчас это звучит странно, но тогда я действительно ему поверил. Не знаю, почему именно мне он признался в убийстве. Возможно, Николай был напуган и не вполне соображал, что делает.

После такого разговора мы пришли к нам во двор, и он увидел на берегу лодки, которые оставляют у нас соседи, дачники, чтобы отец присматривал за ними. Николай сказал, что лодка нам очень нужна, и послал меня за веслами. Я взял в доме ключ, открыл сарай, взял два весла, и мы отчалили. Хочу добавить, что, когда я ходил за веслами, Николай от нетерпения или от страха начал сковыривать замок, которым лодка крепилась к цепи. Он нашел какую-то железку и колотил ею по замку. Взяв у меня весла, Николай сразу прыгнул в лодку и стал веслом отталкиваться от берега. Но у него ничего не получалось, потому что лодка от долгого стояния погрузилась в грунт. Тогда я подумал, что Николай раньше лодками не пользовался.

К тому времени стемнело, и мы отчалили почти в полной темноте. Он спросил, знаю ли я эти места, и я ответил, что знаю. Николай боялся плыть вдоль берега, поэтому вначале мы отошли почти к середине реки, а потом снова приблизились к берегу. Вытащив нос лодки на берег и стараясь потише уложить весла вдоль бортов, я услышал, как из темноты меня зовет Николай. Когда я подошел, то увидел рядом с ним на земле что-то темное, продолговатое. Это и был тот человек. Николай сказал, что надо побыстрее отвезти его на глубокое место и сбросить в воду. Пока мы втащили его в лодку, сами вымокли по пояс, потому что пришлось зайти в воду.

Он был одет в темное пальто или плащ, волосы его мне показались темными, может быть, потому, что они были в крови. Ничего не могу сказать ни о его возрасте, ни о внешности. Вообще я не уверен в этих своих показаниях, потому что тогда почти не соображал, что делаю, и Николай подсказывал мне самые простые действия, вроде того, куда завести лодку, как вытащить весла, — когда тот человек упал на дно лодки, он прижал весла, и мы никак не могли их вытащить из-под него.

Николай не говорил, кто этот человек, что между ними произошло. Он только поторапливал меня, иногда ругался. Может быть, мне показалось, что он даже всхлипывал. Это было особенно заметно, когда, погрузив того человека в лодку, мы не смогли сразу отчалить, потому что лодка под тяжестью осела, и нам с Николаем пришлось лезть в воду, чтобы ее столкнуть. Глубокое место на реке было как раз напротив моста, и там мы сбросили того человека. При этом сами едва не перевернулись. Николай вывалился за борт и некоторое время плавал рядом с трупом, но потом все-таки влез в лодку.

Мы уже хотели грести к дому, но увидели, что тот человек не утонул и раскачивается на волнах. Это было самое страшное за этот вечер. Николай сказал, что его нужно втащить в лодку. Мы оба очень устали, и, когда все-таки удалось перетащить его через борт, у меня не осталось сил, чтобы грести. На весла сел Николай и кое-как догреб до берега. Было уже за полночь — по мосту прошел южный поезд, а он обычно идет мимо нас в четверть первого.

Уточняю, к берегу мы направились, чтобы найти какую-нибудь тяжесть. В темноте искать пришлось долго, а когда нашли подходящий камень, Николай взял проволоку, заставил меня снять с брюк ремень. Потом он привязал камень к тому человеку — тот все это время лежал в лодке, наполовину затопленной водой. Уточняю, что вода просочилась сквозь щели, а кроме того, мы зачерпнули бортом, когда возились на середине реки.

Камень привязывал один Николай, а я в это время лежал на берегу, и меня рвало. Когда можно было отчаливать, он ударил меня несколько раз кулаком по лицу и заставил залезть в лодку. На этот раз все удалось сделать быстрее, тот человек сразу ушел под воду. Мы долго прислушивались, опасаясь, что на берегу могли быть люди, но, кроме звуков лопающихся пузырей, ничего не услышали. Нас постепенно сносило течением к мосту, там от фонарей светло, но не было сил взяться за весла, мы продрогли и даже не знали, как быть дальше. У Николая начались видения, ему казалось, будто мы зацепили того человека и тащим за собой. Он веслом все пытался оттолкнуть его, но там, конечно, ничего не было, я сам видел, что он сразу ушел на глубину.

Уже светало, когда мы причалили у нашего двора. Я привязал лодку, потом пошел в сарай, чтобы отнести весла, и тут оказалось, что наши не спали, они начали ругать меня за позднее возвращение, подумав, будто я пьяный и вывалялся где-то в луже. Я не стал ничего объяснять, только сказал, что Николай нечаянно упал в воду, а я его вытаскивал. Жена, поняв, видно, что мы с Николаем чувствуем себя плохо, постелила, и мы легли.

Родным я не сказал, как познакомился с Николаем. Не было у меня и мысли о том, чтобы сходить в милицию. Понимаю, что поступил неправильно, но после всего, что нам с Николаем пришлось перенести в ту ночь, я не мог поступить иначе. К тому времени между нами возникла общность или что-то в этом роде. Было такое ощущение, будто мы попали в неприятную историю и нам теперь вместе придется выпутываться. Ночные блуждания по реке, возня с тем человеком, усталость — все это сблизило нас, мы с Николаем оказались вроде друзьями по несчастью.

Убитого человека я не знал, никогда не видел, да я и не хотел знать, кем он был, что у него произошло с Николаем. Мне казалось тогда, что чем меньше знать, тем будет легче. Я думал только о том, чтобы побыстрее все кончилось. После всего, что произошло, заявить о Николае мне казалось предательством. Была даже надежда, что все это окажется сном, исчезнет и забудется. Но утром, увидев рядом с собой спящего Николая, я понял, что все произошло на самом деле. Лицо его было исцарапано, пальцы сбиты, одежда перепачкана. Проснувшись, Николай вскочил, долго смотрел на меня, видимо, припоминая детали прошедшей ночи, потом сразу как-то обмяк и сказал, что мы здорово влипли. Он подошел к зеркалу, пошутил, что, мол, не знал, как выглядят убийцы, а теперь вот знает.

Ни жены, ни отца в доме уже не было, и мы без помех привели себя в порядок. Николай долго брился, потом чистил свою куртку, туфли. В некоторых местах у него на куртке остались капли крови, и он счищал их всем, что мог найти в доме — бензином, ацетоном, каким-то растворителем. Увидев на туалетной полочке моей жены разные тюбики с кремами, Николай чем-то протер себе руки, лицо и постепенно отходил, веселел, даже рассмеялся, вспомнив свои ночные страхи, когда ему казалось, будто тот человек плывет за нами.

Однако вскоре он опять стал раздражительным, несколько раз выбегал к калитке посмотреть, не идут ли за нами, потом потребовал, чтобы мы взяли лодку и объехали места, где были ночью. И когда мы приплыли на то место, Николай обшарил камыши, поднимался по тропинке к шоссе, которое проходит над обрывом.

В тот же день Николай послал меня в магазин за водкой. У меня не было денег, и я вынужден был взять у отца — из тех, что он собирал на новый телевизор. Когда я принес водку, мы сразу ее выпили, и Николай, видимо, опасаясь, что я выдам его, начал угрожать, говорить, что теперь мы с ним связаны, что нам теперь нужно держаться друг друга. И тут же потребовал, чтобы я отдал все деньги ему. А когда я стал возражать, он, сдавив мое горло рукой, сам взял деньги в моем кармане. Горло он мне сдавил так сильно, что я почти потерял сознание, и он ударил меня несколько раз по щекам, чтобы привести в чувство. Потом обошел дом и взял все деньги, которые нашел.

На работу я не пошел, и мы весь день слонялись по улицам, заходили в магазины, ездили на рынок, смотрели какой-то фильм, обедали в ресторане, заглядывали к Галке. Уточняю, что Галка — это продавец пивного ларька, все ее знают, потому что она давно работает и не разбавляет пиво.

Возвращаться вечером ко мне Николай отказался, объяснив это тем, что нас скорее всего уже поджидает милиция. Думаю, причина была еще и в том, что он забрал в доме все деньги. И меня Николай не отпустил домой, опасаясь, что, оставшись один, я его выдам. Он вдруг стал очень подозрительным. Например, выпив у Галки пива, куском газеты протер кружку, чтобы на ней не оставалось следов его пальцев. А когда были в ресторане, боялся прикоснуться к бутылке, чтобы не оставить на ней отпечатков пальцев, хотя знал, что бутылки тут же уберут и свалят в общую кучу. Тогда мне показалось, что у Николая была какая-то тихая истерика и он не соображал, что делает.

Ночь мы провели в тепловозном депо. Там круглые сутки работает столовая, да и пройти можно без труда. Под утро, когда на нас с Николаем уже стали поглядывать с подозрением, а кто-то спросил, кто мы такие, Николай бросился в дверь. Мы вместе побежали через пути, несколько раз падали, а когда остановились, то увидели, что за нами никто не гонится. И я предложил забраться в кабину тепловоза. Там мы и переночевали.

Утром мы опять пошли бродить по городу. Деньги у нас уходили быстро, потому что Николай хотел обедать и ужинать только в ресторане и обязательно заказывал водку или коньяк. Он говорил, было бы глупо не воспользоваться этой возможностью, потому что там, он не уточнял, где именно, дают только баланду и хлебать ее придется не один год.

Вторую ночь мы провели в парке, в газетном киоске, для этого пришлось взломать дверь. Это было нетрудно, потому что задней стенкой киоск выходил к кустам. Чем объяснить то, что Николай не покидал города, хотя и опасался задержания, не знаю. Могу сказать только, что он часто менял мелочь у продавцов, выпрашивал у них двухкопеечные монеты и звонил куда-то. У него был длинный список телефонов, десятка два или больше, и по этим номерам он звонил. Я видел, как после очередного звонка он вычеркивал один из номеров. А когда все номера оказались вычеркнутыми, Николай собрался уезжать.

На третий день у нас кончились почти все деньги, их хватило только на то, чтобы купить два железнодорожных билета до какой-то станции, названия ее не помню. Мы проторчали на ней весь день — Николай ожидал, сам не зная чего. Но мне все это надоело, и я прямо ему сказал, что решил вернуться в Москву. Он попытался меня припугнуть, но я настоял на своем и первым же поездом, который шел в сторону Москвы, вернулся домой…»

Рожнов внимательно прочитал показания Сухова, мимоходом взглянув, правильно ли все оформлено, сколол листки скрепкой, положил их на стол, придавил сверху двумя большими тяжелыми кулаками.

— Что ты намерен делать? — спросил он, помолчав.

— Возбуждать уголовное дело по факту явки с повинной.

— Возбуждай, — кивнул Рожнов. — Сегодня же.

— Если вы не против, я это сделаю вечером. А сейчас надо бы с оперативной группой выехать на место.

— Вряд ли в этом есть смысл, — Рожнов пожал плечами. — Вторая неделя пошла… Что изменится, если ты приедешь туда на полчаса раньше? Давай не будем нарушать закон. Возбуждай дело, оформляй документацию и выезжай с богом.

— Закон позволяет в случае, когда…

— Закон много чего позволяет. Но не надо злоупотреблять этим. Такие вещи плохо сказываются на законе. Лучше все-таки, когда он соблюдается до самых последних кавычек.

— Даже в ущерб…

— Закон не может соблюдаться в ущерб чему бы то ни было, — с нарочитой назидательностью проговорил Рожнов. — Закон может соблюдаться только во благо. Даже если это благо не проявляется сию минуту. Если ты, Демин, с кем-то поступил, как тебе кажется, справедливо, но противозаконно, это значит, ты сорвал чужие аплодисменты. Человек, возможно, будет благодарен тебе, но в законе он усомнится. И в конечном итоге ты добьешься противоположного результата, нежели тот, к которому обязан стремиться по долгу службы. Ты меня понял?

— Да, вполне, — сухо ответил Демин. — Закон есть закон. Я могу идти?

— Тебя покоробило мое нравоучение? — Рожнов усмехнулся. — Напрасно. Мы оба в данный момент находимся в служебном кабинете. А служебный кабинет — это не только помещение, это третий собеседник. Да, нас здесь трое — он, ты и я. И последнее слово за ним. Некоторые, я заметил, тяготятся служебными отношениями и стремятся их как-то облегчить, придать им характер приятельских. Я не сторонник подобных усовершенствований. Приятельские отношения, несмотря на всю их привлекательность, чреваты необязательностью. Невелика беда, если это происходит в театре или в…

— Я все понял, Иван Константинович. Мне можно идти?

— Иди, — Рожнов отрешенно наблюдал, как Демин взял показания Сухова, приставил стул, направился к выходу. — Хотя постой… Подойди, пожалуйста, сюда. Присядь. Хочешь совет?

— Конечно.

— Не надо так щепетильно относиться к своему самолюбию. Оно от этого только страдает. Его нужно почаще окатывать холодной водой, выносить на свежий воздух, встряхивать. Не стоит холить и нежить его, как комнатный цветок. В конце концов, самолюбие — это тоже рабочее качество, и надо, чтобы оно приносило пользу, а не усложняло жизнь, не трепало нервы, не портило настроение.

— Это интересно, — усмехнулся Демин.

— Смотрю я на тебя, Демин, и думаю… — произнес Рожнов свою привычную фразу. — Ведь ты еще не следователь в полном смысле этого слова, хотя и не согласишься со мной…

— Кто же я, по-вашему, Иван Константинович?

— Не надо, Демин, на меня обижаться… Вернее, хватит на меня обижаться. Постарайся выслушать меня внимательно и не думай, что я хочу тебя поставить на место… Мне скучно этим заниматься… Демин, ты находишься в процессе утруски, усушки, уминки — не знаю, как еще можно сказать. Вот ты сейчас загорелся, готов тут же сорваться с места, мчаться куда-то, что-то выяснять… Но тебя зажгла не сама предстоящая работа, а необычность происшествия. И я опасаюсь, что ты и в дальнейшем при расследовании будешь искать нечто из ряда вон, а?

— Вы полагаете, что ничего необычного в этой истории уже не будет?

— Да, именно так. Полагаю. Все странное кончилось. Дальше пойдет проза. Тяжелая, трудоемкая, вязкая проза нашей работы.

— Не возражаю, — ответил Демин.

— Отлично, — похвалил Рожнов. — Еще одно… У меня такое ощущение, будто ты иногда стесняешься задавать людям жесткие вопросы, уличающие их в неблаговидных поступках, ты будто боишься — как бы они не решили, что ты думаешь о них плохо.

— Совершенно верно! — подхватил Демин. — Я отношусь с уважением к людям, которых допрашиваю. Ведь только суд может назвать их виновными, разве нет?

— Не лови меня на слове, Демин, это легко, но никому не нужно. Я медленно соображаю, но мои мысли прямее, тебе не кажется? Да, у меня меньше скорость, но я выбираю более короткий путь. Так вот, мне кажется, будто ты слегка, самую малость, стесняешься своей профессии, будто тебе неловко оттого, что ты встретился с человеком в такой вот роли. Да, ты умеешь разговаривать с людьми, умеешь расположить их, добиться контакта, они нередко признаются тебе в тех вещах, в которых не признались бы тому же Кривицкому. Но взглянем правде в глаза — не потому ли они ведут себя так, что чувствуют твою слабинку? Они надеются тебя разжалобить. Вот здесь, — Рожнов ткнул пальцем в показания Сухова, — все написано так, будто этот человек заранее уверен в твоем сочувствии.

— Разве это плохо? Было бы хуже, если бы он заранее был уверен, что я его никогда не пойму.

— Ладно, опять ты поймал меня на слове, — хмыкнул Рожнов. — Здесь, — он положил плотную ладонь на листки, — есть бравада, но есть и надежда на прощение.

— Кроме бравады и надежды, там есть уйма деталей, там есть искренность и откровенность. Там есть и лукавство, но кто в его положении мог бы удержаться от этого? Он жизнь свою спасает.

— Может быть, ты и прав, — медленно проговорил Рожнов. — Хорошо хотя бы то, что поговорили об этом. Теперь о деле… Сегодня выезжать поздновато. Пока приедешь — стемнеет.

— Водолазы нужны, Иван Константинович.

— Вот видишь, и водолазы нужны. Это я беру на себя, мне есть с кем договориться. Итак — завтра утром?

— Годится.

Оперативная группа остановилась наверху, на краю обрыва. Вниз, к реке, вела узкая прерывистая тропинка, оканчивающаяся в камышах у самой воды. Сухов вылез из машины первым и, подойдя к бордюру, ссутулился, сунув руки в карманы своего зеленого скрежещущего плаща и отвернув лицо от холодного ветра.

— Вон там, — сказал он Демину, дернув рукой в кармане. — На той полянке внизу… Мы со стороны реки подплыли…

— А что это за тропинка? Кто по ней ходит, если она у воды обрывается?

— Рыбаки иногда подъезжают на автобусе и спускаются вот здесь, очень удобно. А если там, внизу, свернуть, вдоль берега можно быстро до нашего дома добраться.

Демин первым ступил на тропинку, сделал несколько шагов и, не удержавшись, сбежал вниз. Обрыв оказался настолько крутым, что сойти спокойным шагом ему не удалось. Вслед за следователем вниз скатились оперативники, фотограф и наконец Сухов.

— Невеселое местечко, — пробормотал Демин, оглядываясь.

Почти от самой воды поднимался крутой откос, вверху время от времени проносились машины. Отсюда их не было видно, только по шуму моторов можно было догадаться, что там довольно оживленное движение. Обрыв, похоже, использовали как свалку — берег был усеян ржавыми консервными банками, строительным мусором, тряпьем, кроватными сетками. Да и водители иногда не прочь были сбросить здесь из самосвалов мусор, чтобы не везти за город.

— Да, — протянул фотограф, — не хотел бы я закончить свои дни в таком месте. — Он уже успел снять площадку сверху, от автобусной остановки, потом сфотографировал откосы, спуск к реке, мост, несколько раз щелкнул Сухова, когда тот рассказывал о происшедшем. Демин, наблюдая за ним, уже мысленно выводил надписи к будущим снимкам… «Сухов показывает место, где лежал неизвестный мужчина», «Сухов показывает место, куда причалила лодка»…

— Послушайте, Сухов, а ваш дружок не говорил, как он здесь оказался?

— Нет, я не спрашивал, а он… Мне показалось, что ему будут неприятны мои вопросы.

— До чего утонченные отношения у вас, оказывается, были! — чуть ли не с восхищением произнес Демин.

— Вначале я попробовал расспросить его, но он сказал, чтобы я заткнулся. Так что отношения были не очень утонченные, — Сухов с укором посмотрел на Демина. — И еще… Мне бы не хотелось, чтобы вы называли его моим дружком. Мы виделись с ним первый раз и, я надеюсь, последний.

— Николай сказал, чем он ударил того человека?

— Камнем…

— А где же камень?

— Не знаю… Он не говорил, а я…

— Ребята! — позвал Демин оперативников. — Помимо окурков, бумажек, пуговиц — да, Сухов? — может попасться камень, которым нанесен удар. Так что имейте в виду.

Поглядывая искоса на Демина, Сухов чувствовал зависть. В беретке, плотном свитере и кожаной куртке, в туфлях на толстой подошве, Демин, казалось, ощущал себя легко и уютно. А вот Сухову было неважно, противно как-то. Глаза его стали красными, слезились, и он поминутно вытирал их ладонью, вытирал резко, будто слезы досаждали ему или выдавали в чем-то.

— Где вы его сбросили?

— Вон там, — Сухов показал в сторону моста. — Между вторым и третьим пролетом. Там самое глубокое место, метров шесть-семь…

— Я говорю обо всем этом, чтобы вы хорошенько припомнили обстоятельства, — Демин не спускал глаз с Сухова. — Завтра утром вам придется подробно все объяснить водолазам.

— Водолазам?!

— А как же! Будем искать. Если вы действительно утопили того человека — найдем. — Он повернулся к оперативникам. — Ну что, ребята?

— Ничего, Валя, не нашли. Чистота. Просто удивительно!

— В самом деле странно, — Демин посмотрел на Сухова. — Вам не кажется? Столько возни было в ту ночь, столько суматохи на берегу, и на тебе — ни одного следа!

— Я же говорил вам, что Николай наутро возвращался сюда… Может быть, он что-то и нашел…

— А без Николая вы не приходили сюда после той ночи?

— Нет, — твердо сказал Сухов. — Что мне здесь делать? — спросил он, не удержавшись.

— Не знаю… Но только я на вашем месте заглянул бы на всякий случай. Может быть, для того, чтобы наверняка убедиться в том, что версия, которую вы изложили в своих показаниях, не полетит к чертовой матери из-за какого-нибудь пустяка. Из-за оторванной пуговицы, брошенного окурка… Мало ли чего. Ведь вы осторожный человек, Сухов. Вы не пришли к нам, пока не убедились, что Николай уехал из Москвы.

— Я сказал правду! Я вам все сказал!

— А я что? — усмехнулся Демин. — Всего лишь позволил себе слегка усомниться… Вот смотрите, — Демин взял Сухова под локоть и медленно пошел с ним вдоль тропинки. — Вы несколько дней шатались с Николаем по Москве и чувствовали себя сообщниками, друзьями по несчастью. Так? И за все эти дни вы не дали нам знать о совершенном преступлении, не хотелось предавать убийцу, да? А потом, когда он уехал из города, вы что делаете? Выжидаете еще несколько дней…

— Я болел! Это может подтвердить врач! Ко мне вызывали «Скорую помощь»!

— Не возражаю, — спокойно сказал Демин. — Возможно, это действительно так и было. Так вот, выждав несколько дней после отбытия Николая из города, вы приходите к нам. Объясняете свое решение тем, что вам надоело бояться, опасаться стука в дверь и так далее. Будь что будет, подумали вы, много не дадут, а там, глядишь, за добровольную явку вообще условным сроком отделаюсь. Так?

— А что, — согласился Сухов, — почему бы мне не прикинуть шансы на спасение?

— Но, прикидывая шансы, вы не могли не побывать здесь. Это естественно. Ох, Сухов! Чует мое бедное следовательское сердце, что вы здесь были. Сунув руки в карманы куртки, спрятав подбородок в высокий воротник свитера, Демин подошел к самой воде и долго смотрел в сторону моста. По реке плыли размокшие листья, казавшиеся мертвенно-бледными в сумрачном свете дня, мелкая рябь гасла у берега, заросли камыша шелестели на ветру. У самого берега камыш явно поврежден, потоптан. Были ли это Сухов со своим таинственным Николаем или кто-то другой… До сих пор у Демина не было доказательств того, что убийство действительно произошло. Да и в Москве за последнее время никто не пропадал, во всяком случае, никаких запросов, заявлений…

— Валя! — вдруг услышал Демин. Обернувшись, он увидел, что один из оперативников внимательно рассматривает что-то в пожухлой траве. — Нашел! Кровь!

— Ты уверен?

— Сам не видишь? Смятая трава, даже не просто смятая, а вывороченная каблуками, и эти вот пятна, а?

— В самом деле, темно-бурые пятна, по виду напоминающие кровь, — Демин произнес фразу из будущего протокола осмотра. Кровь это или не кровь, человеческая ли она, какой группы — все это установят эксперты, а следователь напишет в протоколе спокойную фразу: на траве обнаружены бурые пятна, напоминающие кровь. — Да, — повторил Демин, — это уже кое-что… Если завтра еще и водолазам повезет, то вас вообще можно оправдать, — улыбнулся он Сухову.

— Разве я под подозрением?

— А как вы думаете? Прокурор, суд — это ладно, это их дело. А вот вы сами, для себя, уже очистились?

— От чего? — зло спросил Сухов. — От чего вы мне предлагаете очищаться? Я поступил, как подсказала мне совесть, как должен поступить каждый порядочный человек!

— Вы имеете в виду утапливание трупов с привязанными камнями?

— Оскорбление тоже входит в обязанность следователя? — оскалился Сухов.

— Нет, это в мои обязанности не входит. Но иногда приходится общаться со столь странными людьми, что не всегда заранее знаешь, какие твои слова будут восприняты за оскорбление. А знаете, Сухов, почему вы так со мной разговариваете?

— Как я с вами разговариваю?

— Ну… С этаким вызовом… В ваших словах все время чувствуется обида… Будто вы ожидали к себе несколько иного отношения. А? Ведь вы гордитесь своим поступком, тем, что пришли к нам? Ну, совсем немного, а? Вы отважились на явку с повинной и всерьез полагаете, что мы должны быть благодарны вам, должны оказывать всяческие знаки внимания и почтения… Так? Может быть, вы совершили мужественный поступок…

— А разве нет? — Сухов вскинул подбородок. — Я не желаю знать, кто прав, кто виноват, не мое это дело. Есть люди, которые деньги получают, разбираясь в подобных вопросах. У них есть на это право. А у меня нет. И я не хочу этим правом обладать. И вы тоже избавьте меня… Избавьте!

— Неужели для того, чтобы иметь свое мнение, нужно специальное разрешение? У вас есть понятия о чести, достоинстве… Вы со своей колокольни можете судить кого угодно. Это делают все люди. Некоторые даже очень охотно. А вот вы почему-то отказываетесь… Или все-таки судите? Конечно, судите, но не хотите вслух говорить об этом. И знаете почему? Понимаете, что ваша мораль несколько отличается от общепринятой, и предпочитаете молчать о ней. Вот такое у меня ощущение… — Демин отошел от Сухова, сделал несколько шагов к берегу, но неожиданно обернулся. — А скажите, Евгений Андреевич, что вы здесь нашли, когда приходили без Николая?

— Камень! — выпалил Сухов. — Камень нашел, которым Николай убил того человека. Он валялся вот здесь! Ну и что?!

— Куда вы его дели? — спросил Демин негромко.

— В воду бросил! Вон туда! Как можно дальше!

— Зачем?

— Не знаю. Уж если вы так ловко разобрались в моей натуре, то объясните мне, зачем я это сделал? Ну?!

— Мне кажется, — медленно проговорил Демин, — что вы напрасно это сделали. Потому что камень подтвердил бы ваши показания. А вы почему-то взяли да и забросили его в воду…

Оперативники, услышав разговор, подошли поближе.

— Будем искать камешек-то? — спросил один из них.

— Какой смысл?! — Демин пожал плечами. — Он в ил зарылся, на нем ничего не осталось — какое это доказательство? Хотя… Это может подтвердить, что Сухов ведет с нами честную игру. А, Сухов? Если вы действительно бросили камень в воду с каким-то умыслом, то вам незачем признаваться в этом, правильно?

— Ну что вы все ищете какой-то смысл, подсмысл, умысел! — протянул Сухов плачуще. — Неужели вы не можете понять, что чаще всего человек совершает поступки бессознательно, не преследуя никаких тайных целей, подлых замыслов! Просто блажь вот такая на меня накатила!

— Странная, однако, на вас иногда накатывает блажь. Да, в большинстве случаев человек совершает необходимые, очевидные поступки, не задумываясь. Но я не встречал людей, которые совершали бы преступление…

— Опять вы о том же!

— А о чем же еще, Сухов! — воскликнул Демин. — У нас с вами нет других интересов. Что-то, я смотрю, быстро вам надоели эти разговоры… Нам наверняка придется не один месяц толковать об этом. Набирайтесь терпения, Сухов. Берите себя в руки, сжимайте зубы и терпите.

Темнота, окружавшая Николая, так сдавливала, что каждое движение давалось с трудом, будто суставы его приржавели друг к другу. Он медленно поднял камень, почему-то хорошо знакомый камень с маленьким острым выступом, впившимся ему в ладонь у основания большого пальца, и, отведя руку назад, так же медленно опустил его на белое лицо, на его глаза, на грустную, всепонимающую улыбку. Опустил камень, мучительно сознавая, что ничего не сможет изменить, не сможет изменить даже выражения глаз этого человека. И действительно — смахнув со лба пульсирующую струю крови, как смахивают прядь волос, человек опять смотрел на него спокойно и печально…

Потом Николай почувствовал, что тишина, окружавшая его, чем-то нарушается. И еще не поняв, откуда идут звуки, что означают, догадался — они несут избавление. Звуки становились громче, он уже узнавал их, а лицо, которое всю ночь маячило перед ним, отдалилось, сквозь него он уже различал берег, набегающие волны, черный контур моста.

— Коля! Коля! — услышал он. — Да проснись же наконец!

Николай открыл глаза и увидел обеспокоенную босую мать. Она стояла у кровати и что было сил тормошила его за плечо.

— Что? — вскочил он. — Кто пришел?

— Ну разве так можно, Коля! — проговорила мать, присаживаясь рядом.

— А что? Кричал, да?

— Лучше бы уж кричал… Стонал так, будто помирал, прости меня господи!

— Эхма! — Николай покрутил головой, стараясь быстрее прийти в себя. — И до чего же ты права! Я ведь того… И в самом деле, каждую ночь немного помираю. Точно, ма!

— Не надо так говорить, Коля. Нехорошо.

— Старею, ма! — Он вздохнул с дурашливой горестью, взглянул на часы. — Пора вставать.

Николай подошел к зеркалу и долго, придирчиво рассматривал себя, словно пытаясь найти следы неприятного сна. Скосив глаза в сторону, он увидел, что мать смотрит на него чуть ли не со скорбью, и забеспокоился — может, случилось чего? Но тут же легко подмигнул ей, не оборачиваясь. Ничего, дескать, маманя, переживем!

— Ох, и баламут ты, Коля! — вздохнула она, принимаясь за уборку, хотя и убирать-то, в общем, нечего было — кровать Николая, маленький письменный столик, оставшийся еще с его школьных времен, да бельевой шкаф.

— Баламут не баламут, а вот ручку позолотить надо бы! — Николай скорчил жалостливую гримасу. — Дай троячок, а, мамань! Ну, скажи — куда мне без трояка податься? Ну вот скажи! Ну!

Мать как-то сразу остановилась в движении, замерла, будто ее кольнула неожиданная боль, потом медленно постелила одеяло, расправила складки, все до единой расправила, стараясь протянуть это занятие подольше. И тут же села на кровать. Николай с огорчением увидел ее седину, старость, ее убогость. Даже передник был заштопанный, а тесемки, завязанные за спиной, она недавно спорола со старого халата. Словно протрезвев, он увидел ее дешевые коричневые чулки, шлепанцы, которые она смастерила из его старых босоножек, узловатые руки с жесткими ногтями. Мать молча смотрела на него, ожидая и опасаясь новых просьб. Он понял, что денег у нее действительно нет.

— Совсем-совсем? — спросил жалобно.

Она не ответила и глаз в сторону не отвела — только теперь в ее взгляде появились осуждение, неодобрение. Висевшая на ручке двери сумка с вымытыми банками и бутылками подтверждала — мать с утра собиралась пойти сдать посуду. Быстро взглянув на сумку, Николай безошибочно определил, что вряд ли ей удастся получить за всю эту стеклотару больше полутора рублей. Да, чуть побольше рубля, подумал он, начиная злиться.

— Может, у них? — Николай показал глазами на потолок, намекая на соседей, которые жили над ними.

— Да я им уж и так задолжала…

Николай весело взглянул на мать. Ему понравилось, что она сказала «я задолжала», хотя деньги брала для него. Он оценил ее благородство и, наклонившись, звонко чмокнул в щеку.

— А может, еще раз попытаться? — шепнул он матери на ухо. — А? Попытка не пытка, а?

— Пытка! — простонала мать. — Ты не знаешь, Коля, какая это пытка — ходить и клянчить деньги… Раз, второй, третий…

— Эхма! — он досадливо щелкнул пальцами. — Отощали мы с тобой, отощали! Надо бы что-то придумать!

— Что тут думать — на работу надо устраиваться. Тут, Коля, думай не думай, а мимо этого не пройдешь.

— А кто возражает? Кто? Ты возражаешь? Я тоже не возражаю. Все. Иду искать работу. Давай так договоримся — ты берешь у этих куркулей трояк, а я с трояком иду искать работу… Которая тебя бы не огорчала. Заметано?

— Коля, — она положила руку ему на колено, — Коля, меня никакая работа не огорчает. Работа, она и есть работа.

— И опять согласен! — воскликнул Николай, поднимаясь и этим желая как-то подтолкнуть мать, поторопить ее.

— Тут одного согласия мало. Работать надо, Коля. Учиться надо. Жить надо, Коля. Погоди, я ведь не про то, что, дескать, есть-пить надо… С людьми надо как-то жизнь налаживать. И тут у тебя не все в порядке.

Николай с интересом наблюдал, как мать собирается с духом. Вначале подошла к зеркалу, поправила волосы, заведя их за косынку, пристально посмотрела себе в глаза и, будто не выдержав собственного взгляда, опустила лицо в большие шишковатые ладони.

— Ты никак молитву творишь? — хохотнул Николай, стараясь шуткой подбодрить мать, увести ее от опасного настроения. Та не ответила. На ходу утерла губы, сняла передник и повесила на ручку двери, решив, видимо, что без этой застиранной тряпки будет выглядеть достойнее. У выхода постояла с минуту, почти касаясь лицом холодного никелированного замка, напоминающего какой-то хирургический инструмент, беспомощно оглянулась…

— Вперед, маманя! — Николай ободряюще подмигнул ей. — Ни пуха!

Она вышла, не ответив. Поднявшись на следующий этаж, постояла, ожидая, пока успокоится сердце. Глянув вниз, мать увидела на площадке сына — Николай потешными ужимками подбадривал ее.

— Я верю в тебя! — свистяще шептал он. — А то ишь — насобирали деньжищ! Девать небось некуда!

— Да какие деньжищи, господи! — вполголоса, скорее для себя, ответила мать. — Сами перебиваются. Нехорошо, ох как нехорошо… — и нажала кнопку звонка.

Когда она вернулась, Николай заканчивал бриться. Он не бросился к матери, понимая, что ей сейчас одинаково неприятны будут и его радость, и поздравления, и просто вопрос — удалось ли? Матери нужно было успокоиться, прийти в себя, попытаться забыть об унижении, которое только что перенесла. Такие вот посещения соседей она переживала болезненно и подолгу что-то бормотала, будто оправдываясь перед собой же или каясь…

Не оборачиваясь, в зеркало Николай внимательно проследил, как мать проходит в коридор, стоит, будто собираясь с силами, повязывает передник… Уже по тому, как присела к столику, Николай понял — вернулась с деньгами.

— Как погода на улице? — невинно спросил он, давая понять, что деньги — не самое важное, можно поговорить и о другом.

— Выгляни в окно, — без выражения ответила она, и Николай догадался, что мать разгадала его хитрость.

— Солнышко, солнышко, выгляни в окошко, — пропел Николай вполголоса. — Да! — воскликнул он, словно вспомнив. — Как твой поход?

— Успешный поход, — вздохнула мать. — Не так ты живешь, Коля! — сказала она, будто продолжая давний разговор, будто не слыша его радостных воплей, привычных шуточек.

— Э нет! — живо откликнулся Николай. — Так не пойдет. Сначала гони трояк, а потом я буду слушать тебя сколько хочешь, хоть все утро! И слова поперек не скажу.

И тут он заметил в руках у матери не зелененькую бумажку, которую ожидал увидеть, а красненькую. Значит, мать принесла десятку! Ну, дает старуха! Ей же цены нет!

— Да тебе цены нет! — воскликнул он.

— Трояк мне цена, — невесело откликнулась мать.

— Что ты! Какой трояк, если ты десятку в руках держишь?! Нет, маманя, не прибедняйся!

— Возьми, — она протянула деньги. — Сдачу-то отдать надо, у них у самих дело к получке идет.

Николай легким движением взял десятку, дунул на нее, посмотрел на свет, покусал за угол, как бы проверяя — не фальшивая ли, и тут же, словно забыв и о десятке, и о матери, сунул деньги в карман, думая о чем-то другом.

Нет-нет, Николай любил свою мать, никогда не говорил ей грубых слов, старался не дерзить, отделываясь шуточками. А после своих похождений неизбежно возвращался в эту небольшую ее квартирку, возвращался как в старую, надежную берлогу, где в полной безопасности можно отлежаться, зализать раны и снова выйти отсюда сильным и беззаботным. Одно то, что такая берлога существовала, что был человек, который всегда ждал его, давало Николаю уверенность, что в конце концов все кончится хорошо, любые неприятности отвалятся от него, как короста от зажившей, здоровой кожи. Он понимал, мать не в восторге от его легкомыслия, шалостей, но искренне полагал, что есть недостатки и похуже.

— Олежек, дружок твой школьный, институт кончил, квартиру получил, — проговорила мать.

— Вот теперь давай, — с заметным раздражением ответил Николай. — Рассказывай, кто чего кончил, кто какие деньги зарабатывает, кто на какой машине ездит, — игривое настроение у Николая прошло, слова матери воспринял как грустную неизбежность.

— Женился Олежка, поступил на завод, и вскорости квартиру ему дали… Хорошая квартира…

— Что же он, подонок, на новоселье не позвал?!

— А зачем, Коля? О чем ему с тобой говорить? О том, как вы десять лет назад за одной партой сидели? У него теперь другие интересы. Да и тебе с ним о чем толковать? Какая бутылка сколько стоит, он не знает…

— Вот тут ты, маманя, уже побольнее ударила. Теперь в самый раз о другом дружке поговорить, про Костю пора вспомнить.

— А что Костя? Пьет Костя. В вытрезвителе своим человеком стал, даже денег с него за ночевку не берут, нечем ему расплачиваться. Поговаривают, у него там постоянное место забронировано, даже белье не меняют… Думаешь — молодец только потому, что пьешь меньше Кости? Догонишь, — успокаивающе произнесла она. — Это нетрудно. Дала тебе десятку, а сама вот не верю, что ты мне сдачу принесешь. Не верю, Коля. И до таких времен мы с тобой дожили… О том только думаю, чтоб ты ее хотя бы не за один день спустил, чтобы тебе ее дня на три хватило.

— Зачем же давала? — зло спросил Николай.

— Уж очень ты просил, ведь умеешь просить… Научился.

— Можешь взять ее обратно!

— А ты не отдашь, — с улыбкой проговорила мать. — Не отдашь, Коля.

— Ты так уверена в этом? — он решительно сунул руку в карман.

— Уверена, Коля.

Николая раздражал этот разговор, он опаздывал на встречу с друзьями, но в то же время с удовольствием сознавал, что неплохо выглядит в тугих джинсах, желтом свитере и в черной куртке из настоящей кожи. Он нравился себе таким, стремился быть таким, идти по жизни налегке, без чемоданов и сундуков, набитых тряпками, чувствами, мыслями, восхищался, гордился своей постоянной готовностью прыгнуть в проходящий поезд, в отлетающий самолет, в чужую жизнь и тут же выйти из нее, как из проходного двора.

— Гордости в тебе поубавилось, — продолжала мать, глядя на школьный ранец Николая, который до сих пор висел на стене — она складывала в него штопку, иголки, нитки, пуговицы. — Тебя, Коля, уже трудно обидеть. Еще год назад, всего только год, ты бы вернул десятку после таких моих слов, а сейчас вот не вернул… И я говорю это не для того, чтобы заставить тебя отдать деньги, бог с ними, с деньгами.

— Ты ошибаешься, маманя. Меня сейчас очень легко обидеть.

— Это не то, Коля. Это обидчивость. Это от слабости. Ты стал слабее и потому обидчивее… Интересы помельче стали… Любаша вот уехала, не смогла она с тобой. И ребеночка увезла, какого парнишку увезла!

— Приедет, — успокаивающе протянул Николай.

— Дай бог… Да только не верится.

— Приедет. Погуляет и вернется.

— Не надо так, Коля… Ты ведь знаешь, как она к тебе относилась… Такой жены у тебя больше не будет, таких ни у кого не бывает дважды.

— Ну, маманя, это ты напрасно! Какие девушки в нашем городе иногда попадаются…

— Красивше? В штанах и с сумками на ремнях? У которых бритвочки на шее болтаются? Нет, Коля, я не об этом… Они не будут к тебе так относиться. Побаиваюсь я их, у них ведь бритвочки не зря на шее болтаются, мне все кажется, что они и в руку их не прочь при случае взять. А Любаша…

— Что Любаша? Я к ней плохо относился?

— Когда как, Коля, ты и сам знаешь. Другая бы и тем, что перепадало, сыта была, а эта с характером оказалась. Ведь она не сразу уехала, все надеялась, все уговаривала тебя… А сколько слез в этот передник пролила, пока ты по ночам с дружками куролесил… Нет, неправильно ты живешь, Коля.

Николай прошелся по комнате, постоял, раскачиваясь на носках, не вынимая рук из карманов.

— Эхма, — проговорил негромко. — Мне бы твои заботы.

— Кабы ты взял у меня хоть половину моих забот, другая бы жизнь у нас с тобой началась.

— Авось и та от нас не уйдет. — На прощание чмокнув мать в щеку, Николай, уже не задерживаясь, вышел из квартиры.

Первым, кого увидел Николай на улице, был Сухов. Едва он вышел на крыльцо, как ему сразу бросились в глаза длинные волосы, узкие сутулые плечи и быстрая, какая-то прыгающая походка. Сухов прошел мимо дома, не оглядываясь, хотя вполне мог заметить Николая, мог бы оглянуться на грохот двери. Но не оглянулся, кажется, даже наоборот — прибавил шагу. Почему? Скрывается? Или привел кого-то с собой?

Николай оглянулся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Старуха прошелестела с кошелкой, две девчонки-задрыги проскакали, парень на гоночном велосипеде… Все спокойно.

Сбежав по ступенькам, Николай поспешил за Суховым. Тот успел уже почти скрыться среди прохожих, но его выдавал рост. Оглянувшись несколько раз, Николай немного успокоился — их никто не преследовал. Быстро шагая по мощеному тротуару, он все пытался понять — где допустил промашку, где оплошал, как Сухов мог догадаться, что он живет в этом городе, на этой улице, в этом доме? Как? И вдруг от мелькнувшей догадки похолодел, на какое-то мгновение остановился… Вот они с Суховым перед рассветом возвращаются с реки, измученные всем, что им пришлось перенести, и тут же без сил заваливаются спать на террасе… Да-да, конечно, жена Сухова еще ворчала, срамила, кряхтела, а Николай уже чувствовал, что выключается. Все так и было! Когда он заснул, Сухов забрался к нему в карман, вынул документы. И нет, нет больше неуязвимости! «Ах, как паршиво! Как паршиво!» — крякнул Николай и прибавил шагу.

Когда Сухов остановился на перекрестке, он подошел к нему сзади, сдавил локоть.

— Спокойно, Женя. Это я.

Николай растянул губы в благодушной улыбке и шаловливо посмотрел на Сухова снизу вверх, искоса, как бы между прочим. И встретился взглядом с совершенно незнакомым человеком.

Поняв, что Николай не в силах произнести ни звука, незнакомец снисходительно усмехнулся.

— Спокойно, Женя, — он похлопал Николая по плечу.

— Прошу пардону, — попытался все свести к шутке Николай и, круто повернувшись, зашагал в обратную сторону. Он сел на первую попавшуюся скамейку, закинул ногу за ногу, руки раскинул на спинку, а голову запрокинул так, что видел только редкие осенние листья и синие лоскутья неба. Ему нужно было время, чтобы успокоиться и обрести благодушное, снисходительное отношение к себе и ко всему на свете.

— Ничего себе житуха началась, — проговорил он вслух. И через некоторое время опять повторил: — Ничего себе началась… Если так дальше пойдет, можно сливать воду. Тоже еще, Же-е-ня, — передразнил он долговязого парня. — А хорошим камушком по темечку приласкать — недолго бы ногами сучил.

И тут Николай до ужаса явственно почувствовал в руке прохладную тяжесть камня, ощутил его шершавость, прилипшие комочки земли и выступ, больно впившийся в кожу. Резко распрямившись, он сжал ладони, с силой потер их друг о дружку, пытаясь растереть, стряхнуть неприятное воспоминание.

— Ничего, ребята, переморгаем. Не надо только суетиться, спокойненько надо, этак между прочим. И все войдет в берега. — Поднявшись, он оглянулся на скамейку и усмехнулся, осознав, что у него появилась новая привычка — осмотреть место, с которого уходил, убедиться, что не наследил.

Проходя по улице, Николай бегло осматривал свое отражение в витринах, привыкал к новому облику. Вернувшись в город, он на второй день подстригся, сильно укоротив прическу, свои голубоватые, изысканно-потертые джинсы продал, а вместо них купил новые. Светлую плащевую куртку тоже продал на толчке и там же купил другую, черную. Последнее время Николай частенько замечал за собой стремление стать непохожим на того, каким он был месяц назад.

— Что-то наш Коляш изменился, — сказал как-то Костя, глянув на Николая с пьяной проницательностью. — Что-то с Коляшем произошло… Нервным стал наш Коляш, по сторонам оглядывается. — Костя, которого все называли не иначе как Костомаха, наклонил голову к самому столу, чтобы заглянуть Николаю в глаза.

— Камушек подходящий подыскиваю, вот и оглядываюсь, — ответил Николай.

— А зачем тебе камушек, Коляш? Ты что, строиться надумал?

— Нет, хочу проверить, как водка влияет на крепость черепной коробки, — неожиданно брякнул Николай и тут же пожалел об этом.

— Думаешь, камушком удобно?

— Удобно, — Николай посмотрел приятелю в глаза, и тот понял, что шутки кончились. — Может, скажешь, проверено?

— Проверено, — подтвердил Николай, не в силах остановиться.

— И как прошли испытания? — Костя чувствовал, что Николай говорит правду. — Что они показали?

— Показали, что голова после хорошей выпивки слабеет.

— Голова или череп?

— Заткнись, Костомаха, — еле сдерживаясь, сказал тогда Николай. — Заткнись. Голова у тебя и так — слабее не бывает. А череп… Череп, может, сгодится для следующей проверки.

После этого разговора у Николая осталось неприятное чувство, что он наследил. На следующий день он попытался осторожно прощупать, помнит ли Костя вечерний разговор, но тот отмалчивался и только изредка поглядывал на Николая, хитро поглядывал, с усмешечкой.

Когда Николай заметил шагающего навстречу Костю, тот уже приветственно махал ему рукой, радостно орал что-то, не обращая внимания на прохожих.

— Привет испытателям! — разобрал Николай и сразу насторожился, поняв, что Костя помнит их пьяный разговор. — Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — спросил Костя, ухватив Николая за рукав сухой, как клешня, рукой. — Ты мне напоминаешь человека, который хочет выпить. Скажи, я прав?

— А что, можно и выпить, если, конечно…

— Погоди! — Костя вскинул руку вверх. — Я еще не все сказал! — Он пристроился рядом и шагал, хлопая полами распахнутого плаща, поднимая ветер неимоверным клешем, поминутно забрасывая за спину концы длинного шарфа, — все на нем развевалось, болталось свободно и оборванно. — Ты напоминаешь человека, у которого есть на что выпить — вот главное! Так что? По маленькой, по лукавенькой? — захохотал Костя, и Николай брезгливо отвернулся — во рту у того не было и половины полагающихся зубов, а те, что остались, являли собой ржавые пеньки. Когда ему говорили, что неплохо бы зубы вставить, он просто покатывался со смеху. «А зачем мне зубы? — спрашивал. — Я ведь не закусываю. Водку жевать, да?»

— Ладно, Костомаха, пошли тяпнем, — согласился Николай, но, увидев очередь к винному отделу, затосковал.

— Не робей, Коляш! — успокоил его Костя. — Давай деньги, я мигом смотаюсь. У меня по этому делу большие связи. — Он взял у Николая десятку, быстро протиснулся сквозь загудевшую толпу, с кем-то поздоровался, кому-то засмеялся в лицо, с кем-то мимоходом поругался и вдруг оказался у самого прилавка. Перегнувшись, он лег на стойку и, вынув длинную руку, взял бутылку прямо из ящика. Продавщица спокойно, даже как-то сонно взяла протянутую десятку и словно забыла о Косте. — Во как работать надо! — Костя потряс бутылкой над головой. — Бери долю, пока я не передумал! Хотя погоди, пятерки тебе многовато, хватит и трояка. Вот тебе трояк, а два рубля я беру в счет моих будущих заработков.

— А что, намечаются заработки?

— Так я же в этом магазине и работаю! Уже два дня! Грузчиком! Слушай, Коляш! Им нужен еще один грузчик на подмену… Хочешь? Могу словечко замолвить, тут ко мне прислушиваются!

— В этом что-то есть, — Николай уклонился от прямого ответа. — Надо подумать.

Они вошли в кафе, взяли на стойке мокрые граненые стаканы. Костя, не задумываясь, смахнул с соседнего стола кусок хлеба, вытащив из кармана бутылку, оглянулся воровато, сорвал алюминиевую нашлепку с горлышка и сразу разлил всю водку в два стакана.

— Куда сразу-то? — проворчал Николай.

— А если кто подойдет? — удивился Костя. — Делиться придется! Не-е-ет! Ты как хочешь, а я сразу. Опять же закуски меньше идет… Так что, Коляш, не один ты испытания проводишь, мы тут тоже на месте не стоим. Ты, правда, все по камушкам, а я вот по бутылочкам. — Костя захохотал, но вмиг посерьезнел, едва поднял стакан. Даже дыхание его изменилось — стало глубоким, взволнованным. Он поднес стакан ко рту, некоторое время сосредоточенно смотрел на вздрагивающую поверхность водки, и лицо его в этот момент сделалось почти торжественным. Острый кадык дернулся, шея напряглась, и Костя медленно, стараясь не уронить ни капли, прикоснулся к стакану губами и, наклонив его, начал медленно пить маленькими осторожными глотками. Пил он все нетерпеливее, будто спешил избавиться от чего-то гнетущего, что не давало ему жить. Выпив до дна, тихонько поставил стакан, так что он даже не звякнул, коснувшись мраморного столика. Некоторое время Костя смотрел на стакан, и взгляд его становился все задумчивее, мягче, беззащитнее.

«А ведь мне кончать его придется, — спокойно подумал Николай. — Уж больно крепко в его башку этот камушек засел». И он тоже выпил сразу, одним махом, отломил кусочек хлеба, обмакнул в соль и сунул в рот.

— Пошла? — с участием спросил Костя.

— А куда ж ей деться? — улыбнулся Николай, почувствовав, что и ему стало легче.

— Ха! — вдруг с восторгом заорал Костя. — Глянь, кто идет! Опоздал! Опоздал! — он захлопал в ладоши, приветствуя невысокого парня, который быстро шел между столиками. — Ну, Брек, от тебя я этого не ожидал!

Парень подошел, молча пожал руку Николаю, хлопнул по плечу Костю. Подняв с пола бутылку и убедившись, что она пуста, поставил в угол.

— А я и говорю Коляшу, давай, говорю, Коляш, сразу выпьем! Как чуяло сердце! Скажи, Коляш, говорил я? Ну, скажи! — Костя пьянел прямо на глазах.

— Что Любаша? Не вернулась? — деловито спросил Борис. Кличка Брек прилипла к нему после того, как он некоторое время занимался боксом.

— Смоталась Любаша! — взвизгнул Костя. Он всегда был рад посмеяться над кем угодно. — Пацана под мышку, и будь здоров! Так что теперь наш Коляш — вольный казак и черт ему не брат, и вообще он с сегодняшнего дня пьет стакан во единый дух. Скажи, Коляш!

— К родным поехала погостить, — улыбнулся Николай. — Приедет.

— Пусть погостит, — согласился Борис. — Тебе с ней не очень-то вольготно было, а? Выпить с друзьями и то не всегда время находилось, а?

— Теперь он наш! — Костя полез обниматься к Николаю, звонко расцеловал его в обе щеки, потянулся было и к губам, но Борис резко ударил его жесткой ладонью по ребрам. Костя охнул от неожиданности и сел.

— А ну-ка мотанись! У тебя это здорово получается! — Борис вынул три рубля и сунул Косте в кармашек пиджака.

— Так ведь мало! Коляш! — жалобно протянул Костя, но наткнулся на веселый взгляд Николая.

— Давай, Костомаха, пластайся!

Вторую бутылку они тоже выпили за один раз, правда, Борису налили побольше. После этого все трое отправились бродить по городу. У них был свой, давно выверенный, любимый маршрут, и неудивительно, что они встретили друзей, а к вечеру их собралось уже человек шесть-семь.

Когда стемнело, решили сходить в пивной бар, выпили по две-три кружки пива, самоотверженно очистив карманы от остатков денег, правда, Николаю удалось все-таки рублевку утаить. Потом двинулись в парк, а оттуда медленной, размеренной гурьбой потянулись к центральной улице. Все чувствовали себя почти родными, и каждый хотел чем-нибудь порадовать друзей, позабавить их, так чтобы это всем запомнилось и о чем с удовольствием потом вспоминали бы не раз.

Уже когда показались огни центральной улицы, Николай как-то внове окинул Костю взглядом, отметив про себя его неряшливость и запущенность.

— Какой-то ты расхристанный, — пробормотал он.

— Простите, пожалуйста! — завопил Костя. — Я забыл на рояле свой галстук! — и он засмеялся в полнейшем восторге от своей остроты.

— Забыл? — переспросил Николай и, протянув руку, схватил за галстук проходившего мимо парня. Тот шел с девушкой и, конечно, не мог оставить выходку Николая безнаказанной.

— Сволочи! — пробормотал он чуть слышно, почти про себя, и уже хотел было пройти мимо, но Николай, уцепившись за галстук двумя руками, потребовал, чтобы парень тут же снял его.

Все поняли, что намечается что-то интересное, и окружили кольцом парня и его девушку. Николай, воспользовавшись этим, изо всей силы ударил парня под дых. И тут не сдержался Борис — сжав ладони в один сдвоенный кулак, размахнувшись, он опустил его рядом с позвоночником парня. Борис занимался боксом и знал, куда лучше ударить. После этого парень уже не сопротивлялся — он мешком рухнул на камни мостовой и, корчась от боли, перевернулся на спину.

Вдруг где-то за дворами раздался милицейский свисток.

— Во двор! — скомандовал Борис, и все бросились в ближайшую подворотню.

Николай сочувствующе посмотрел, как парень, скользяще хватаясь пальцами за стену дома, поднялся, помог ему распрямиться, а когда тот обессиленно откинул голову назад, сорвал с него галстук и, зная, что за ним сейчас из темноты двора наблюдают друзья, широко размахнулся и, красиво рванувшись корпусом вперед, ударил парня в челюсть.

— Вот такушки… И пусть в больнице решают, кто из нас сволочь. Если, конечно, тебя туда возьмут. — И нарочито медленно вошел в темноту двора.

— Ну, ты даешь! — шепотом завизжал Костя.

— На, носи! — Николай протянул ему галстук.

Они пробежали через двор, вышли на другую улицу, пересекли сквер и, почувствовав себя в безопасности, расположились на скамейке.

— А знаешь, Коляш, — сказал Борис одобрительно, — я от тебя такой прыти не ожидал!

— Ого! — Костя похлопал Николая по плечу. — Он еще не такое может, у него еще кое-что есть, скажи, Коляш!

— А что у него еще есть? — спросил Борис.

— Да ладно вам, — Николай был польщен тем, что Борис выделил его из остальных, отметил его отвагу, ведь это он врезал детине, когда все прятались за забором.

— Ну, похвастайся, — настаивал Борис. — Люди мы свои, не первый раз встречаемся, не последний, ну?

— Расскажи про камушек, Коляш! — заорал Костя. — Расскажи! Ты как-то начал, но тебя перебили, не дослушали…

Костя не успел закончить. Николай изо всех сил ударил его кулаком в лицо, накрыв рот, нос, глаза. Костя захлебнулся и, пошатываясь, отошел в сторону, сплевывая кровавую кашицу.

— Ого! — Борис озадаченно присвистнул. — А Костомаху-то за что? Коляш! С тобой стало опасно разговаривать.

— Разговаривать со мной не опасно, а вот зудеть весь день на ухо — у кого угодно терпение кончится!

— Напрасно ты его так, ей-богу, напрасно.

— Ничего, Брек! Пару гнилых зубов удалить ему не мешало. Еще спасибо должен сказать.

Николай только теперь начал понимать, что произошло. Он не помнил, как ударил Костю, не помнил, как всколыхнулась в нем злость, ненависть. А может, страх? Неужели страх? С Николаем такого никогда не было, он всегда гордился тем, что в любом переплете оставался спокойным. Надо же…

— Ты, Костомаха, не говори ему больше про камушек, — сказал Борис. — А то, глядишь, по полтиннику на венок придется сбрасываться. Теперь миритесь, пока я вам обоим не накостылял. Костомаха! Иди сюда!

Костю дружно похватили под руки, подтащили к Николаю, заставили ткнуть кулаком тому под бок, потом в нос. Николай дурашливо зашатался, рухнул на землю — и мир был восстановлен. После этого они еще долго бродили по опустевшим улицам, заставляя сторониться поздних прохожих, и постепенно их становилось все меньше, и наконец Николай, Костя и Борис опять остались втроем. Борис, как всегда, был серьезен, Николай снисходителен и добродушен, лишь Костя непривычно молчалив. Иногда он сплевывал кровь и осторожно посматривал на Николая, чувствуя на плече его тяжелую руку.

— Ну хватит тебе на меня коситься! — не выдержал Николай. — Не могу я жить, когда на меня кто-то обижается! Брек! Скажи ему, чтоб он не обижался!

— Костомаха! — строго произнес Борис. — Перестань!

— Две бутылки даю! — отчаянно пообещал Николай. — Завтра же! Замолю свой грех и растоплю твою обиду. Годится?

— Годится, — послушно ответил Костя и первый раз улыбнулся, показав окровавленные десны.

Потом Николай остался один, медленно брел к себе домой, по лестнице поднимался не торопясь и все вздыхал, уже не дурачась, не притворяясь. А когда мать открыла дверь, улыбнулся обрадованно, припал к ней и легонько похлопал по спине.

— Ну скажи, скажи мне, что я не так живу, — проговорил он. — А можешь и не говорить… Зачем тебе все время повторять одно и то же? Могу тебе сейчас исполнить все, что ты скажешь мне в ближайшие десять лет…

— Значит, в ближайшие десять лет ты не думаешь меняться? — отстранилась мать.

— Эхма! Ну, не обижайся! Ну, есть у человека недостатки, ну, люблю побыть с друзьями, пропустить иногда стаканчик-второй, посудачить о том, о сем… Разве это так уж страшно? А что мне делать, если жена сбежала в неизвестном направлении? Только в общении с друзьями и заживают раны сердечные! Ну, хорошо, говорит твой сын глупости, по вечерам возвращается позже, чем соседи, — разве это такие уж страшные недостатки? Так, маленькие слабости… У кого их нет? Эх-ма…

Последние слова Николай произнес, уже лежа в кровати, укладываясь поудобнее, приноравливаясь к подушке. А как только мать погасила свет, закрыл глаза и сразу почувствовал, что лодка до сих пор раскачивается на темной воде, а из прохладной глубины прямо на него поднимается печальное человеческое лицо с широко открытыми глазами, из безгубого рта выскальзывает длинная цепочка пузырьков, а ото лба растекается темная струя и уходит в сторону по течению. Лицо все приближается, уже слышится бульканье маленьких пузырьков, лопающихся на поверхности…

Не выдержав, Николай закричал, надеясь, что только такой вот крик, до хрипоты, может его спасти. Так и есть — лодка перестала раскачиваться, а лицо, дохнув на него холодом глубин, исчезло.

Когда Николай открыл глаза, в комнате горел свет, мать стояла в дверях. В глазах у нее был ужас.

— Ты чего? — спросил Николай.

— А ты чего? Мне что же, вот так и стоять всю ночь над тобой? — Мать повернулась и пошла в свою комнату. — Свет оставить? — спросила она, оглянувшись.

— Чего деньги жечь? Гаси… — И, несмотря на желание оставить свет горящим, Николай добавил: — А то ведь и расплачиваться нечем будет!

— Надо же, о копейках вспомнил, — пробормотала мать.

С полчаса Николай лежал, глядя в потолок напряженно и невидяще, изо всех сил стараясь не заснуть. Но сон незаметно подкрался к нему, и в тот же момент качнулась лодка на спокойной воде, а из зеленоватой глубины начало подниматься маленькое пятнышко, постепенно увеличиваясь, светлея, и вот уже можно было различить лицо, широко раскрытые глаза, темную струю у лба и вздрагивающий ряд пузырьков…

Над рекой, сумрачной и серой, постепенно распространялось розоватое свечение — солнце быстро разгоняло туман. Демин стоял у борта, опершись о холодные железные поручни и спрятав подбородок в толстый воротник свитера. Сухов суетился, перебегал от рулевого на нос катера, возвращался обратно. Изредка встречаясь с ним взглядом, Демин видел в его узко поставленных глазах неуверенность и даже как будто преданность.

Демин прошел на нос катера. Пахло рекой, мокрыми канатами, отработанным горючим. Ровный гул мотора, расходящиеся в стороны волны, безлюдная река — все наводило на самые благодушные размышления, если бы вот только не мрачноватая цель поездки. Сзади неслышно подошел Сухов и, уцепившись сизыми от холода пальцами в поручни, стал напряженно всматриваться вперед. Демин посмотрел на его мокрое лицо, на длинные волосы, прилипшие к щекам, к ушам.

— Поднимитесь в рубку, подскажите ребятам, где нужно остановиться.

— А, это я сейчас… Я быстро, — и, грохоча по железной палубе, Сухов бросился наверх.

На берегу уже собралось десятка два окрестных жителей, которые, прослышав о случившемся, не могли усидеть дома. В стороне Демин увидел машину, узнал своих.

— Кажется, здесь, — неуверенно проговорил Сухов. — Хотя нет, чуть правее… А теперь назад… Нет, это много, вперед нужно, еще вперед… Эх, проскочили!

Катерку передалась неуверенность Сухова, и он с полчаса метался между берегом и мостом, но наконец остановился, бросил якорь.

Тем временем туман рассеялся и показалось неяркое осеннее солнце. Пока водолазы надевали свои доспехи, а Демин объяснял им задачу, пока фотограф исправно снимал все стадии работы, Сухов неприкаянно ходил по палубе, везде чувствуя себя лишним. Наконец, присмотрев на корме деревянный ящик, он сел на него, согнулся и замер, стараясь ни на кого не смотреть.

Водолаз с мягким всплеском ушел под воду, поднялся, ничего не найдя, вместо него ушел второй, потом опять первый и сразу же, через три-четыре минуты, дал знать — нашел. Сухов вздрогнул, но не сдвинулся с места, лишь глубже втиснулся в угол, стараясь не слышать разговоров о том, как лучше поднять труп, отвязывать ли камень, как охватить его веревкой, чтобы не сорвался. Но когда нечто бесформенное со стекающими потоками воды уже лежало на палубе, когда все столпились вокруг, Сухов приблизился и смотрел, смотрел, не в силах оторваться от зрелища, ужаснее которого он вряд ли видел когда-нибудь.

— У него в самом деле раскроена голова, — сказал Демин.

— Но удар не из сильных, — добавил эксперт Кучин — невысокого роста, полноватый, в круглых очках.

— В карманах что-то есть, — сказал оперативник, ощупав одежду. Он осторожно просунул два пальца в щель кармана и, ухватив что-то, мужественно вытащил — это оказался размокший бумажник.

Демин взял его, приоткрыл и снова сложил.

— Нет, тут лучше не трогать, пусть наши поработают, — сказал Кучин.

Катерок приблизился к берегу, ткнулся носом в песок. Все сошли с него по толстой раскачивающейся доске, и служебная машина тут же увезла зловещую находку. Сухов подошел к Демину.

— Простите, а мне как? С вами или…

— Вы дали подписку о невыезде, так что можете отправляться по своим делам. — А завтра?

— Идите на работу, если вас еще не выгнали за прогулы.

— Я объясню им, что чрезвычайные обстоятельства… Они, наверное, запросят у вас подтверждение…

— Подтвердим. Нас с вами, Евгений Андреевич, ждет большая работа.

— Значит… еще не все? Еще что-то будет?

— Будем вашего дружка разыскивать. — Демин усмехнулся. — Я просто обязан его найти, если он, конечно, существует на белом свете.

Сухов хотел что-то сказать, но сдержался. Кивнул на прощание, повернулся и, ссутулившись, пошел по тропинке вверх. Его узкая спина, обтянутая плащом, стоптанные туфли с налипшими комьями грязи вызывали жалостливое чувство. Так и не оглянувшись, Сухов преодолел подъем и начал медленно опускаться по ту сторону холма. Он будто постепенно уходил в землю — по колена, потом по пояс, некоторое время над тропинкой колыхалась его голова с мокрыми прядями спутанных волос, но вот исчезла и она.

У своего кабинета Демин обратил внимание на нескольких человек, явно ожидавших кого-то, — молодая женщина и двое мужчин, один из которых был весьма преклонного возраста.

— Вы ко мне?

— Нас вызывали повестками, — ответила женщина. — Там сказано, что к следователю Демину… По делу Сухова…

— Все понял. Я и есть Демин. Вы его жена?

— Да. Екатерина Васильевна… А это отец… И наш сосед. Ивашкин его фамилия, — женщина была побойчее мужчин.

Старик намеренно держался в отдалении, смотрел недоверчиво, будто заранее знал, что в этом доме его наверняка поджидает опасность. Ивашкин казался возбужденным, глаза его метались, но было в них больше любопытства, нежели опасения.

Демин пропустил Сухову вперед и закрыл дверь. И пока раздевался, вешал куртку на вешалку, стряхивал беретку, незаметно присматривался к женщине.

— Присаживайтесь, Екатерина Васильевна! Раздеваться не предлагаю, надолго не задержу. Вы, наверно, уже догадываетесь, о чем будет разговор?

— Да, мне Женя говорил.

В этой крепко сбитой, смугловатой женщине чувствовалось непоколебимое духовное здоровье, уверенность в том, что никто не сделает ей худого, да и не посмеет. Она поправила платок на голове, села поудобней и выжидающе посмотрела на Демина.

— Наверно, надо рассказать, как все произошло? — спросила она.

— Расскажите, — Демин понял, что женщина пришла ему на помощь. Он вспомнил слова Сухова о том, что жена привезла из деревни картошку, лук, и усмехнулся про себя, — казалось, она и сейчас сидит, поставив рядом с собой кошелку с деревенским провиантом.

Обстоятельно, невозмутимо женщина рассказала, как около двух недель назад ночью в их дом ввалился чуть живой, перемазанный муж с каким-то неизвестным ей парнем. Поначалу она хотела было их выставить, но с удивлением увидела, что они трезвые, и оставила ночевать. Утром ушла на работу, а вернувшись, мужа дома не застала. За несколько дней, пока он не появлялся, извелась, не знала, что и думать. Решила съездить в деревню к своей родне — нет ли там мужа. Он имел обыкновение иногда проведать тещу, тестя — те принимали его хлебосольно, и ему это очень нравилось. Но мужа в деревне не оказалось, и она вернулась домой.

— Скажите, Екатерина Васильевна, в тот вечер, когда ваш муж вернулся со своим дружком, между ними ничего не было сказано такого, что насторожило бы вас, показалось бы странным, необычным?

— Вроде нет… Я разозлилась тогда на Женю и слушать его не стала. Бросила им белье, подушки, они без меня укладывались.

— А в остальном все нормально, все в порядке? Потом вы ничего особенного не заметили?

— Как не заметила! Деньги отцовы пропали! Двести рублей как корова языком слизала! Когда Женька вернулся, я его потормошила слегка, он и признался, что дружок деньги прихватил. Как-никак двести рублей, жалко все-таки… Так что уж если вы того дружка найдете, надо бы как-то с него эти две сотни востребовать… Это можно?

— Если найдем — востребуем, — заверил Демин. — Значит, вы этого парня никогда раньше не видели?

— Никогда, — твердо ответила Сухова. — У нас ведь в доме гостей, можно сказать, и не бывает. Я помню всех, кто был за последние пять лет, могу даже сказать, когда и по какому поводу, — она улыбнулась. — Веселого здесь мало, но так уж мы живем. В основном мои из деревни приезжают городских радостей похлебать.

— Понятно. Как ваш муж называл своего знакомого?

— Николаем называл.

— Без отчества, без фамилии?

— Да, Николай, и все тут.

— Больше у меня вопросов нет, — сказал Демин. — Спасибо, что пришли. Вам нужно повестку на работу предъявить? А то я отмечу…

— Да нет, выходной у меня сегодня… Скажите, если не секрет — что моему светит? Посадят или просто пожурят?

— Трудный вопрос, Екатерина Васильевна. Я вам полегче задавал, — улыбнулся Демин.

— Да, конечно, — согласилась Сухова. — Вы уж извиняйте… Но только честно вам скажу — курам мне приходится голову рубить. Женя не может. Плохо ему бывает. Представляете? Из дому уходит, когда я собираюсь курицу оприходовать.

— Даже так? — удивился Демин. — Интересно. Хотя, в общем-то, этого можно было ожидать. Распишитесь вот здесь под своими показаниями.

— До свидания, — Сухова улыбнулась и уже у самой двери чуть поклонилась.

Со стариком разговора не получилось. Тот отвечал односложно, оглядывался по сторонам, будто боялся увидеть в кабинете еще кого-то. Сжав колени, сцепив пальцы рук, старик уставился Демину в глаза и, кажется, даже моргнуть боялся, чтобы, не дай бог, не произошло чего-то, пока у него глаза будут закрыты. Единственное, что удалось из него вытянуть, так это подтверждение, что Николай у них в доме был, ночевал, наутро ушел и больше не появлялся. Поняв, что может идти, старик сразу расслабился, освобожденно вздохнул и, смахнув пот со лба, засеменил к выходу. И уже выйдя, закрыв за собой дверь, неожиданно вернулся.

— И то… Не забыть бы… Дружок-то Женькин… спер двести рублей.

— А ваш сын говорит, что он сам отдал Николаю эти деньги.

— Коли нож к горлу приставят — отдашь! — выкрикнул старик и захлопнул дверь, словно опасаясь, что его опять затащат в кабинет.

— Позовите Ивашкина! — успел крикнуть Демин.

— Что?! — опять заглянул старик.

— Соседа вашего позовите… Пусть войдет.

— А! Конечно, спасибо! — опять ожил старик. — Всех вам благ, спасибо!

Ивашкин вошел с подчеркнутой независимостью, поздоровался и остался стоять у двери, сжав в руках кепку.

— Проходите, присаживайтесь. — Демин показал на стул. — Чего там стоять-то?

— Ничего, я постою. — Ивашкин не сдвинулся с места, глядя на следователя красноватыми, воспаленными глазами.

— Нет, так не пойдет. — Демин поднялся, подошел к Ивашкину, взял его за рукав, подтащил к стулу и усадил. — Вот так-то лучше. Я смотрю, вам не часто приходится бывать в нашей конторе?

— Первый раз.

— Ну и как? Ничего?

— Ничего, — Ивашкин несмело улыбнулся. — Жить можно, — он обвел взглядом кабинет.

— Я тоже так думаю, — согласился Демин. — Потолки, правда, низковаты, но это не страшно, можно привыкнуть. Я вот почему вас пригласил… С соседом вашим, с Суховым, история неприятная вышла…

— Да уж куда неприятнее… Можно сказать, хуже не бывает.

— Сухов описал все свои похождения — где он был, с кем, что делал и так далее, — Демин поднял и снова бросил на стол тоненькую папку уголовного дела. — Он утверждает, что в тот самый вечер встретил вас у водопроводной колонки, это верно?

— Точно. Встретил.

— Вы разговаривали с ним?

— Да так… Здоров — здоров, пока — пока… Обычный разговор.

— А потом он домой пошел?

— Ну да, куда ж ему с ведрами-то полными идти? Домой и пошел.

— И никуда не сворачивал, не заходил?

— Так с ведрами же он был! — воскликнул Ивашкин, удивляясь непонятливости следователя. — Он, то есть Сухов, мужик, между нами, не больно силен, жидковат мужичонка-то, он под этими ведрами изогнулся, как удочка, жалко смотреть — хребет наружу выпирает…

— И пока он шел, вы все время его видели? Не сворачивал ли он куда?

— Говорю же — вслед смотрел! Жалел еще его! Подумал, лучше бы уж Катька сама по воду ходила, а он бы по хозяйству возился…

— И к Сухову за это время никто не подходил?

— Нет, — раздумчиво протянул Ивашкин. — Как сейчас помню — подошел он к калитке, пнул ее ногой и, пока она не захлопнулась, успел проскочить во двор.

— Сухов говорит, что, пока вы стояли у колонки, вспыхнул фонарь на столбе, это верно?

— Точно! — обрадовался Ивашкин. — Так и было. Мы стоим, темнеть начало, я на часы посмотрел, потому как… Ну, дело такое — когда меня долго нет, мои тут же искать начинают, все боятся… Ну, это, боятся, что я с ребятами стаканчик-другой пропущу… Мне это, после лечения от этого самого… нельзя пить, говорят, помереть можно, если хоть глоток выпьешь. Вот мои и боятся. Как меня полчаса нет, тут же начинают по улице, по друзьям шастать…

— Значит, вы посмотрели на часы? — напомнил Демин.

— Да, посмотрел на часы, а стрелок все никак различить не могу. Тут фонарь и вспыхнул.

— Сколько же часы показывали?

— Сейчас скажу… Может, мои часы и не очень точно идут, туда-сюда пять минут… Но показывали начало десятого. Так что-то… И только фонарь вспыхнул, Сухов заторопился, схватил свои ведра и по тропинке засеменил, вода ему на штанины плескается, а он вроде и не видит…

— Что же это он, всю жизнь воду ведрами носит, да так и не научился? — усмехнулся Демин.

— Да вот и я думаю — пора бы научиться! А вообще-то он умеет, — вдруг задумался Ивашкин. — Конечно, умеет… Мы еще спорили как-то, можно ли ведро, с верхом налитое, пронести и штанины не забрызгать… И Сухов смог. Чуть ли не победителем оказался. Ноги в разные стороны прогибаются, а ведро не колыхнется.

— Он не показался вам странным в тот вечер?

— Знаете, что-то было… Вроде все время головой вертел, по сторонам оглядывался. Я уж уходить собрался, а он остановил меня, разговор затеял… А когда фонарь вспыхнул — за ведра и к дому!

Демин задержался в кабинете, перечитывая показания, составляя для Сухова новый вопросник — авось удастся извлечь из его памяти еще какие-нибудь подробности. Его отвлек телефонный звонок. Демин с удивлением поднял трубку — он не представлял, кто может звонить в такое время.

— Да! Демин слушает!

— Это хорошо, что слушает.

— Привет, Паша, — Демин узнал голос эксперта Кучина. — Знаешь, я побаиваюсь поздних звонков, особенно когда звонят медики…

— Какой я медик, Валя! Ты просто подлизываешься. Нехорошо, Валя. Я и так все скажу. Даже больше, чем ты ожидаешь. У меня есть чем позабавить тебя.

— Знаю я твои забавы.

Демин хорошо знал Кучина, этого толстого, грустно-ироничного эксперта, всегда доброжелательного, который ни о чем не говорил всерьез, но зато всерьез ко всему относился. Кучин мог бы стать неплохим хирургом, но начало его врачебной деятельности было не самым удачным, он засомневался в себе и сдался раньше, чем в нем разуверилось начальство. Когда ему предложили должность патологоанатома, он согласился с горькой усмешкой, сказав только: «Ну что ж, продолжим учебу…»

— Не все мои забавы знаешь, — протянул Кучин. — Знаешь, твой приятель Сухов, который прыгал сегодня по катеру, как кузнечик…

— Он допрыгался?

— Похоже на то.

— Слушай, Паша, если ты протянешь еще минуту, я тихонько завою. Или над собой что-нибудь сделаю. Тебе же лишняя работа.

— Валя… Они утопили живого человека.

— Как?!

— Да, Валя. Смерть наступила в воде. От недостатка кислорода.

— Ты в этом уверен?

— Что касается ударов по голове, — Кучин будто и не слышал вопроса, — то они были не опасны для жизни. Могу добавить — этот человек был слегка пьян, может быть, стакан вина. Не больше. Ему было лет сорок. Вполне возможно, что он протянул бы еще столько же, в порядке был мужик. Хиловат, но в порядке. Завтра я пришлю тебе бумаги, ты их прочтешь, обмозгуешь, может, еще чего извлечешь из них… В общем, спокойно и без помех поразмыслишь.

— О чем?

— Все о том же, о жизни… О том, насколько это странное пугающее явление — жизнь… О том, насколько все мы уязвимы и живучи… О человеческих ценностях подумай, о том, что нас делает людьми и что в нас людей убивает.

— Знаешь, Паша, я только этим и занимаюсь.

— Да? — удивился Кучин. — У тебя должны быть интересные соображения. Поделись, а? Давай соберемся, посидим, помолчим, глядишь, разговор какой завяжется, а?

— Соберемся, — решительно сказал Демин. — Обязательно.

Из трубки давно уже неслись частые гудки, а Демин все еще держал ее на весу, чувствуя, что эти гудки странно созвучны его настроению. Он будто слышал прощальные гудки сирены в память о погибшем человеке. Да, каждое следствие — это еще одна твоя жизнь со своими неожиданностями, со своим неизбежно печальным концом. И когда ты, закончив очередное дело, ставишь последнюю точку, тебя настигает опустошенность. И боль, ты чувствуешь боль, оттого что не можешь ничего изменить в том, что уже произошло, и сам ты такой же уязвимый, как те люди, которых собираешь в эти папки, подкалывая, как в гербарий, их фотографии, характеристики, справки, лживые и правдивые рассказы о них… И гудки, гудки… Не то электровозы кричат в ночи, не то катера с водолазами на борту, а может, это призывы к возмездию… Или это твои крики от собственной боли?

— Так вот почему до тебя нельзя дозвониться, — вдруг раздался от двери сипловатый голос Рожнова. — Трубку-то положи! Пять минут звоню — занято!

— Присаживайтесь, Иван Константинович, — вздохнул Демин.

— Сяду, — проворчал Рожнов и мощно уселся за стол, помолчал, глядя на Демина из-под припухших век. — Есть новости?

— Есть. Навалом.

— Это хорошо.

— Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, — без улыбки сказал Демин. — Нашли мы утром потерпевшего. Показания Сухова подтверждаются. Камень, ремни, место происшествия и так далее. Все стыкуется, когда речь идет о происшествии вообще. А вот роль самого Сухова в этой истории… Слегка плывет. Только что звонил Кучин.

— Слушаю, — в голосе Рожнова почувствовалось нетерпение.

— Кучин кладет голову на плаху, что тот человек умер в воде. От недостатка кислорода. Такие дела, Иван Константинович.

— Да, положение становится аховым. А Кучин своей головой зря рисковать не станет, он каждый раз говорит, что голову на плаху кладет, и надо же — до сих пор с головой ходит. Ну, а что решили делать вы, следователь Демин?

— Я решил искать преступника.

— А вы уверены, что он есть? Я имею в виду — помимо Сухова?

— Думаю, что он все-таки был, этот Николай, — сказал Демин. — Слишком бессмысленна история, которую нам поведал Сухов, для того, чтобы оказалась выдуманной. Выдумывают более складно, в выдумках есть некий ход, обоснование поступков… А здесь какое-то дурацкое блуждание по городским забегаловкам, бесконечные телефонные звонки, побег на станцию, со станции… Нет, так не врут.

— Чего не бывает, — Рожнов пожал округлыми плечами, позволил себе расстегнуть пуговицу на пиджаке.

— Нет. Сухову гораздо проще было бы сказать, что он видел, как неизвестный гражданин бросил человека в воду. И все. А кроме того, Сухов не тот человек, который может позволить себе потехи ради затеять с нами игру в прятки. Я найду этого типа. Вернее, сделаю все, чтобы его найти. Если он допустил хоть одну оплошность… А не оплошать он не мог…

— Почему?

— Потому что он слабак.

— Слабак? — удивился Рожнов. — Такое совершить… И слабак?!

— Он слабый человек, — повторил Демин. — Преступники вообще слабые люди. Они могут быть хитрыми, ловкими, изворотливыми, но при всем этом слабыми. Согласитесь, Иван Константинович, что жестокость — это слабость. Сила в доброте. В благожелательности, снисходительности. Разве нет? Слабак не может позволить себе отнестись к кому-то великодушно.

— Как частный случай можно принять, — согласился Рожнов.

— Что есть жестокость? Это готовность слабака, воспользовавшись временными обстоятельствами, вроде темноты или длинного ножа, доказать свое превосходство в данную минуту. — Демин встал, прошелся по кабинету. — Преступления совершают те, кто не в силах справиться с собственными чувствами, желаниями, страстями; люди, которые не видят иного способа доказать свое достоинство, правоту, не видят иного способа заработать деньги — не позволяют способности, образование, характер. Преступниками становятся от нетерпеливости. Ему сию минуту надо утвердиться, пусть ненадолго, но сейчас, он сегодня хочет иметь те блага, которые жизнь обещает завтра, послезавтра. И не в силах справиться с самолюбием, завистью, тщеславием, идет на преступление. У него коленки трясутся от страха, но он идет, потому что зависть и тщеславие выворачивают его наизнанку.

— А разве не бывает, чтобы сильный человек пошел на преступление? К примеру, он хочет получить чего у него нет.

— Сильный все может получить честно, — упрямо повторил Демин.

— А если он хочет больше, чем может?

— Значит, он слабак. Потому что ненасытность — тоже слабость. Дети не могут без слез пройти мимо приглянувшейся игрушки. И то не все, а только капризные, избалованные, испорченные. А когда такая черта сохраняется у взрослого — это слабость.

— Знаешь, Демин, может быть, ты и прав, — медленно проговорил Рожнов, — может быть, ты и прав. Да, ненасытность — это отнюдь не признак силы в общечеловеческом понимании этого слова. Но преступник, обладающий столь несимпатичным качеством, опасен. Ненасытность толкает его на новые и новые преступления, он приобретает опыт, хватку. Он начинает относиться к преступлению как к единственно возможному способу заработать деньги, утвердиться, доказать свою значительность. И становится сильным противником.

Рожнов тяжело поднялся, опершись руками о стол, одернул пиджак и направился к двери. У самого выхода он остановился, услышав телефонный звонок.

— Слушаю. — Демин выразительно посмотрел на Рожнова, попросив его задержаться. — Так. Понял. Записываю… Фетисов… Владимир… Семенович. Понял. Что? И адрес есть? Ну, ребята, мне с вами не расплатиться!

Положив трубку, Демин некоторое время с блаженной улыбкой рассматривал свои каракули на перекладном календаре.

— Этого человека звали Фетисов Владимир Семенович, — сказал Демин.

— Поздравляю! — улыбнулся Рожнов, он вернулся и сел на еще не остывший стул. — Если принять версию Сухова и допустить, что Николай все-таки был, то возникает вопрос — зачем ему понадобился Сухов?

— Мне кажется, что многое в этой истории просто случайно.

— Не думаю. Место выбрано удачное, глухое. В то же время к нему удобно добраться на городском транспорте. Если убийство случайное, то почему Николай с таким исступлением, не могу подобрать другого слова, старался спрятать труп? И при этом не потрудился даже очистить карманы Фетисова… Столько риска, столько дурной работы — зачем? Самое разумное на его месте — сматываться, пока не поздно. А он шатается по городу, ночует черт знает где и звонит, звонит, звонит…

— По-моему, с Суховым произошла типичная ошибка в объекте, как выражается наш уважаемый кодекс, — проговорил Демин. — Он принял живого человека за мертвого и поэтому согласился участвовать в уничтожении следов.

— А Николай? Он знал, что в лодке лежит живой человек? Что делал Николай той ночью — уничтожал человека или уничтожал следы? Возможно, он не стал бы топить Фетисова, знай, что тот живой.

— А может, потому и топил, что увидел какие-то признаки жизни?

— Ладно, — вздохнул Рожнов. — Сейчас мы размазываем манную кашу по белой скатерти. Надо узнать, кто такой Фетисов. Где жил, чем занимался, круг друзей… Уверен, что здесь тебя тоже поджидает немало гостинцев. Да, ты не узнал — в милицию не поступали заявления об исчезновении людей?

— Узнавал. Не поступали.

— Так… о чем это говорит?

— Это может говорить о многом. О том, например, что Фетисов приезжий. Но вот передо мной его домашний адрес. Он прописан в этом городе. Возможно, он жил один и о нем попросту некому заявить…

— Вы упустили еще один вариант, — заметил с улыбкой Рожнов. — Что нашли водолазы? Фетисова? Или его документы?

Знакомясь с данными о Фетисове, Демин не находил в них ничего, что позволяло бы судить о его характере, привязанностях, слабостях, о том, что привело его поздним ноябрьским вечером на пустынный берег реки. Немногим более сорока лет, женат, имеет ребенка двух лет. Вообще-то человек на пятом десятке мог бы иметь ребенка и постарше, но случается и такое. Не исключено, что у него и постарше дети есть — женат, оказывается, Фетисов четвертый раз. Нынешняя жена — учительница. Преподает труд в школе. Учит детишек кроить и вязать. Сам Фетисов закончил строительный институт. Работал геодезистом. Зарплата двести пятьдесят рублей. Не привлекался ни в суд, ни в милицию. Наград не имеет. Никуда не избирался. За рубежом не бывал. Ученых званий не удостоился. От соседей нареканий не поступало. И наконец, Демин прочел слова, которые его насторожили. Оказывается, Фетисов был студентом второго курса филологического факультета. Значит, были в его душе неудовлетворенность, стремление к иной жизни…

И еще одно удалось установить — место убийства находилось в стороне от всех маршрутов Фетисова. Жил он вдали от реки, место работы находилось в центре города, и даже проезжать мимо злополучного обрыва у него не было видимой надобности.

Несколько минут Демин разглядывал фотографию Фетисова. Со снимка на него смотрел человек со слегка вьющимися волосами, низким лбом, слегка приплюснутым носом, с крупными ноздрями. Смотрел пристально, в упор, будто требовал возмездия за свою безвременную кончину. Да, во взгляде было какое-то упрямство, казалось, он знал о себе нечто такое, о чем другие не догадывались.

Демин сложил бумаги в новую, хрустящую на изгибах папку, запер ее в сейф и направился к Рожнову просить машину. С машиной всегда были осложнения, и всегда случалось так, что Демину она требовалась чаще других.

Рожнов встретил его приветливо.

— Машину бы, Иван Константинович! Часа на три… Если я разошлю повестки, они придут к людям через три дня. Значит, назначать допросы можно дня через четыре, не раньше, а это уже следующая неделя… И опять же придут не те, кто больше знает, а те, у кого дел поменьше, кого начальство отпустит…

— Укажи в повестке, кто именно должен прийти.

— Откуда мне знать кто? А с машиной уже сегодня к вечеру я смогу ответить на многие вопросы.

— Куда ты хочешь съездить?

— В горводоканал. Родное предприятие Фетисова. Потом в университет. Он, оказывается, филологию изучал, два года назад поступил.

— Что-то, я смотрю, у этого Фетисова затяжная молодость — ребенку, понимаешь, два года, студентом заделался… В детство впал?

— Вечером отвечу, можно? — Демин понимал, что Рожнов просто тянет время, чтобы прикинуть — может ли он дать машину, не понадобится ли она ему самому…

— Совещание у меня сегодня в исполкоме… Что же мне, пешком добираться? Увидят — засмеют. Какое может быть доверие к человеку, который на совещание пешком приходит?

— Скажите, что для моциона пешком-то… — начал было Демин и тут же замолчал. Шутка получилась рискованной — Рожнов еще не позволил ему шутить над своим весом.

— Разве что для моциона, — вздохнул Рожнов. — Ладно… Бери. Но к шести чтоб у исполкома была. Хоть домой уеду, поправлю свой авторитет. Ни пуха!

— К черту! — отчаянно сказал Демин.

И, уже закрывая дверь, опасливо оглянулся — не оскорбил ли начальство фамильярностью? Кажется, нет. Начальство улыбалось.

Начальник отдела изысканий горводоканала, под руководством которого трудился Фетисов, оказался человеком шумным, громкоголосым и краснолицым — загар, видимо, не сходил с него круглый год.

— Ко мне? — спросил он заглянувшего Демина. — Прошу!

Он с шумом свернул кальку, не глядя, сунул ее за спину в угол. Решительно взял удостоверение Демина, внимательно его прочел, так же резко вернул, подошел к двери, за которой располагался отдел, и громко потребовал:

— Ко мне не входить. Занят.

Оживленный говор чертежниц, копировальщиц, реечниц ненадолго смолк. Потом кто-то прыснул, кто-то что-то уронил, и гул голосов возобновился с прежней силой. Дверь в отдел была наполовину стеклянная, и только дребезжащий лист кальки закрывал каморку начальника от глаз подчиненных.

— Я к вам по поводу Фетисова, — начал Демин, усаживаясь на стул.

— Ага, — озадаченно проговорил начальник. — Ага… Понимаю.

— Его нет на работе? — Демин хотел убедиться в том, что они говорят об одном человеке.

— Вторую неделю нет! Что же, влип наш Фетисов?

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил Демин.

— А что, это ему раз плюнуть!

— С ним, как я понял, время от времени случаются происшествия?

— А! — начальник махнул крупной рукой. — Случаются… Он не вылезает из происшествий! Не вылезает! Иначе бы он не был Фетисовым.

— Что он за человек? Какой славой у вас пользуется? — Демин расстегнул куртку и поудобней присел к столу, поставив на него локоть, — вроде невинное, незначащее движение, а придает разговору совсем другой тон, доверительный, свойский.

— Занят! — крикнул начальник отдела, заметив, что на кальку, приколотую к двери, с противоположной стороны легла чья-то тень. — Занят, — повторил он уже потише. — Ну, что сказать о нашем Фетисове… Звезд не хватал, но справлялся. На работе не горел, нет. Комья земли не летели у него из-под ног. Я вот сейчас подумал… Фетисов ведь имеет высшее геодезическое образование! Представляете! В нашем отделе всего двое таких — он да я. Но я начальник отдела, а он… исполнитель. Да, не продвинулся человек по службе. Как пришел двадцать лет назад в геодезию, так и остался на самой первой ступеньке.

— А какая ступенька в геодезии первая?

— Как и везде! После института он получил должность изыскателя. Вот до сих пор и изыскивает. Дает направление при рытье траншей, разбивает план будущей постройки, иногда приходится снимать какую-то площадку… Все это он делает. Вроде достаточно грамотно, но не без конфузов.

— Какие же бывают в геодезии конфузы? — улыбнулся Демин.

— Как и везде! — рассмеялся начальник. — В прошлом году наш Фетисов дал направление под водопровод и на двадцать метров промахнулся! Роют ребята, глядь — труба! А по плану тут не положено быть трубе! Значит, осталась со времен войны, значит, вовсе не труба это, а металлолом. Подцепили ее скреперами и рванули! — Начальник обхватил лицо руками и закачался из стороны в сторону, видно, до сих пор страдая от позора. — Канализацию вспороли, представляете?! Ужас! Кошмар! Как хлынуло из этой трубы… — он опять зажмурился.

— И чем кончилось?

— Объявили мы нашему Фетисову выговор, лишили его «тринадцатой зарплаты», летнего отпуска лишили, на собраниях до сих пор материм. Он теперь наша легенда, наш срам вековечный… Куда ни придешь, едва узнают, что ты из водоканала, сразу улыбаются, показывают все зубы, которые только в наличии есть! Так это вы, спрашивают, канализацию рванули? Вот так-то!

— А как он в коллективе?

— Есть категория шустряков, так вот Фетисов из них. Не для чужих ушей будет сказано, — начальник покосился на дверь, — мы иногда отмечаем наши производственные успехи, скажем так, личные торжества у людей бывают, общенародные праздники… Вот за этим начальственным столом и отмечаем. Хотя это и не поощряется и даже более того — порицается, но пока высокий гнев нас миновал. Когда случается праздник, то за бутылочкой мы не парнишку посылаем, а Фетисова. Он и смотается быстренько, и отговорок у него никаких, и принесет что надо… В этом смысле Фетисов на месте. Правда, как выпьет — заводной становится. Все норовит с кем-то поспорить, что-то доказать, как-то уесть… Я так понимаю — если всю жизнь исполнитель, то ведь нужна какая-то отдушина, нужно за что-то уважать себя. Почтовые марки люди собирают, бегом занимаются, театром балуются, чтоб при случае козырнуть. А Фетисов — читатель. Больно читать любит, но еще больше поговорить об этом. Одно слово — исполнитель. А в общем неплохой мужик. Другого у нас за эту канализацию уже давно бы выставили с волчьим билетом, а он ничего, переморгал. Пожалели, короче говоря.

— Пожалели?

— Да, а что тут удивительного?

— Само слово показалось немного, — Демин помялся, — странным. Вы не сказали, что решили Фетисова оставить, учитывая его стаж, образование, авторитет… А попросту пожалели… И это о человеке взрослом, не первой молодости, на пятом десятке…

— А! Вон вы о чем! — начальник облегченно засмеялся. — Дело в том, что у него не было козырей. Ни единого. Виноват, и все тут. Фетисов должен был на протяжении всей работы следить за направлением траншеи, а он, откровенно говоря, сачковал. Якобы ушел на участок, а сам, к примеру, шастанул в редакцию, — начальник со значением посмотрел на Демина. — Любит иногда наш Фетисов посещать редакцию молодежной газеты… Какие-то у него там бубновые интересы… Вот и сбились строители с направления. Кинулись выяснять, а Фетисов не был на участке месяц! Еще конфуз — ушел как-то обедать, оставил на стройплощадке теодолит, а его сперли. Вместе с треногой. Инструмент дорогой, несколько тысяч… Опять пришлось выручать… Кое-что он заплатил, кое-что обещал заплатить… В общем, висит этот теодолит на нем, до сих пор висит. Жена вот недавно приходила, жаловалась на Фетисова, просила повлиять, оказывается, дома не всегда ночует… Он не то чтобы вовсе ночевать не приходил — приходил, когда хорошие люди уже утреннюю зарядку делали. Одно слово — Фетисов! — в глазах начальника сверкнул не то восторг, не то горечь.

— Второго такого работника вы бы не хотели иметь?

— Нет! — твердо ответил начальник. — С нас и одного хватит. Но сказать, что я мечтаю от него избавиться, тоже нельзя. Да-да, как это ни удивительно… Мы живем своей водоканализационной жизнью, но ведь она, эта жизнь-то, состоит не только из рытья траншей, изысканий трасс, разбивки площадок… Есть еще и взаимоотношения между людьми. В этом смысле Фетисов нам нужен. Наши чертежницы, копировальщицы при Фетисове чаще смеются, охотно шутят, он их… возбуждает, что ли… Над ним смеются, а он не против, лишь бы внимание уделили. При этом ни одна из девушек не имеет на него никаких видов, да и он… Ему ничего не надо, кроме мимолетных шуточек, игривого разговора. Даже во время подпольных пирушек он старается незаметно скрыться пораньше, чтобы не пришлось кого-нибудь провожать… Думаю, слаб он по этой части.

— Странный человек… был ваш Фетисов, — медленно проговорил Демин.

— Был? — переспросил начальник отдела. — Это в каком смысле? Влип куда-нибудь? Если что — мы характеристику напишем, на поруки возьмем… А что — и возьмем! Если, конечно, ситуация позволяет…

— Не позволяет, — сказал Демин, отворачиваясь. Он чувствовал себя неловко от того, что так долго расспрашивал о Фетисове, не сказав, что тот уже мертв. — Нет вашего Фетисова… Убит.

Начальник с недоумением вскинул выгоревшие брови, поморгал, оглянулся в беспомощности по сторонам.

— То есть… Вы хотите сказать, что его уже нет в живых? — спросил он с такой невероятной надеждой в голосе, что Демин не смог ответить, только кивнул. — Что же вы мне сразу не сказали?

— А потому не сказал, что вы мне и половины бы не поведали из того, что я сейчас узнал. Да и случая не было вставить в разговор. Так что уж простите.

— Да ладно, чего там… Скажите, а это точно, совершенно точно… ну, что он убит?

— Точней не бывает.

— Жена знает?

— Вряд ли… Надеюсь поговорить с ней сегодня… Скажите, а вы не узнавали у нее, почему Фетисова на работе нет?

— Она послала меня к черту. И я подумал, что, если чертыхается, значит, ничего страшного.

— Подобные случаи уже бывали?

— Бывали, — подтвердил начальник неохотно. — Я же говорил, она к нам приходила, просила призвать к порядку. Она не первая его жена, и все шло к тому… В общем, можно было предположить, что и не последняя.

— Что она за человек? — спросил Демин.

— Он звал ее клин-бабой. Есть такое приспособление у строителей… Нечто вроде кувалды, которой долбят мерзлый грунт, разбивают старые постройки…

Демин заметил, что лицо начальника как бы погасло. Только что оно освещалось возмущением Фетисовым, удивлением, любовью, в конце концов, а теперь на нем можно было прочесть лишь беспомощность.

— Фамилия Сухов вам ни о чем не говорит? — спросил Демин.

— Сухов? Нет. Первый раз слышу.

— Вы не знаете, у Фетисова был друг, знакомый, приятель по имени Николай?

— Николай? Хм, — начальник пожал плечами. — У нас в отделе есть один Николай, но он в отпуске, недели три его уже нет.

— А скажите, вы не замечали за Фетисовым… Не было у него второй жизни, каких-либо занятий, увлечений, какого-то времяпрепровождения, помимо работы? Знаете, бывают охотничьи компании, садовые, пчелиные…

— Второй жизни? — Начальник подумал, обхватив лицо ладонью. — Нет, не могу сказать… Он поступил в университет, зачем — ума не приложу. Мы все только посмеивались. Действительно, когда человек со сложившейся судьбой, профессией вдруг делает такой прыжок в сторону… Это и смешно, и озадачивает, и даже… вызывает уважение. Хотя, откровенно говоря, нужен ему университет как зайцу клипсы!

— Он не объяснял, зачем ему это понадобилось?

— Всерьез не объяснял. Хочу, говорит, свои таланты развивать. Хотя… Вот сейчас я вспоминаю… Не исключено, что он говорил это всерьез. Да! — Лицо начальника оживилось. — Он ведь басню написал! Или сказку — не знаю, как назвать это его произведение. Напечатали в молодежной газете! С полгода уже прошло.

— О чем басня?

— А! Решил наш Фетисов выступить в защиту природы. Леса, дескать, давайте охранять, атмосферу не будем загрязнять. Что-то в этом роде. Когда напечатали, счастлив был неимоверно! Всем в отделе подарил вырезку из газеты. Да-да! Закупил несколько десятков экземпляров, вырезал, наклеил на листы ватмана, расписался и каждому вручил… Даже помню строчки… «Давайте землю все беречь — к тому веду свою я речь». Вот так…

В университете Демину удалось узнать немного. Секретарь из деканата подтвердила, что действительно есть такой студент на вечернем отделении филфака. В группе, кроме него, занимаются одни девушки. Раскрыв журнал посещения, секретарь заметила, что на занятия Фетисов ходил исправно, но на экзаменах не блистал, однажды даже с позором был изгнан за пользование шпаргалками. Но группа вступилась за него, девушки пообещали подтянуть Фетисова, и через две недели великовозрастный студент с грехом пополам пересдал историческую грамматику.

В редакции молодежной газеты с трудом нашли человека, который вспомнил басню Фетисова, опубликованную полгода назад. Девушка из отдела писем, узнав, что с ней хочет побеседовать самый настоящий следователь, почувствовала себя польщенной и даже нашла кабинет, где можно было поговорить без помех. Но стоило Демину назвать фамилию Фетисова, как она потеряла интерес к предстоящему разговору.

— А, Фетисов, — протянула она, скривив губы. — Был такой, что-то его не видно последнее время. Типичный графоман.

— Простите, я в этих делах человек темный, — Демин смущенно улыбнулся, — что вы имеете в виду?

— У Фетисова типичный для графомана возраст, заискивающие манеры, готовность без конца править и переделывать свои произведения, безмерная жажда быть опубликованным в любом виде, под любой заметкой… Есть такая болезненная страсть — видеть свою фамилию в печатном исполнении.

— Все, что вы сказали, можно отнести к Фетисову?

— Вполне.

Демин посмотрел на красивое, не замутненное печальными раздумьями лицо девушки, на ее ухоженные руки, на яркую пачку сигарет, которой она играла, постукивая о стол…

— Что это вы так пристально рассматриваете меня? Я что-то не так сказала? — резко отодвинув стул, девушка легко забросила ногу на ногу.

Демин обратил внимание на цвет ее одежды — конечно же, при голубых джинсах должен быть желтоватый свитер с высоким воротником, колечко, естественно с бирюзой, сумка с длинным ремнем, болтающаяся на спинке стула, разумеется, из натуральной кожи, натурального желтоватого цвета.

— Как вас зовут? — спросил Демин.

— Клара. А вас?

— Валентин, — Демин помялся, ему хотелось ограничиться одним только именем, но, понимая, что это будет грубоватой попыткой быть ближе этой девушке, он добавил: — Сергеевич. Скажите, Клара, какое впечатление производил на вас Фетисов? Каким он вам показался? Я имею в виду не его литературные потуги… Ведь в редакции он с вами имел дело?

— Да, мне приходилось заниматься им, — внесла Клара почти незаметную поправку. — Одно время он зачастил к нам, это было после того, как мы опубликовали одну его фитюльку… Произведение это, если можно так выразиться, ничего собой не представляло, но мы готовили страницу, посвященную охране природы. Материала, как водится, не хватало, а тут Фетисов подвернулся… Мы подготовили его басню и дали в номер. Мне пришлось ее всю начисто переписывать, но лучше она не стала. Хорошо хотя бы то, что запятые на месте стояли. И потом мы подписали, что это, дескать, из редакционной почты, наш читатель сочинил, а читателю позволено и так писать… После публикации, как я поняла, на него навалилось нечто вроде вдохновения, и через неделю он принес целый ворох своей макулатуры и даже пообещал написать роман про надувного бегемота.

— Про надувного бегемота? Это должно быть нечто интересное?

— Могу себе представить! — рассмеялась Клара.

— Клара, если я правильно понял, его сотрудничество в редакции ограничилось этой злополучной басней?

Демин вдруг понял, что ему нравится эта девушка, ее улыбка, манера разговора. Правда, несколько коробило откровенное пренебрежение к Фетисову, но он не торопился делать выводы, да Клара и не знала, что тот мертв.

— Нет, мы однажды поручили ему ответить на несколько читательских писем. Хотели как-то поощрить человека, уж больно он… Понимаете, он все время лебезил, угодничал, бегал для нас в буфет за бутербродами, все старался нечто значительное произнести о журналистике, о жанрах, стиле газетных материалов… Говорю же — графоман. Их хлебом не корми, дай только порассуждать о чем-то высоком.

— А вас эти темы не интересовали?

— Видите ли, жанры, стили, темы — все это хорошо, когда сидишь в баре, потягиваешь через соломинку какую-нибудь бурду, слушаешь завывания очередной супердивы… Тогда можно порассуждать, благо эти рассуждения ни к чему не обязывают. А здесь все это само собой разумеется. Понимаете? В редакции надо давать продукцию. Ты разбираешься в этой мудрости? Очень хорошо. Вот бумага, вот стол — валяй. Через два часа сдаем в набор. И весь разговор.

— И что же, он ответил на письма читателей?

— Еще как! — Клара рассмеялась. — Понимаете, человек он неподготовленный, представления о работе в газете куцые, а еще прибавьте сюда ослиное упрямство и уверенность в необыкновенных своих способностях. Вот вам и Фетисов. Он набросился на эти письма, как набрасываются на ручей в пустыне — жадно, с азартом и нетерпением. Через неделю принес кипу готовых ответов, написанных по всем законам жанра. О! Это были ответы! Мы давали их читать ребятам из других редакций — они их переписывали на память!

— Что же их потешало?

— Представляете, читатель спрашивает, есть ли в городе радиотехникум или радиоучилище, а если есть — дайте, пожалуйста, адрес. Что должен сделать Фетисов? Фетисов должен открыть телефонную книгу, списать адрес, поблагодарить читателя за внимание к газете и пожелать ему удачи. Все. А Фетисов на трех страницах учит парня жить, предостерегает от ошибочного выбора пути, делится какими-то своими воспоминаниями и в конце концов забывает, зачем он начал писать ответ.

— Да, это ужасно, — согласился Демин. — Как же вы поступили с его ответами?

— Я уже сказала, — девушка пожала плечами. — А на письма ответили сами. Понимаете, своей готовностью бежать и выполнять любую просьбу он ставил нас в неудобное положение. После опубликования басни Фетисов пришел на следующий день с шампанским, цветами и конфетами! Его гонорара не хватило бы и на десятую часть этих подарков.

— Как же поступили с его гостинцами?

— Оценили по достоинству! Шампанское выпили за творческие успехи Фетисова, конфеты съели, а цветы выбросили в корзину. Не сразу, правда, через неделю, когда они завяли.

— Последнее время он у вас не появлялся?

— И слава богу! Графоманов и без него хватает! — Клара вынула из пачки сигаретку, захватив ее длинными перламутровыми ноготками, и закурила, щелкнув зажигалкой.

— Я смотрю, вы любите это словечко? — спросил Демин, поднимаясь.

— А вы любите слово «преступник»?

— Нам некуда от него деваться.

— И нам тоже. Графоман — это наш родной, незабвенный преступник.

— Вы очень красивая девушка, Клара, — сказал Демин на прощание.

— Я знаю, — ответила она. — Но мне редко говорят об этом столь прямо.

— Может быть, мне еще представится такая возможность, — вежливо поклонился Демин.

— Будем надеяться, — улыбнулась Клара.

На каблуках она немного ниже меня, подумал Демин, спускаясь по лестнице. Почти до бровей… Красивая девушка. Но отчего бы ей не спросить у меня — почему я, собственно, расспрашиваю об этом Фетисове?

В школе Демину не повезло — учительница трудового воспитания Наталья Анатольевна Фетисова уже закончила занятия и ушла домой. Ну что ж, подумал Демин, домой так домой. Может быть, это и к лучшему. И он, не медля, направился по домашнему адресу Фетисовых.

Дом ему не понравился. Пятиэтажное блочное сооружение грязно-серого цвета с ржавыми потеками на балконах стояло посреди вытоптанного двора. На детской площадке сушилось белье, кто-то выбивал тощий ковер, в окнах маячили несколько старушечьих лиц — они неотрывно проводили его взглядами. Старушки скучали в ожидании домочадцев.

Дверь квартиры Фетисовых казалась неухоженной, будто жили здесь люди опустившиеся. Другие двери на площадке были обиты, украшены рядами нарядных гвоздиков, яркими номерами, никелированными ручками. А это была в точности такой, какой ее оставили когда-то строители — коричневая краска, косо приколоченный номерок, вымазанный не то известкой, не то белилами, разболтанная ручка…

Подойдя, Демин прислушался: в квартире кто-то был. Но едва он позвонил, за дверью наступила полная тишина. Он позвонил еще раз. И хотя из квартиры не доносилось ни единого звука, Демин почувствовал, что по ту сторону жидковатой двери кто-то стоит. Он понимал: здесь, конечно же, ждали не его, ждали другого человека… Демин позвонил еще раз, чуть дольше.

— Кто там? — раздался наконец хрипловатый женский голос.

— Демин.

— Какой еще Демин? — проворчал тот же голос.

Замок щелкнул, и дверь приоткрылась. На пороге стояла полная низкорослая женщина с длинными светлыми волосами, в тельняшке и в мужских пижамных брюках. «Клин-баба», — вспомнил он слова начальника отдела водоканала. Как и у многих низкорослых людей, на лице у женщины был вызов, будто она заранее знала, что разговаривает с человеком малодостойным.

— Ваша фамилия Фетисова?

— Да. Хотя я от этого и не в восторге, — сипловато произнесла женщина.

— Значит, я не заблудился, — Демин вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Берет он сунул в карман, куртку решил не снимать, поскольку приглашения не последовало.

— Проходите, — недовольно сказала Фетисова и первая направилась в глубину квартиры. — Надеюсь, вас не смущает моя затрапезность? — она отбросила назад волосы, горделиво повернула голову, выпятив обильную грудь.

— Мне кажется, тельняшка вам идет…

— Ха! — хрипло хохотнула Фетисова, будто ее распотешил его ответ, будто она и сама знала, что тельняшка красит ее, но не об этом спрашивала.

Комната оказалась обычным ширпотребовским гнездышком, с телевизором, хрустальной вазой, самоварного сияния чеканкой, изображающей красавицу со щедро выдавленными на медной фольге прелестями. На столе Демин с удивлением заметил дымящуюся трубку. «Боже! — подумал он. — Да она никак тут в боцмана играет!»

— Не обращайте внимания, — усмехнулась Фетисова. — В доме не нашлось ни одной сигареты, вот и пришлось потревожить запасы мужа. Я вас слушаю.

— Моя фамилия Демин.

— Это я уже знаю.

— Я работаю следователем.

— Очень приятно, — она взяла трубку, затянулась, настороженно посмотрела на Демина сквозь дым. — Я, кажется, начинаю понимать… Что-то случилось с моим мужем?

— Да, — коротко ответил Демин. — У меня сегодня неприятная обязанность, так что вы…

— Ну? Ну?! Говорите уж наконец!

— Дело в том, что ваш муж… Фетисов Владимир Семенович… Я правильно назвал его имя? Так вот… Он погиб.

— В каком смысле? — Фетисова вынула трубку изо рта. — Вы хотите сказать, что… его нет в живых?

— Да. Его нет в живых.

— Этого не может быть… Этого просто не может быть! Так не бывает!..

Демин заколебался. В самом деле, вдруг какое-то недоразумение, вдруг она знает, где находится Фетисов, а документы…

— В таком случае я задам несколько вопросов. Когда вы его видели в последний раз?

— Вы уверены, что я видела его в последний раз? — вызывающе спросила Фетисова.

— Наталья Анатольевна, простите, пожалуйста… Но если вы действительно уверены, что ваш муж жив и здоров… Убедите меня в этом. Я был у него на работе, он не появлялся там больше недели…

— Правильно. Его и дома нет больше недели.

— А где он?

— Понятия не имею!

— В таком случае вам нужно проехать и… и опознать его. Я с машиной, могу подбросить вас прямо сейчас.

— Опознать? — несколько ошарашенно проговорила Фетисова, видимо, только сейчас начиная понимать смысл происходящего. — Вы хотите сказать, что я должна буду опознать… труп?

— Да. При нем найдены документы на имя Фетисова Владимира Семеновича. В милицию заявлений не поступило…

— А я не подавала никаких заявлений.

— Почему?

— Да вы что! Хотите, чтобы я по доброй воле стала посмешищем? Ничего себе — приходит баба и подает заявление! Что же, спрашивается, эта баба хочет? А она хочет, чтобы нашли сбежавшего мужа!

— Обычно, когда пропадает человек, его близкие приходят в милицию, звонят, спрашивают, переживают…

— Понятно! Вы хотите сказать, что я вела себя не так, как подобает хорошим женам? — Фетисова поморщилась, помахала рукой, разгоняя дым. — Почему, интересно знать, я должна унижаться, бегать, узнавать, где пропадает этот шатун? Почему я должна представать в дурацком виде жены, от которой сбежал муж?

— Скажите, Наталья Анатольевна, у вас…

— Да говорите же! Чего вы все время мнетесь?!

— У вас были основания полагать, что он ушел от вас? Он взял вещи? Или предупредил, сказал что-то на прощанье…

— Кто? Фетисов? Фетисов уходит от меня?! — она хрипло рассмеялась. — До сих пор жены уходили от него. И я не собиралась нарушать эту традицию. Он не может уйти ни от кого! Понимаете? Как не может уйти от своего хозяина собака, которую кормят, за которой следят, которую держат на цепи. Собаку можно прогнать со двора, и я бы это сделала рано или поздно. Вы меня поняли? Нет, вы меня поняли?! — заорала Фетисова и вдруг, вскочив, выбежала на кухню.

Демин слышал, как она открыла кран, сморкалась, всхлипывала, потом наступила тишина. И он сидел в комнате, не решаясь пройти на кухню. Когда Фетисова появилась снова, глаза у нее были красные, но сухие, волосы связаны в узел и уложены на затылке, поверх тельняшки наброшен вполне женский халат.

— Простите меня, — сказала она, не глядя на Демина, голос у нее стал глуше, еще более сиплый. — Вы говорили, что я должна куда-то ехать на опознание… Это обязательно?

— Боюсь, что да.

— Когда это произошло?

— Немногим больше недели назад.

— Понятно, — тихо проговорила Фетисова и, взяв трубку, принялась набивать ее. — Значит, в первую же ночь, когда он не явился домой, его и… Кто? За что?

Демин тяжело вздохнул.

— Наталья Анатольевна, всем этим я и занимаюсь. Пока не могу ответить на ваши вопросы. Давайте так договоримся… Вот телефон, вот мои координаты. Завтра вы подъедете, и мы с вами подробно обо всем поговорим. А сейчас, с вашего позволения, задам два вопроса… Вы не слышали такую фамилию — Сухов? У вашего мужа не было знакомого с такой фамилией?

— Насколько мне известно… нет.

— Скажите, а имя Николай вам ни о чем не говорит?

— Николай? Николай… Да мало ли Николаев на белом свете!

— Может быть, Владимиру Семеновичу кто-то завидовал, кто-то желал бы ему неприятностей?

— Завидовать Фетисову? — она посмотрела на Демина с сожалением. — Подождите меня внизу… Через десять минут я буду готова.

Каждый раз, начиная новое расследование, Демин с опаской ожидал того момента, когда подшиты в дело первые протоколы допросов, показания, справки, когда уже вроде бы пора приступать к решительным действиям, а он к этому еще не готов. И подступала легкая растерянность. Казалось бы, проведены все необходимые меры, сделано все, что можно, а разгадка так же далека. И тогда Демин одевался и выходил, как он говорил, камни считать. Это означало, что он будет бродить по пустынным улицам и гнать перед собой камешек, пока тот не затеряется в траве. Тогда он находил следующий камешек и опять гнал его перед собой…

Его обычный маршрут начинался в районе речного вокзала и тянулся вдоль берега по набережной, заканчиваясь среди вырытых котлованов нового микрорайона. Он доходил до того места, где обрывались каменные плиты набережной и начинались песчаные дюны, высохшие заросли полыни, и поворачивал обратно. На такую прогулку уходило не меньше трех часов, и этого оказывалось достаточно, чтобы физической усталостью подавить в себе раздраженность, неуверенность, принять здравое решение.

Утром Демин получил рапорт со станции, которую удалось установить по рассказам и описаниям Сухова. Дежурный подтвердил, что действительно неделю назад едва ли не весь день на перроне околачивались два странных типа, ожидавших, видимо, какой-то поезд. В рапорте подробно описывалось, как уже под вечер один из них вдруг бросился бежать за товарняком, уцепился за последний вагон и уехал. Второй предъявил документы на имя Сухова, подозрений не вызвал. Поскольку денег у него с собой не оказалось, милиционер попросил бригадира проходящего на Москву поезда подбросить парня. Описания внешности, на которые не поскупился дежурный, полностью совпадали с показаниями Сухова. Пришел и рапорт дежурного милиционера — растерянный, виноватый, путаный.

— Начнем, — вслух проговорил Демин, посылая камешек далеко вперед. — Принимаем за истину то, что можно считать доказанным, — десять дней назад неизвестный гражданин совершил убийство. Погиб геодезист Фетисов. Будем считать, что неизвестного звали Николаем. Через несколько дней после преступления Сухов и Николай отбыли из города. На небольшой станции они расстались. Это мы уяснили. Но! В этом месте наметилось расхождение: Сухов говорит, что он ушел от Николая вполне достойно, а милиционер и дежурный утверждают иное — тот позорно бежал. Сути дела это не меняет. Объясним это естественным желанием Сухова приукрасить себя. В то же время будем иметь в виду, что он не прочь соврать. Что происходит дальше? Сухов возвращается в город и от перенесенных волнений заболевает. Став на ноги, явился с повинной. Весьма подробно описал свои похождения. Все или почти все подтверждается. Спасибо, Сухов. Пока можете быть свободны.

Дальше — Фетисов Владимир Семенович. Человек достаточно безалаберный, если судить о нем со слов жены и начальника изыскательного отдела. Вполне возможно, что жена его любила, но всерьез не воспринимала. Она стыдилась его. И любила и стыдилась — так бывает. Может ли она быть замешанной в преступлении? Конечно. Но муж ей ни в чем не мешал. Если верить Наталье Анатольевне, она в любой момент могла просто дать ему под зад коленом. Похоже, что она рано или поздно сделала бы это. Но Фетисов убит. Да еще и утоплен для верности…

«Ну, Фетисов, за что же вас все-таки убили?»

«А за что убивают?» — Демин почти услышал этот вопрос, произнесенный тихо, но внятно.

«Вот так, Фетисов, как убили вас, убивают нечасто… Что же могло быть общего у вас с этим таинственным Николаем?»

«Это уже не имеет значения… Мне сейчас все равно».

«Согласен. Но это далеко не безразлично вашей жене, друзьям, знакомым… Да и человечеству, в конце концов, не все равно!»

«Человечество прекрасно без меня обойдется».

«Нисколько в этом не сомневаюсь, — Демин опять послал камешек вперед, заприметил, где он остановился, и, чуть изменив направление, размеренно зашагал к нему. Осторожно скосив глаза в сторону, он увидел — а почему бы и нет? — увидел шагающие рядом с ним размокшие туфли, оставляющие на асфальте влажные отпечатки, увидел мокрые полы плаща, с которого стекала вода. — А скажите мне, Фетисов, не кажется ли вам странным поведение Сухова?»

«Сухов мог меня спасти».

«Конечно, не дай он Николаю лодку, откажись помогать ему, вполне возможно, что через час-другой вы пришли бы в себя и преспокойно отправились домой».

Облокотившись о массивную гранитную глыбу набережной, Демин рассматривал тающие в осенней дымке очертания противоположного берега. Да, у Сухова просматривается второе дно.

Демин покосился чуть в сторону, как если бы рядом с ним пристроился Сухов, по своему обыкновению втянув голову в плечи, будто в ожидании удара…

«Почему вы темните, Сухов? То вы ушли от Николая, то выясняется, что вы от него сбежали… Дело не просто в том, каким способом вы от него избавились. Ушли или сбежали — в этом суть ваших взаимоотношений… Почему вы поехали с Николаем на станцию? Зачем?»

«Не знаю… Может быть, он хотел, чтобы я помог ему в чем-нибудь…»

«Темните, Сухов. Перед тем как оказаться на той станции, вы долго толклись на большом, многолюдном вокзале, стояли в очереди за билетами, ждали поезда… Неужели у вас не было возможности нырнуть в толпу? К нам-то вы явились, лишь убедившись, что Николай уехал из Москвы. О чем это говорит?»

«Вы можете толковать мои поступки как угодно», — кажется, с обидой проговорил Сухов.

«Нет, Сухов, я не своевольничаю. Вот вам четкий вопрос: почему вы не пришли с повинной, когда Николай был в городе? Вы пришли, лишь когда он уехал, и все свалили на него. Вывод может быть такой: вы, Сухов, не хотите, чтобы мы задержали Николая. Вы нам много чего рассказали, но при этом не обронили ни словечка, которое могло бы навести на след Николая».

«Понимаю, вам нужен виновник. Николая вы поймать не можете и готовы все свалить на меня».

«Не кривляйтесь, Сухов. Скажите, зачем вы ходили на берег перед тем, как явиться с повинной? Что вы там искали? Камень? Нет. Ведь вы не знали о его существовании, преступление произошло без вас — если принять вашу версию. В таком случае зачем вы бросили его в воду?»

«Я уже говорил — сделал это бессознательно… Мне казалось, что будет легче… психологически легче, если я уберу с глаз этот камень».

«Откуда вам было знать, что это и есть орудие преступления?.. Хорошо, так и запишем — психологический срыв. Но такое объяснение можно было бы принять, если бы камень был свидетелем вашего падения, позора, понимаете? Но камень вас ни в чем не уличал, наоборот, он подтверждал то, что Николая вы увидели лишь на тропинке у дома, что все произошло без вас…»

«Если бы я обо всем так подробно подумал, то обязательно сохранил бы камень, даже принес бы вам его в пакете», — Демин почти услышал, как хихикнул Сухов.

«Продолжим. Ваш сосед утверждает, что на тропинке к вам никто не подходил. Он даже припомнил интересную подробность — не опуская ведер на землю, вы ногой открыли калитку и успели пройти в нее до того, как она захлопнулась. А вы настаиваете на том, что к вам привязался Николай, попросил напиться, велел слить ему на руки…»

«Что же из этого следует?»

«Смотрите, Сухов, если принять за истину каждое ваше слово, то что же получается… Николай, совершив всего несколько минут назад убийство, подходит к вам и просит помочь отмыть руки… Трудно в это поверить. К вам никто не подходил на тропинке. Руки он мог помыть в реке. Значит, Николай поджидал вас уже дома».

«А это имеет большое значение?»

«Да! Если Николай ждал вас во дворе, значит, вы познакомились с ним гораздо раньше! Тогда можно предположить, что вы вообще знаете, кто такой Николай, да и ваша роль в происшедшем будет иной».

«Как легко у вас все получается!»

«Подождите смеяться, Сухов! — Демин с силой поддал камень, и он, звонко булькнув, упал в воду. — Неужели вы не видите, что стоит нам сделать маленькое допущение — Николая вы знали раньше, и вся картина теряет свою загадочность. Ладно, Сухов, можете идти, больше вы мне сегодня не нужны».

Демин не заметил, как стемнело. Он шагал по пустынной набережной от фонаря к фонарю, то возникая в их слабом свете, то снова исчезая. По реке прошел теплоход, его самого не было видно в сгустившемся тумане, только слабое сияние возникло на какое-то время и снова исчезло. Один из последних рейсов, отметил про себя Демин. Скоро конец навигации, река замрет до апреля, а то и до мая… Унылое будет время, унылой будет река. Только поезда будут грохотать над ней, как и прежде, — пассажирские, товарняки, электрички…

Теперь в самый раз проехать вслед за Николаем. Заботливый лейтенант, преисполненный расположения к незнакомцу, без билета посадил его на проходящий поезд. Это произошло через час после того, как удрал Сухов. Если убийство совершил именно Николай, то он должен забеспокоиться. Его самое большое желание — смыться на первом же поезде. Это удалось. Естественно, он предполагает худший вариант — Сухов обратился в милицию, и на станцию вот-вот поступит приказ задержать человека в светлой плащевой куртке и голубых джинсах. Дежурный тут же посылает телеграмму в дорожное отделение милиции Харькова, куда этот гражданин отбыл. Если такое сообщение запоздает, оно будет передано в Белгород, Курск, Орел, Тулу — во все города, через которые идет поезд. И, наконец, в Москву.

Прикинув эти вероятности, Николай должен дать деру на первой же остановке, то есть в Харькове. По железной дороге ему ехать опасно. Значит, принимаем — примерно в двадцать три часа на харьковском вокзале появился неизвестный гражданин по имени Николай. Денег у него нет, но человек он предприимчивый, и, вполне возможно, на станции Харьков в тот вечер произошло какое-нибудь событие. Например, похищение сумочки, чемодана, откровенный грабеж беззащитного человека…

Итак, что мы можем сделать? Послать запрос в Харьков. Если же Николай поступил безграмотно и остался в поезде, значит, он должен сойти на одной из последующих станций — туда тоже необходимо послать запросы. Мы можем установить бригадира поезда, проводника вагона, куда милиционер посадил Николая. Значит, есть надежда узнать о Николае не только от Сухова…

Демин даже не заметил, как свернул с набережной на узкую, вымощенную булыжниками улочку и зашагал по ней к центру города. Начался тихий осенний дождь, очертания домов стали мягче, расплылись, окна сделались тусклыми, а булыжники заблестели. Сунув руки в карманы, он мерно вышагивал квартал за кварталом, пока наконец не понял, что давно уже идет к конторе горводоканала. Да и понял он это, лишь когда остановился перед каменными ступеньками, на которые откуда-то сверху из дырявой водосточной трубы лилась тонкая прерывистая струйка воды. Демину показалось странным, что дверь в контору была приоткрыта, хотя рабочий день давно закончился. Поколебавшись, он вошел. В коридоре горел свет, пол был залит водой, у стены стояли ведро и швабра. Все стало понятно — здесь работала уборщица. Услышав, как хлопнула входная дверь, она выглянула из-за поворота коридора. Пожилая, изможденная женщина.

— Добрый вечер, — поздоровался Демин, медленно проходя вперед и стараясь не ступать на мокрые места.

— Приветик! — охотно ответила женщина.

— Смотрю — окошко светится, дверь открыта… Дай, думаю, загляну, может, хороших людей увижу… может, рюмку поднесут, — Демин улыбнулся, увидев в руках у женщины две пустые чекушки.

— Опоздал, мил человек, на рюмку. Отметили уже…

— Что же они отмечали? Праздники вроде прошли, новых не предвидится…

— А зарплата! Али забыл?

— Вообще-то да, я и не подумал… Жаль, опоздал, хотя и торопиться было не на что, — он кивнул на чекушки, которые уборщица аккуратно отставила в сторону.

— Да, у них бывает и повеселее, — согласилась уборщица.

— Что же они пьют, когда у них повеселее?

— То же самое, только побольше, — женщина улыбнулась. — Иногда такие емкости выносить приходится, что руки дрожат.

— Никак шампанское?! — ужаснулся Демин. Ему легко было разговаривать с этой бесхитростной женщиной, принявшей его без опаски и настороженности.

— Бывало, и коньячишком баловались, — женщина так улыбнулась, что Демин понял — и ей иногда рюмка перепадала.

— На коньяк разорялись?!

— Фетисов, царство ему небесное, шалил иногда, грехи перед начальством замаливал… Отшалился, — женщина непритворно вздохнула, скорбно вытерла рот платочком. — Говорят, хулиганье камнями забило…

— Да, я слышал, — кивнул Демин. — А какие грехи он замаливал?

— По работе у него не ладилось… То напутает что-то, то сопрут у него инструмент, то нет его ко времени… Бывало, как что у него случится, заходит к начальнику и сразу: «Коньяк за мной!» Тот уж знает — что-то у Фетисова не так… А человек хороший был, — уборщица, опершись о швабру, посмотрела на небольшой снимок в черной рамке, приколотый к доске приказов. Фетисов на снимке вышел веселым, с широкой, бесшабашной улыбкой. Ниже были написаны суховатые и оттого еще более печальные слова. — Да, хороший человек был, — продолжала уборщица. — Как-то подходит ко мне здесь же, в этом коридоре, на этом же самом месте, и спрашивает: «А что, — говорит, — тетя Тоня, запрыгала бы на одной ноге, если бы тыщу рублей нашла?» Сказала, что обрадовалась бы, коли б такие деньги нашла, а вот на одной ноге вертеться не стала бы. А он мне на это и говорит, что коли б он нашел, то уж запрыгал бы не стесняясь. И показал даже, как прыгал бы — на одной ноге полный круг возле меня сделал… До сих пор вот вижу, как он скачет, смотрит весело, будто уж нашел эти деньги, — женщина тяжелой ладонью смахнула слезы.

Когда Демин спустился с мокрых каменных ступенек, было уже совсем темно, дождь пошел сильнее, город казался пустынным и от этого просторным. Перейдя через площадь, он опять направился в сторону набережной.

«Надо же, — озадаченно думал Демин, — Фетисов становится все более загадочным человеком. В редакцию является с шампанским, шоколадом, цветами, грехи перед начальством замаливает с помощью коньяка… С одной стороны, в этом можно увидеть что-то гусарское, а с другой — купеческое. А если учесть, что после вычетов на алименты трем бывшим женам у Фетисова вряд ли оставалась сотня в месяц… Это становится тем более странным. А, Фетисов? Вам не кажется?» — Демину совсем нетрудно было вообразить его рядом с собой на залитой дождем улице.

«В жизни каждого человека можно найти немало озадачивающего», — негромкий голос прозвучал с иронией.

«Все дело в том, гражданин пострадавший, что все ваши странности выстраиваются в одну линию. Они однозначны, они все одного пошиба».

«Это вы их выстроили в одну линию. А кто-то другой выстроил бы другие мои странности в иную линию».

«И опять согласен! — чуть было вслух не воскликнул Демин. — Но пусть другой и выстраивает свои линии. Меня же заинтересовала именно эта — шоколад, шампанское, коньяк, находка в тысячу рублей…»

«Не думаете же вы, что я действительно нашел эти деньги? Это была шутка, не более».

«Но и шутка укладывается в линию! Ведь вы не спросили у уборщицы о десятке, сотне… Вы спросили о тысяче! Поймите, Фетисов… Ни один из этих случаев не содержит в себе ничего необычного. Каждый может на радостях угостить кого-то шампанским, распить с начальством коньяк… Но когда все это делает человек, получающий неполную сотню на руки в месяц, человек, жена которого уверена, что кормит его… Давайте попробуем рассуждать… Вы являете собой пример неудачника. Имея высшее образование, многолетнюю практику работы по специальности, вы не продвинулись ни на шаг. Вам поручалась работа, которую после трехмесячных курсов мог выполнять выпускник средней школы».

«Мне поручалась та работа, которую необходимо было сделать. От меня никто не требовал особо точных измерений кривизны земной поверхности».

«Да! Но вы кончили институт двадцать лет назад! Конечно, это можно объяснить отсутствием способностей или честолюбия — тех вещей, которые двигают многими людьми! Но, гражданин пострадавший, у вас всего этого было в избытке. Более того, у вас оказалось достаточно жизненных сил, чтобы попытаться все начать сначала, со студенческой скамьи! Кроме того, вы способны! Вспоров канализацию, вы отделались всего лишь выговором! Нет, для этого нужны способности. А заметка в газете! Нужно иметь болезненное тщеславие, чтобы купить несколько десятков газет, вырезать заметку с собственной фамилией и раздать ее друзьям и знакомым… При том, что и на работе, и в редакции, а возможно, и дома вы не прочь были играть роль шута. Не спорьте, вы везде были шутом. Что же вам давало право уважать себя? Ведь и для тщеславия, и для коньяка, шампанского, для попытки все начать сначала нужно очень себя уважать. За что вы уважали себя?»

«Это просто душевное здоровье».

«Э, нет! Так не пойдет. Для того чтобы все объяснить душевным здоровьем, надо быть откровенным дураком. А вы умели нравиться. Чтобы такая женщина, как Наталья Анатольевна, вышла за вас, за человека, который…»

Демин остановился и долго всматривался в то место на противоположном берегу, где было совершено преступление. Сейчас там стояла полная темнота, лишь в стороне, где начинались высокие многоэтажные дома нового микрорайона, различалось неясное свечение.

Получив очередной вызов к следователю, Сухов понял, что ему хочется встретиться с Деминым. Он чувствовал себя польщенным. Знал, что ему будут задавать вопросы, интересоваться его мнением, расспрашивать о впечатлениях. Да, конечно, была и настороженность, но Сухов полагал, что самое неприятное позади и что теперь их беседы с Деминым будут касаться лишь отдельных подробностей.

Подходя теперь к хорошо знакомому уже дому из серого кирпича, он невольно откашливался, в вестибюле поправлял перед зеркалом волосы, одергивал пиджак, подтягивал узел галстука и сосредоточенно поднимался на второй этаж. Его узнавали, и он частенько ловил на себе любопытные взгляды, слышал возбужденный шепот девушек за спиной. Это тоже волновало, доставляло сладостное удовлетворение.

Представляя свой судорожный бег по откосу железнодорожной насыпи, грохот товарняка, черные горы угля в вагоне, ночное возвращение домой, Сухов невольно проникался уважением к себе. Все эти воспоминания постепенно становились в его сознании отчаянным приключением и в его бедной событиями жизни занимали теперь основное место. Иногда ему хотелось рассказать об этом своим приятелям по мясокомбинату, но, понимая, что тогда придется открыть и многое другое, он сдерживал себя, и на его лице появлялась задумчивая значительность.

Сухов остановился у знакомой двери и, сглотнув слюну, постучал, осторожно приоткрыл дверь, заглянул.

— Разрешите? — спросил он, увидев за столом Демина.

— А, Сухов! Как же, входите! Всегда вам рад!

— Да ну, скажете, — смутился Сухов.

— Нет-нет, я не шучу! — воскликнул Демин. — Я действительно всегда вам рад. И знаете почему? От вас всегда можно услышать что-то новое, после каждой встречи с вами у меня наступает прояснение в голове! — Демин рассмеялся, а Сухов так и не понял — шутит следователь или говорит всерьез. Но насторожился, сел у стола и замер, сжав ладони коленями.

— Вот прочтите. Может, это покажется вам интересным, может, добавите что-нибудь, — Демин протянул Сухову лист бумаги с машинописным текстом. Это было сообщение дорожной милиции Харькова, где сообщалось об ограблении трех пассажиров поезда Днепропетровск — Москва. Далее шли приметы, которые полностью совпадали с описаниями Николая, полученными от Сухова, от его отца, жены.

Сухов осторожно взял листок, быстро пробежал его глазами.

— Вы не догадываетесь, кто это мог быть? — спросил Демин.

— Судя по описаниям… Не исключено, что Николай.

— А по повадкам? По характеру? По ловкости? Он?

— Вполне возможно. Вот тут сказано, что он веселый, компанейский… И я вам говорил то же самое! Да, скорее всего это он. — Поняв, что с ним советуются, Сухов осмелел, распрямился, уперся лопатками в спинку стула, осторожно поставил локоть на край стола.

— Вот видите, Сухов, как я вам доверяю, — вздохнул Демин, — даже служебные документы вы уже запросто читаете в этом кабинете. Только давайте договоримся — откровенность за откровенность. Согласны?

Сухов замялся, снова ссутулился, зажал по привычке ладони коленями и в растерянности начал раскачиваться из стороны в сторону, не зная, как половчее ответить.

— Хорошо! — весело сказал Демин. — Я ведь так, из вежливости спросил. Знал, что согласитесь. Да вам ничего больше не остается. Да-да, Сухов, вы просто обречены на откровенность. Ладно, к делу! Зачем вам понадобилось утверждать, что Николай подошел к вам на тропинке, ведущей к дому?

— Как зачем?.. Это так и было… Мне вовсе не нужно…

— Сухов! — предостерегающе сказал Демин. — Не торопитесь. Подумайте. Я не хочу ловить вас на слове, ошарашивать неожиданными вопросами, даю вам возможность спокойно все обдумать. Мне стало известно, что с Николаем вы познакомились до того, как пошли по воду. А в своих показаниях вы говорите, что познакомились с ним, когда несли воду домой. Вот я и спрашиваю — зачем вам понадобилась эта невинная ложь? Вы пока думайте, а я тем временем оформлю протокол допроса.

Демин вынул из стола бланк протокола, отпечатанный на голубоватой бумаге, начал заполнять первую страницу, вписывать анкетные данные, которые уже знал наизусть. Сухов сидел сосредоточенный и какой-то сжавшийся, сразу ставший похожим на отца. Весь его вид, казалось, говорил только одно — поступайте как угодно, а я ничего не знаю!

— Так что же мне в протокол записать? — спросил Демин.

— Пишите что хотите. Я все сказал.

— Жаль. Вы ставите меня в неудобное положение, заставляете уличать вас во лжи…

— Ну почему, почему вы решили, что я обманываю? — воскликнул Сухов, но его слова прозвучали беспомощно.

— Ничего я не решил. Свидетели рассказали, доказательства представили…

— Что же, свидетели за каждым моим шагом следили?

— Нет, не за каждым. Но все ваши шаги от водопроводной колонки до родной калитки мне известны. Никто вас не останавливал на этом пути, никто воды не просил… Но почему вы так настаиваете на том, что Николай подошел к вам на тропинке? Ведь это не увеличивает вашей вины и не уменьшает…

Сжав челюсти так, что возле ушей выступили маленькие острые желваки, Сухов отрицательно покачал головой. На каждое самое безобидное движение Демина, когда тот брал ручку, переворачивал страницу, записывал отказ отвечать на вопрос, он смотрел так настороженно, будто в них таилась смертельная опасность.

— Догадываюсь, почему вы так цепко держитесь за это утверждение, — Демин откинулся на спинку стула. — Стоит вам отказаться от него, и рассыплется вся картина того вечера, вся эта мозаика, которую вы лепили так долго и неловко…

— Ничего я не лепил.

— Вы теряете возможность до конца играть роль искренне раскаявшегося человека. До сих пор вы сносно играли ее, я вам верил, вполне возможно, поверил бы и суд. Но вот я обнаруживаю, что вы слегка подправили действительность, кое-что изменили… Другими словами, выяснилось, что вы вводите следствие в заблуждение. А это уже само по себе преступление. И побег со станции был далеко не таким, как вы его описали… Придется мне организовать вам очную ставку со свидетелями. — Демин не мог не заметить, как что-то дрогнуло в лице Сухова. — И судья, познакомившись с вашими недомолвками, попытками увести следствие в сторону, вряд ли поверит в раскаяние…

С минуту Сухов, сгорбившись, сидел, глядя исподлобья на следователя, потом вдруг разогнулся и, припав грудью к краю стола, зло уставился узко поставленными глазами на Демина.

— Вы что же, думаете испугать меня несколькими годами заключения? — спросил он тонким, прерывающимся голосом. — Вы надеетесь, что от ваших угроз во мне все оборвется и я тут же вывалю вам на стол признания даже в том, чего я не совершал, о чем не знаю?! Упечь собираетесь? Давайте! Отсижу. Люди сидят, и я отсижу. Из этого кабинета, похоже, у вас довольно своеобразный взгляд на мир вырабатывается!

— Интересно — какой же?

— А вот такой! У вас здесь в большом ходу разговоры о мужестве, гражданском достоинстве, общественных обязанностях…

— Такие слова везде в ходу, не только у нас, — миролюбиво проговорил Демин, стараясь погасить вспышку гнева у Сухова, пока она не превратилась в истерику — тогда уж разговор явно не получится.

— Неужели вы думаете, — продолжал Сухов, — что люди поступают, как им хочется, что у них полная свобода в выборе поведения? Да ничего подобного! Разве на работе я могу говорить то, что мне хочется, что просится на язык, что согласуется с моим пониманием жизни?! Чаще всего приходится говорить противоположное!

— Почему?

— Потому что надо сохранить какие-то отношения, видимость, хотя бы видимость согласия, понимания, договоренности! А дома, с женой, разве я могу быть откровенным? Разве должен я быть совершенно откровенным? Разве это входит в мои обязанности — ходить всюду голым, чтобы все знали, о чем думаю, чего боюсь, чему радуюсь… Вы говорите, будто я выбрал себе роль раскаявшегося? Нет! Обстоятельства подсунули мне эту роль, не спрашивая моего согласия. Мы все играем роль, которая соответствует нашей зарплате, должности, квартире, характеру начальства, возрасту жены, роль, к которой меня обязывает даже одежонка! Едва надев этот плащ, я уже не могу быть тем, кем мне хочется! Я становлюсь человеком, который носит старый, зеленый, холодный, оскорбительный плащ. А специальность! Отлично помню выражение вашего лица, когда сказал вам, что работаю в колбасном цехе мясокомбината! Вы так красноречиво ухмыльнулись, что вся моя роль в этом деле стала ясной наперед.

— Ваша роль в этом деле определилась несколько раньше: там, на берегу, — заметил Демин.

— А вы, вы играете роль следователя! — не слушая, продолжал Сухов. — Перед начальством вы, конечно же, исполнительный и деловой, перед друзьями — щедрый, раскованный, передо мной вы, естественно, тонкий и доброжелательный… И все роли, роли, роли!

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — сказал Демин, помолчав. — Да, с вами я веду себя иначе, нежели с начальником следственного отдела. Думаю, поступаю правильно, что не рассказываю одни анекдоты и друзьям и девушкам. Я могу разыгрывать какую угодно роль, но, когда вижу, что хулиганье лапает девчонку, по-лошадиному ржет, а прохожие делают вид, что ребятишечки шутят, я обязан вступиться, даже если наверняка знаю, что ничем хорошим это для меня не кончится. Да, обстоятельства обязывают меня к этой роли, тут вы правы. Но ведь вы не последовали требованиям обстоятельств, несмотря ни на что, сыграли роль труса. И продолжаете ее играть. Да, одни и те же обстоятельства толкают людей к различным ролям. И люди поступают в зависимости от своей внутренней сути, от нравственных убеждений, воспитания, силы характера…

Сухов сидел, откинувшись на спинку стула, руки его висели вдоль туловища, глаза были полуприкрыты, на губах застыла улыбка не то снисходительности, не то беспомощности.

— Почему вы так настойчиво убеждаете меня, что я преступник? Ведь моя вина только в том, что я не проявил исключительности! Я простой, средний по многим показателям человек и хочу таковым оставаться. Я доволен тем, что имею, никому не завидую. Неужели во всем этом есть нечто ужасное?

— Внимательно вас слушаю. — Демин кивком предложил Сухову продолжать.

— Что делать — моя жизнь сложилась так, а не иначе, она свела меня с этими людьми, а не с теми, предложила мне эту судьбу, лишив другой… Меня устраивает моя жизнь. Я никого не упрекаю, ни на что не жалуюсь… Начальник участка на мясокомбинате, муж продавщицы овощного магазина, сын сторожа лодочной стоянки, владелец алюминиевой лодки с мотором и совладелец глиняного дома из трех комнат — вот и вся моя жизнь. Вы меня понимаете?

— Думаю, что понимаю, — кивнул Демин и с нескрываемой жалостью посмотрел на Сухова. — Ваша ошибка в том, что, отказываясь на словах от исключительности, вы все-таки на нее претендуете. Вы гордитесь тем, что у вас нет требований, нет интересов, стремлений… Разве этим гордятся? Этого стыдиться надо. Нет большого греха, Сухов, в том, что вы сидите в норе и сопите в две дырки. Без помех вы этим занимались тридцать лет. Но быть честным и благородным в отрыве от всего никому не удастся. Эти понятия нужно отстаивать ежедневно, ежечасно, отстаивать, рискуя своим положением, здоровьем, спокойствием, жизнью… Какой же вы честный и благородный, если спокойно проходите мимо подлости? Как можете называться порядочным человеком, если видите, что на ваших глазах кого-то обворовывают, оскорбляют, убивают, — и молчите? Я смотрю, Сухов, вы окончательно запутались. Поступи вы в тот вечер иначе, я бы сейчас допрашивал Николая, а не вас… А настоящий убийца разгуливает на свободе. И кто знает, не топит ли он, не сжигает ли, не режет ли сейчас следующую свою жертву и не помогает ли ему какой-нибудь другой Сухов? Я ответил на вопрос?

— Да… да, в общем ответили.

— Продолжим? — спросил Демин.

— Неужели это когда-нибудь кончится… — Сухов оттолкнулся спиной от стула и положил руки на колени.

— Кончится. Это я вам обещаю. Ну, а теперь вернемся к нашим баранам. Итак, набрав воды, вы отправились домой, по дороге встретили Николая и начали посреди улицы кровь с него смывать? О том, что это уместнее сделать во дворе, у реки, вам и в голову не пришло?

— Он попросил… И я… был вынужден. Мне-то было все равно… А он… он торопился, — Сухов говорил все медленнее, тише и наконец совсем замолк.

— Знаете, о чем я думаю? Насколько же серьезной должна быть ваша вина, если вы так отчаянно держитесь за явную ложь…

Сухов затравленно отвернулся, словно боясь, что по его лицу можно о чем-то догадаться.

— Ну ладно, так и быть… Покажу вам еще один документ… — Демин вынул из папки несколько листочков и протянул их Сухову. — Читайте. Можете не торопиться, что непонятно — спрашивайте. Это заключение эксперта о вскрытии.

Сухов осторожно взял листки — тонкая бумага чутко передавала дрожание пальцев. Вот он прочитал научные выкладки, наверняка ничего в них не понимая, но прочитал с болезненным, пристрастным вниманием и добрался наконец до вывода. Он начал читать его с той же скоростью, но вдруг споткнулся, поднялся на несколько строчек, снова перечитал, сделал судорожное глотательное движение и поднял глаза на Демина — узко поставленные, маленькие и несчастные глаза, которые по цвету так подходили к его тусклому зеленоватому плащу.

— Что же это получается?..

— А получается то, что вы перестаете быть свидетелем преступления. Да, Сухов, теперь вы полноправный участник.

— Этого не может быть, понимаете? Этого не может быть! Это совершенно невозможно… — зачастил Сухов, глядя остановившимся взглядом куда-то сквозь стены и видя, наверно, в этот момент берег, черную воду реки, слыша скрип уключин… — Значит, когда мы привязывали к нему камень и везли на глубину, он был жив?

— Да, Сухов, да. В заключении сказано, что удары камнем оглушили Фетисова, но не больше. А вы, предоставив Николаю лодку, приняв участие в утоплении — простите мне этот канцелярский стиль, — тем самым… В общем, вам теперь рассчитывать на полную безнаказанность трудно. И самая малая неточность в показаниях приобретает большое значение.

— Понимаю, — кивнул Сухов. Он тяжело вздохнул, потер ладонями лицо, будто смывая с него неудачный грим.

— Отлично! Готов записывать чистосердечные показания.

— Значит, так… В тот день я пришел домой немного раньше обычного и отправился на берег — думаю, поужу маленько, может, чего поймаю на ужин. Черви у меня всегда приготовлены, удочки тоже, так что собрался в пять минут. Недалеко от того спуска у меня свое место в камышах, я всегда там ловлю… и подкормку оставляю, приучаю рыбу к заводи…

— Это возле откоса? — уточнил Демин.

— Да, метрах в пятидесяти. Ну что, забираюсь я обычно в камыши и сижу там тихонько, с берега меня не видно, только с воды можно заметить, да и то, если очень близко подойти.

— Так, это ясно. О рыбалке хватит.

— Ну что, уже темнеть начало… Слышу — голоса, но внимания не обращаю. Мало ли… Может, ребята пришли бутылку распить, пивком побаловаться… Разговоры у них, конечно, после этого идут на повышенных тонах. Потом вроде тише стало, начал я домой собираться. Свернул лески, в сетку несколько рыбешек положил, выхожу из камышей и обмер… Один на земле лежит, а второй его булыжником по голове колотит.

— Это был Николай?

— Он. Едва меня увидел, подбежал, схватил за грудки, трясет, сам страшный, вся морда в крови! Что-то кричит мне, а я никак понять не могу. Вижу, он чего-то от меня требует, наконец дошло… Если, говорит, продашь, то рядом уложу. Начал об меня руки вытирать, чтоб я тоже в крови оказался, чтобы не отвертелся. А потом потребовал на руки слить… у меня ведерко было с рыбой, ну что, рыбешек я, конечно, выплеснул в речку, зачерпнул воды. Он умылся, немного в себя пришел и говорит мне, что это, дескать, не он убил того человека, а я… Чтобы еще больше меня припугнуть. Ну что, пошли ко мне домой, я принес воды, помог ему отмыться… А потом он сказал, что нам нужно спрятать того человека, потому что когда его найдут, то сразу догадаются, кто это сделал.

— Понятно. А теперь, Сухов, ответьте, зачем вы ходили на берег перед тем, как явиться с повинной?

— Мои удочки там остались… У нас в поселке многие знали, какие у меня удочки… И сразу было бы ясно, что я там был…

— Нашли удочки?

— Нет, их кто-то взял.

Сухов вышел из кабинета разбитым. Ныло под лопатками, руки бессильно и тяжело лежали в холодных карманах плаща. Он не замечал мелкого частого дождя, от которого его волосы быстро намокли и повисли вдоль лица, не видел проносящихся у самого тротуара тяжелых грузовиков, обдающих его брызгами. Время от времени он начинал тереть себе щеки, лоб, будто у него онемело лицо. Сжав мокрые кулаки, закрыв глаза, он старался мысленно перенестись в ту ночь. И увидел, снова увидел, как в сумеречном свете фонарей шевельнулась рука лежащего в лодке человека. И Сухов явственно услышал плеск воды, сопение Николая, мягкие шлепки волн о борт лодки. И до него донесся нежданный звук — слабый, безнадежный стон человека, который слушал их, понимал, что его ожидает, и делал немыслимую попытку спастись, дать знать, что он жив… Николай засуетился, стал что-то говорить излишне громко, и Сухов поддержал его в этой суете, в ненужном и пустом разговоре, поддержал, боясь снова услышать стон…

Да и слышал ли он его? Тогда ему могло показаться все, что угодно…

Открыв глаза, Сухов увидел, что сидит на берегу и серые волны плещутся у самых его ног. Руки были перемазаны вязкой глиной, на туфлях налипли бесформенные комья. Значит, он скатился вниз от автобусной остановки, точь-в-точь как две недели назад по этому же склону скатились те двое…

Сухов вошел в воду и принялся очищать туфли от налипшей глины, а когда вышел на берег, то увидел, что теперь они покрыты черным илом, грязь набилась в туфли, при каждом шаге хлюпала, но он как-то забыл об этом и побрел по скользкой после дождя тропинке к своему дому.

— Пузыри… Вот почему было столько пузырей, — пробормотал Сухов.

Наступили сумерки, на улицах вспыхнули желтоватые фонари, и булыжная мостовая заиграла, засверкала рыбьей чешуей.

— Отстань! — бросил в темноту Николай и прибавил шагу. Он свернул в какой-то переулок и, втиснувшись в каменную нишу, оглянулся. Никого не увидев, бегом пересек двор, миновал мусорные ящики и оказался в другом квартале. Не раздумывая, вошел в телефонную будку. Из нее хорошо был виден двор, часть улицы, автобусная остановка. Подождав несколько минут, Николай осторожно вышел из кабины и быстро пошел вдоль улицы.

У кафе он был точно в назначенное время, перед самым закрытием. Борис сидел на своем обычном месте. И как всегда, на полу, у стенки, в ожидании назначенного часа стояла бутылка водки. Значит, все в порядке, ничего не отменяется.

Николай подошел к Борису сзади, с силой хлопнул его по плечу, хмыкнул, откровенно радуясь встрече, и сел напротив.

— Брек! Ты почему не испугался? — спросил он.

— Мне сегодня нельзя пугаться, — снисходительно улыбнулся Борис. — И тебе тоже. Я тебя увидел вон в то зеркало, — Борис показал на отражение в оконном стекле.

— Ну ты даешь! — восхитился Николай. — А что с ней будем делать? — он кивнул под стол.

— Понимаешь, — произнес Борис, изогнув бровь в грустной задумчивости, — ее судьба, мне кажется, решена… Выпьем стерву, — он поднял с пола бутылку, не торопясь открыл.

Николай, едва взглянув на водку, страдальчески сморщился.

— Ничего, Коляш, ничего! Ко всему можно привыкнуть! А кое к чему привыкнуть просто необходимо. Уж коли кто-то позаботился о том, чтобы мы с тобой появились на белом свете, то нам с тобой ничего не остается, как жить… верно?

— Похоже на то.

Борис, подняв свой стакан, задержал его в руке. Стакан оставался неподвижным. Выступающая над срезом стакана водка даже не вздрогнула. Николай так не смог. У него водка тут же перелилась через край, потекла по пальцам. И Николай, словно признав свою неполноценность, улыбнулся, взглядом торопя Бориса выпить.

— Я что хочу сказать… — Борис задумчиво посмотрел на Николая. — Уж коли нас произвели на свет, не спросив нашего согласия, то пусть и теперь не вмешиваются, пусть уж потерпят наше присутствие.

— Кто?

— Люди, — улыбнулся Борис. — Вперед, Коляш! — И он выпил до дна. Так же не торопясь, взял бутерброд с ветчиной, понюхал его и сунул в рот. И только тогда выдержка изменила ему — жевал он жадно, глотал, не прожевывая. Но через минуту Борис снова был спокоен и ироничен, с насмешкой смотрел, как чуть не поперхнулся Николай.

— Ну что, пора?

Борис не ответил, хотя действительно уже пора было выходить. Он еще раз показал, что, в конце концов, ему решать — идти или ждать.

А Николаем вдруг овладело нетерпение, ему хотелось побыстрее выйти из кафе, скрыться от яркого света, исчезнуть в темноте. Он обеспокоенно оглянулся, а заметив в дальнем углу парня, повернул свой стул, чтобы тот не узнал его, если оглянется.

— Ты чего засуетился? — спросил Борис. — Знакомый?

— Показалось. Может… затылок… Отстань! — вдруг резко сказал Николай.

— Что? — удивился Борис.

— Да я не тебе… себе! Понял?! Себе сказал! Ну, что еще?!

— Ну, себе так себе, — примирительно сказал Борис. Пропуская Николая вперед, он смерил его недоуменным взглядом.

Но на улице Николай ощутил полнейшее безразличие ко всему, что может с ним случиться в этот вечер. В движениях его, в походке проступила расслабленность многоопытного человека, которому предстоит то, что он делал в жизни много раз. Работа предстояла несложная — унести с мебельной фабрики десяток комплектов разборных стенок. Их уже подготовили и сложили у небольшого окна. Решетка легко снималась, поскольку все шурупы, которыми она крепилась, заранее вывинтили. Опасность заключалась в том, что стенки предстояло пронести через ярко освещенный двор фабрики, почти на глазах у сторожа, сидевшего на проходной.

Прислонившись к борту машины, Николай молча слушал путаные объяснения водителя, который должен был увезти стенки. Борис что-то уточнял, переспрашивал, убегал в темноту, снова возвращался, и Николай смотрел на него даже с жалостью. От преклонения не осталось и следа. Зато появилось нечто новое — Николай хотел попасться. Во всяком случае, такая вероятность его не пугала. Может быть, за этим стояло безразличие к себе, но, подумав так, Николай решил, что нет, не безразличие. «Там-то уж точно не найдут!» — мелькнула злорадная мысль.

Стоя у борта машины в полной темноте, вдыхая запахи бензина, поздней осени, долетавший с фабрики дух пропаренного дерева, он понял: что бы ни случилось ночью, он останется спокойным. В эти минуты ему были смешны и водитель, и Брек, их железный Брек, с изящными и значительными манерами, и тот неизвестный ему сообщник, который будет подавать комплекты в окно. Конечно, он трусит сейчас там, в цехе, прикидывается, что работает, что занят, а сам только и делает, что шныряет глазами по сторонам.

И Николай вдруг осознал, что сильнее этих людей, что готов идти дальше их, готов большим рискнуть. Но когда он понял это, исчезло безразличие к себе, захотелось, чтобы все кончилось хорошо. Только хорошо, несмотря ни на что, потому что, если они попадутся, его превосходство потеряет всякий смысл — скамья подсудимых всех уравняет. И он начал с интересом прислушиваться к указаниям водителя, прикинул расстояние до цеха, ширину освещенной полосы и даже спросил о тяжести комплекта — это был единственный вопрос, который он задал.

— Ладно, — прервал Николай очередной вопрос Бориса. — Все ясно. Только вот что, — он повернулся к водителю. — Ты остаешься здесь. Таскаем мы с Бреком. Но сторожа, если он появится, берешь на себя. Понял?

— Да-да! Ты уж постарайся… Коляш правильно говорит, а то, понимаешь, что получится…

— Решили! — перебил Николай, и Борис послушно замолк. — Пошли, что ли?

Николай первым протиснулся в щель забора и, не оглядываясь на Бориса, медленно пересек залитую светом полосу и вошел в тень деревьев.

— Погоди, куда ты несешься?! Осмотреться надо! — отчаянно шептал Борис, не решаясь перейти через освещенное место.

Николай не ответил. Глянув в сторону проходной, он увидел, что сторож склонился над столом — его хорошо было видно в маленькое квадратное окошко. Не пригибаясь, мягкими широкими шагами, через негустые деревья Николай приблизился к цеху, нашел нужное окно, заглянул. И сразу же там, за рамой, возникло движение, щелкнули запоры, окно распахнулось, и из темноты возникло незнакомое тощее лицо с открытым ртом — парень дышал тяжело и хрипло. Оказывается, он поднимал перевязанную связку полок. Едва на подоконник лег один конец пакета, Николай передвинул его к себе, парню стало легче, и он, едва ли не из последних сил, подмигнул. Николай оглянулся и увидел, что Борис все еще по ту сторону освещенной полосы — он попросту трусил. И тогда Николай сделал то, чего сам не ожидал: оставив связку на подоконнике, он пересек освещенную полосу, взял Бориса за руку и, как мальчишку, повел за собой к раскрытому окну, прекрасно понимая, что тот никогда ему этого не простит.

— Пижонишься?! — прошипел Борис, когда они уже были в темноте.

— Ладно, потом поговорим. Бери… Взял?

И пошел впереди, понимая, что так будет лучше — Борису ничего не останется, как следовать за ним. Николай лишь на секунду замешкался, взглянув в сторону проходной. Ощущая тяжесть полированных досок, он шел, улыбаясь, понимая, что низкорослому Борису сейчас гораздо тяжелее — Николай расчетливо взял себе легкий конец пакета. Так же размеренно он вошел в темноту, безошибочно нашел лаз в заборе и, увидев замершего в ожидании водителя, просунул ему конец связки.

— Бери! — а сам отошел в сторону, предоставив Борису и водителю самим поднимать пакет в кузов.

Сторож заметил их, когда они несли седьмой пакет. Метнулась его тень в окне, сторож приник лицом к стеклу и тут же, убедившись, что ему не показалось, что в самом деле освещенную часть двора пересекают двое с грузом, бросился к двери.

— Быстрей! — сказал Николай. — Заметил!

— Кто? — Борис задохнулся от одного только вопроса.

И тут темноту пронзила трель свистка, еще более резкая оттого, что оба знали — это им, из-за них. Они успели добежать до забора и просунуть пакет, но подхватить его было некому — водитель уже заводил мотор. Тогда Николай сам протиснулся в щель, взял связку с противоположной стороны и протащил доски. Забросить их в машину не удалось — сторож уже пролезал в дыру. Тогда Николай, оставив пакет, как-то замедленно, будто обреченно, подошел к забору и в тот момент, когда сторож занес ногу над перекладиной, изо всей силы ударил его кулаком в лицо. Охнув, старик опрокинулся навзничь.

— Ну что, будем заканчивать? — спросил Николай. — Там еще три комплекта осталось.

— Какой заканчивать?! — ужаснулся водитель. — Ты что, обалдел? Сматываемся! — Он так рванул машину, что Николай с Борисом едва успели уже на ходу забраться в кузов.

А потом, глубокой ночью, когда затих вдали гул грузовика, когда этот гул затих в них самих и руки перестали дрожать от усталости, они остановились у дома, где жил Николай. В подъезде Борис отсчитал двести рублей.

— Не много?

— Многовато, конечно, — согласился Борис, обретая привычную снисходительность. — Но ведь это плата не только за труд.

— А за что еще?

— За страх, за сторожа, за готовность и в будущем выручать друзей… А?

— Поживем — увидим, — ответил Николай. — Пока.

— Пока, — раздумчиво протянул Борис. Когда Николай был уже на третьем этаже, до Бориса донеслось чуть слышное: «Отстань!»

Николай вошел в квартиру, в темноте разделся и, хотя знал, что мать не спит, она никогда не засыпала до его возвращения, к ней не заглянул. Лег в разобранную постель, поглубже втиснул голову в подушку, долго искал позу поудобнее, словно готовился к тяжелому, но привычному испытанию. А едва решился закрыть глаза, из зеленоватой вязкой глубины на него сразу пошли мелкие пузыри. Приближаясь, они становились крупнее, округлее, и наконец среди них возникло светящееся пятно. Оно подрагивало, меняло очертания, но прошло еще несколько секунд, и на нем появились черты человеческого лица…

А наутро мать долго рассматривала врученную ей сыном пятидесятирублевку, потом сидела просто так, забыв, что давно держит зеленоватую бумажку, а очнувшись, положила деньги на кухне под клеенку, будто ощутив исходящую от них нечисть. Про себя она решила, что долг отдаст через несколько дней, словно за это время исчезнет исходящий от денег запах опасности и бесчестья. Вот пусть пропитаются духом кухонного стола, породнятся с этим жильем, и, может, тогда у нее появится право тратить их…

Последнее время мать стала замечать, что с Николаем что-то творится: он не всегда мог сообразить, что ответить, иногда плачущим голосом разговаривал с кем-то, она входила в комнату, но там, конечно же, никого, кроме него, не было. Но глаза Николая, она это хорошо видела, были глазами затравленного человека.

Когда на следующий день Николай пришел домой пьяным, в перепачканной одежде, мать решила почистить его брюки и случайно обнаружила в них пачку десяток. Деньги она не тронула и брюки, не вычистив, положила на место, чтобы сын не догадался, что она знает о его тайне. А сама, едва дождавшись, пока Николай выйдет из дому, собралась и пошла к участковому.

— К тебе пришла, Михалыч, — сказала тихо и скорбно.

— Вижу, — участковый был сверстником Николая. Когда-то они вместе гоняли мяч во дворе, бегали на танцы, но потом дороги их разошлись, и теперь, случайно встречаясь иногда, они поглядывали усмешливо и настороженно, словно чувствуя друг в друге противника. — В чем дело, Нина Петровна?

— В Николае дело, в чем же еще…

— Так, — проговорил участковый удовлетворенно, будто и не ожидал иного… — Слушаю.

— За помощью пришла… Неладно с Николаем.

— Знаю, — сказал участковый.

— Что знаешь? — насторожилась мать.

— Дружков его знаю, дела с ними имею… С самим сталкиваться не приходилось, повода не было, но думаю, за этим дело не станет.

— Ты вот что, Михалыч, — забеспокоилась мать, — ты не торопись со своими выводами нехорошими, не торопись. — Она посмотрела в его молодое, с мелковатыми чертами лицо, на котором сейчас боролись строгость и растерянность. Участковый не знал, с чем пришла мать, вдруг расскажет о грехах Коляша, попросит дело замять… — Ты вот его новых дружков знаешь, а мне не сказал. А ведь мы оба за Николая отвечать должны… Я как мать, а ты по долгу службы. Чую, беда близко, — вздохнула женщина. — Мается он будто… Не работает… Выпивать стал… Жена ушла от него…

— Слышал. Он так и не нашел ее?

— Коли б она была дома — все бы по-другому шло. Он же без нее места себе не находит…

— А когда вместе были, Любаша себе места не находила! — сказал участковый. — Сам слышал, как похвалялся в пивной… Кто-то спросил его, не будет ли жена пилить, когда вернется… Знаете, что он ответил? Пятки, говорит, мне будет она лизать лишь за то, что вообще домой приду.

— Может, и говорил, — согласилась женщина. — А когда приходил, так сам готов был ей пятки лизать. Среди дружков он, конечно, горазд покуражиться, а без нее вот пропадет… Я чего пришла к тебе… Вызвал бы ты его, постращал маленько, карточку б на него для виду завел какую, а?

— На него уже есть карточка. Настоящая. Не для виду, — со злым наслаждением произнес участковый, и было в его голосе такое, что мать поняла: немало ее сын досадил своему бывшему дружку. — Был он у нас, — продолжал участковый. — Беседовали мы с ним.

— И что же?

— Хиханьки-хаханьки, а у самого глаза бегают… Где-то он уже нашкодил, дело ясное. Вот и мечется, боится. А водки надерется — хорохорится. Звонил мне как-то, спрашивал — не хочу ли повышение по службе получить… Могу, говорит, помочь…

— Что же делать-то… Хоть бы Любаша нашлась, он поугомонился бы, успокоился…

— А что Любаша? — участковый встал, прошелся по кабинету, четко печатая шаг, одернул китель, снова сел. — Ведь он измывался над ней.

— Было, — покорно согласилась женщина. — А и любил он ее… Бывало, задержится она где в очереди или сына из сада забирать пойдет, так Николай бегает-бегает по комнате, а потом картуз на голову и за ней. Вернутся веселые оба, смеются, с дитем тешатся…

— Думаете, тосковал по ней? Спешил помочь сумки домой тащить? — нервно усмехнулся участковый. — Боялся, что остановится на улице с кем-нибудь словом перекинуться. Он ведь не мужем ей был, а хозяином. И вдруг самая нужная вещь уходит… Вот и бесится, что не по его вышло.

— Ты вот что, — строго проговорила женщина, — ты все это на суде скажешь, когда он будет, суд-то… А пока человека спасать надо. Не убийца все-таки, не злодей… А слабости, они хоть у кого есть… У тебя, что ли, их нету? Ну любил он ее не так, как положено… А как положено? Прошел бы год, второй, и все было бы как надо… Может, по линии милиции Любашу-то разыскать? А?

— А зачем ее разыскивать? Зачем человеку жизнь портить? — протянул участковый с улыбкой. — Ей зачем жизнь портить? Ну найдем мы ее, поедет он за ней, привезет вместе с сыном… А дальше? Девка не дура, видит, что он… ну, что он? Одеться может видно, знает, какие штиблеты носить до обеда, какие после… И все. Зачем он ей? Лодырь. Пьяница. Дебошир.

— Без отца рос, — вздохнула женщина. — Ты вот штиблетами его попрекнул, а он, пока школу не кончил, и не знал, что такое штиблеты, я у сапожников обноски покупала… Они соберут на свалке, починят, почистят и таким, как я, за трояк продают… — Женщина, не сдерживаясь, заплакала.

— Ладно, Нина Петровна, договорились, — решился участковый. — Вызовем его повесткой по всей строгости и продуем мозги как следует. Сегодня же все сделаем.

— Вот за это спасибо, вот это разговор у нас с тобой по делу. — Она поплотнее затянула теплый платок, застегнула верхнюю пуговицу пальто. Оно было такого неопределенного цвета, что участковый невольно подумал — не покупает ли она себе и одежду у старьевщиков?

— А ведь хороший парень был! — воскликнул он. — Веселый, заводной, всегда для друзей все что угодно сделает!

— Он и сейчас для друзей что угодно сделает, — печально сказала мать. — Только вот друзья у него того… Не больно… Другие у него нынче друзья, и нужды у них другие… Так я надеюсь, Михалыч, не подведи старуху. Нехорошо старух-то подводить, — она грустно улыбнулась.

Вынув повестку из почтового ящика, Николай долго рассматривал ее, вчитывался в трафаретные предупреждения, примечания, указания. И все яснее понимал — надо бежать. Если вызывают повесткой, рассуждал Николай, то дело еще не настолько срочное, чтобы выпрыгивать в окно, во всяком случае, есть время до завтрашнего утра. Пронюхали все-таки… Неужели стенки? Или Сухов… Прибегли к повестке… Значит, знают немного. Но есть у них подозрения, конечно, есть. А раз так, то бежать просто необходимо.

И, укладывая в сумку бритву, складной нож, прочую мелочь, Николай неожиданно осознал — побег ему нравится. В душе словно отпустило, и, зная, что будет дорога, смена мест и людей, он ощутил душевный подъем и чуть было не прозевал момент, когда вернулась мать. Когда она опять вышла куда-то, Николай быстро осмотрел все тайнички и, найдя под клеенкой знакомую пятидесятирублевку, сунул ее в карман. Извини, мамаша, но что делать.

Он вырвал из тетрадки листок бумаги и быстро написал несколько строк… «Эхма! Дела необыкновенной срочности и важности вынуждают меня на несколько дней, а может быть недель, покинуть родной дом. Буду писать, буду звонить. Ты уж не имей на меня зуб, ладно? Денежку под клеенкой с твоего позволения взял. Сама понимаешь — дорога. Обязуюсь вернуть с процентами. Твой непутевый».

— Вот такушки, — проговорил он с печальной улыбкой. И, посмотрев на записку со стороны, почувствовал себя уже в дороге, и уже мелькали перед его глазами станции, города и люди.

По улице он шел легко и пружинисто, улыбка блуждала на его губах, ноги, обтянутые джинсами, были сильны и надежны, желтый свитер плотно прилегал к груди, а распахнутая куртка позволяла всем убедиться в том, что медная пряжка на широком поясе идет и джинсам, и свитеру, и ему самому.

— Вот такушки, — громко сказал Николай, когда поезд дернулся и знакомые крыши домов поплыли, поплыли назад, в прошлое. Он быстро познакомился с двумя девушками, которые ехали с ним в одном купе, рассказал, что он студент-заочник, едет сдавать какие-то экзамены, что фамилия его не то Петров, не то Иванов, а глубокой ночью, когда девушки робко намекнули, что пора, дескать, спать, он вдруг понял, что все эти часы тянул время, оттягивая момент, когда ему придется лечь на полку и закрыть глаза. И убедиться, что опять под тихое бульканье пузырьков поднимется к нему из глубины белое спокойное лицо…

Почти всю ночь простоял Николай у окна, рассматривая себя в черном стекле. На остановках он выходил из вагона, прогуливался по пустынным гулким перронам, вдыхая знакомые запахи вокзалов. Поезд трогался, он уже на ходу впрыгивал в вагон и, не обращая внимания на ворчание проводницы, опять шел к своему окну. И лишь к утру понял, куда едет.

Да, летом здесь повеселей, подумал Николай, разглядывая белые, расплывающиеся в осеннем тумане хатки, голые деревья, жидкое месиво дороги. Он гостил здесь с Любашей вскоре после свадьбы.

— Ну, теща, набирайся духу! — Николай растянул губы в широкую улыбку и толкнул низкую дверь. На него дохнуло иной жизнью, и, может быть, только теперь, ощутив запах навоза, сушеных трав, парного молока и сотен других неуловимых и неразличимых сельских запахов, он остро почувствовал, как далеко забрался. И даже немного оробел, понимая, что рассчитывать на радостный прием не приходится, что Любаша, конечно же, расписала родителям свою жизнь и причины, которые заставили ее удариться в бега от любимого мужа. Но Николай взял себя в руки, улыбнулся простовато и доверчиво, зная, что не у каждого язык повернется сказать грубое слово человеку, улыбающемуся так открыто…

— А вы не ждали нас, а мы приперлися! — нараспев протянул Николай, входя в хату. Увидев, что старики дома и, судя по всему, только начали обедать, он мгновенно преобразился. — Есть хочу, помираю! Дайте поесть, а, Екатерина Степановна!

— Боже! Петро! Ты глянь, кто пришел! — Теща всплеснула руками, вскочила.

Николай тут же обхватил ее поперек туловища, приподнял несколько раз, потом подошел к старику, расцеловался, похлопал того по сухим, тощим лопаткам, что-то сказал о фотографиях на стене, где он снят с Любашей и сыном, громко крякнул, увидев, что тесть вносит бутылку с самогоном. И все говорил, говорил, отодвигая момент, когда ему придется сказать, зачем он, собственно, приехал. Николай шумно плескался, когда теща сливала ему на руки, хохотал, а оглядываясь на старика, не мог не видеть его настороженности. Да, он сразу понял, что его опасаются, ждут, когда скажет главное…

— Ну ладно… Садитесь, — проговорил в усы тесть и, громадной, темной ладонью обхватив бутылку, разлил зелье в стаканы.

Николай восторженно охнул, окинув взглядом стол.

— Ваше здоровье, Петр Спиридонович! Ваше здоровье, дорогая теща! — и торопясь, выпил до дна, чувствуя, что его трезвый запал кончается, что еще немного — и он не сможет так простецки суетиться и тогда придется взглянуть старикам в глаза прямо и серьезно. Выпив, быстро глянул на бутылку, прикинул, что там хватит еще на три-четыре тоста, и вздохнул с облегчением.

А тесть, заметив взгляд Николая, брошенный на бутылку, стыдливо опустил глаза — понял, что гость хочет напиться. Это было знакомо, значит, все остается по-прежнему, значит, дочка права, и поступила она справедливо. И старик взял бутылку узловатыми пальцами, снова налил в стаканы, поймав на себе благодарный взгляд гостя.

Захмелевший Николай уже смелее посмотрел на подобревшего старика, на все еще встревоженную тещу. Его улыбка перестала быть нервной, расплылась, стала естественней и печальнее. Расслабившись, он потянулся было к бутылке, но старик спокойно отставил ее в сторону.

— Погоди, — сказал он. — Сначала скажи — с чем приехал?

— Да вот, думал, Любашу застану у вас…

— Не, она в Москве. На заводе работает.

— На каком?

— Бог ее знает… Там много заводов.

— А живет где?

— В общежитии. Ничего живет. Комнатка на троих, но хорошая комната, светлая.

— Пишет? — спросил Николай почти беззаботно.

— А как же… Все как есть пишет, про знакомых спрашивает…

— Но на конверте же адрес есть? — спросил Николай с такой небрежностью в голосе, с таким вымученным спокойствием, что старик сразу догадался: вот он, главный вопрос.

— Нет, — сказал он. — На главпочту пишем. Говорит, в общежитие поздно письма приносят, да и пропадают иногда — ребята озоруют.

— А пацан с ней живет? В общежитии?

— Нет, здесь пацан. В деревне. У нашей родни… Там детей полная хата, вот и он там… Со стариками чего ему делать… Посмотреть хочешь?

— Можно… Отчего ж не посмотреть на своего-то…

— Сейчас Катерина приведет, — тесть выразительно посмотрел на жену, и она тут же, встав из-за стола, начала одеваться, опасливо поглядывая на Николая. И, уже выходя из темноты сеней, опять бросила на него подозрительный взгляд.

— Ты вот что, хлопец, скажи — с чем приехал? О Любаше узнать? — спросил старик напрямую, когда они остались одни.

— Ну! — кивнул Николай, чувствуя, что и в нем поднимается недовольство.

— Оставь Любашу. Не сложилось у вас. Не будем толковать, кто виноват. Ушла она от тебя. Ушла. Что же ты хочешь, силком ее затащить к себе? Не выйдет. Другая тебе жена нужна. Такая, чтоб в руках тебя, шалопута, держала, чтоб ты и пикнуть не смел. Вот. А Любаша командовать не любит. Но и не потерпит, чтоб ею помыкали. Ты не сможешь жить с нею, и не от тебя это зависит, таким тебя слепили… Может, думаешь, ушла она, чтоб попугать, а потом снова вернуться? Нет. Она и нам адрес свой не оставила — знала, что ты приедешь. Видишь, в этом деле и нам не доверяет. Вдруг, думает, мы со старухой разжалобимся да и выдадим ее. Оставь девку. Ну, найдешь ты ее, вернуться уговоришь, снова под одной крышей заживете… А ведь не простишь ты ей этого побега, чуть что — попрекать будешь. А она попреков терпеть не станет.

— Попытка не пытка! — Николай беззаботно махнул рукой.

— Смотри, — холодно сказал старик. — Только вот что я тебе еще скажу… Сюда больше ездить не надо. Породниться нам не удалось, разные мы люди. Не надо ездить, — повторил старик, твердо глядя Николаю в глаза.

— Это что же, и пацана мне уже видеть нельзя?

— Не знаю. Как решит суд. Я бы не позволил.

— Так, — озадаченно протянул Николай, — значит, и до суда дело дошло…

В сенях послышалась возня, дверь открылась, и вошла теща, подталкивая перед собой мальчишку в длинном пальто и теплом платке, повязанном по-женски. Недоуменно озираясь, он посмотрел на Николая и потупился.

— Ну, здоров, Коляш! — Николай присел перед сыном, наклонился, чтобы старики не видели его лица — не владел в эти минуты Николай своим лицом. — К мамке поедем?

Мальчик, не поднимая головы, кивнул.

— А как же дед с бабою? Отпустят? Нет, наверно, не отпустят, — спохватился Николай. — Тогда мы лучше с мамкой к тебе приедем, ладно?

— А что ты мне привез? — мальчишка в упор посмотрел на отца.

— Тут я, брат, оплошал, — откровенно сказал Николай. — Оплошал, прости великодушно! Подарок за мной. Говори прямо, что привезти?

Сын взглянул Николаю в глаза и отвернулся. Что, мол, говорить, все равно не привезешь.

— Да, Коляш, — протянул Николай, — не верят нам с тобой, не верят. — Он подсел к столу, налил себе дымчатого самогона, прикинул оставшееся и выпил, уже не ощущая его крепости. — Так, значит, больше к вам не ездить? — с вызовом спросил Николай. — Ну что ж, придется стороной объезжать, а, Коляш? — Николай с пьяной неуклюжестью повернулся к сыну и увидел, что того уже нет — теща тихонько вывела его во двор и быстро-быстро повела прочь, опасаясь, видно, как бы зять не вздумал увезти его.

— Так, — протянул Николай, опять берясь за бутылку. — Пахана напоили, а пацана спрятали! — Он захохотал, но тут же смолк и уставился на занавеску, которая отгораживала другую комнату. — Кто там? — спросил он.

— Никого, — старик с удивлением посмотрел на Николая.

— Точно никого?! — Николай поднялся, его бросило в сторону, но он удержался на ногах, тяжело прошел к занавеске и с силой отдернул ее. В комнатке действительно никого не было. — Ладно, — проговорил Николай, возвращаясь на место. — Пусть так, пусть никого… Я, правда, не заглядывал под кровать, а наверно, стоило бы, а? — Он посмотрел тестю в глаза, будто хотел уличить того во лжи. — Ладно, сделаем вид, что поверили… Так, говоришь, не ездить больше? Другими словами, убирайся, Коля, ко всем чертям… Я правильно понял?

— Правильно, — кивнул старик. — Все как есть правильно, — лицо его оставалось неподвижным. Видно было, как нелегко давались ему эти слова, не привык он так разговаривать с людьми.

— Ну что ж, батя… — на губах Николая блуждала благодушная пьяная улыбка. — Другой бы плакал, что теряет такого вот родственника, такого прекрасного самогонщика, а я нет, я человек простой… Мне сказано, я — сделано… Верно? Ну ладно, не будем… Расстанемся или сделаем вид… В общем, как самые близкие родственники… Ты не против? Ну, тогда, будь добр, угости напоследок моченым яблочком, я знаю, у тебя всегда есть моченые яблочки… тут в бутылочке кой-чего осталось, выпьем на посошок, а?

— Ну что ж, — вздохнул старик, — коли так… Пусть по-твоему… — Он поднялся, на ходу снял с гвоздя шапку и, пригнувшись, вышел. В окно видно было, как старик под мелким осенним дождем побежал к сараю.

— Вот такушки, — удовлетворенно проговорил Николай.

Быстро пройдя во вторую комнату, он открыл платяной шкаф, просунул руку вглубь и, нащупав в темноте вытертое стариковское пальто, скользнул пальцами во внутренний карман — еще по прошлому приезду Николай знал, что там старик хранит деньги. И сейчас они оказались на месте — плотный сверток размером с пачку сигарет. Николай сунул его в карман, закрыл шкаф, осмотрелся — не осталось ли следов, вышел из комнаты, попридержал занавеску, чтобы не колыхалась, и только тогда позволил себе взглянуть в окно — старик закрывал дверцу сарая. В руке он держал небольшую мисочку с мочеными яблоками — они светились теплым летним светом. Николай сел за стол, подпер щеки кулаками и застыл. Дескать, сидел он вот так все это время и, не приди старик с яблоками, сидел бы до вечера. Тесть уже поставил яблоки на стол, сам сел напротив, а он все смотрел в стол, как бы не замечая ничего вокруг. И лишь когда старик взял бутылку, вроде очнулся.

— О! — оживился Николай. — Ну, давай, батя, на прощание… Не поминай лихом, нехорошо родственников поминать лихом, даже таких, как я… Давай! — и Николай выпил.

А тесть вдруг прослезился, начал вытирать ладонью глаза. Полез за платком, отряхнул его от табачных крошек, снова сунул в карман…

— Ты уж, Коля, того… Жизнь, она ведь, сам понимаешь… Не всегда как хочется…

— Ладно, батя, замнем для ясности. Эх, прости-прощай, село родное… В края дальние пойдет молодец…

— Послушай, у тебя как… В общем, ты извини, конечно, может, я не то говорю, но у тебя как с деньгами-то? А то ведь мне, старику, немного надо, могу подсобить? А?

— Да не мешало бы, — ответил Николай, но тут же, увидев, что старик направляется к маленькой комнатке, спохватился. — Не надо! — решительно сказал он. — Спасибо на добром слове, но не надо. Хватит и того, что пацан мой у вас живет… Не надо! — Николай остановил опять рванувшегося в комнату старика. — Есть деньги. С меня хватит. И провожать не надо. Сам доберусь. Дорогу знаю. В километре трасса — подвезут. Счастливо, батя!

Николай тоже растрогался, на глаза навернулись слезы, он искренне обнял старика, почувствовав и слабые его плечи, и тщедушность. И подумалось — а ведь недолго протянет, последний раз старика вижу…

— Екатерине Степановне поклон, скажи, что, мол, торопился, да и пацану объясни что-нибудь…

Во дворе Николай обернулся на прильнувшего к окну тестя, махнул рукой, растроганно махнул, будто от сердца отрывал.

Шагая по селу, Николай чувствовал растущее беспокойство, что-то мешало ему радоваться удаче. И даже хмель, который, казалось бы, должен придать уверенности, не действовал. Николай попытался понять, что с ним, откуда это беспокойство. И наконец догадался — оно исходило из тугого пакета в газетной обертке и мешало относиться к себе с восхищением, несмотря на то, что он так ловко облапошил занудливого старика. Надо было выкинуть нечто такое, что вернуло бы ему обычное отношение к самому себе… Николай оглянулся и увидел синее пятно почтовой вывески — он как раз проходил мимо почты. Отправить матери телеграмму? А что ей сказать? Что он жив-здоров? Глупо. Может, Сухову отбить пару теплых слов? Еще глупее. И тут Николай вспомнил о той трешке, которую дал ему на дорогу милиционер со станции. «Долги надо платить», — несколько раз повторил он где-то слышанные слова.

— Есть кто живой? — громко спросил он, входя в низкую дверь почты.

Из-за перегородки выглянула девушка.

— А вот ты-то мне и нужна! — сказал Николай и тут же устыдился: шутки не получилось. «Самогон виноват», — сокрушенно подумал он. — Перевод бы отправить… Можно?

— Отчего ж нельзя, если деньги есть! — засмеялась девушка.

Отойдя к залитому чернилами столу, Николай быстро заполнил бланк. В графе «отправитель» он, радуясь своей предусмотрительности, написал печатными буквами: «Сухов Евгений Андреевич». «Все правильно, — подумал Николай, — ведь милиционеру я представился Суховым».

— Три рубля? — удивилась девушка.

— Перебьются, — взяв квитанцию и не проронив больше ни слова, Николай вышел. Ему стало легче, но появилось другое — он вдруг вспомнил взгляд девушки, вспомнил удивление в ее глазах. Что-то в этом было…

Из-за поворота показался автобус, и Николай дурашливо сложил руки на груди, как бы заклиная водителя остановиться, потом воздел руки к небу, показывая, что идет дождь, и, кто знает, сколько ему еще мокнуть. Сквозь широкое ветровое стекло он увидел, как засмеялся водитель. Машина остановилась.

— Ну спасибо, друг! — воскликнул Николай, впрыгивая в автобус.

— Обсыхай, — протянул водитель снисходительно.

Автобус рванул с места и помчался по залитому дождем асфальту. Через минуту его уже нельзя было различить в туманной дымке.

Утром позвонил Кучин, и Демин разговаривал с ним, не успев раздеться.

— Привет, коллега, — мягко проговорил Кучин с обычной своей опечаленностью. — Встретиться бы, Валя! Ведь сговаривались…

— А что, давай! Сегодня!

— Нет, — с сожалением проговорил Кучин. — Тут меня клиент один дожидается уж несколько дней… Знаешь, я собрал некоторые данные… Так вот, статистика, столь уважаемая мною наука, говорит следующее: в большинстве случаев убийца и его жертва находятся между собой если не в родственных, то в весьма близких отношениях. Если уж быть точным, то в восьмидесяти семи случаях из ста они хорошо знали друг друга. Каково?

— Это не единственный вывод из такого исследования?

— Разумеется. У меня много выводов. Вот еще один: в большинстве случаев убийца не получает никакой выгоды за свое злодейство.

— Почему? Срываются его планы или же причина убийства бескорыстная?

— Как приятно поговорить с умным человеком! — хмыкнул Кучин. — Ты, Валя, сразу взял быка за рога. С одной стороны, преступник не может предусмотреть все последствия, а с другой — он и не рассчитывает на вознаграждение.

— Хорошо, — сказал Демин. — Давай еще один вывод, и заканчиваем… Меня ждет одна дама, попробую проверить твои откровения.

— Дама не должна ждать, ты прав… А что касается вывода, пожалуйста… Преступник обычно представляет внешние последствия преступления, худо-бедно предусматривает действия милиции, намечает пути отхода и прочие несложные вещи. Но не может предвидеть главного — что будет с ним самим после преступления. Он понятия не имеет, каким будет его отношение к людям, к себе, к тем вещам, которые до преступления имели для него значение. Если человек совершил убийство, то ты ищешь уже не того, каким его знали до преступления. Ты ищешь другого человека. И пока ты его не поймаешь, никто не может сказать, каков он ныне, каким стал… Значит, созвонимся?

— Заметано, — ответил Демин и положил трубку. Не успел он раздеться, как снова зазвонил телефон.

— Прошу прощения, опять Кучин. Валя, я забыл добавить одну вещь… После убийства меняется не только преступник, но и его жертва.

— Не понял! В какую же сторону меняется?

— В лучшую, Валя, в лучшую. Ну, счастливо! А то, я вижу, ты сердишься… Ты не сердись на меня, ладно? Ну, пока!

Демин подержал в руке трубку, недоуменно пожал плечами. Хм, жертва меняется в лучшую сторону? Очевидно, в глазах людей, его знавших. Можно сделать и другой вывод — мнение людей остается прежним, но говорить о человеке они будут уже более доброжелательно.

Демин решительно направился к двери, распахнул ее и увидел Фетисову.

— Прошу вас! — сказал он. — Входите, пожалуйста. Наталья Анатольевна вошла в кабинет, четко переставляя напряженные высокими каблуками ноги. Крашеные волосы были отброшены назад, темный костюм подчеркивал бледность лица. С любопытством оглядевшись, она потянула носом воздух, отчего ее ноздри дрогнули — что-то не нравилось ей в кабинете…

— Присаживайтесь, Наталья Анатольевна, — Демин показал на стул. — Когда я был у вас несколько дней назад, если вы помните… Поговорить подробно нам не удалось…

— Ну что ж, давайте исправим эту нашу оплошность.

Демин улыбнулся. Напористость, готовность отвечать, не дослушав вопроса… Скорее всего, это шло от уверенности в некоем собственном превосходстве. А каково было Фетисову? Он, судя по всему, не принадлежал к категории сильных личностей — рядовой геодезист, студент второго курса филологического факультета… Это должно шокировать ее, что, впрочем, не исключает и любви… И болонку любят.

— Наталья Анатольевна, простите… Вы не припомните…

— Я не припомнила ничего, что могло бы вам как-то помочь.

— Давайте договоримся выслушивать друг друга.

— Давайте, — Фетисова благосклонно кивнула. — У вас тут курят? — Она вынула из сумочки сигареты.

— Да, пожалуйста!

Демин подал Фетисовой зажигалку. Зажечь ее он не решился. У него вдруг возникло такое чувство, что перед ним сидит мужчина и подносить ему огонь вроде неловко. Фетисова курила, чуть отвернувшись от него, глядя в сторону окна… «Ба! Да ведь она профиль показывает! — удивился Демин своему открытию. — Ну что ж, профиль как профиль — нос с горбинкой, небольшой лоб, вполне приятных форм подбородок, правда, тяжеловат, но тоже вполне… да, еще эти бородавки… Но они совсем недавно могли быть милыми родинками».

— Скажите, не было ли у вашего мужа интересов, занятий, увлечений помимо дома, работы, университета? Другими словами — вся ли его жизнь вам известна?

— Разумеется!

— Когда Фетисов ушел в тот день, он ничего не сказал, ничего между вами не произошло? Поймите меня правильно, я спрашиваю об этом… Вы не заявили в милицию, несмотря на то, что вашего мужа не было дома целую неделю.

— Видите ли, он имел обыкновение иногда ездить к своим родственникам в Севастополь. Я полагала, что он уехал к ним и на этот раз.

— Если я правильно понял, Фетисов частенько отлучался на день, два, неделю и ничего вам при этом не говорил?

— Ну, нет, так сказать нельзя! Еще чего не хватало! Нет-нет, такого не было, чтобы он ушел из дому и ничего не сказал.

— Но в тот раз он ушел, ничего не сказав, и вы сочли это вполне естественным?

— Я вам уже объясняла, что не заявила, поскольку не хотела попасть в дурацкое положение! Не хотела, чтобы на меня показывали пальцем и говорили, что это, мол, та самая баба, которая своего мужа через милицию домой вернула!

— Наталья Анатольевна, мужа нет целую неделю, а вы ничего не предпринимаете — это настораживает. Ведь вы знали, что его и на работе нет! И вы спокойны?

— А кто вам сказал, что я спокойна? — Ее голос впервые дрогнул. — Почему вы так решили? Только потому, что я не бьюсь в истерике, не падаю в обморок, не слюнявлю платок? Вы к такому волнению привыкли?

«Тяжело, — подумал Демин. — Эта женщина не ответила, по существу, ни на один вопрос. Это связано с ее состоянием? Или дело в характере? А может, есть еще кое-что? Ведь она должна быть заинтересована в том, чтобы найти преступника… Но умалчивает… Уж не потому ли, что все это затрагивает ее самолюбие?..»

— Наталья Анатольевна, мы проводим большую работу, в дело втянуты десятки людей, делается все, чтобы найти преступника. Понимаю, для вас это слабое утешение, но что делать? Расскажите, пожалуйста, о Владимире Семеновиче… — Демин отложил ручку, давая понять, что разговор будет не для протокола.

Она не успела ответить — вошел Рожнов. Окинул взглядом Фетисову, чуть подольше посмотрел на Демина.

— Не помешал?

— Нет, Иван Константинович, присаживайтесь… Наталья Анатольевна, знакомьтесь, пожалуйста, это начальник следственного отдела.

Фетисова с достоинством кивнула, чуть посторонилась, пропуская Рожнова к свободному месту у стола.

— Продолжим, — сказал Демин. — Я просил Наталью Анатольевну рассказать о муже.

— Фетисов… — Она по-мужски потерла ладонью лоб, пытаясь сосредоточиться. — Фетисов… Это был прекрасный человек, семьянин, отец… Вы не поверите, но за первый год, с тех пор как у нас родился сын, я ни разу не встала к нему ночью. Ни разу! Володя мне не позволял. Представляете? Моя мама одно время приходила ухаживать за ребенком… Вы знаете, чем это кончилось? Володя выгнал ее. Он выставил ее за дверь, как выставляют старый шкаф.

— Она плохо относилась к ребенку?

— Нет. Она очень хорошо относилась к ребенку. И Володя заревновал. Представляете? Ему показалось, что сын к ней слишком привязывается… Это, конечно, глупо, но говорит о многом, не правда ли?

— Значит, ваш муж утром уходил на работу, вечером бежал в университет, ночью смотрел за малышом… и при такой нагрузке он выставляет бабушку из квартиры за то, что она привязана к ребенку?

— Представьте себе!

— Скажите, Наталья Анатольевна, а чем еще занималась ваша мама в квартире? Она только смотрела за ребенком или готовила еду, стирала, убирала?

— Она квартиру нам, простите за грубое слово, вылизала! — наклонившись вперед, со значением произнесла Фетисова. — Однажды возвращаемся, а у нас кухня как картина! Оказывается, мама пошла на стройку и привела двух девчонок-маляров. Они за два часа сделали невозможное.

— Она сама расплатилась с ними?

— Представьте!

— У нее большая пенсия?

— Нет, но ей помогают… Нас много — братьев, сестер…

— Как ваш муж отнесся к этой стороне деятельности тещи?

— Он был взбешен. Он решил, как мне кажется, что его уязвили малой зарплатой.

— Как он тратил деньги, легко?

— Не сказала бы. Он их старался вообще не тратить. С друзьями, я знаю, он вел себя иначе, но дома был весьма экономен. До скупости. Это, по-видимому, Север на него повлиял.

— Север? — Рожнов вскинул брови.

— Да. Он несколько лет работал бульдозеристом в Магаданской области. Поехал туда, так сказать, зашибить деньгу, но ничего не вышло.

— Бульдозеристы хорошо зарабатывают в Магаданской области, — задумчиво произнес Демин.

— Только не он! — категорично заявила Фетисова. — Что вы хотите, даже квартиру, в которой мы живем, оставила нам его бывшая жена!

— Вот так просто и оставила? — спросил Рожнов.

— Вот так просто и оставила. Ушла к новому мужу, весьма обеспеченному человеку, и сделала широкий жест… У Фетисова всегда портилось настроение, когда он вспоминал об этом.

— Скажите, а чем вы занимались по вечерам, к примеру в субботу, воскресенье?

— Ничем. Ребенок, уборка, кухня… Телевизор. Он очень любил смотреть телевизор. Пока на экране что-то движется — его не оторвешь. Показывают новую сенокосилку, сообщают о трубопрокатчиках, крутят старую кинокомедию, выступает детская самодеятельность — он смотрит. Очень любознательный человек был, — произнесла Фетисова без уверенности. — А часто он читал мне вслух Чехова, Лескова, Тургенева… Но не подумайте, что это было обычное чтение! — сказал она с вызовом. — Фетисов был врожденный стилист. Чувство языка у него было просто потрясающее! Вы не поверите — у Чехова он находил и неточные выражения, и неграмотности, да-да, не удивляйтесь! А однажды Володя для интереса отредактировал целую главу из Тургенева. И я, я не смогла с ним не согласиться. Его правка была безукоризненна. А что он делал с Достоевским! Страницы были черными после его правки!

— Чьи страницы? — не понял Демин.

— Достоевского. Но тот действительно… С точки зрения стиля… А Володя проявлял, как мне кажется, удивительную способность к литературе. Он все время стремился писать, посещал редакцию местной газеты. Его там очень уважали, бывали просто счастливы, когда он приходил к ним. Я подумала, что ему не хватает образования, чтобы написать нечто значительное, и заставила поступить в университет.

— Продвижение по службе его не интересовало?

— Нет. До чего доходило — когда заболел ребенок, то больничный для ухода за ним брала не я, а он. И с удовольствием сидел дома. С таким отношением к работе, согласитесь, трудно продвинуться.

— У вас много друзей?

— Не сказала бы. Институтских товарищей он стыдится, они кое-чего достигли, а он так до последнего дня и ходил с треногой… И потом, на пятом десятке друзьями трудно обзаводиться… на пятом десятке друзей начинают хоронить.

— Вы не могли бы рассказать о его последнем дне? — подал голос Рожнов.

— Простите? — переспросила Фетисова и повернулась профилем.

«Да у нее этот профиль прямо как визитная карточка!» — усмехнулся про себя Демин.

— Ваш муж ушел из дому в воскресенье, — терпеливо пояснил Рожнов. — Следовательно, последний день, когда вы общались с ним и знаете, как он этот день провел, — суббота. Вот я и прошу вас — расскажите о субботе. — Рожнов склонил голову набок и выпятил вперед губы, показывая готовность слушать.

— Суббота… — проговорила Фетисова задумчиво. — Суббота… Это был выходной день… Володя встал поздно, он всегда встает поздно, когда есть возможность. Полуночник, ложился во втором часу.

— Чем же он занимался до двух часов?

— Работал! — Фетисова посмотрела на него с недоумением. — Чем же еще можно заниматься до двух часов ночи? — Но тут же, уловив второй смысл в своих словах, она смешалась. — Да, он очень много работал — учился, сочинял короткие рассказы, их сейчас публикуют многие издания… Недавно, например, опубликовано такое его произведение… «Судя по манерам, произошел от обезьяны совсем недавно». Остроумно, правда?

— Итак, суббота, — напомнил Рожнов.

— Да, суббота… Встал он поздно, как я уже сказала. Позавтракал…

— Вы не вместе завтракаете?

— Обычно вместе, — быстро ответила Фетисова. — Но к тому времени, когда он поднялся, я уже позавтракала. Потом он смотрел по телевизору утреннюю зарядку…

— Что смотрел?

— Зарядку. Я же говорила, он очень любит телевизор. Потом… Потом я отправила его прогуляться с ребенком, потом он принес белье из прачечной, потом сходил в магазин. Что-то к обеду купил… Капусту, картошку, томат…

— А вы чем занимались в это время?

— Я проверяла работы своих учеников… И еще мне нужно было проведать маму… Когда я вернулась, он уже сварил что-то, и мы вместе пообедали… Потом он принес почту. Там было письмо из какой-то редакции о том, что его заметка устарела… Он очень переживал, тут же разобрал стиль этого ответа, уличил их в неграмотности, и это его как-то утешило… Потом он уложил ребенка и пошел прогуляться… Он всегда возвращался вовремя, но в субботу не явился ни через два часа, ни через четыре. А ушел где-то в три. Я запомнила время, потому что в три часа открывается наш магазин и он хотел зайти туда по своим делам.

— Простите, — Рожнов поднял указательный палец. — По каким делам?

— Господи, выпить мужик захотел… У него там свои приятели, они покупают бутылку на нескольких человек и треплются во дворе, пока их домой не затребуют. Когда я через некоторое время выглянула во двор, Володи не увидела. Около пяти я вышла во двор, обошла все беседки, столики, укромные уголки — Володи нигде не было. Около одиннадцати ночи, когда по телевизору стали передавать последние известия, вдруг заходит Володя… Да, они пришли около одиннадцати. — Кто они? — спросил Демин.

— Володя и этот парень… Я его видела впервые. Как я поняла, он не из Москвы. Ему негде было переночевать, и Володя затащил его в дом.

Рожнов недоверчиво посмотрел на Фетисову, потом перевел взгляд на Демина — как тебе, мол, нравится этот поворот?

— Как звали этого парня?

— Не помню… Коля… Толя… Что-то такое, непритязательное имя, простоватенькое… Да, конечно, его звали Николай, я вспомнила.

— Вы не могли бы описать его?

— Он показался мне молодым человеком невысокого пошиба. Впрочем, может быть, потому, что настроение у меня в тот вечер, сами понимаете, было не самым лучшим… На нем была светлая куртка, голова, разумеется, не покрыта…

— Почему «разумеется»? — спросил Рожнов.

— Потому что он был из этих модных мальчиков, уверенных в своем очаровании и превосходстве. Он и стеснялся, и извинялся, но все это так охотно, умело… Володя познакомился с ним тогда же, в субботу. Тот искал кого-то… Конечно, они выпили, и не один раз. Оказывается, все это время они таскались по городу по каким-то общежитиям…

— Значит, они не знали адреса человека, которого искали?

— Адрес? — Фетисова задумалась. — Да, получается, что не знали. Если известен адрес, то за час можно найти кого угодно, живи он хоть у черта на куличках… Да-да… Я вот сейчас припоминаю… Они искали этого человека в общежитиях. Если не ошибаюсь, где-то в районе Медведкова.

— Вы не припомните, о чем они говорили между собой, какими фразами обменивались? Может быть, они вспоминали что-то… Где были? Кого искали? Какие между ними были отношения?

— Нет, при мне никаких разговоров не было… Они возились с каким-то списком телефонов, что-то выписывали из телефонной книги…

— А как они относились друг к другу?

— Так, будто пробыли вместе несколько лет… Володя очень уж опекал Николая, похлопывал его по плечу, утешал, успокаивал.

— Николай о себе ничего не рассказывал?

— Нет… У него и возможности такой не было.

— Разве вы не ужинали вместе? — спросил Рожнов.

— Нет… Я оставила их вдвоем и ушла спать… А утром, когда я проснулась, их уже не было.

— Так, — Рожнов откинулся на спинку стула. — Получается, что вы, уважаемая Наталья Анатольевна, отпустили своего мужа с незнакомым человеком, а когда он не пришел ночевать, не явился и на следующий день — это вас не обеспокоило? Так?

Фетисова несколько высокомерно взглянула на Рожнова, повернулась к нему профилем, показывая прекрасный нос и поплывший подбородок, но Демин видел, что уверенность ее поколеблена. И вдруг у нее вырвался жест, поразивший Демина, — Фетисова пренебрежительно хмыкнула, поерзала на стуле и передернула плечами. И промелькнула в этом такая недалекость, что ему сразу стало понятно — это истиннее, нежели отработанные манеры образованной женщины.

— Это что же такое-этакое вы хотите от меня услышать, товарищ начальник следственного отдела? — чуть нараспев, чуть играя плечами и ерзая задом, спросила Фетисова. Она закинула ногу на ногу и подперла рукой щеку. И опять промелькнула вульгарность. Фетисова будто какое-то время притворялась, говорила чуждые слова, а потом ей это надоело. Она, казалось, стала еще ниже ростом, приземистей, а нагловатый тон пришелся так кстати позе, взгляду, словам, что отпали все сомнения — это ее тон, ее родная манера.

— Наталья Анатольевна, — мягко проговорил Рожнов. — Мы понимаем ваше состояние… И тем не менее, чтобы уж больше не возвращаться к этому… Вы сказали много теплых слов о своем муже… Это понятно. Но примеры, которые вы привели, меня не убедили. Вы утверждаете, что он был очень любознателен, и в доказательство рассказали, как он обожал смотреть передачи об утренней гимнастике. Простите, но мне кажется, это не любознательность, а леность. Духовная и физическая леность. Вы говорите, что у него врожденный талант стилиста и он даже редактировал Достоевского. А я спрашиваю себя — это талант или зависть к таланту? Двумя примерами вы показали мне, что ваш муж был ленив и завистлив. Далее вы утверждаете, что…

— Господи, я ничего не утверждаю, я просто говорю!

— Нет, Наталья Анатольевна, позвольте мне пользоваться терминологией, к которой я привык. Ваши слова легли в протокол допроса и, когда вы их подпишете, станут юридическим доказательством. Так вот, вы утверждаете, что ваш муж много работал, ложился в третьем часу ночи, сочинял остроумные фразы про обезьян… А я думаю — хвалите вы его или смеетесь над ним? Вы говорите о его щепетильности, о том, что он даже вашу мать вытолкал в дверь… Мне это кажется хамством. Ведь ему никто не мешал вернуть деньги, которые она потратила на ремонт… Ревновать своего сына к бабушке… Это вообще ни в какие ворота. Далее — ваш муж пьет в подворотнях, а вы хвалите его за общительность. С первым попавшимся человеком он уходит, ничего не сказав, а вы…

И тут произошло самое неожиданное — Фетисова заплакала. Она на ощупь полезла в сумочку за платочком, вытерла глаза, и платочек покрылся черными пятнами туши, она попыталась улыбнуться, как бы извиняясь за свою слабость, но тут же, будто спохватившись, отвернулась к окну.

— Я могу идти? — спросила она, успокоившись.

— Конечно, — ответил Рожнов. — Только подпишите, пожалуйста, протокол допроса. Можете прочесть.

— Зачем же… Я вам верю… — Она наклонилась, поставила длинную заковыристую подпись, бросила ручку. У самой двери Фетисова остановилась. Постояла, не оборачиваясь, будто собираясь с духом, потом медленно вернулась и села к столу, поставив сумочку на колени.

— Ну что ж, я не смогла скрыть своего отношения к нему… Может быть, и не стоило… Я попыталась… попыталась найти в нем для вас, не для себя, мне это уже не нужно, для вас я попыталась найти в нем хоть что-нибудь стоящее, но все оказалось дешевкой… Я отправила его в университет, чтобы он хоть там понял — представляет ли собой что-нибудь… В результате изменились только темы застольных трепов… Раньше он болтал о своих похождениях на Севере, а теперь также взахлеб стал болтать о фабуле и сюжете. Ну что, что мне было делать, если я видела насмешки в глазах у людей, куда бы мы ни пришли?! Ничто не может служить оправданием, если ты ничего не добился! Можно смеяться над хрусталями, коврами, дубленками! Но дело же не в них! Плевать мне и на хрусталь, и на дубленки! Но они говорят о том, что человек кое-чего добился! И может спокойно смотреть по сторонам. Вы понимаете меня? Он спокоен. Да, меня бесит хорошо накрытый стол, к которому я же и приглашена! Бесит потому, что я не могу накрыть получше. Я боюсь ходить к людям в гости — вдруг увижу квартиру, которой мне самой не иметь никогда! И это у людей, которые глупее меня, бездарнее, невежественнее! Я ненавижу их за дурацкую удачливость, за скотскую способность не видеть своего ничтожества!

— Может быть, вам только кажется, что эти люди бездарнее и невежественнее вас, а на самом деле все иначе? — спросил Рожнов.

— Пусть кажется! Но мне-то от этого не легче! Вы знаете, как у нас в школе учителя называют обновки? Они называют их «смерть Фетисовой». Дубленка — смерть Фетисовой. Английские туфли — смерть Фетисовой. Финское платье — смерть Фетисовой. Я им сама сказала, что такие вещи меня убивают, я не скрывала от них своих чувств. А вам скажу — мне не нужна дубленка. Я прекрасно себя чувствую в пальто. Мне не нужны английские туфли, они на меня не лезут, у меня наросты на пальцах, а в финском платье от меня искры летят, как от кошки. Но я не могу их купить, и это меня убивает… А он… Он радовался, попав на любую пьянку, шутил, кричал, как дурак, ослом, петухом, по ночам сочинял обезьяньи мудрости и делал вид, что счастлив.

— А может быть, он и был счастлив?

— Ха! Это был несчастный, слабый, во всем запутавшийся человек, — на глазах Фетисовой опять сверкнули слезы. Голос ее стал еще более сиплым. — Он многим завидовал, искал для себя оправдания. Ничего, дескать, что я плохой геодезист, зато я хороший сказочник. Напечатали байку, да и ту по его каракулям сделали в редакции. Он носился с ней полгода, закупил едва ли не сотню экземпляров газеты, рассылал друзьям этот жалкий клочок бумажки с дарственной надписью — пытался подпереть свое самолюбие… Он покупал местную газетку, читал ее от корки до корки и на кухне, во время мытья посуды или чистки картошки, с жаром, румянцем на щеках доказывал мне, что материалы, опубликованные в газете, он бы написал лучше. Потом поступил в университет. Смех! Смех, и только! Там одни девчонки после десятого класса, вдвое моложе его. Он их мороженым угощал. На свои-то деньги… А жил на мои. Своих ему на алименты едва хватало. А вы говорите: не был ли он счастлив… Какое там счастье!

Не добавив больше ни слова, Фетисова поднялась и вышла.

— Как вам нравится ваша работа, Демин? — спросил Рожнов.

— Ничего работа, жить можно.

— Где вы еще в рабочее время получите столько впечатлений? Цените свою работу, Демин, — Рожнов помолчал. — Усваивают люди некие ценности, нередко ложные, чуждые им, и так привыкают к этим ценностям, что достижение их начинают считать смыслом жизни… Какое испытание для слабой психики! Ревность к вещам, знакомствам, должностям… Человека уязвляет даже чья-то щедрость, а готовность помочь вызывает скрытую ненависть… Почему? Отвечаю — чья-то откровенность доказывает, что тебя не опасаются, тебя настолько не принимают всерьез, что решаются быть откровенными с тобой, будто заранее уверены в том, что ты по своей никчемности не сможешь навредить. Вот какая философия, Демин, — если не можешь нашкодить, значит, тобой можно пренебречь. Ну ладно, оставим это… Скажите, что вы намерены делать дальше?

— Дальше? Я не прочь послать запрос в Магаданскую область. Я бы не отказался узнать, чем он там занимался, сколько зарабатывал, как тратил деньги, почему, имея высшее образование, работал бульдозеристом.

— Ну, это ясно. — Рожнов махнул рукой. — Бульдозеристы зарабатывают в несколько раз больше инженеров… И надбавки у них повыше, поскольку на воздухе работают…

— Кроме того, мне интересно, кого искали Николай и Фетисов в общежитиях Медведкова…

— Их там больше сотни, этих общежитий, — озадаченно проговорил Рожнов. — И это не какие-то там бараки, это громадные, многоэтажные, многоквартирные дома… Это город.

Демин поднялся, прошелся по кабинету, обхватив себя за плечи, постоял, раскачиваясь на носках, снова сел, нависнув над столом.

— Давайте прикинем, Иван Константинович… Николай и Фетисов искали человека и не нашли. Не нашли.

— Вы в этом уверены?

— Два дня, пока Сухов таскался за Николаем, тот продолжал поиски. Но теперь, не решаясь ходить по общежитиям, он звонил туда по телефонам. Откуда этот список? Об этом только что рассказала Наталья Анатольевна. Николай составил его у Фетисова на квартире.

— Так, — протянул Рожнов.

— Николай уехал, так и не найдя этого человека. Об этом мы знаем от Сухова. Ведь они были вместе до последней минуты, пока не расстались на железнодорожной станции где-то в Днепропетровской области. Вывод: Николай должен вернуться. Он отсидится в своей берлоге и опять приедет. Я хочу пройти с Суховым по местам их двухдневных блужданий. Не может быть, чтобы Николай ни разу не проговорился, кого именно он ищет… Все его мысли были заняты этим… А Сухов единственный человек, с кем он общался все эти дни… Наша прогулка должна освежить его память.

— Возможно. Но все это жидковато… Знаете, Демин, сколько дружинников выходит по вечерам на дежурство в одном только нашем районе? Около трехсот. Я полагаю, им не составит большого труда заглянуть в каждое общежитие района и поспрашивать — не помнят ли там разыскивающего кого-то молодого улыбчивого парня в джинсах и светлой плащевой куртке?..

На следующий день неожиданно позвонила Клара из молодежной газеты и начала настойчиво упрашивать Демина рассказать о следствии, поскольку, дескать, погиб их автор, погиб, по всей видимости, от руки злодея, и написать об этом просто необходимо — кто знает, не собирал ли он в тот роковой вечер материал для заметки.

— Могу вас заверить, что он не собирал материал, — пробурчал Демин в трубку.

— Разве вы можете знать наверняка, что вам пригодится в следствии, а что нет, какая деталь окажется существенней других? — Девушка улыбалась. — Так и в нашем деле — разве мы знаем, что потом выльется в очерк, а что…

— Насколько мне известно, Фетисов не писал очерков?

— Мы их не публиковали, но он их писал охотно.

— Клара, простите меня, но почему вы вдруг заинтересовались судьбой Фетисова? Талантами он не блистал и, как мне помнится, не вызывал у вас ничего, кроме жалости и скуки, разве нет?

— Но это было когда! — воскликнула Клара, и Демин почти увидел ее тонкую фигуру, облегающий свитер, короткую прическу. — Ведь вы мне не сказали, что он погиб!

— Но человек-то не изменился! Как был Фетисов, так и остался Фетисов. И мнение о нем у вас вряд ли изменится…

— Оно уже изменилось! — категорически заявила Клара.

— Так быстро?

— А вы не смейтесь, Валентин Сергеевич! Дело не в Фетисове и не во мне. Если раньше на всем его облике был налет шутовства и бездарности, но теперь он в трагической рамке! Его лицо полно скорби.

— И вы напечатаете те его заметки, над которыми раньше смеялись?

— Кто знает, может быть. В этом наш долг перед погибшим коллегой!

— А живому Фетисову вы ничего не были должны?

— Живому? Нет. Живые сами могут отстоять себя, а за мертвых надо заступаться, их надо жалеть, говорить о них приятные слова, воздавать по заслугам и даже чуть больше.

— Живые в этом не нуждаются? — грустно спросил Демин.

— Нет! — засмеялась Клара. — У живых есть другие радости.

— Если я правильно понял, Фетисов вам интересен как тема для материала? — спросил Демин.

— Совершенно верно. А вам? Вам он тоже интересен лишь как тема расследования. Собственно, даже не Фетисов, а некая куча понятий, мнений, суждений, нечто зыбкое, неопределенное, не имеющее четких форм, границ… Я права?

— Возможно. Но что касается следствия… Позвоните Рожнову.

Демин положил трубку, взглянул на часы. С минуты на минуту должен был подойти Сухов и провести по всем местам его блужданий с Николаем. Затея была не больно хороша, но Демину ничего не оставалось — время-то шло…

Да, Клара, наверно, права — человек после смерти превращается в некий зыбкий, меняющийся набор понятий. После каждого допроса здесь, в кабинете, можно вывешивать новый портрет Фетисова… Вот улыбающийся, шаловливый любимец — портрет, присланный дружным коллективом горводоканала… А вот портрет, подаренный женой: на диване лежит разморенный, отяжелевший от выпитого со случайными собутыльниками человек и смотрит передачу о выращивании картошки механизированным способом. Вот еще один портрет: Фетисов с победно горящими глазами показывает жене оплошности стиля Ивана Сергеевича Тургенева… Портрет, набросанный Кларой, — угодливый человечишка, протискивающийся в дверь с бутылкой шампанского под мышкой и с заметкой о трудовых успехах горводоканала… А вот висит пустая рамка — в нее будет вправлен портрет, который нарисует Николай… Каков-то Фетисов окажется здесь?

Раздался телефонный звонок. Демин сразу догадался — Рожнов. Начальник следственного отдела сообщал о том, что редакция газеты обратилась к нему с просьбой разрешить написать о расследовании.

— Я не возражаю, — сказал Рожнов. — Решай сам.

Демин еще раз окинул взглядом воображаемый ряд портретов Фетисова и подумал, что каждый из авторов добавил в них и собственные черты. В портретах Фетисова невольно проявилось и легкое пренебрежение Клары, и завистливость Фетисовой, и добродушие начальника отдела горводоканала… А в пустой раме будет не только портрет Фетисова, на нем неизбежно прорежутся и черты самого Николая… Да, ведь и Сухов принес свой вариант — полузатопленное тело на дне лодки и черный грохочущий поезд между фермами моста. Здесь можно было ощутить смятение и страх, охватившие самого Сухова…

Снова раздался телефонный звонок.

— Так я выезжаю? — спросила Клара с воодушевлением. — Ваш начальник принял идею с восторгом.

— Вам так показалось?

— Я в этом уверена!

— Завидую… Я, например, почти все время пребываю в полнейшей неуверенности, в раздумьях и колебаниях…

— В таком случае, Валентин Сергеевич, я придам вам уверенность…

— А что мне с ней делать? — улыбнулся Демин.

— Как?! Это прекрасное состояние души!

— Возможно. Клара, вы не могли бы подойти к нам недельки через две? Сейчас я вам не понравлюсь.

— Нечем похвастаться?

— Нечем, Клара.

— Тогда прекрасно! Значит, я ничего не упустила, значит, я попаду к самым истокам поисков! Это же здорово!

— Я пробуду у себя еще около получаса… Вы успеете?

В ответ раздались частые гудки. Демин положил трубку и тут же поднял ее — звонил Кучин.

— Привет! — сказал он. — Сегодня я свободен и смогу уделить тебе время. Ты счастлив? Я достал баранины, у меня уже с неделю в холодильнике стоят три бутылки сухого вина… У меня… Почему ты молчишь? Почему ты не визжишь от восторга?

— Ох, Кучин, Кучин… Мне хочется визжать совсем по другому поводу.

— Ты в тупике?

— Я не в тупике, но уже его вижу. Делаю только вынужденные ходы, Кучин. Бодрюсь, допрашиваю людей, составляю протоколы, но мой клиент далек, как и прежде.

— Все понятно, — вздохнул Кучин. — Откровенно говоря, у меня нет ни баранины, ни вина… Но зато есть коллекция ножей… И ты ошибаешься, если думаешь, что в ней только самоделки хулиганов. О, у меня есть ножи из Сибири, из Мандриковки и даже из соседнего хозяйственного магазина. У меня есть даже самурайский меч для харакири. Знаешь, что я им делаю, когда у меня такое же настроение, как у тебя сегодня? Затачиваю гвозди.

— Ты позвони, когда достанешь баранины, ладно?

— Ха! Когда у меня будет баранина, я ударю в колокола! В общем, жди колокольного звона.

Взглянув в окно, Демин увидел Сухова. Тот шел, привычно ссутулившись и втянув голову в плечи. У подъезда остановился, докурил сигаретку и, выплюнув ее на дорогу, вошел в подъезд. Вскоре раздался робкий стук, дверь тихонько приоткрылась. В узко поставленных глазах Сухова была настороженность.

— Здрасти… Можно?

— Входите, Сухов. Давно вас жду.

— А я что… Я вовремя… И не опоздал… — он прикрыл дверь, повернувшись к ней лицом, словно и двери боялся показать пренебрежение.

— Что нового? — спросил Демин. — Дружок ваш не появился?

— Ну, какой он мне дружок… Провели несколько дней вместе… и то не по своей воле… Так уж получилось… Я ведь писал в показаниях, что характер наших с ним отношений, если, конечно, можно так выразиться…

— Давайте не будем выражаться. Он появлялся?

— Нет, что вы! Я бы тут же прибежал к вам, — поправился он.

— Знаете, Сухов, над чем мы тут бьемся все время? Кого искал ваш Николай? Вот вы говорили, что он звонил по телефонам, звонил долго, часто, много… Кого он спрашивал?

— Он ведь звонил из телефонных будок, и я никак не мог…

— Ладно, допустим. Вот смотрите, вы несколько дней проводите вместе, вместе утопили живого человека… — Демин замолчал, прислушался. Быстрые шаги, донесшиеся из коридора, внезапно затихли у самого кабинета.

— Я не опоздала? — спросила Клара, отбросив назад сумку на длинном ремне. Девушка улыбалась радостно, почти счастливо.

— Нет, вы поспели в самый раз. Мы с гражданином собираемся немного прогуляться по свежему воздуху… Вы не хотите присоединиться?

— С удовольствием! — Клара прошла вперед, подставила стул к столу, вынула из сумки блокнот и вопросительно посмотрела на Демина. Но он отрицательно махнул рукой, мол, ни к чему, спрячьте.

— Этот человек, — Демин кивнул в сторону Сухова, — видел преступника, может его узнать. И сейчас всячески помогает нам. Его зовут Сухов Евгений Андреевич. А вас, если не ошибаюсь, Клара…

— Александровна…

— Очень приятно. Из молодежной газеты, — пояснил он Сухову. — Итак, Евгений Андреевич, вы несколько дней проводите с преступником, вы единственный человек, с кем он общается все эти дни… Неужели он ни разу не посоветовался, как, к примеру, попасть куда-то, найти кого-то, узнать что-то?

— Если он у меня что-то и спрашивал, то в основном, где находится тот или иной ресторан.

— Постарайтесь воспроизвести его слова… Как он к вам обратился?

— Значит, так, — Сухов оглянулся на Клару, распрямился, поднял голову, стараясь выглядеть достойнее. — Слушай, говорит, поехали в «Пламя»… Это ресторан такой… Я отвечаю, что, дескать, поехали. И тогда он спрашивает, где этот ресторан.

— Ну вот, Сухов! — Демин удовлетворенно откинулся на спинку стула. — А вы говорите, что сказали все.

— Разве я что утаил?! Я ведь говорил, что мы ходили в рестораны…

— Я не об этом. Если он вам предлагал пойти в ресторан «Пламя», значит, он знал, что есть такой ресторан. Значит, он бывал в Москве, но недолго; возможно, бывал в этом ресторане, но не один, его туда водили, дороги в таких случаях не запоминаешь.

— Да, мне тоже показалось, что город он приблизительно знает… Как-то предложил мне поехать на Цветной бульвар: там, дескать, цирк, рынок… И еще он говорит: поехали к Галке…

— А кто эта Галка? — спросила Клара.

— О, Галка! — Сухов живо обернулся к девушке. — Галка — это пивнушка такая, очень хорошая пивнушка! Недалеко от нашего поселка. Понимаете, Галка не разбавляет, это все знают, она не доливает, да, но чтобы разбавить — ни-ни! У каждого свои правила, так вот у Галки — не разбавлять. Чтобы хоть кто-нибудь хоть один раз уличил ее…

Клара, ничего не понимая, обернулась к улыбающемуся Демину.

— Ну что, Клара, я вижу, он вас уговорил? Поехали.

— К Галке или в Галку?

— Ну что же тут непонятного, — опять вмешался Сухов. — Галка — это продавец. И чтобы каждому сразу было ясно, куда направляемся пивка выпить, где кого искать, для краткости говорим — у Галки.

— Все ясно, — Демин сложил бумаги и запер их в сейф. — Едем к Галке. Мы сегодня, Сухов, проедем с вами по тем местам, где вы были с Николаем. А вы старайтесь вспоминать — о чем шел разговор в том или ином месте, с кем встречались, может, где знакомого встретим, который видел вас с Николаем… Понимаете?

— Понимать-то понимаю, — упавшим голосом ответил Сухов.

Клару Демин усадил возле водителя, а сам с Суховым сел на заднее сиденье. Девушка была оживлена необычностью предстоящего, с любопытством рассматривала водителя и даже саму машину, хотя в ней наверняка не было ничего необычного.

— Вы не торопитесь? — спросил у нее Демин.

— Нет, что вы! Я полностью в вашем распоряжении.

— Приятно слышать. Ну что, Сухов, с чего начнем?

— Вам виднее…

— Поехали в ресторан «Пламя». Знаешь, Володя? — спросил Демин у водителя. Тот, не оборачиваясь, кивнул. — Ну, Сухов, начинайте… Говорите, все время говорите! Вот мы едем сейчас по улице… Вы были здесь с Николаем?

— Проходили как-то…

— Куда шли, откуда, зачем, что он вам говорил, что вы ему отвечали и почему отвечали то, а не другое, кто вам встретился… Вопрос ясен?

— Вы ждете, чтобы я проговорился и выдал вам то, что вроде бы скрываю? — грустно спросил Сухов. — Вы напрасно мне не верите.

— Я вам верю, — Демин положил руку на его тощую коленку. — Насколько позволяют наши отношения. Не больше и не меньше. Да, я хочу устроить ловушку, но не в том смысле, который вы вкладываете в это слово… О Николае вы знаете гораздо больше, чем написали в своих показаниях. Но не догадываетесь об этом. Вы не слышали историю, как женщина во время родов вдруг заговорила на чистейшем китайском языке?

— Не может быть! — воскликнула Клара.

— Как потом выяснилось, будучи еще ребенком, она вместе с родителями жила на Дальнем Востоке и у них за стеной жили китайцы, целая семья. Из-за перегородки постоянно слышались их разговоры… Вот эти разговоры женщина и воспроизвела во время родов.

— Ну ты даешь, Валя! — покрутил головой водитель.

— Медицинский факт, Володя. Можешь у Кучина спросить. Это он меня иногда потешает такими историями.

Сухов опустил руки между колен, ссутулился, почти касаясь головой спинки переднего сиденья, и некоторое время молчал. Потом как-то искоса быстро взглянул в окно, снова уперся взглядом вниз…

— Мы шли по этой улице на следующий день после… после… Николай был возбужден, у него вообще во время волнения появляется такая привычка… Он поддергивает вверх плечами, а локти прижимает к бокам и тоже поддергивает вверх… Ну вот, как если бы он поправлял на себе пиджак. Мне кажется, это привычка человека, который постоянно чувствует на себе взгляды… И эти ужимки идут от актерства… Он… Он позер… Без надобности улыбался, все время старался понравиться, причем людям, которые ему были совершенно безразличны… При мне он остановил какого-то парня и начал спрашивать, как проехать к ресторану «Пламя», причем таким тоном, будто знакомился с этим парнем надолго или же давно знал его… Слушай, говорит, друг, выручай, мы здесь с корешем, это со мной значит, маленько заблудились… Ну и так далее. Парень не знал. Тогда все повторилось в такси…

Ресторан «Пламя», построенный в нижнем этаже жилого дома, напоминал не то комбинат бытового обслуживания, не то благоустроенный гараж. Единственно, что его отличало, это аляповато раскрашенные стены.

— За каким вы столиком сидели? — спросил Демин.

— Вон за тем, у окна… — Сухов показал стол у бетонной колонны, выкрашенный ярко-желтой краской.

— Отлично. Вы, Сухов, садитесь на свое место, я сяду на место Николая, а вы, Клара, выбирайте, где вам удобно. Понравился Николаю ресторан?

— Что вы! У нас, говорит, таких и нет вовсе.

— У кого это у них?

— В их городе… Он не назвал города, не сказал, откуда он… У нас, говорит, рестораны маленькие, в подвальчиках, а этот как ограбленный склад. А когда попробовал кофе, то выматерился. У нас, говорит, такой кофе официанткам в лицо выплескивают.

— А я могу задать вопрос? — спросила Клара у Демина. И когда тот кивнул, повернулась к Сухову: — Скажите, а вам не показалась его речь странной, нездешней?

— Нет, ничего такого я не заметил, — передернул плечами Сухов. — Вот, правда, словечки у него всякие… проскакивали… Но это так, блатные…

— А мой разговор вам не кажется странным? — опять спросила Клара.

— Ну, вы, конечно, не здешняя. С Украины, наверно?

— Точно! — обрадовалась Клара и победно оглянулась на Демина.

— Оглянитесь, Сухов, среди официанток нет той, с которой вы общались здесь?

— Вон та молоденькая… Рыжая… Николай и сел сюда, когда увидел, что она эти столики обслуживает.

— Скажите, — обратился Демин к официантке, когда она наконец подошла, — вы не помните этого товарища? — он показал на Сухова. — Со своим другом он был у вас недели две назад… Они сидели за этим столиком… Заказывали… Что вы заказывали, Сухов?

— Коньяк, — быстро сказал тот. — Две бутылки. Вы еще не хотели нам давать сразу две и приносили по одной… А Николай просил вас подсадить за наш столик каких-нибудь девушек… Но только чтобы они на вас были похожи…

— А! Вспомнила! — Девушка улыбнулась. — Да, они были у нас… Сидели до самого закрытия… А ваш друг называл меня почему-то Любашей… Можно, говорит, я буду называть тебя Любашей… Он сказал, что я похожа на его жену…

— До того вечера вы его никогда не видели?

— Нет, но я и работаю здесь недавно.

— Что он вам еще говорил?

— Предлагал выпить… но я отказалась. Я путаюсь в счете, когда выпью… А они тогда много выпили, опьянели…

— Ну, ладно, — Демин поднялся. — Если еще вспомните что-нибудь или он сам появится, позвоните вот по этому телефону… Ему, разумеется, ни слова. Понятно?

— А он что…

— Он совершил преступление.

— Скажите, а у нас был… Уже… после?

— Да, у вас был как раз после. В себя приходил. И очень, видно, ему хотелось, чтобы кто-то утешил его, успокоил. Значит, вы все поняли? До свидания.

Потом они потолкались в пивнушке, где две недели назад Сухов с Николаем баловались крепленым вином в розлив. Потом заезжали еще в несколько забегаловок, и Демину казалось, будто вместе с ними переезжают и все их посетители. На удивление одинаковые, с помятыми физиономиями, жалко улыбаясь, они уступали место у прилавка, некоторые, осмелев, предлагали выпить, а те, которые уже опьянели, вдруг становились обидчивыми, тут же стремились выяснить отношения, доказывали свою значительность если не в настоящем, то в прошлом. Бывший боксер, которому кто-то съездил по физиономии, плача, рассказывал, что когда-то он уложил нокаутом олимпийского чемпиона. А в следующей забегаловке вместо боксера в углу стоял фотограф и взахлеб хвастал, как редакторы газет звонили ему по ночам и просили снимки…

— Самое странное, — сказала Клара, когда они вышли, — то, что ему действительно звонили и просили снимки… Но уже не просят. И кажется, давно. Я вот подумала — это, наверное, самое страшное — сойти с дистанции. Все эти люди… Одни оказались слабыми, другим тщеславие не позволило прийти вторыми или десятыми, и они тоже сошли, а кое-кто просто устал и решил не напрягаться… Нет, лучше уж прийти на пустой стадион, когда медали розданы и оркестры разошлись по домам, но все-таки прийти. Бывают, наверно, награды не только за победы…

— А за что же еще? — спросил Сухов.

— За участие, — ответила Клара. — Это не так уж мало — участвовать в хорошем забеге и, несмотря ни на что, все-таки прийти к финишу. И последнему не менее тяжело, чем первому…

— Последнему, — добавил Демин, — приходится вести борьбу не только с километрами, килограммами, но и с самим собой, со своей слабостью, с соблазнами, с насмешками… И потом, как мне кажется, побеждают не только сильнейшие, побеждают хитрые и подлые…

— Значит, в этом их сила, — как бы про себя сказал Сухов.

— Разумеется, — согласился Демин. — Значит, тем более надо бороться до конца, чтобы не отдать победу хитрым и подлым.

— Но она им иногда достается.

— Благодаря таким, как вы.

— Но если кто-то побеждает подлостью, значит, он не сильнейший, а подлейший! — вмешалась Клара.

— Когда человек побеждает, его называют победителем, — не сдавался Сухов. — А все другие определения произносят побежденные. Да, побежденные могут назвать его хитрым, подлым, но… Так ли уж важно, что говорят побежденные… Собака лает — ветер носит, а караван идет вперед… Так говорят победители.

— Если победа подлая, она вынуждает совершать все новые и новые подлости, — заметила Клара. — Невозможно совершить подлость и на этом остановиться. Ведь подлость — это не просто поступок, это система мышления, система взаимоотношений, система оценок… Может быть, я ошибаюсь…

— Вы не ошибаетесь, Клара, — сказал Демин. — Я могу спорить с вами, Сухов, на что угодно, — когда мы задержим Николая, то выяснится, что его подлость на берегу была не последней, он продолжает совершать подлости. Да, он победил тогда, и вы…

— Я не из победителей, — Сухов с грустной улыбкой покачал головой. — И вообще я не люблю бегать наперегонки. И блеск медалей меня не привлекает.

— Скажите, Клара, — заговорил Демин, — у вас не бывает так, что вы опасаетесь узнавать человека больше? Ну вот когда с каждой открываемой в нем чертой он становится в ваших глазах все хуже, и наконец вы не выдерживаете, вы говорите себе: все, хватит, я не хочу знать его полнее, потому что боюсь, как боюсь подойти к краю пропасти… бывает?

— Это вы меня имеете в виду? — настороженно спросил Сухов.

— Отнюдь… Вы с самого начала показали дно.

— Спасибо, — поджал губы Сухов.

— Нет, со мной такого не случается, — ответила Клара, и по ее тону Демин понял, что она говорит о ком-то конкретном. — Обычно с меня хватает немногого — подловатости, пошловатости, желания во что бы то ни стало понравиться… Это больше всего меня раздражает, прямо-таки ненависть вызывают во мне люди, которые хотят во что бы то ни стало всем нравиться. И, конечно, наибольшее усердие они проявляют перед теми, от кого зависят. Это стало уже чуть ли не законом — быть в хороших отношениях с людьми, от которых зависишь. А если человек все-таки добивается своего, — с неожиданной страстью закончила Клара, — если он сумеет понравиться всем, значит, он подлец!

— Круто, — в голосе Демина прозвучало одобрение. Он с интересом посмотрел на раскрасневшуюся девушку — она будто выкрикивала эти слова в чье-то ненавистное лицо.

— А вот и Галка! — проговорил Сухов, прильнув к боковому стеклу. — Народу-то, народу! — Он оглянулся, как бы приглашая всех присоединиться к его радости. Но тут же спохватился, поняв, что радоваться в общем-то нечему, что приехали они сюда вовсе не для того, чтобы пивком баловаться.

В тылу больших домов, которые отгораживали это место от шумной магистрали, приклеился к задней стенке какого-то склада небольшой киоск. Вокруг него возвели высокий забор из неструганых досок, выкрасили зеленой краской, на железных скобах подвесили раскосую дверь, с внутренней стороны забора прибили доски, сделав нечто вроде стойки. Сейчас весь загон был забит людьми. Все о чем-то толковали, передавали друг другу кружки, банки, рыбу, деньги, вполголоса ругались, смеялись, тут же ссорились и мирились. Вокруг забора маялись в ожидании мужей женщины, стояло несколько детских колясок, легковых машин. Всех освещало прохладное осеннее солнце.

— Так говорите, здесь пиво не разбавляют? — спросил Демин.

— Никогда! — убедительно ответил Сухов. — Чтобы Галка разбавила пиво — это… это конец света. Этого просто не может быть!

— А где же сама Галка? — спросила Клара.

— Да ее не видно, — охотно подхватил Сухов. — Там, в киоске, есть маленькое окошко, просовываешь деньги и говоришь, чего тебе и сколько… Галка наливает и подает.

— Ну что ж, — Демин откинулся на сиденье, — расскажите, как здесь у вас с Николаем время прошло.

— Вот так и прошло, — беззаботно сказал Сухов. — Приехали, выпили пивка, потолковали с ребятами…

— О чем?

— А ни о чем! Проблем мы все равно никаких не решим, да и зачем они нам, проблемы-то… Здесь одна забота — чтобы пиво не кончилось, чтобы кружку достать… Понимаете, не хватает кружек, уносят на память о Галке. А говорят о всяком… Например, почему вчера Васьки Булкина не было, а вот Иван был, но Маша увела его отсюда так быстро, что он, бедолага, и пивка выпить не успел. Или о том, что Юрка потерял прицеп от своего грузовика, а другой шофер нашел прицеп и привез, а Юрка за это обязан целый год поить того пивом.

— Надо же, — заметил Демин без улыбки.

— Вроде и пустяки, но здесь все знают друг друга и каждая новость о ком-то всем интересна… Например, когда у Жорки-кандидата, он тогда еще не был кандидатом, хулиганы отобрали портфель с диссертацией, то он еще домой не пришел, еще перед Ниной своей не покаялся, а у Галки уже обсуждали эту новость и, не поверите, здесь же и нашли диссертацию. Правда, портфель, который ему Нина подарила, пропал…

— Да, вы здесь не скучаете! — усмехнулся Демин. — Пойдемте, Клара, вы с нами? Вас не смущает столь своеобразная компания? Вы, Сухов, должны угостить нас пивом… Только, пожалуйста, неразведенным.

— О! Это мы разом! — воодушевился Сухов. Ловко, как-то невесомо он протиснулся сквозь толпу и тут же, счастливый своим умением, вернулся, высоко подняв над головой три кружки пива.

— Клара, вы тоже выпьете? — спросил Демин.

— Что я, рыжая?

— А разве нет?

— Вообще-то да, — смутилась девушка.

— Хо-хо! Сухарь! — вдруг раздался радостный возглас, и к ним подошел здоровенный детина с двумя кружками пива в каждой руке. — Неужели, думаю, мне все это одному придется опорожнить, а тут, смотрю — Сухарь стоит… ты чего такой кислый? — Во всем облике парня было столько доброжелательности, что Демин невольно заулыбался. — Это кореша твои? Вот здорово! Я с утра толкусь здесь, прихожу, ухожу, уж всех повидал, со всеми поздоровался… дай, думаю, еще разок загляну, а тут Сухарь с корешами! Что, нашли все-таки Любашу? Ну, молодцы… Такую стоит поискать! — наклонившись к Кларе, он добавил: — Вы уж на меня не обижайтесь, я от всей души!

Демин продолжал улыбаться все так же — благодушно и расслабленно. Он прихлебывал пиво, поглядывал по сторонам, а дождавшись, пока парень замолчит, спросил:

— А он что, долго искал ее, Сухарь-то?

— Да не он, кореш искал! — охотно пояснил парень.

— Кого? — спросил Демин, прикрыв глаза кружкой.

Парень почувствовал что-то неладное — обеспокоенно посмотрел на Сухова, уловил напряженный взгляд Клары.

— А бог его знает, кого он искал… Я его и видел-то один раз… Верно, Сухарь?

— Они девушку искали? Любашу?

— Да, парень тот искал! А Сухарь за пивом как раз отошел… Мы и потолковали немного… Верно, Сухарь? Ты чего молчишь-то?

— А чего мне говорить… Я за пивом ходил, не слыхал, о чем вы здесь толковали, откуда мне знать…

— Ладно, допивайте пиво, пошли, — сказал Демин.

— Куда? — насторожился парень.

— Тут недалеко. У нас машина.

— А я ни при чем, — парень вдруг стал до смешного официальным. — Ничего вам не говорил, никого не знаю, всего вам хорошего, спасибо за компанию, приятно было встретиться. — Он церемонно поклонился и уже хотел было нырнуть в толпу, но Демин крепко ухватил его за рукав.

— Вас как зовут? — спросил он.

— Алик.

— Сколько вам лет, Алик?

— Сорок три. А что?

— Вы же взрослый человек, Алик! Отойдем, я задам два-три вопроса… Сухов, скажите ему, что драться мы не будем, что зла у нас нет…

— Точно? — требовательно спросил Алик.

Они прошли к машине, расселись, втиснувшись на заднее сиденье втроем; Клара заняла место рядом с водителем.

— Ну вот, Алик, давайте знакомиться, — Демин показал удостоверение.

— А-а! — облегченно протянул Алик. — Так это все по тому же делу, да, Сухарь?

— Алик, меня интересует тот парень, с которым вы толковали, когда Сухов за пивом ходил… Это было недели две назад, верно?

— Да, примерно… Парня того я никогда раньше не видел, он не из наших — все расспрашивал меня…

— Что его интересовало?

— Где можно хорошо выпить, какой кабак стоит посетить. В каком-то общежитии у него девушка была, а в каком именно, он не знал… ну, об этом мы с ним и потолковали… Он рассказал, что уже несколько дней найти ее не может, а я и посоветовал не в общежитиях искать, а в адресном бюро…

— Это был Николай? — спросил Демин у Сухова.

Тот молча кивнул.

— Вы знали, что Николай ищет девушку?

— Не, он не знал, — горячо заговорил Алик. — Тот кореш только увидел, что Сухарь с пивом идет, сразу о пиве заговорил, о том-сем…

— Кого именно он искал? Сестру? Жену? Знакомую?

— По разговору можно было догадаться, что не сестру… В его словах чувствовался… как бы это сказать… мужской интерес…

— Володя, — Демин повернулся к водителю, — поехали.

— Это что же, вы меня забираете? — спохватился Алик, когда машина уже набрала скорость.

— Надо же оформить наши отношения, — улыбнулся Демин. — Вы напишете все, что рассказали, может, еще чего вспомните… И можете возвращаться к Галке.

— Напрасно вы так, — Алик помолчал, в задумчивости вздохнул, посмотрел на дорогу. — Возвращайтесь, мол, там ваше место. Думаете, у Галки одна шелупонь собирается? Хорошие ребята приходят, ведь больше некуда податься. В гости не очень находишься — и себе хлопоты, и хозяину, и расходы опять же… Без пол-литра не пойдешь, да и хозяину неудобно без бутылки тебя встречать. А потратить десятку-вторую не каждому по карману… О ресторане говорить нечего, туда и с десяткой не сунешься… Вот что вы посоветуете, где мужичкам посудачить, где старым друзьям встретиться?

— А почему нельзя встретиться с друзьями дома, за праздничным столом? — спросила Клара.

— А потому, милая девушка, что с друзьями не грех повидаться не только в праздник. А каждый день я не могу праздничный стол накрывать. И они не могут. А мне только и надо, что словцом переброситься, про здоровье спросить, историю какую рассказать — и ладно, я опять в норме… Конечно, у Галки и запах невкусный, и мат случается, и рыбья чешуя под ногами, но ведь Галка — не только пиво… так что у меня к вам просьба — если уж посмеиваетесь, то уж, будьте добры, делайте это так, чтобы мы не видели… Вон Васька вернулся из заключения, так к Галке забежал до того, как домой пришел. Думаете, к собутыльникам потянуло? Нет, он не пьет, у него брюхо больное… Представляю, сколько раз ему на нарах наш закуток снился… Слышь! — Алик оживился, ткнул Сухова в бок. — Прибегают соседи к его родне и кричат, что так, мол, и так, ваш Васька пьет у Галки пиво. Те обалдели! Как, говорят, пьет, он же сидит! Нет, отвечают, еще не сидит, пока, говорят, стоя пьет!

— А посадили его за что?

— Наезд у него, — скорбно сказал Алик. — Неудачный наезд на прохожего. Но за хорошее поведение раньше времени отпустили.

— Приехали, — сказал Демин и первым вышел из машины.

— А вы мне так и не ответили, — напомнил Алик.

Демин промолчал. Все поднялись на второй этаж, вошли в кабинет. Сухов робко пристроился у двери, Клара вжалась в угол у теплой батареи, Алику не оставалось ничего, как сесть у стола напротив Демина.

— А что вам ответить, Алик? Что вы хотели от меня услышать? Извинения за то, что я не в восторге от вашей забегаловки? Вам пятый десяток, Алик, дело, наверно, к внукам идет, а рассуждаете, простите… Вы неплохо говорили о привязанности к друзьям, только все ваши рассуждения начинались и заканчивались кружкой пива, бутылкой, застольем… Нет стремления, интересов, страсти — ничего! Что это? Безнадежность? Вы говорите, что вам бы только с другом повидаться, забавную историю услышать… И больше ничего от друга не нужно? Не нужны его боли, радости, не нужна его помощь, его надежды? Вся ваша дружба сводится к облегченным отношениям, когда никто никому ничем не обязан. И обижаетесь, когда это кому-то не нравится! Не встретив приятеля у Галки, вы побежите узнавать, что с ним случилось? Нет. И он не побежит, не увидит вас месяц, год, жизнь! Это вы называете дружбой? Нет, Алик, не буду я перед вами извиняться. Не хочется.

Николай спрыгнул с подножки автобуса и уверенно зашагал в сторону, противоположную той, куда ему нужно было идти. Это стало привычкой. Он петлял, наверняка зная, что следы все равно оставляет и поэтому мало запутать след один раз, нужно это делать постоянно. Подождав, пока за спиной затихнет гул автобуса и его уже никто не сможет увидеть через заднее стекло, он повернул обратно, снова дошел до остановки и быстро сбежал вниз.

Полянка почти не изменилась за две недели. Только бледнее стала трава, стебли камыша отсырели и теперь шелестели мягко, почти неслышно. Еле видный в тумане мост казался легким, и только грохот проходящего состава напоминал, что и мост остался прежним. Наступила тишина, и Николай услышал слабый плеск волны, шум дороги наверху, даже собственные шаги по жухлой траве…

Он стремился к этому обрыву, торопился, а когда оказался здесь, то не мог даже понять — зачем ему это понадобилось? Были усталость и безразличие к самому себе, но он оставался по-прежнему осторожным. Николай понимал: сидит ли он в ресторане, едет ли в поезде, хохочет ли с новыми друзьями — он спасается. И сюда, на эту полянку, он прибежал в поисках спасения. Он стал быстро уставать от людей, уже не мог часами беззаботно болтать, смеяться, легко расставаться, забывая и о новых знакомых, и обо всем, что его с ними связывало. Если уж приходилось ехать с кем-то, ночевать в гостинице, то оживленность быстро сменялась настороженностью. И ему хотелось побыстрее уйти, скрыться, остаться одному.

Подняв камень, Николай размахнулся и бросил его подальше в воду. И еще до того, как он услышал глухой всплеск, он пожалел, что бросил камень, всколыхнул воду, словно, разорвав ее верхнюю пленку, он позволил чему-то выйти из воды. Его охватило раздражающее беспокойство, он с силой потер руки, размял пальцы, чтобы стереть с них ощущение камня.

А потом вдруг поймал себя на том, что боится оглянуться назад. И хотя наверняка знал, что, кроме рыжей глины, ржавых железок и мусора, ничего не увидит, у него не хватало решимости повернуть голову. Сцепив зубы, он проговорил ставшее уже привычным слово: «Отстань!» Николай почему-то знал, каким увидит Фетисова, если обернется: на том будет мокрое пальто, с которого стекают потоки воды, на ногах размокшие за две недели туфли, обесцвеченное распухшее лицо. А присмотревшись, глубже заглянув ему в глаза, он увидит насмешку и печаль.

— Отстань! — крикнул Николай просяще и, вскочив, начал карабкаться по тропинке вверх. Издали заметив приближающийся автобус, он постарался поспеть к нему в последний момент — если быстро захлопнутся двери, то «хвост», который следит за ним, не успеет вскочить, отстанет. Так все и получилось. Водитель подождал, пока Николай впрыгнет, и захлопнул двери.

— Спасибо, друг! — Николай постарался улыбнуться широко и открыто, как прежде, но понял, что улыбка вышла жалкой, заискивающей. Он двинулся по проходу, выбирая место, но так и не сел, остановился на задней площадке. Николай любил ездить в автобусах, трястись на пыльных дорогах, рассматривать улицы незнакомых городов, но сейчас в дребезжащих стеклах, в подпрыгивающих сиденьях, в голосе водителя, объявляющего остановки, он ощутил острую враждебность, неприязнь.

Николай уже знал, где жила Любаша, несколько раз заходил к ней, но все неудачно — не заставал. То она еще не вернулась с работы, то уже ушла, то отправилась в кино; и с каждым разом Николай подходил к этому пятиэтажному дому все с большим волнением. Две недели назад он приезжал сюда уверенным, настроенным твердо и решительно, а теперь не мог даже сказать — хочется ли ему найти Любашу, нужно ли это делать?

У самого общежития Николай невольно ускорил шаги, походка его стала игривой, на губах появилась улыбка. Но как же она отличалась от прежней — благожелательной, как бы говорящей, что все мы, братцы, из одного теста, давайте жить легко и весело, будем любить друг друга и выручать… Раньше он прошел бы мимо вахтера, не задумываясь даже над тем, что его могут остановить, но сейчас не получилось. Старушка встала на пути Николая, сразу разгадав в его походке неуверенность и опаску.

— Вы куда, молодой человек? — спросила она, строго глядя поверх круглых исцарапанных очков. Прежде Николай обнял бы старушку, прошелся бы с ней по вестибюлю, может быть, даже чмокнул в щечку, но сейчас не мог. Знал — не получится.

— Понимаете, — промямлил он, презирая самого себя, — тут меня ждут, и я должен…

— Кто ждет? — пресекла его объяснения старушка.

— Девушка… То есть жена.

— Девушка — это еще не жена, — назидательно сказала вахтерша. — И не каждая станет ею, женой-то… — Она еще раз взглянула в глаза Николаю и, сжалившись, спросила: — К кому идешь-то?

— Аврутина ее фамилия…

— Есть такая, — старушка заговорила доброжелательнее.

— Скажите, она вернулась, она у себя?

— Вернулась. Кто будет идти на третий этаж, позовет. Так у нас делается.

— А может, сам поднимусь? Чего людей дергать…

Старушка пристально посмотрела на Николая, пытаясь разгадать его намерения, и молча пошла к своему месту, освобождая проход. Сев за небольшой столик, она, глядя в сторону, разрешила:

— Поднимись, — и нахмурилась, недовольная собой. — Тридцать восьмая комната у нее. Не забудь постучать перед тем, как войти… — ворчанием она пыталась заглушить в себе беспокойство.

Николай поднимался по ступенькам медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом, а у тридцать восьмой комнаты совсем оробел. Он даже не знал, о чем говорить со своей женой. Всего две недели назад он мог бы предложить ей вернуться домой, мог бы сам остаться — и к этому был готов. Но теперь, как бы ни отнеслась к нему Любаша, это ничего не изменит. В любом случае он сегодня же уедет. «Наследил, наследил, наследил, — несколько удрученно повторил он. — Да, в конце концов, баба она мне или нет!» — резко постучал и, не ожидая ответа, распахнул дверь.

Николай увидел ее неожиданно близко, у самой двери. Она почти не изменилась, будто только что вышла из квартиры, а может, и не выходила, может, это и есть его львовская квартира? Он узнал ее взгляд, чуть исподлобья, прическу, поворот головы, даже халат — на ней был тот самый халат, который он купил не так давно…

— Ко-о-ля!.. — протянула она не то удивленно, не то укоризненно. — Откуда?

Плотно прикрыв за собой дверь, он шагнул к ней и, не сдержавшись, обнял. Она хотела посмотреть ему в глаза, но он отворачивался, понимая — если встретится взглядом, расплачется. Подняв голову, Николай открыл рот и дышал, стараясь быстрее прийти в себя, чтобы, не дай бог, она не заметила его состояния.

— Что с тобой, Коля? — спросила она обеспокоенно, когда ей удалось взглянуть ему в лицо.

— А что? Ничего! Со мной полный порядок!

— Ты похудел…

— Отощал! Худеют люди, а я отощал! — Он хохотнул, постепенно приходя в себя. — Спортом занимаюсь. Бегом в основном. Бегом на месте.

— Это на тебя похоже.

— А чем занимаешься ты?

— Работаю, — она улыбнулась. — А это уже на меня похоже, верно?

Он прошелся по комнате, потом, спохватившись, снял куртку, окинул взглядом несколько кроватей…

— Какая твоя?

— У окна… Вон та.

Николай бросил куртку на кровать, выглянул в окно, отметил про себя, что внизу клумба, что прыгнуть в общем-то можно, потрогал шпингалеты — они открывались легко. Поймав себя на том, что стоит у окна спиной к жене, Николай быстро обернулся, подошел.

— Эх, Любаша, Любаша… Как же я по тебе, дуре, соскучился!

— Думаешь, я нет?! Мне такие ужасы про тебя снились…

— Что снилось?

— А, глупости… Снилось, что болел ты, температура у тебя высокая, я звоню по телефону в «Скорую помощь», а меня не слышат, и я сама себя не слышу… Знаешь, бывает так во сне…

— Приехала бы, проверила… — Ну, проверила бы, а дальше? — Она взглянула вроде несмело, но глаз не отвела.

— Не смотри на меня с упреком, — сказал он игриво. — Не смотри на меня с упреком, — усадив жену на кровать, он сел рядом. — Как же я по тебе соскучился, дура ты, дура! — проговорил с такой скорбью, что она не выдержала и засмеялась. Такие слова Николай всегда произносил дурашливо. Он и в любви объяснился, как бы дурачась, и жениться предложил так, что она и не поняла сразу — предложение это или шутка. Настоящее ее имя было Надежда, но он звал ее Любашей. Она знала, что Николай любит ее, что у него, кроме нее, никого не было и после всех похождений с друзьями он неизменно возвращался к ней как к заступнице, утешительнице, как к последней надежде.

— Как же ты нашел меня?

— Со второй попытки нашел… две недели назад рядом с твоим общежитием прошел… Уже темнело, и я подумал, что лучше заглянуть в соседнее — оно крупнее, значит, и шансов больше… А их вовсе не оказалось… Со мной последнее время это частенько случается.

— Что случается? — спросила Надя.

— Бросаешься туда, где, кажется, самый надежный шанс, а разгребаешь кучу — ничего нет.

— Что ты ищешь, Коля?

— Черт его знает! Удачу ищу. Удачу!

— А в чем она, Коля?

— Не знаю.

— Может, ты ищешь кучу денег? — спросила она с улыбкой.

— Нет! Нет, — повторил Николай еще раз, уже для себя, отвечая уже на свой вопрос.

— Может, ты красивую девушку ищешь?

— Нет, Любаша! — воскликнул он почти в ужасе. — Я тебя люблю… Ты уж извини, пожалуйста, но тут от меня ничего не зависит. Я тебя люблю… Не веришь?

— Но это ничего не меняет, не отражается на нашей жизни, не делает ее лучше. Хуже делает.

— Да, хуже, — согласился Николай. — Если бы ты знала, чего я натворил без тебя… Из-за тебя, в общем-то, натворил…

— Нет, Коля, это старый разговор… Когда мы вместе жили, ты тоже удачу искал… Где ты ее искал, Коля, с кем ты ее искал? В кабаках и забегаловках, с этим Бреком, Костомахой. Они уже покатились, и, конечно, им интереснее, когда с ними еще кто-то катится.

— А ведь в сути своей я, наверное, все-таки неплохой человек, — медленно проговорил Николай.

— Да, — согласилась Надя и, взглянув на несчастное лицо мужа, взъерошила ему волосы, поцеловала в щеку. — В сущности, ты хороший человек. Так только, маленькие слабости…

— Какие слабости? — встрепенулся Николай.

— Знаешь, почему ты прекрасно себя чувствовал с Бреком и Костомахой? Понимал свое превосходство. Ты был сильнее, умнее, чище… Они подпорченные люди… Согласись, Коля. Подпорченные водкой, подлостью, — не подлостью, ладно, не злись, — подловатостью, всеядностью… Вы могли сегодня оскорбить друг друга, унизить, наплевать друг другу в лицо, а на следующий день опять собирались пить мировую…

— Правильно. Мы друзья и прощали друг другу слабости!

— Не всякие слабости можно прощать, — Надя резко встала с кровати. — Если он взял трешку и не отдал — это можно простить. Обещал прийти и не пришел — твое дело, прощать или нет. Но нельзя прощать, даже если бы тебе хотелось, унижение. Бывает, слово одно простить нельзя, взгляд. Когда мне говорят безобидные вещи, но тон при этом оскорбительный — я этого не прощу. Не смогу! Мне, например, нужен этот человек, мне работать с ним, от него в чем-то зависит моя судьба, и он не сказал мне ничего плохого, даже сделал кое-что хорошее, и вся душа рвется простить за пренебрежение, которое однажды, может быть случайно, прокралось в его жесте… Но я не могу! Ты меня понимаешь?!

— Так нетрудно и всех друзей растерять, — криво усмехнулся Николай.

— Друзей таким отношением я не растеряю. А всякие прилипалы, готовые жрать из любой тарелки, сами отвалятся.

— Жесткий ты человек, Надя, — он назвал ее по имени, понимая, что «Любаша» сейчас прозвучит некстати. — К людям надо относиться мягче… У всех свои слабости, все мы нуждаемся в понимании, прощении, участии…

— Какое участие, Коля! Какое прощение! Я не хочу, чтобы меня прощали. Мне плохо, я болею от этого! Ты прощаешь меня за мой побег? Скажи, прощаешь?

— Прощаю, — кивнул Николай.

— Не надо! — Голос Нади зазвенел от возмущения. — Я не раскаиваюсь! Если бы я поступила неправильно, ты бы не приехал сюда. Тебе было хорошо с Костомахой и Бреком, потому что ты знал — их никто не ждет, а тебя, как бы поздно ни вернулся, ждут. Думаешь, я прощала тебя? Нет! Я не простила тебе ни одной дурацкой ночи, ни одного загула. Ты обнимаешь на прощание Костомаху, поднимаешься, у порога чмокаешь в щеку мамашу свою, входишь ко мне, меня обнимаешь и целуешь… Ты уверен, что и тебе все должны говорить приятные слова! Ты не представляешь, какая это гадость — всем говорить приятные слова! А ты говорил их всем, с кем сталкивался на улице, в трамвае, на работе! Говорил и тут же забывал о людях, перед которыми только что пластался!

— Культура общения, — неуверенно проговорил Николай.

— Это не культура. Это всеядность!

— Отстань, — сказал Николай.

— Что?!

— Это я не тебе… Если бы ты знала, Надя, какая ты сейчас красивая! Нет, без дураков!

— Что?! — поняв, что он сказал, Надя расплакалась.

Николай смотрел, как она на ощупь пыталась найти носовой платок, как, стараясь не оборачиваться к нему мокрым лицом, прошла к тумбочке и вынула оттуда косынку и снова разрыдалась, уткнувшись лицом в эту такую знакомую ему синюю косынку с красными мелкими цветочками — он сам когда-то подарил ей этот лоскут.

Николай сидел с застывшей отрешенной улыбкой, как человек, который попал в комнату, где что-то происходит, а он никак не может понять — что именно. Но вот на его лице выразилось раздумье, как если бы он пытался что-то вспомнить. Потом лицо стало растерянным: он понял. Вскочив с кровати, Николай подбежал к жене, обнял, и она, не сдерживаясь, уткнулась ему в грудь. Уголком косынки Николай осторожно вытер ее лицо, поцеловал в глаза.

— Ох, Надя, Надя, и что же нам с тобой делать… Что же делать?! — вырвалось у него с неподдельным отчаянием.

— А знаешь, — сказала она, — переезжай сюда, а? Будем на одном заводе работать… Нам здесь комнату дадут… Ведь как-никак мы с тобой муж и жена… Пацана своего возьмем у стариков. Здесь за углом детский сад… А? Коля?

— Нет, — он безнадежно покачал головой. — Не получится.

— Почему?! Ну почему, Коля?

— Не знаю… Не получится, и все.

— Получится. Хочешь, я возьму все хлопоты на себя? Хочешь?

— Нет, — он улыбнулся, помолчал. — А ты помнишь, как я к тебе в самоволку бегал? Кошмар, — проговорил он мечтательно… — Ночью, после отбоя, удрать из казармы… На это мог решиться только законченный преступник, — он вдруг осекся, посерьезнел. — Послушай, Надя, а давай уедем на Север куда-нибудь? А? На Камчатку, Чукотку, Сахалин… А? Вот здорово было бы!

— За удачей? — грустно спросила Надя.

— Да ну ее к черту, удачу! Уедем, и все! А? Хоть завтра, а?

— А здесь тебе не нравится?

— Не нравится. Завод, пыль, гарь…

— А там — мороз, снег, долгая зима… Оставайся, Коля! Завод большой, электрики нужны, ты же хороший электрик! В этой комнате и будем жить… Девочек переселят. А там и квартиру дадут… Как я по сыну соскучилась — сил нет! И он с нами будет жить, а? Вечером гулять вместе будем, здесь речка недалеко, летом можно купаться…

— А на Север не поедешь? — спросил Николай. — Поедем на Север, а, Надь? Или на Дальний Восток… Будем на лыжах кататься, крабов ловить, за грибами ходить! Я с одним парнем познакомился, он оттуда приехал, говорил, что в ведро больше трех белых не помещается… А ягод сколько! На Сахалине к осени города пустеют — все уходят в лес за ягодами, представляешь? А еще можно поехать на Кольский полуостров… Какая там природа, особенно на юге… Озера, скалы, лес… Один рассказывал — чистота в лесу, как в парке, — Николай говорил все медленнее, тише, говорил, чтобы только не молчать… — А еще один парень часа три в поезде про Алтай… Вот, говорит, край сказочный! Леса, сопки! А охота! Зверей там больше, чем в зоопарке! Представляешь?

— Коля, что случилось? — спросила Надя. — Ты можешь сказать?

— А что случилось? Ничего! — Он попытался игриво передернуть плечами, но не получилось. — Я просто предлагаю тебе на выбор, куда можно поехать…

— Значит, куда угодно, только туда, где нас нет… Да? Удачу ищешь?

— Что ты, Надя! — неожиданно искренне проговорил он. — Теперь я бегу от нее… Теперь за мной такая удача гонится… Не только на Сахалин, на Командорские острова уплывешь.

— Зачем ты приехал? — спросила Надя опустошенно. — Зачем ты приехал, Коля?

— Не знаю. Не мог не приехать… Не мог, понимаешь? Не мог. И без тебя не могу.

— Оставайся.

— Поехали на Север, Надя? Поехали! Ну хочешь, на колени встану, — он бухнулся на коврик, но опять не смог сдержать дурашливого тона.

— Передавай привет Костомахе, — руки ее невольно гладили, перебирали его волосы. — Скажи, я его помню…

— Спасибо, — отвечал Николай, не поднимая головы. — Обязательно передам.

— И Бреку кланяйся.

— Поклонюсь. Ему будет приятно.

— Скажи, что я всегда восхищалась его способностью, будучи полным ничтожеством, изображать себя невесть кем.

— Передам… А я пацана нашего видел два дня назад…

— Где? — Она попыталась заглянуть ему в глаза. — В деревне? Ну как он? Вырос, правда?

— Затюканный какой-то…

— Тебе показалось. Он отвык от тебя. А вообще веселый… В тебя. Как он? Вы поговорили?

— Так, — Николай покрутил в воздухе растопыренной ладонью. — По соседям шатается… У тех праздник, у тех кабана зарезали… Растет парнишка, — он поднялся, отряхнул джинсы, сел за стол.

— Чего же ты меня домой не зовешь, во Львов?

— А поехала бы?

— Нет. Незачем это. Все начнется сначала.

— Мне пора уходить? — спросил Николай, заметив, что Надя взглянула на часы.

— Сиди, — она передернула плечами. — Девочки скоро со смены вернутся.

— Тогда пора. Проводишь?

На улице уже стемнело, моросил дождь. Надя отчужденно взяла Николая под руку, и они медленно пошли в сторону светящегося проспекта.

— Может, в ресторан сходим? — предложил Николай.

— Зачем?

— А так… Поужинаем, посидим… Все-таки свет, музыка, люди… Общение.

— Какое там общение! Пьют, судачат и при этом делают вид, что счастливы, довольны собой, жизнью!.. Нет, не хочу! Где-то в темноте звучали голоса, приглушенные туманом и дождем, слышался смех, из открытой форточки неслась музыка… Они остановились, повернулись друг к другу. Понимали — прощание. Тот день, когда Надя, подхватив сына, убежала на вокзал, уехала, тот день не был последним, потому что ничего не было сказано, а теперь все ясно, теперь — прощание.

Подняв голову, Надя вдруг заметила, что Николай напряженно всматривается куда-то в темноту.

— Что там? — спросила она.

— Кто-то стоит… Видишь? У ствола… Слева от скамейки, видишь?

— Ну и пусть стоит, — она даже не посмотрела в ту сторону. — Пошли обратно… Проводишь меня до общежития.

— Пошли, — охотно согласился он и, обернувшись несколько раз, с облегчением повел ее в противоположную сторону.

— Какой-то ты не такой, — озадаченно проговорила Надя. — Что-то с тобой случилось… Не пойму вот только, что именно…

— А какой я? — спросил он настороженно.

— Даже не знаю, как сказать… Будто сдался.

— Ну, до этого еще далеко! — произнес он преувеличенно бодро, и она убедилась, что права. — Пока, — сказал он и, подмигнув, решительно направился в сторону проспекта. А едва дойдя до угла, вдруг повернул назад, подбежал к ней и умоляюще, будто просил о спасении, прошептал: — Поехали на Сахалин! Надя! Поехали!

— Завтра поговорим, — ответила она. — Хорошо? Ведь ты не забудешь до утра, куда собирался ехать?

Он обнял Надю, прижал к груди и замер на какое-то время. Потом вдруг резко отстранил ее, оторвал от себя и быстро пошел прочь. Зайдя за деревья, оглянулся — Надя стояла все там же, где они расстались. Вот она медленно пошла в сторону общежития, села на скамейку. Николай стоял в кустах и долго-долго смотрел, пока Надю кто-то не окликнул. Она неохотно поднялась и пошла к подъезду.

Идти ему было недалеко, он даже не стал дожидаться автобуса. Пересек опустевший проспект, свернул в маленькую улочку и через десять минут был у дома Сухова. Николай умышленно громыхнул калиткой, чтобы залаяла собака. Расчет оказался правильным — в свете открытой двери показался Сухов.

— Здравствуй, Женя! — Николай вышел из темноты.

— Ты?! Откуда?! — задохнулся Сухов.

— Ваши дома?

— Отец спит, жена поехала в деревню, завтра будет…

— Я переночую, — Николай вошел и закрыл за собой дверь. — Ты не против?

— Что ты… Конечно… Я сейчас, — засуетился Сухов, мучительно стараясь сообразить, как ему быть, что делать, как вести себя с Николаем, зачем тот пришел, рассказать ли ему о своей явке, о следствии…

— Ну что там, все спокойно? — спросил Николай.

— Да, вроде…

— Ну и лады. А ты, дурочка, боялась, — он засмеялся. — Спать хочу — спасу нет. Валюсь с ног.

— Есть будешь?

— Нет, не хочется. Но выпил бы…

— Сейчас… — Сухов на цыпочках сходил в комнату, потоптался там и принес бутылку мутной самогонки. — Жена из деревни привезла, — пояснил он.

— Сойдет, — проговорил Николай. Он быстро налил полный стакан и жадно, одним духом выпил. — Ну вот, и отпустило маленько, отпустило… Все, ложусь… Ты где, тоже здесь? Отлично. А то опять смотаешься, тут до товарняка рукой подать, — Николай подмигнул Сухову. — Гаси огни, ложимся в рейд… А отпустило все-таки, надо же… И не надеялся.

Сухов не мог даже думать о том, чтобы заснуть. Все существо его было взбудоражено, он чувствовал, что дрожит, и не мог, никак не мог решить, что делать. Прошел час, второй, давно уже храпел Николай, постанывая во сне, а Сухов все лежал, чутко прислушиваясь к ночным звукам. И тут счастливая мысль пришла ему в голову. Он осторожно встал, не зажигая света, направился к вешалке, нащупал куртку Николая и, набросив ее на плечи, вышел во двор. Постоял, прислушиваясь. Николай спал. Тогда Сухов трусцой добежал до туалета и, запершись там, начал ощупывать карманы куртки. Он сразу нашел то, что искал — паспорт. Включив тусклую лампочку, Сухов быстро прочитал фамилию Николая, потом нашел штамп о прописке… «Львов, город Львов, это я не забуду, — прошептал он. — Аврутин. Николай Юрьевич Аврутин из Львова. Очень хорошо, милый Коля, я хоть буду знать, кто ты такой… Аврутин, ишь ты! Коля Аврутин из Львова. А живешь ты, Коля, на улице Калиновой, дом двенадцать… Двенадцатый дом по улице Калиновой… Квартира седьмая… Ишь ты — седьмая, седьмая, седьмая… Роковое число. И двенадцать тоже роковое. Дюжина. Итак, запомним: Николай Юрьевич Аврутин из Львова. Прописан по улице Калиновой, двенадцать, квартира семь…»

Засовывая паспорт на место, Сухов увидел в том же кармане шариковую ручку и решил на всякий случай записать адрес. Вдруг забудет, вдруг опять горячка, как тогда… И, оторвав клочок висящей на гвозде газеты, он быстро коряво записал: «Аврутин Николай Юрьевич, Львов, Калиновая, 12, кв. 7». Бумажку он смял в маленький шарик и затолкал в неприметную щель у самой крыши.

Вернувшись в дом, Сухов повесил куртку на место и улегся. Он почувствовал себя спокойнее, увереннее и вскоре уснул. А когда проснулся, было уже светло, за стеной кряхтел и кашлял отец. Диван, на который он уложил Николая, был пуст. И куртки его на месте не оказалось. Значит, ушел. «Счастливо тебе, Коля!» — удовлетворенно подумал Сухов и закрыл глаза, припоминая свой ночной поступок, казавшийся ему теперь отчаянным до безрассудства.

«Еще одна такая история, глядишь, и в следователи подамся», — подумал он с улыбкой. И тут же вскочил: а может, все приснилось?!

Сунув ноги в шлепанцы, Сухов надел пальто и побежал в туалет. Отломив щепку, он долго выковыривал бумажный комочек, а потом, бережно зажав в кулак, нес его домой, не решаясь развернуть на ветру.

Демин знал наверняка, что день предстоит суматошный, безалаберный, но, заранее морщась в предчувствии нервотрепки, он не предполагал, сколько хлопот выдастся на самом деле.

Вначале позвонил Кучин и с грустной заботливостью спросил о самочувствии. Потом помолчал, вздохнул в трубку:

— Может быть, ты мне и не поверишь, но ведь жизнь-то не только идет, она уходит… И мы должны помнить об этом постоянно.

— Учту, — улыбнулся Демин. Он догадался, куда клонит Кучин.

— А ты не можешь выбрать свободного вечерка, чтобы скоротать его с другом, который так давно и так безутешно ждет тебя.

— Каюсь! И нет мне прощения. Но сегодня никак, Кучин. Ну никак!

— Как твой убивец? Нашелся?

Демин только вздохнул.

— Найдется, — успокоил его Кучин, и было в его голосе столько непоколебимой уверенности, что Демин и впрямь поверил, что преступник скоро найдется. — Да, а у меня радость! Достал новый кинжал в коллекцию… Могу показать… Знаешь, как он называется? Кинжал для левой руки.

— Для левши, что ли?

— Темный ты, Валя. Очень темный и невежественный человек.

— Значит, созвонимся? — Демин торопился закончить разговор.

— Ладно, — вздохнул Кучин, — беги! Не буду задерживать.

Потом принесли справку, полученную из Магадана. Местные товарищи сообщали, что Фетисов Владимир Семенович действительно пробыл в области около пяти лет, работал бульдозеристом, зарабатывал около шестисот рублей в месяц. Вел нормальный образ жизни. Ни в чем предосудительном не замечен. На работе характеризуется положительно. Демин повернул листок и прочитал две строчки, дописанные от руки: «Поговаривают, что был скуповат и любил поговорить о смысле жизни».

Значит, Владимир Семенович, вы зарабатывали около шестисот рублей в месяц. Неплохо. Двести рублей, к примеру, уходило на жизнь. Да, при его скуповатости, о которой на прииске помнят до сих пор, двести рублей должно хватать. Сотня туда-сюда… Триста оставалось. Грубо говоря — три тысячи в год. За пять лет… Пятью три — пятнадцать тысяч должно собраться. Допустим, он кому-то высылал, помогал и так далее — десять тысяч в любом случае у него должно остаться. Так… А жена мечтает о престижном тряпье… Следовательно, она не знала о его заработках на Магадане.

— Разрешите? — В дверях показалась женщина средних лет, с изысканной прической и таким выражением, будто заранее была уверена, что осчастливит кого угодно одним своим появлением. — Я — бывшая жена Фетисова… Моя фамилия Корешкова.

— Входите, — сказал Демин. — Садитесь.

— Такое горе, такое горе! — зачастила женщина, решив, видимо, сразу покончить с отправлением траурных церемоний.

— Да, не повезло вашему бывшему мужу.

— Это был святой человек, святой человек! — Женщина вынула пахнувший духами платок и поднесла его к глазам. Демин заметил, как она быстро взглянула на него из-за платка — о слезах не было и речи.

— Почему же вы ушли от него?

— Сердцу не прикажешь, — вздохнула она со значением. — Я встретила другого человека, полюбила… Мы с ним оказались конгениальны…

— Где вы оказались? — спросил Демин, хотя сразу понял, что она хотела сказать.

— Я говорю, что мы оказались родственны по духу, если позволите так выразиться, — заметила она снисходительно.

— Так, гражданка Корешкова, у меня к вам всего два-три вопроса. Если вы не против, мы сейчас прямо и приступим к ним. Итак, почему вы ушли от Фетисова?

— Вы уверены, что я от него ушла?

— Конечно. Я не могу допустить мысли, что мужчина, кто бы он ни был, может уйти от вас! — Демин даже не ожидал от себя столь откровенной лести.

— Спасибо, — протянула Корешкова. — Вы очень милы… Право, не ожидала даже… Фетисов, — она вздохнула, подперла пухлым пальчиком щеку, повернув руку тыльной стороной к Демину, чтобы он мог оценить и кольца, и камушки в них. — Фетисов… Это был добрейший человек, и вы совершенно правы — он носил меня на руках. Да-да, в самом полном смысле слова. Он любил носить меня на руках. Но должна сказать, что это мероприятие было одним из немногих, которые мне нравились. Конечно, приятно, когда мужчина хорош собой, когда у него вьются волосы, когда у него шикарная улыбка…

— Какая?

— Шикарная, — повторила она. — Но любить его только за это… согласитесь, нельзя… Слишком долго. От мужчины ждешь чего-то… более мужского, что ли…

— Ясно. Теперь о квартире. Вы подарили ее Фетисову?

— Подарила? — переспросила женщина таким тоном, будто услышала оскорбление. — То есть как подарила?

— Понятия не имею. — Демин беспомощно развел руками. — И потому спрашиваю.

— Ну, хорошо, я вам все объясню… Но надеюсь на вашу деликатность. Ведь я могу на нее надеяться? Мы с Фетисовым заключили джентльменское соглашение… Я уходила к своему новому мужу, а у него квартира не в пример той, в которой мы жили с Фетисовым, — и дело не только в общем метраже, я имею в виду и район, и этаж, и вспомогательную площадь…

— Простите, какое соглашение заключили вы с Фетисовым?

— А вот какое, — Корешкова была слегка задета тем, что ей не дали рассказать о новой квартире. — Я ухожу, выписываюсь и не предъявляю к нему никаких требований. А он дает мне семь тысяч рублей и никогда никому об этом не говорит. Надеюсь, что и мой новый муж не узнает об этом от вас. Это мои личные деньги, и я бы не хотела о них распространяться. Полагаю, я поступила порядочно.

— Возможно, — проговорил Демин. — Подпишите вот здесь протокол и… И у меня больше нет к вам вопросов.

— Скажите, а преступника уже нашли?

— Нет, не нашли.

— Но вы его найдете?

— Обязательно.

— А как я могу узнать о времени суда?

— Очевидно, будете вызваны в качестве свидетельницы.

— Я жду! — Она погрозила пальчиком. — Вы слышите? Я жду!

«Итак, Фетисов, продолжим нашу беседу… Я познакомился еще с одной из ваших жен… Не скажу, что вам здорово с ней повезло, но это дело вкуса. Похоже, вас тянуло к женщинам с ярко выраженным волевым началом, очевидно, самому недоставало этого начала… Да, в женщине вы искали опору, а находили нечто иное… Сочувствую. Итак, Корешкова вас покинула. Вы тут же нашли Наталью Анатольевну. И скрыли от нее, что квартира вам досталась отнюдь не бесплатно. Но это ваше дело. Вы очень болезненно отнеслись к ремонту в квартире… И я, кажется, знаю почему. Надо бы сказать гражданке Фетисовой, чтобы она устроила в квартире хороший досмотр, — в конце концов, ваши деньги принадлежат ей по закону…»

Телефонный звонок прервал его раздумья. Звонила Клара.

— Добрый день, Валентин Сергеевич! — поздоровалась она как-то уж очень радостно.

— Здравствуйте, Клара. Как поживаете?

— Сдаю строчки. Валентин Сергеевич, как вы смотрите, если мы еще один денек проведем вместе?

— Лучше вечерок, а, Клара?

— Вы назначаете мне свидание, я правильно поняла?

— Правильно.

— Даже не знаю, что вам и сказать… Вы меня озадачили.

— Вы заняты вечером? — Демин улыбнулся, зная, что у него есть путь к отступлению.

— Можно и так сказать, — ответила девушка. — Но я так не буду говорить. Я свободна сегодня вечером, — заявила она решительно.

— Вот это разговор! — одобрил Демин. — Значит, сегодня вечером мы проводим массовый рейд дружинников. Забрасываем сети. И если вам небезразлично следствие…

— Господи, конечно, небезразлично! — воскликнула Клара, но Демин уловил в ее голосе разочарованность — свидание, на которое она решилась, оказалось деловым.

— Прекрасно! — ответил Демин. — Вот мы и совместим приятное с полезным. Можно так сказать?

— Думаю, что можно, — он понял, что она тоже волнуется.

Положив трубку, Демин увидел, что в кабинете стоит милиционер.

— Вот! — Милиционер положил на стол маленький желтоватый прямоугольничек бумаги. — Денежный перевод. На три рубля. Я со станции…

— Вот теперь все понимаю! — перебил его Демин. — Вы тот самый милиционер, который две с половиной недели назад посадил преступника на поезд, угостив его перед этим пивом и снабдив деньгами. Точно?

— Так уж получилось… Кто же знал…

— И он вам прислал деньги? Вернул долг?

— Да вот, вчера получил… Сдал дежурство и первым же поездом приехал.

— Молодец! — воскликнул Демин. Он взял бланк перевода, посмотрел дату, сумму, подпись… Прочитав фамилию отправителя, рассмеялся. — Надо же, он, оказывается, Сухов! Деньги посланы три дня назад. Из почтового отделения села Соленое.

— Днепропетровская область, — подсказал милиционер.

— Надо бы послать кого-нибудь в это Соленое, — задумчиво проговорил Демин. — На почте должны помнить этого типа. Да и оказался он там, похоже, не совсем случайно, не город все-таки, а в селе люди на виду.

— А можно я съезжу? — загорелся милиционер.

— Нет. Спасибо, но… Я не уверен, что туда вообще можно ехать одному. Поняв, что обнаружен, он пойдет на что угодно. Нет. Еще раз спасибо. Считайте, что ваша трешка себя окупила.

В пять часов приехала Клара. Она, кажется, стояла в коридоре, глядя на часы, и постучала в дверь, как только большая стрелка коснулась двенадцати.

— Я не опоздала?

— Хотите, чтобы похвалил вас за точность?

— Могли бы и похвалить. Что вы на меня так смотрите?

— Ах, да… Действительно, я уставился совершенно бесцеремонно. За мной это водится… Скажите, Клара, у вас всегда такое настроение?

— Какое?

— Радостно-нетерпеливое.

— Нет, только при поиске особо опасных преступников. Ну, а вы всегда к вечеру становитесь устало-безнадежным?

— Не угадали. У меня сейчас другое состояние. Я насторожен, сосредоточен и боюсь вспугнуть удачу. Идемте, зал уже полон.

В красном уголке собралось больше сотни дружинников с соседних заводов, фабрик, учреждений. Демин быстро прошел по проходу, подошел к трибуне.

— Ну что, ребята, задание вам сегодня предстоит необычное. Все согласовано с исполкомом, так что ваши действия вполне законны. От вас зависит многое, поэтому к дежурству прошу отнестись… Как бы это сказать…

— Со всей ответственностью! — крикнули из зала.

— Да, со всей ответственностью. Докладываю обстановку. В нашем районе совершено убийство. Преступник скрылся. Вам представляется возможность выйти на его след. Примерно две недели назад во многие общежития района заходил молодой человек, который искал девушку, женщину, подружку — называйте как хотите. Зовут ее, возможно, Люба, Любаша или что-то в этом роде. Приметы молодого человека… Среднего роста, легко вступает в контакт, охотно улыбается… На нем была светлая плащевая куртка, голубые джинсы…

— Настоящие? — спросил кто-то из зала.

— Да, самые настоящие. Так вот, этот молодой человек и есть преступник. Сегодняшняя задача — найти Любашу. Ваши действия… Разбившись на группы по два-три человека, вы должны обойти общежития и поговорить с людьми — не помнит ли кто, чтобы в последние две-три недели молодой человек приятной наружности спрашивал девушку. Вопросы есть?

— С кем можно говорить?

— Подойдите к ребятам во дворах, зайдите в красные уголки, обратитесь к дежурным… В шесть часов начнете. До девяти я в кабинете. Запишите номер телефона… буду ждать ваших звонков. Еще одно… Записывайте фамилии, адреса, места работы всех, кто вспомнит того парня. У меня все. Вопросы есть? Нет. По коням.

Демин и Клара сидели за столом напротив друг друга, а между ними стоял телефон. Время от времени Клара поднимала трубку — работает ли, не сломалось ли чего… С угрюмой стеснительностью минут десять сидел Рожнов — проверялась его идея.

— Побуду у себя, — проворчал он. — В случае чего — звоните.

Едва он ушел, зазвонил телефон.

— Говорит дружинник Мельничук… Мы здесь нашли одного парня… Он помнит типа в джинсах, но говорит, что тот искал не Любашу, ее как-то иначе звали.

— Как же он ее называл? — спросил Демин.

— Не помнит. Говорит, что не старался запомнить, поскольку в их общежитии такой нету.

— Хорошо. Запишите координаты этого парня.

— Понял! — И Мельничук повесил трубку.

— Валентин Сергеевич, — заговорила Клара. — У вас часто бывают такие дела?

— Это первое. Обычно все гораздо проще. Во всяком случае, я впервые провожу вечер с девушкой для пользы дела.

Демин взглянул на Клару и вдруг увидел в ее глазах такую обиду, что невольно смолк, прикидывая, что же могло ее так оскорбить. Потом спохватился.

— Не обижайтесь, Клара… Вы мало общаетесь с нашим братом… Я ведь не сказал, для пользы какого дела провожу вечер с вами.

— Да, с вашим братом я общаюсь не часто, но выкручиваются все братья одинаково.

— Значит, мы тоже люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

— Это надо доказать.

— Постараюсь, — сказал Демин. — Я постараюсь вам это доказать. Самым старым, традиционным способом.

— Что же это за способ такой?

— Я подарю вам цветы, приглашу прогуляться как-нибудь под дождем, буду звонить и справляться о настроении, посылать вам глупейшие записки…

— И долго это будет продолжаться? — рассмеялась Клара.

— Пока вы не начнете делать то же самое.

— Вы серьезно?

— Клара, на этой работе я разучился шутить.

Телефонный звонок спас их от необходимости продолжать этот разговор.

— Демин слушает!

— Товарищ следователь, — зачастил в трубке молодой взволнованный голос, — здесь одна вахтерша, вот она рядом со мной стоит, я из ее комнатки звоню… Она помнит этого… товарища, ну, в голубых джинсах… Но утверждает, что он был не две недели назад, а… вчера.

— Кого он искал?

— Ее зовут Надежда Аврутина.

— Адрес?

— Общежитие трубного завода…

— Ждите меня. Я буду через десять минут. — Демин положил трубку, выглянул в окно — машина стояла на месте.

— Клара, вы со мной? — спросил он и отчего-то смутился.

— Да, я с вами, — ответила Клара, глядя на него в упор.

— Очень хорошо!

Едва машина остановилась у общежития, как из подъезда метнулся парнишка.

— Это я вам звонил… она здесь!

Вахтерша, маленькая старушка в старых очках с жестяной оправой, была не на шутку встревожена — что бы это все могло значить? И не она ли где промахнулась, не над ее ли головой тучи собираются? Увидев стремительно шедшего прямо к ней Демина и спешащих за ним девушку с сумкой на длинном ремне и парнишку, который уже надоел ей с расспросами и предупреждениями, старушка совсем оробела.

Демин вошел в комнатку, пропустил Клару и дружинника, плотно закрыл дверь.

— Здравствуйте! — сказал он. — Ну что, надоели вам наши ребята?

— Надоели, а то как же!

— Ну ничего, не обижайтесь, такое дело, куда деваться! Как вас зовут? — спросил Демин.

— Прасковья Ивановна… Да вы садитесь, стульев-то полно…

— Спасибо. Скажите, Прасковья Ивановна, был у вас парень…

— Был, был, был! Уж надоели мне с этим парнем.

— Прасковья Ивановна, простите меня, но это очень важно… Я работаю следователем, фамилия моя Демин. Арестую, да не того — то-то сраму будет!

— Срам-то ладно, — горестно согласилась старушка, — а вот горе человеку принесешь — это похуже.

— Ну так вот, — с нетерпением произнес Демин. И вдруг спохватился. — Да, а почему ты один? — обратился он к дружиннику.

— Второй у входа дежурит, чтоб эта самая Аврутина не ушла. А еще один в коридоре за ее дверью присматривает.

— Ого! — одобрительно крякнул Демин. — Прасковья Ивановна, расскажите, что за человек был у вас, чего хотел, какой из себя?

— Значит, так, — вахтерша вытерла губы, поправила на носу очки. — Заходит, значит, вчера вечером… Уж темно было… Свободно так заходит, развязно, будто не я вахтер, а он…

— Во что одет? — уточнила Клара.

— А одет, значит, так… Курточка на нем, кепочка на голове, а на ногах портки в облипочку… Синенькие. Счас все помешались на этих портках… Сказывают, двести рублей за них плотют… Врут, наверно, шуткуют над старухой.

— Не врут, — усмехнулся Демин. — Двести рублей выкладывают за такие портки.

— А и пусть! — неожиданно согласилась старушка. — Выкладывают, значит, они есть, эти рублики. Ну да ладно. Проходит он, а я ему, конечно, поперек дороги стала. А он мне так ласково улыбается и говорит, дескать, к девушке идет, к Аврутиной Надежде… А сама Аврутина пришла незадолго перед тем… Отчего, думаю, не пустить, пусть девушку проведает, может, до свадьбы дело дойдет, мне по должности не положено свадьбам препятствовать, надбавки мне за это никто не дает.

— А раньше, до того, приходил?

— Ни разу! — твердо сказала вахтерша, будто клятву произнесла.

— Долго он был у Аврутиной?

— Около часу был, не больше… А потом оба вышли, без веселья вышли. Смурные.

— Прасковья Ивановна… Большое вам спасибо, а теперь мы к Надежде сходим.

Демин поднимался по лестнице медленно, сосредоточенно. Клара шла, чуть поотстав. Коридор был пуст, только в самом конце, у окна, маячила мужская фигура.

— Ваш? — спросил Демин у дружинника.

— Наш. Вот сюда, здесь ее комната.

Демин подошел, постоял несколько мгновений у двери, глубоко вздохнул, вопросительно посмотрел на Клару.

— Пошли, что ли? — негромко постучал.

— Входите! — прозвучал голос из-за двери.

Демин открыл дверь, переступил порог, огляделся. Молодая женщина застыла у окна, чуть исподлобья глядя на вошедших.

— Вы одна? — спросил Демин.

— Да, девочки в кино пошли.

— Вы никого не ждете?

— Да как вам сказать… Вас вот дождалась, — она улыбнулась.

Демин вернулся к двери, плотно прикрыл ее.

— Позвольте представиться… Моя фамилия Демин. Следователь.

— Я вас слушаю, — женщина заметно побледнела, прижала руки к груди, словно пытаясь успокоить себя, унять удары сердца.

— Может быть, мы ошиблись, поэтому заранее прошу извинить. — Демин в эти минуты волновался не меньше хозяйки. — У вас есть знакомый по имени Николай?

— Да, это… это мой муж.

— Это он был у вас вчера?

— Да.

— Так… — Демин присел к столу, не торопясь задавать следующие вопросы, подыскивая самые необходимые. — Так он — Аврутин?

— Да. После того как мы расписались, я перешла на его фамилию.

— Вы не живете вместе?

— Как сказать… нет.

— Давно?

— Может, вы мне что-нибудь объясните? Как все это понимать?

— Надя, я сейчас все объясню… Только позвольте мне задать еще один вопрос… Скажите… имя Любаша вам ни о чем не говорит?

— Ну, как вам сказать, он иногда называет меня так… Ему нравится это имя больше, чем мое настоящее.

Демин перевел дух. Только теперь он убедился, что девушка, сидящая перед ним, именно та, которую они искали.

— Видите ли, Надя, мы ищем одного человека, он совершил преступление. Приметы… По приметам он несколько напоминает вашего мужа… Я имею в виду одежду…

— Вы думаете, что это Николай? — спросила она.

— Не уверен. Где он живет?

— Во Львове. С матерью.

— Адрес?

— Калинова, двенадцать… Квартира семь.

— Зачем он приходил к вам вчера?

— Мы поссорились, и я уехала, не сказав куда… Он меня искал… А вчера нашел… Предлагал ехать с ним на Дальний Восток или на Камчатку…

— У вас есть его фотографии?

Надя подошла к тумбочке, взяла альбом и положила его на стол перед Деминым. Она сама открыла его, быстро перевернула несколько толстых картонных страниц.

— Вот! — Она протянула Демину фотографию. — Вот еще… И вот тоже он… А это после свадьбы… А это мы втроем с сыном… Ему здесь полгода.

— Красивый парень, — проговорил Демин задумчиво.

— Он сейчас у моих родителей, в деревне…

Демин посмотрел на Клару, на дружинника… И вдруг ему в голову пришла одна мысль… Он выглянул в коридор, подозвал оперативников.

— Послушайте, ребята… Во дворе стоит машина… будьте добры, смотайтесь по этому адресу и доставьте сюда Сухова Евгения Андреевича… Это рядом. Скажите, что следователь Демин очень просит его приехать на несколько минут. Добро?

Демин помолчал, посмотрел на притихшую Надю… «Вот ведь как получается… Преступник совершает свое черное дело и получает по заслугам. Я, который его поймал, тоже получаю по заслугам — мне улыбается начальство, меня поздравляют друзья, посещают красивые девушки из газеты… Вроде бы все в порядке, суд выносит приговор, и снова в мире гармония и покой. И как-то не думаешь о тех десятках людей, которые так или иначе оказываются втянутыми в преступление… Вот Надя, ее сын, родители, мать того же Аврутина, его друзья, знакомые, однокашники… Одни перенесут удар легко, другие, глядишь, и не разогнутся… А близкие пострадавшего… В зале суда не отличишь, кто представляет потерпевшего, а кто преступника. В зале собираются одни пострадавшие…»

— Вы сказали, что сын у ваших родителей? — вдруг спросил Демин.

— Да, ему там хорошо… Во всяком случае, лучше, чем здесь… У меня смены бывают разные.

— А где живут ваши родители?

— В Соленом. Это в Днепропетровской области.

— В Соленом?! — чуть не присвистнул Демин. — Как тесен мир… Выходит, он сам себя выдал… У Николая вчера было неважное настроение?

— Мне показалось, что он почти в панике… Я его таким никогда не видела. Он выглядел несчастным человеком.

— Вы договорились встретиться?

— Он обещал прийти, но я поняла, что не придет… Все уговаривал ехать… Вы думаете, это он? Теперь вы уверены, что именно он совершил преступление?

— Когда вы сказали, что родители живут в Соленом, у меня отпали сомнения. Николай не говорил вам — не заезжал ли он к сыну, к вашим родителям?

— Да, он был у них.

— Как вы думаете, он поедет на Север?

— Вряд ли… Не решится.

В коридоре раздались частые, торопливые шаги. Дверь открылась, вошел оперативник, следом за ним в распахнутом плаще влетел Сухов.

— Вот, — сказал он, протягивая Демину какую-то расползающуюся бумажку. — Вот его адрес!

— Чей адрес?

— Николая. Его фамилия Аврутин. Он из Львова. Он там прописан. Здесь указана улица, номер дома и квартира.

— Откуда это у вас, Сухов?

— Я сам списал с его паспорта. Вот. Пока он спал. Я в его куртке нашел паспорт и списал.

— Он ночевал у вас? — приподнялась Надя. — А где он сейчас?

— Ушел, не попрощавшись, — сказал Сухов, чуть вскинув подбородок, давая понять, что он оскорблен поведением ночного гостя.

— Минуточку, Надя, — Демин остановил ее жестом. — Скажите, Сухов, у вас эти данные были сегодня утром?

— Да! Я списал их с его паспорта!

— Почему же вы не пришли к нам утром?

— Мне нужно было на работу… Я подумал… принести позже…

— Когда Николай уйдет достаточно далеко? Ох, Сухов, ничто вас не меняет.

— Разве это плохо? — Сухов вызывающе сунул руки в карманы.

— Все меняются, ни для кого ничто не проходит бесследно. А вы хотите остаться в неприкосновенности? Подойдите поближе к столу… И вы, ребята, подойдите, — Демин подозвал дружинников. — Будете понятыми… На столе пять фотографий, — Демин показал на портреты мужчин, которые нашел в альбоме. — Посмотрите, нет ли здесь знакомого вам человека?

Сухов приблизился к столу, быстро окинул взглядом все снимки, потом поочередно посмотрел на каждый, поднял голову, встретившись взглядом с Деминым, оглянулся на застывшую в ожидании Надю, на дружинников и, почти не глядя, ткнул пальцем.

— Вот он. Николай Аврутин.

— Он вам знаком? — задавал Демин вопросы уже для протокола.

— Этот человек около трех недель назад угрозами заставил меня помочь утопить труп убитого им человека.

— Коля убил человека?! — Надя схватилась за спинку стула. — Нет, вы скажите, он в самом деле убил человека?

— Следствие не закончено, — холодновато ответил Демин. — Окончательно сказать не могу, но… похоже на то.

— Бедный Коляш! А я его прогнала! — Надя разрыдалась, закрыв лицо руками. — Он пришел ко мне спасаться, а я его прогнала! — сделав шаг к кровати, она упала лицом в подушку.

Уже собравшись уходить, Демин подошел к ней, сел рядом, положил руку ей на плечо.

— Послушайте меня, Надя… Надя!

— Простите…

— Завтра вам необходимо найти меня. На столе я оставил свой телефон. Буду вас ждать.

— Я приду. — Надя подняла голову. — Я и не почувствовала… А он все время думал только об этом!

«По существу заданных мне вопросов поясняю, что Николай Юрьевич Аврутин действительно является моим мужем. Мы поженились три года назад, когда Николай закончил службу в армии. До этого я уже работала и училась в вечерней школе. На нашем заводе организовали встречу с солдатами, и на этом вечере мы познакомились. Проводить он меня не мог, так как должен был вместе со всеми уехать на автобусе, и мы назначили встречу через несколько дней. Николай не позволял никаких вольностей, вел себя даже несмело, и я подумала, что он, наверное, моложе меня. Но оказалось, что он на полгода старше.

Если говорить о его недостатках, то это прежде всего слабость. Он всегда был готов идти за кем угодно. Но, когда назначал свидание, стремился во что бы то ни стало приходить вовремя. Один раз, помню, Николай из-за меня получил несколько суток ареста, потому что оставил дежурство. Конечно, он нарушил дисциплину, но за этим было не корыстное или подлое желание, а стремление сдержать слово.

Еще когда Николай служил в армии, он предложил мне пожениться, и я согласилась. Мы к тому времени встречались уже около полугода. После окончания его службы мы поехали сначала к моим родным в деревню, сыграли свадьбу, а потом к нему на родину. Там у него жила мать, и мы намеревались остаться жить во Львове. Вскоре у нас родился сын, но начались и неприятности. Николая за прогулы уволили с завода, и он несколько месяцев не работал, говорил, что подыскивает работу по специальности. Тогда же я познакомилась с его друзьями. У одного была кличка Брек, у второго — Костомаха. Они жили недалеко от нас, и Николай часто проводил с ними свободное время. Из-за них он возвращался поздно, иногда выпивши. Я ему говорила, чтобы он кончал такую жизнь, что так продолжаться не может. Он извинялся, обещал, что такого больше не повторится, но все продолжалось как прежде. Он мог просидеть до глубокой ночи со случайным знакомым, зная, что я его жду, что ребенок болен, что надо сбегать в аптеку за лекарствами.

Вначале Николай поступил работать на масложиркомбинат. Неприятности у него начались, когда его задержали с ящиком маргарина. Маргарин ему был не нужен, его попросил вынести один друг, но назвать друга Николай отказался. После товарищеского суда он сам подал заявление об уходе по собственному желанию.

А еще у него были неприятности, когда он однажды со своими друзьями ударил на улице прохожего, который сказал им что-то оскорбительное. Тогда его вызывали в милицию, заставили писать объяснение, и он вместе со своими друзьями ходил извиняться к этому прохожему и упрашивать его, чтобы тот взял свое заявление обратно. И они уговорили его, хотя потом Костомаха хвастался, что они не столько уговорили того парня, сколько припугнули.

Однажды выяснилось, что Николай должен кому-то много денег. Мне пришлось писать своим родителям, и они выслали триста рублей. Но потом оказалось, что никакого долга у Николая не было, что он все это разыграл, чтобы, как он сказал, раскошелить прижимистого тестя. Я тогда на него обиделась, хотела уехать, но он упросил меня, и я осталась.

А уехала после одного случая, когда он поздно вечером привел с собой Костомаху и Брека и велел мне бежать в магазин за водкой. Когда я отказалась, он увел меня в коридор, взял больно за горло и сказал, что свои штучки я могу выкидывать потом, а когда в доме гости, то я должна делать то, что мне говорят. Уточняю, что сам Николай водки не взял, потому что у него не было денег, но он знал, что деньги у меня есть, потому что я в тот день получила перевод от своих родителей, которые помогали нам, пока Николай не работал. Кончился наш разговор тем, что я оделась и пошла в дежурный гастроном. Отложив деньги на билет, я на остальные взяла коньяк. Получилось четыре бутылки. Я принесла их домой и поставила на стол. Николай очень удивился, и его приятели удивились. Кроме того, я поставила на стол все, что было в доме, оставив себе на дорогу бутерброд. Они пили до глубокой ночи, а я все это время была с его матерью и сыном в другой комнате. Иногда я выходила к гостям и подавала им все, что требовалось, и даже шутила — мне стало легко оттого, что решение было принято и я уже знала, что завтра уезжаю. Друзья нахваливали Николая за то, что сумел найти такую хорошую жену, и, конечно, они весь коньяк выпили и ушли с трудом. Наутро Николай чувствовал себя плохо и ушел похмеляться — у Брека накопилось много бутылок, их можно было сдать и купить пива.

Когда его мать ушла куда-то одалживать деньги, я собрала сына и уехала на вокзал. Уточняю, что записки я не оставила, что матери ничего не сказала, соседей не предупредила. На вокзале мне удалось сразу взять билет. Поезд уходил через час, и все это время я сидела в углу, опасаясь, что меня кинутся искать и найдут. Возвращаться мне было противно. Хотя мы с Николаем женились по любви, к тому времени я его уже не любила. Конечно, он является отцом моего сына, и, не случись этого преступления, между нами, возможно, и наладилось бы что-то.

На следующий день я была у своих родителей, они одобрили мой поступок и предложили совсем остаться в деревне. Но я уже не могла, потому что у меня была специальность, а на заводе, где я раньше работала, остались подруги, я соскучилась и, пробыв около месяца у родителей, поехала в Москву. Все это время Николай присылал телеграммы, несколько раз приглашал на переговоры, но я не отвечала. Потом родители мне сказали, что дали Николаю телеграмму, чтобы он не волновался. На какое-то время он замолчал, но несколько дней назад нашел меня и сказал, что искал уже давно, что был в деревне, видел нашего сына…

Домой он меня не звал, правда, предлагал ехать с ним на Дальний Восток. Я сказала, что можно оставаться и здесь, но он не соглашался и опять говорил, что если я не хочу ехать на Дальний Восток, то мы можем поехать на Алтай, на Север…

Уточняю, что фамилии Костомахи и Брека мне неизвестны. Знаю только, что Костомаха лечился от алкоголизма, а Брек в прошлом боксер, но ему запретили выступать, потому что во время драки применил какие-то приемы. Это мне известно со слов Николая».

Рожнов дочитал показания, отодвинул их в сторону.

— Ну что, Демин… Должен вас поздравить… Как бы ни сложилось дальнейшее расследование, уже сейчас вы можете считать себя победителем.

— Идея с дружинниками ваша, — улыбнулся Демин.

— Моя, — кивнул Рожнов. — Но вы и без нее обошлись бы… Во-первых, у нас есть показания Сухова, который нашел в себе мужество уединиться в туалете с паспортом соучастника. И потом милиционер, которому Аврутин в приступе перепуганного благородства решил вернуть три рубля. В Соленом почтальонша наверняка сказала бы вам, кто на самом деле был человек, подписавшийся Суховым. Уж если он прожил там месяц, отгулял свадьбу, его помнит каждая собака… Теперь вы знаете, кого ищете?

— Знаю. Истеричного слабака, который в припадке злости, ненависти, слабости может пойти на что угодно.

— Не думаю, — Рожнов покачал головой. — Не следует так доверяться впечатлению жены. Она разочарована в нем, жалеет его, попавшего в беду, и, возможно, создает образ, весьма далекий от истинного. А судя по поступкам, это человек самолюбивый, жестокий и спокойный.

— Она уверена, что он любит ее, — вставил Демин.

— Зная о нем кое-что, я не склонен относить эту его любовь к облагораживающим качествам. Он может многое… Может потерять голову из-за сбежавшей жены, может рисковать собственной головой, разыскивая ее… Что вы намерены делать дальше?

— Нужно немедленно послать телеграмму во Львов. Не исключено, что он написал матери, где находится, возможно, написал и своим друзьям… Этим… Бреку и Костомахе. Необходимо установить, что это за люди. А еще нашим товарищам не грех поскучать несколько дней в общежитии — он запросто может прийти и туда. Если результатов не будет, надо объявлять всесоюзный розыск. Фамилия, имя, отчество есть, фотографии есть. Задержание, я думаю, дело времени.

— Что, по-вашему, он будет делать дальше, что предпримет, куда стопы направит?

— Куда стопы направит?.. — Демин ссутулился над столом. — Надя говорила, что он намеревается ехать на Север, на Дальний Восток… Но не поедет он на Север! Слишком слаб. Вместе с Надей поехал бы, один — нет. Его можно понять: после убийства Аврутин в некоем шоке и, естественно, совершает дурацкие поступки. Отправляет перевод, снова приходит к Сухову, хотя не знает, как тот вел себя это время, находит жену… Все это безрассудство. Он не поедет ни на Север, ни на Восток еще и потому, что сказал жене, будто едет туда. Он заметает следы. Шок постепенно пройдет, ему полегчает, и он вернется в свой город, во Львов вернется.

Взглянув в окно, Демин поразился — шел дождь. Обложной осенний дождь. «Надо же, — подумал он, — в кабинете начальства никогда не замечаешь погоды! И что же это такое происходит с человеком в кабинете начальника? Ведь там ты, товарищ Демин, был слегка другим, слегка не самим собой… В отличие от себя настоящего, в кабинете ты был суше, предупредительнее».

Демин подошел к столу, сел, опустил лицо в ладони. «Вот сейчас ты позвонишь девушке Кларе. И будешь говорить легко, по возможности остроумно. А ведь твое состояние весьма далеко от игривого… Потом позвонишь Кучину и включишься в иную игру, станешь усталее, циничнее, чем ты есть на самом деле. Когда же ты бываешь самим собой, а, Валентин Сергеевич? Неужели ты так никогда и не явишь миру свое настоящее лицо? Какой ты, Демин?»

Он поднял трубку телефона, набрал номер и вдруг почувствовал свое сердце. До сих пор его как бы и не было, и тут несколькими упругими толчками оно как бы напомнило о себе. И Демин обрадовался своей робости, ему стало приятно оттого, что и это чувство у него бывает…

— Клара? Добрый вечер. Демин звонит.

— Да уж узнала…

— Вы уже закончили очерк, Клара?

— Да! Вам посвящены самые вдохновенные страницы.

— А вы не могли бы мне прочесть несколько строчек?

— Вы тщеславны?

— Нет, не думаю. У меня много недостатков, но тщеславием я не страдаю. Нет-нет, — повторил Демин, словно успокаивая самого себя. — Только не это.

— Ладно-ладно, — сказала Клара. — Все равно я знаю о вас больше, чем вам хотелось бы, да, наверное, больше, чем вы сами о себе знаете. Вот я написала, что вы на своем месте, что вы вдумчивы, решительны…

— Боже, какая мерзость! Клара, ради всего святого, вычеркните все это!

— А что написать?

— Напишите, что я нерешителен, что я страдаю неполноценностью, хотя нет, не надо, не страдаю, я наслаждаюсь этим своим качеством и не тороплюсь от него избавиться. Кроме того, я разыгрываю из себя следователя, понимаете, я не следователь, я игруля!

— Валентин Сергеевич! — перебила его Клара. — Все правильно. Вы не следователь, я не журналист. А если вы своему начальнику скажете, что он начальник по призванию, по натуре своей — он вам этого не простит. Все мы более или менее удачно исполняем роли, которые нам выпали. В этом наше спасение и наш запасной выход — всегда есть возможность сказать, что, дескать, да, я действительно никудышный журналист, но так уж сложилась жизнь, а вот если бы я была модельером или резчиком по дереву, то кто знает… А какой ваш запасной выход?

— Мой? — переспросил Демин в замешательстве.

— Чем вы оправдываетесь перед собой после провала? В какую лазейку стремится ваша душа? В какую несостоявшуюся судьбу? Где вы отсиживаетесь после провала?

— У Кучина. Друг у меня такой есть… Кучин. Кстати, вы не хотите сходить к нему в гости? Сходим, а?

— Давайте, — неуверенно произнесла Клара. — А что у него?

— Я у него буду, — дерзко сказал Демин. — Это не так уж плохо.

— А кто-то говорил о нерешительности…

— Играю, Клара! Играю решительного, самоуверенного, беззаботного. Неотразимого, если угодно.

— Дождь идет, — сказала она.

— Да, у нас тоже. Отличная погода. Вы любите мокнуть?

— Иногда.

— Идемте на набережную? Мне можно, меня начальник похвалил.

— А мне нужно — меня редактор поругал.

— Под новым мостом через час, годится? — спросил Демин.

— Годится. А кто он, этот Кучин?

— О! Очень милый человек, мягкий, стеснительный, большой шутник, хотя оптимистом его не назовешь…

— Чем он занимается?

— Трупы вскрывает.

— Что?!

— Но это не главное его занятие. Он еще ножи собирает. У него прекрасная коллекция ножей… От обычного кухонного до кинжала для левой руки.

— Это что, очень большая редкость — кинжал для левой руки?

— Не знаю, надо посмотреть.

— А он нас не вскроет из любопытства?

— Не дадимся, Клара! Нас ведь двое!

— Двое-то двое…

— Думаете, маловато? Ничего, когда-нибудь нас будет трое… Четверо…

— Это в каком смысле?

— Все правильно, Клара, все правильно. Я не оговорился. Мне нельзя оговариваться. Работа не позволяет. А тут… слишком случай удобным показался, жалко было упускать.

— Да уж, вы своего не упустите…

— Я правильно понял, что мне не следует упускать своего?

— Все-таки вы следователь, Валентин Сергеевич! Вам мало понять человека, заставить его признаться, вам надо выдавить слова, которые можно в протокол занести. Чтоб потом его носом тыкать в эти слова, как поганого кутенка! Вам нужны такие фразы?

— По телефону ваши признания не будут иметь юридической силы, — улыбнулся Демин. — И мои тоже.

— А вы собираетесь в чем-то признаться?

— Да, мне есть в чем. Как вы думаете, с этим стоит поторопиться?

— До встречи под мостом… Там будет видно. — Клара положила трубку.

Демин надел куртку, взглянул на свое отражение в оконном стекле, поправил беретку и… сел за стол. Некоторое время бездумно смотрел на календарь, перевернул листок. Подумал и возвратил листок на прежнее место, решив, что переворачивать его рано, что день еще не кончился, самое важное впереди. Потом поднялся, подергал ручку сейфа, погасил свет, вышел и запер за собой дверь.

— Ну, ни пуха, старик! — пожелал он себе, когда невидимые в темноте первые капли дождя упали ему на лицо. Увидев двоящиеся в мокром асфальте огни автобуса, побежал к остановке.

Отгрохотали, отмелькали тяжелые фермы моста, растаяли контуры домов на горизонте, сверкнул прощально золоченый купол церкви. И тут же поплыли прозрачные осенние сады, затянутые сеткой дождя. Николай стоял у окна, опершись руками о его верхний край, и на его губах блуждала улыбка, будто он наверняка знал, что сейчас кто-то подойдет к нему, хлопнет по плечу, скажет доброе слово. Но никто не подходил, и косенькая, маленькая улыбочка, как позабытая, осталась на его губах, постепенно становясь скорбной и неуверенной.

— А вы не ждали нас, а мы приперлися… — проговорил он и, уронив руки вдоль тела, вошел в купе. Раньше, всего месяц назад, он одарил бы всех вниманием, шуткой, участием, тут же узнал бы, как зовут грустную девушку у окна, сколько лет мальчугану, который едет с бабушкой, где раздобыл такой портфель мужик с лысиной… А сейчас он и не заметил их, скользнул равнодушным взглядом и сел на свое место. Хмыкнул, вспомнив недавний разговор у железнодорожной кассы.

— Во Львов есть билеты? — спросил он.

— Нет, молодой человек, кончились.

— Что-то слишком много всего последнее время кончается, — проворчал Николай. — А куда есть билеты?

— Вам не все равно?

— Да, мне не все равно!

— На юг есть! В Сочи! — с вызовом, с желанием обидеть ответила кассирша и тряхнула обесцвеченными кудрями.

Николай замечал, что среди кассирш аэропорта, железных дорог, даже на автостанциях появилась мода на обесцвеченные волосы, выбеленное лицо и ярко-красные губы.

— Давайте на юг… В Сочи.

— Вы что, серьезно?! — У кассирши, казалось, даже щеки сдвинулись к ушам от удивления.

— А вы что же думаете, я пришел шутки с вами шутить?! — Николая охватила радостная злость. И даже сейчас, в купе, он все еще ощущал гордость за свою способность вот так поразить кассиршу.

— Покурим, что ли? — предложил лысый сосед.

— Не курю.

— Напрасно, — тот поднялся и с кряхтеньем начал протискиваться к двери.

— У меня другие грехи, — произнес Николай слышанную где-то фразу.

— Это? — сосед неожиданно звонко щелкнул себя по горлу пальцем, издав подобие булькающего звука. — Тогда совсем хорошо! Мы сейчас все и соорудим… А?

— Можно, — ответил Николай и не мог не улыбнуться, глядя, как засуетился мужик. Он с таким жаром потер ладони, что с них, казалось, искры посыпались, распахнул нутро своего роскошного портфеля, вынул бутылку водки, прочно поставил ее на столик, победно посмотрел на Николая — вот так, дескать, у нас! Оглянувшись на старушку и девушку, которые искоса, настороженно наблюдали за ним, он смутился.

— Надеюсь, соседи простят наши маленькие слабости… Мы быстренько, тихонько, аккуратненько… А? Бить посуду не будем, песни петь не будем, душу распотешим, только и того, а?

— Да ладно уж, тешьтесь, — старушка подсадила мальчика на вторую полку, освободив место у стола.

— Стаканчики бы! — простонал мужик.

— Принесу, — коротко сказал Николай.

Проводницы на месте не оказалось. Николай спокойно заглянул в один шкафчик, во второй, нашел стаканы, вынул их из подстаканников и не торопясь двинулся в свое купе.

— Надо же — дали! — удивилась старушка. — А чтой-то ты много посуды принес?

— Нас ведь четверо!

— Я не пью! — вспыхнула девушка.

— И не надо, — ответил Николай. — Нам больше достанется… А вы, бабуля, пригубите?

— А что, пригубить оно не грех, — быстро ответила старушка и опасливо оглянулась на мальчика — не осудил бы. — Авось, — проговорила она, нахмурившись, словно ответила на какие-то свои сомнения. Она опустила руку под полку, достала клеенчатую сумку, вынула из нее несколько соленых огурцов и с достоинством положила на стол.

— Да у нас все как у порядочных получается! — восхитился попутчик и, ловко сорвав алюминиевую нашлепку с бутылки, начал разливать водку, торопясь и позвякивая горлышком о стаканы. Разлил на всех четырех.

— Я же сказала, что не буду пить! — церемонно сказала девушка, чуть ли не с презрением взглянув на лысого.

— А и не надо! — благодушно ответил тот. — Я на всякий случай глоток вам плеснул, вдруг компанию захотите поддержать, вдруг не побрезгуете…

Николай взял свой стакан, подержал в руке, как бы оценивая его тяжесть, едва ли не первый раз взглянул мужику в глаза.

— Ну, будем живы? — спросил тот.

— Постараемся, — залпом выпив свою долю, Николай так и остался сидеть, глядя остановившимся взглядом в белый пластиковый стол. Спохватившись, часто заморгал, улыбнулся виновато. Старушка, выпив, долго вытирала губы, лысый звонко хрустел огурцом. Николай осторожно коснулся плеча девушки.

— Соседка, — проговорил он робко. — Простите, как вас зовут?

— Зина, — сказала она, подчеркнуто глядя в окно.

— Скажите, Зина, а если мы вашу водку, эти вот полтора глотка разольем на четверых, вы выпьете свою долю? — Николай улыбался почти как прежде, понимая, что ее, конечно же, стращали на дорогу: «Смотри, Зинка, в купе будешь ехать! Осторожно с мужиками-то!»

— Если вам так хочется, — Зина поджала губы. — Пожалуйста.

— Во! — восторженно крякнул лысый. — Вот это по-нашему!

Не обращая внимания на протестующий жест старушки, Николай разлил водку в четыре стакана, разлил поровну, молча чокнулся с Зиной и опрокинул водку в рот. И тут же, забыв о девушке, которая смотрела на него словно в ожидании чего-то важного, полез на вторую полку. Что-то говорил опьяневший мужик, оживленно лепетала старушка, немного оттаяла Зина — Николай забыл о них. Он вытянулся на своей полке с облегченным вздохом: наконец-то остался один.

Водка немного расслабила его, но он знал — облегчение недолгое и скоро все навалится снова. Безысходность последнее время часто охватывала его, и он в растерянности оглядывался по сторонам, зная, что ничего не сможет придумать, чтобы избавиться от этого состояния. Николай начал понимать, что лишился самого ценного — беззаботности. Не будь у него денег, крыши над головой, рассорься он с друзьями — все это поправимо. Самое большое несчастье он пережил, когда ушла Надя, а теперь и это выглядело пустяком. Он может уехать куда угодно, улететь, уйти с геологами или с рыбаками, может забраться в глухой городишко и навсегда остаться там, — но и это не вернет ему спокойной беззаботности.

«Ну, хорошо, — твердил он, зажмурив глаза и сведя брови к переносице. — Сухов не знает ничего, кроме моего имени. И он на свободе. Значит, на него не вышли. Любаша ничего не знает. Ее старики могут заявить только о тех нескольких сотнях, которые я стащил у них. А почему стащил?! Позаимствовал у родственников. Одолжил. Здесь тоже все чисто. Теперь повестка… Повестка… Но если бы они что-то знали наверняка, то сами бы не поленились прийти… И Брек на свободе… Чем же вызвана повестка? Почему таким напуганным выглядел Сухов? А! Он всегда напуганный…»

Постепенно лицо Николая разглаживалось, успокаивалось, и наконец он заснул тяжелым пьяным сном. А когда проснулся, в купе никого уже не было, поезд стоял на какой-то небольшой станции, светило яркое утреннее солнце, а в глубине улицы было видно море. Редкие прохожие, цветы на привокзальных клумбах, сверкающая струя воды из поливальной машины — все это создавало новое настроение, и Николай, прогуливаясь по перрону, с удовольствием вдыхал свежий воздух, невольно подставляя солнцу помятое после выпивки и долгого сна небритое лицо.

— Садитесь, молодой человек! — крикнула проводница. — Трогаемся.

— Я, кажется, давно уже тронулся, — усмехнулся Николай, рассеянно глядя, как проходящие у самого его плеча вагоны набирают скорость, как проносятся мимо него ступеньки. В какой-то момент он дернулся вдогонку, но тут же замедлил шаг, проводил взглядом последний вагон, вяло помахал рукой проводнице. И ему стало вдруг так грустно, будто вот сейчас, сию минуту уехала его счастливая судьба.

— Отдыхать приехали, молодой человек? — услышал он вкрадчивый голос.

Николай оглянулся, увидел пожилую женщину невысокого роста с сумкой из мешковины, на которой была изображена томная красавица со смещенным носом и короткой шеей.

— А в чем дело? — спросил настороженно.

— Ну, как… Если отдыхать, так, может, комната нужна… Хорошая комната, с окошком… Столовая недалеко, и к морю добраться можно… Два рубля…

— Два рубля? — переспросил Николай, начиная понимать предложение женщины.

— Летом четыре рубля за эту комнату брала, а сейчас народу поубавилось, вот и цена поменьше. Считайте, даром…

— Ну если даром, то можно, — согласился Николай.

Они уже пересекли прохладную вокзальную площадь, когда женщина неожиданно остановилась.

— Где же это… вещички ваши?

— А! — беззаботно ответил Николай. — Едут.

— Как едут? Сами по себе, что ли? — Склонив голову к плечу, женщина подозрительно посмотрела на него.

— Идемте, мамаша, по дороге расскажу. — Николай почувствовал уверенность. — С другом мы договорились ехать, но он задержался, будет завтра вместе с вещами.

— Ему тоже понадобится место?

— А что, у вас только одно?

— Найдется, — проворчала женщина.

Комната и в самом деле оказалась неплохая — маленькая, с одной кроватью и квадратным окном, в угол была втиснута тумбочка, в другом углу стояла табуретка.

— Хоромы что надо! — искренне воскликнул Николай. И тут же начал взахлеб врать о том, как он с другом собирался поехать вместе и вот вынужден один искать место…

— Вы откуда приехали-то? — спросила женщина, и он понял, что она его не слушала.

— Из Тамбова. А что?

— Да просто так… Как же друг найдет вас?

— А я на главпочте ему письмо оставлю.

— Тоже верно… — согласилась женщина. — Надолго приехали?

— Недели на две… Что-то около этого…

— Деньги за неделю вперед, — сказала она буднично, но Николай почувствовал, что это главное.

— Дважды семь — четырнадцать? — спросил он.

— Четырнадцать, — подтвердила она. — Да, чтоб не забыть — и паспорт.

— А паспорт зачем?

— Для сна, — она делано хохотнула. — Сон у меня глубже, когда паспорт жильца в моем кармане.

— Вы что же это, не доверяете мне? — оскорбился Николай.

— Как не доверяю! Доверяю. Но законы чту. И вам советую.

— Вы что же это думаете…

— Молодой человек, — протянула женщина, — я никогда не думаю, все уже передумала. Понимаете? Нет у меня такой надобности — думать. Жильцов я видела всяких, о всяком имею мнение, знаю, чего от кого ждать. Я устаю, когда думаю… Паспорт. — Она протянула маленькую пухлую ладошку.

— Как вас зовут, простите?

— Зовут меня тетя Тася.

— Тетя Тася, — сказал Николай, скорчив значительную гримасу, — дело в том, что паспорт мне нужен самому… Мне нужно на почте его предъявить, чтобы узнать — не пришло ли письмо от друга…

— Не пришло, — спокойно сказала тетя Тася.

— Вы так думаете?

— Я уже говорила вам, что не думаю. Я просто знаю, что письма нет. И завтра не будет. Спорим? — она протянула ладошку. — Если письмо есть — живите неделю бесплатно. Если нет — платите вдвойне. Годится?

— Постойте, — Николай растерялся. — Если мой друг…

— И друга нет, — тихо сказала тетя Тася.

— Как?! — возмутился Николай.

— Паспорт. Себе я его не оставлю, только данные выпишу. Ну?

— Слушайте, уж не думаете ли вы, что я… ну, что я убийца? — вырвалось у Николая невольно.

— Убийца? — Она прищурилась оценивающе. — Нет, не думаю… Но что-то вы плывете, молодой человек…

— Плыву? — Николай почему-то сразу вспомнил черный берег реки, лодку, Сухова с дрожащими руками… Радость, вызванная ясным утром, новым местом и чувством безопасности, померкла. Николай устал, пока говорил с этой опротивевшей ему тетей Тасей, и мечтал только об одном — сбежать побыстрее из унылой каморки, с сырым затхлым запахом, с нищенской кроватью и казенной тумбочкой! Да еще это квадратное окошко, прорубленное в глухой стене, чтобы иметь право брать с постояльцев четыре рубля в сезон и два рубля после сезона! Его охватило желание выпить, он даже представил, как купит в магазине чекушку водки, выльет ее всю в стакан и выпьет в один дух большими свободными глотками, и сразу мир станет иным.

— Ну, ладно, пошутили, и будя, — сказал Николай озабоченно и, вынув из кармана паспорт, протянул его тете Тасе. Потом отсчитал четырнадцать рублей и тоже отдал. — Только вот что, — он остановил женщину, — паспорт мне все-таки понадобится.

Она вышла в другую комнату и, склонившись к столу, принялась шариковой ручкой выцарапывать данные паспорта на каком-то клочке газеты. А он мучительно остро почувствовал, что нехорошо это, но сдержался, промолчал, только пристально посмотрел тете Тасе в затылок с тощим пучком волос.

— Тут написано, что вы из Львова, — хозяйка искоса глянула на Николая.

— Раз написано, значит, так и есть, — тихо ответил он.

— А вы сказали, что приехали из Тамбова…

— Раз сказал, значит, приехал из Тамбова. А прописан во Львове. Что здесь непонятного?

— А поезд пришел из Москвы… — хозяйка улыбнулась.

— Ну и что? — Николай в упор посмотрел ей в глаза.

— Больно много перемещаетесь… Только и того… Я и сказать ничего не хотела… Просто так… — она увидела в его глазах что-то заставившее ее так невнятно, скомканно оправдываться.

— Заскакивал я в Тамбов на пару дней… С товарищем служили вместе, вот и решил поглядеть, как он живет в славном городе Тамбове… Ничего живет, — добавил он вроде про себя.

В парикмахерской пол и стены были залиты солнцем, зеркала сверкали слепящими бликами, даже на никелированную штангу вешалки было больно смотреть. Николай оказался первым посетителем и некоторое время стоял в прямоугольнике двери, с удивлением осматривая пустые кресла. И вдруг увидел себя.

— Да, старик, — только и протянул он.

Перед ним во весь рост красовался тип с заросшей физиономией, всклокоченными волосами и бегающим взглядом. Джинсы были, правда, в порядке, но свитерок не мешало бы освежить, а то и вовсе сменить.

В зал вошел пожилой смуглый человек, быстро взглянул на Николая и прошел мимо, сразу, видимо, вынеся ему свой приговор.

— С чем пожаловали, молодой человек? — спросил парикмахер, копаясь в своем ящике.

— Марафет будем наводить, батя.

— По всем статьям марафет? — уточнил старик.

— По всем, батя.

— Постричь? — старик смотрел на него в зеркало, не оборачиваясь. — Побрить? Маленький массажик? Головку помоем?

Не отвечая, Николай поудобнее уселся в кресло, еще раз пристально глянул себе в глаза.

— Поехали, батя. Покажи, чего умеешь… Шею не подбривать, виски не снимать и вообще постарайся не наследить на голове. Чтоб никто не догадался, что я из парикмахерской, усек?

— Десятка, — ответил старик.

Николай молча вынул красненькую бумажку и положил ее на стеклянную полку. Старик взял ее, опустил в громадный карман белого халата и щелкнул пальцами.

— Валяй, — сказал Николай и, откинув голову, закрыл глаза.

Через час он придирчиво рассматривал себя в зеркало. Старый мастер, конечно, поработал на славу. Но ни изысканный пробор, ни гладко выбритые щеки не могли скрыть неуверенного, настороженного взгляда.

— Что скажете? — остановился за спиной парикмахер, ожидая похвалы.

— Ты, батя, мастак, нет слов. Но, если бы еще и немного удачи мне подбросил, тебе бы цены не было.

— А это не по моей части, — старик развел руками. — Что мог, сделал, а остальное…

Он не договорил, увидев вдруг, что посетитель замер, пристально глядя в зеркало, но не на себя, а чуть в сторону, туда, где отражалось окно. Николай увидел, как, прижавшись лицом к окну, на него смотрит Фетисов. Он узнал и его прическу, и сморщенный лоб, и вскинутые брови, узнал даже улыбку. Фетисов смотрел прямо на него и делал какие-то знаки, вроде вызывал к себе, на улицу, и улыбался широко, радостно, показывая крупные белые зубы.

Старик оглянулся, присмотрелся слабыми глазами и махнул рукой — чего, дескать, там стоять, входи! Фетисов кивнул головой, направился к двери. Николай не оборачивался. Страшная усталость навалилась на него, он не мог сделать ни шага и только медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, начал поворачивать голову от зеркала к входной двери, в которую уже входил Фетисов, улыбающийся, оживленный, сутулый. Николай встретился с ним взглядом и весь осел в кресле — тот даже не был похож на Фетисова.

Не сказав больше ни слова, Николай быстро покинул парикмахерскую, перешел через улицу, почти вбежал в гастроном, отыскал отдел с рядами бутылок…

— Девушка, — он постарался улыбнуться легко и шаловливо. — Не дайте погибнуть во цвете лет, а? Чекушечку бы, а?

— Двух еще нет, — она показала на часы, висевшие на стене.

— А на моих уже вечер, — Николай скорчил страдальческую гримасу. — Я быстренько, девушка! Без сдачи, — он положил пятерку на прилавок. — Раз — и меня нет, а? Не дайте погибнуть!

Он улыбался из последних сил, улыбался почти как прежде — чуть сморщив лоб, глядя заговорщически, многообещающе, и понимал: ничего не получается, кроме откровенного заискивания. «Прокол, Коляш, прокол! — говорил он себе. — Она даже не захотела поболтать. Коляш, от тебя разит непрухой. Плохо, Коляш… Ты меченый. Даже эта вонючая тетя Тася рассекла тебя вмиг. И эта задрыга двадцати неполных лет тоже рассекла… Что творится, что творится!»

Он вышел из магазина, бесцельно оглянулся по сторонам.

— Бутылка нужна? — спросил подошедший детина в синем спецовочном халате грузчика.

— Чекушка! — ответил Николай со вспыхнувшей надеждой.

— Гони пятерку. При мне, — грузчик показал оттопыривающийся карман.

Взяв чекушку, Николай направился к автомату с газированной водой. Не обращая внимания на прохожих, он вылил всю водку в стакан, она даже полилась через край по граненому сверкающему боку. Бросив чекушку в кусты, Николай медленно поднес стакан ко рту, ощутив прохладу чистого стекла, увидев сквозь водку яркую зелень сквера, собственные мокрые, сдавленные о стекло пальцы. И несколькими большими глотками выпил, почти не ощутив горечи. Потом подставил стакан под краник и еще до того, как он наполнился водой, почувствовал спасительный жар внутри. Его боли и страхи ослабевали, уходили.

— Отпустило, — сказал он. — Надо же — отпустило.

И пошел к морю. Оно оказалось совсем рядом. Ослепительно синее, покрытое солнечными бликами. Свежий ветер гнал к берегу волну, раскачивал верхушки деревьев, играл складками платьев загорелых девушек. Николай подошел к двум, что-то сказал шутливое, безобидное, он умел говорить такие слова. Но девушки, едва увидев его, замолкли и, не ответив, отошли в сторонку. И еще одна девушка, которая приглянулась ему, которую он по привычке хотел осчастливить беззаботным разговором, заметив, что он направляется к ней, сорвалась и отошла к друзьям.

— Прокол, — пробормотал Николай озадаченно, — опять прокол… Что происходит, Коляш? Что с тобой происходит?

Обедал он в маленьком ресторанчике под открытым небом. Выпил еще стакан водки, а вечером — бутылку вина. До полуночи искал свое новое жилище, на ощупь пробирался в каморку, сшибая по пути грохочущие вещи, не раздеваясь, упал на кровать и тут же заснул. А проснулся слишком рано — тяжело колотилось сердце, болела голова, в душе была пустота. Его охватило какое-то неприятное состояние, когда все кажется лишним, ненужным и даже своя собственная жизнь, кажется, обременяет.

Стараясь не столкнуться с хозяйкой, Николай поднялся и пошел искать знакомого грузчика, опять купил у него за пятерку маленькую бутылку водки и выпил у автомата с газированной водой.

В повторении вчерашних действий, в узнавании улиц, предметов, запахов было что-то обнадеживающее. К девушкам он уже не подходил, но познакомился со странной компанией пожилых людей, которые называли друг друга уменьшительными и ласковыми именами вроде Жорика, Валика, Юрика, и было у них что-то неладно в жизни, и пили они с утра до вечера с кем придется и как придется — в ресторане, в подворотне, прямо в магазине у прилавка. А говорили о том, где, как, с кем и с какими приключениями пили раньше, и продолжалось это несколько дней, пока Николай не обнаружил, что денег у него осталось как раз на билет домой, и он на маленьком самолетике улетел в Краснодар, там взял билет до Львова и к вечеру того же дня сидел с Борисом в знакомом кафе и с возрастающим ужасом слушал его торопливый свистящий шепот…

— Слушай, старик, — Борис опасливо обвел взглядом кафе и, убедившись, что никого, кроме них, в зале нет, заговорил еще тише, — ты что натворил?

— А что? Ничего! — Николая раздражал страх приятеля.

— Меня вызывали в милицию и спрашивали о тебе, — свистел и брызгал в ухо Борис. — И Костомаху вызывали! Говорили, что ты совершил какое-то преступление, и что объявлен всесоюзный розыск, и что вообще тебе никуда не деться… Они вышли на тебя, старик!

— Неужели вышли? — переспросил Николай.

— Они говорили… Ну, в общем, чего темнить — они говорили об убийстве. Это верно?

— Да, пришлось одного пришить.

— Они вышли на тебя!

Борис умудрялся, не вставая со стула, все время суетиться — подергивал плечами, мял пальцы, ерзал на стуле, оглядывался. Наконец Николай не выдержал.

— Слушай, Брек! Перестань мельтешить. У тебя что, в заду свербит? Встань и почешись!

— Да, тебе хорошо говорить!

— Куда лучше! — скривился Николай.

— Они и на меня вышли, — прошептал Борис. — Помнишь, с досками? Ну с этими… стенками? Мы опять пошли и попались. Следствие идет… Взяли подписку о невыезде.

— Сматывайся.

— Куда? Куда, Коляш?!

— Страна большая… От Москвы до самых до окраин.

— Большая? А чего ж ты здесь? Какого черта ты приехал сюда? Видно, не очень большая… И вот еще что, старик… Ты можешь думать обо мне все, что угодно, но я пойду, понял? Мне некуда деваться, они меня вот за это место взяли, — он показал на горло.

— Куда пойдешь?

— В милицию.

— Иди, — Николай хмыкнул. — Нашел чем хвастаться.

— Я не в этом смысле… Старик, я пообещал, что, если увижу тебя или узнаю, где ты находишься… Пойми меня, старик.

— Кажется, начинаю понимать…

— Не перебивай! Я офлажкован. Мне светит три года, понял? По всем правилам, по всем статьям три года. А если я пойду и скажу, что видел тебя…

— Ну что же, Брек, иди раскаивайся!

— Коляш, не надо. Спокойно, Коляш. Тебе нельзя в городе быть ни минуты. Смывайся. А через два часа я пойду в милицию. Тебе хватит два часа?

— Вон какие мы песни запели, — протянул Николай.

— Какие знаем, такие и поем. Ты послушай, Коляш… Если они узнают, что я с тобой встречался…

— А если ты доставишь меня в милицию — они тебя ведь и к себе могут взять, а? Перетрухал ты крепко, — Николай, прищурившись, посмотрел на Бориса. — Перетрухал… Два часа, значит, ты мне даешь… А деньги есть?

— Откуда? Я ведь не работаю… Я под следствием, Коляш!

— А я это… запросто могу… Скажу, что ты меня перепрятывал, помогал, что всегда знал, где я…

— Сколько?

— Сотня нужна.

Борис помолчал, посмотрел в окно.

— Хорошо, — сказал он, — попробую. — Он встал, подошел к стойке и о чем-то долго разговаривал с кассиршей. Николай с улыбкой наблюдал, как Борис клянчит деньги. Потом он осознал, что его ищут, что о его преступлении знают, и опасность, которая все время была в отдалении, словно бы за горизонтом погромыхивала, посверкивала далекими зарницами, вдруг раскололась оглушительным грохотом над самой головой.

— Вот, — сказал Борис, протягивая несколько десяток. — Полсотни. Больше не дала, сука. Но у меня еще есть. — Он полез в карман и вынул несколько смятых бумажек. — Вот смотри… Пятерка, еще пятерка, два трояка, рубль, ну, а эту мелочь я себе оставлю.

— Давай сюда, — сказал Николай. — Сгодится. — Он помолчал. — Офлажковали, значит… Как же они вышли?

— Вышли, Коляш! — тут же подхватил Борис. — Вышли. Где-то ты маху дал.

— Всесоюзный розыск, значит…

— Да, мне следователь говорил, что портретики будут на каждом углу висеть.

— Выходит, у них и портретики есть…

— Ну, а как же! Сходили к твоей матери, а у нее полный альбом — выбирай!

— Значит, и мать уже знает…

— К ней прежде всего пришли… Она их на нас с Костомахой вывела. Сдала твоя мамаша, я ее встретил вчера, не узнал даже. Чисто старуха.

Николай глянул на Бориса, но промолчал, хотя ему не понравились его слова.

— Хочешь, зайду к ней? Скажу, что жив ты и здоров, что на свободе, а?

— Не надо. — Николай поставил локти на стол и тяжело, всем телом провис так, что плечи оказались выше головы. — Слушай, — он поднял голову, — возьми бутылку. Иди-иди, потом рассчитаешься. Не трухай. Иди.

Борис послушно пошел за водкой. Увидев, как он оставляет в залог часы, Николай чертыхнулся — надо было и часы взять… А потом он разливал водку в два больших граненых стакана и видел, с каким ужасом наблюдает за его неторопливыми действиями Борис, тот самый всемогущий Брек, который совсем недавно мог одним словом снести его, послать куда угодно просто из желания подтвердить свою власть. Как, оказывается, можно вырасти в глазах таких вот людей. Он мог обогнуть пешком весь земной шар, мог охмурить первую кинозвезду мира, и это все, вместе взятое, не произвело бы на Брека такого впечатления, как сообщение о том, что он, Николай, где-то кого-то убил. Дешевка! Он даже не знает — это совсем не то, что показывают в кино, когда герои ловко бросают ножи, стреляют из пистолетов, дерутся на шпагах, красиво протыкая противников насквозь, а те помирают в красивых судорогах с такой красивой кровавой пеной на губах… А герой легко и беззаботно, будто не человека убил, а стакан соку выпил, уходит в обнимку с загорелой красоткой… И она смотрит с таким восхищением и с такой преданностью, что он попросту не сможет удержаться, чтобы еще кого-нибудь не убить. Теперь он уже разнообразия ради снесет противнику полчерепа потрясающим выстрелом из какой-нибудь оптической штуковины…

Бедный Брек! Он даже не знает, как это бывает на самом деле, он не знает, с каким незатихающим треском опускается камень на человеческий череп, не знает, какие глаза у человека, понимающего, что его убивают…

Николай посмотрел на растопыренную ладонь правой руки, словно еще раз взвесив камень с выступом, усмехнулся и встал, похлопав Бориса по плечу.

— Ты вот что, — сказал он, — можешь идти прямо сейчас, понял? Скажи, что ты видел меня здесь, в этом кафе, пять минут назад, а буфетчица подтвердит. И тебе даже медаль могут дать. Дешевка.

— Коляш! — вскочил Борис, но не было в его голосе уверенности и оскорбленности. Он знал, что Николай сейчас сильнее, потому что готов пойти дальше: драка, перевернутые столы, милицейские свистки — все было в одной секунде, все могло выплеснуться от неосторожного движения Бориса, от одного его слова. А Николай ждал, подталкивал Бориса — пусть все это произойдет, ну?!

— Не надо, Коляш, — сказал Борис тихо. — Если хочешь, я вообще не пойду туда… Можешь у меня пожить…

— А знаешь, чем это кончится? — усмехнулся Николай. — Меня возьмут на улице.

— Почему? — Борис старательно сделал удивленные глаза.

— Потому, что ты так с ними договоришься, Брек.

Николай быстро вышел из кафе, свернул за угол, проехал две остановки на трамвае, сел в такси и направился на первую же железнодорожную станцию, где останавливались транзитные поезда; и через трое суток бродил по Свердловску, заглядывал в магазины, грелся в кафе; а когда деньги кончились, на последнюю десятку купил билет и решил воспользоваться старым способом — позаимствовать у попутчиков. Но Николая застали как раз в тот момент, когда он потянулся к чужому пиджаку. Ему крепко вломили и выбросили из поезда на каком-то полустанке. Прячась от проводников под скамейками, Николай добрался до Новосибирска и там прямо на вокзале продал свои фирменные джинсы, купив взамен уцененные портки в зеленую полоску с чернильным пятном у кармана. Там же за трешку купил кроличью шапку с проплешиной на затылке. Через месяц он разгружал вагоны во Фрунзе, а когда им заинтересовалась дорожная милиция, в тот же день отправился в Душанбе, два дня бродил по базару, потом напился, и местные алкаши обобрали его до последней копейки.

Однажды ему удалось стащить чемодан у какой-то старушки, и он, запершись в вокзальной уборной, судорожно перебирал содержимое в поисках денег, но не нашел ничего, кроме банки с вареньем да тряпья — какое у старухи может быть тряпье! Но следующий чемодан оказался удачнее — обнаружив там две бутылки коньяка и несколько сот рублей, Николай в тот же день выехал в Москву. Ехал долго, но дорога не казалась ему утомительной. В последнее время он все чаще замечал за собой отрешенность, когда, ни о чем не думая, он сутками, неделями пребывал в полусонном, заторможенном состоянии. Потом в нем словно просыпалось что-то, и он начинал с удивлением осматривать места, в которых оказался, как бы заново видел людей, хотя жил с ними уже месяц, настороженно оглядываться по сторонам, опасаясь сказать лишнее. Но все это его быстро утомляло, опять наваливалась сонливость, и он жил самым краешком сознания, самой малой его частицей. Такое состояние наступало все чаще, становилось продолжительнее; иногда, чтобы взбодриться, Николай напивался, но это не приносило облегчения. Наутро он чувствовал себя еще более опустошенным.

Однажды, спохватившись, он увидел себя как бы со стороны — угодливо поддакивающего какому-то опустившемуся человеку, и долго не мог понять, зачем он это делает, почему лебезит перед стариком с тяжелым лицом и маленькими остановившимися глазками. Но волна равнодушия вновь накатилась на него, и Николай только усмехнулся посетившему его прозрению, поддернул плечом и привычно произнес слова, которые, он знал, будут приятны старику с красным налившимся лицом…

— Ну ты даешь, Григорий Ефремыч!

Восхищенно воскликнул и понял, что это у него неплохо получилось. Старик долго с подозрением смотрел на него — привык, что над ним смеются. Не обнаружив издевки, он тяжело, почти не раздвинув рта, усмехнулся горделиво и издал хрип. А Николай опять увидел себя со стороны — тощего, ободранного, ссутулившегося от холода, шагающего торопливо и как-то косо, чтобы старик видел почтение к себе…

Лежа на полке в общем вагоне, отвернувшись к стенке, Николай, сколько ни старался, не мог припомнить, где он видел этого старика — не то в Томске на вокзале, не то в Хабаровске, не то на каком-то причале… Запомнились только его пухлая седая грудь, хриплый смех и тяжелое неподвижное лицо. И еще он запомнил, что около месяца жил у этого старика в его грязной комнатке с громадным окном. Все это время он просыпался от солнечного света — комната была постоянно залита солнцем и от этого казалась еще грязнее. Они спали со стариком на полу на одном матраце, который Николай подобрал как-то на соседней свалке.

Приехав в Москву, он почти сутки не выходил с вокзала, кому-то помог за полтинник поднести чемодан, потом настала неожиданная оттепель, и он, не удержавшись, вначале робко, потом смелее пошел по городу, спустился в метро, с недоумением рассматривал очередь за цветами, хмыкнул озадаченно: мол, чего не увидишь на белом свете — сел в вагон Кольцевой линии и проехал несколько кругов. Понял, что пассажиры все время меняются и никому даже в голову не придет, что он едет уже третий круг. Потом он захотел есть и сошел на первой же остановке. Это была «Таганская».

— Надо же — Таганка, — проговорил он удивленно. И что-то напрочь забытое всколыхнулось в его душе, и он даже остановился от охватившего его смятения. Что-то стояло за этим словом, что-то за ним было важное для него, тревожное. Появилось такое ощущение, будто он вот-вот вспомнит, надо лишь сделать еще одно усилие, еще самое малое усилие, и он обязательно вспомнит то, что должен был понять с самого начала. Но нет. Николай застонал от досады и беспомощности, но потом услышал, как кто-то рядом произнес слово «Таганка», и вспомнил. И улыбнулся. Была, оказывается, такая песня, и он часто слушал ее, когда служил в армии, — радист ставил эту пластинку по воскресеньям… «На Таганке, где недавно мы с тобою повстречались…»

Николай вышел на площадь, жмурясь от яркого весеннего солнца, сделал несколько шагов по мокрому асфальту, скользнул взглядом по площади, прошел мимо газетного киоска, его внимание привлекла какая-то витрина, и, взглянув на нее мельком, он продолжал улыбаться солнцу, теплу. Потом нахмурился, снова посмотрел на газетный киоск, на площадь, подошел ближе к витрине и обмер: на него смотрел он сам, улыбающийся, молодой, смотрел откуда-то из молодости, из прошлого. Николай вспомнил этот снимок — они фотографировались с Любашей вскоре после свадьбы. Да, правильно, и сейчас на снимке можно было заметить маленький черный треугольничек — часть ее плеча. Портрет занимал половину листка, а на второй был какой-то текст, который он никак не мог понять, прочел только заголовок, набранный красными буквами: «Обезвредить преступника». Николай понял, что речь шла о нем, описывались его приметы, рост, цвет волос, форма носа…

За спиной кто-то остановился, рассматривая витрину, и Николай окаменел, боясь повернуть голову, боясь, что его тут же узнают. Но, когда он увидел свое отражение в витрине, горькая радость охватила все его существо — в нем не осталось ничего от того Николая, который был изображен на снимке. И он равнодушно подумал о своей прошлой жизни. Где-то был его город, там остались мать, друзья, где-то подрастал сын… Да! Ведь у него была прекрасная жена! Он хмыкнул. Надо же! Он все время старался не думать об этом, а теперь, скатившись в воспоминания, с облегчением почувствовал, что боли, которой боялся, нет, понял, что безразличен к тому, как живут его друзья, чем занимается жена, с кем встречается, — конечно, встречается, ведь здоровая баба! — опять хмыкнул и чутко прислушался к себе. Нет, ничего не дрогнуло внутри, ничто не отозвалось болью, ревностью. Мать где-то там мыкается, бедолага, постарела, наверно, еще бы — столько волнений с непутевым чадом! Но с долгами должна расплатиться, она умеет жить экономно… Николай опять прислушался к себе — все спокойно. Его прежняя жизнь была далеко, да и с ним ли все это происходило?

Потолкавшись у касс Курского вокзала, он вдруг обратил внимание, что каждый вечер отсюда уходит поезд в Днепропетровск. «Вот где меня не ждут! Бедная теща ахнет!» — подумал он, пересчитывая деньги. Их хватило и на билет, и на несколько бутылок водки — состоятельный хозяин был у кожаного чемоданчика…

Мерно вздрагивала полка в такт колесному перестуку, вспыхивали иногда станционные фонари, обдавая его голубоватым резким светом, прогрохатывали встречные составы, и опять мерный перестук… тяжело, с надрывом дышал попутчик на нижней полке, сопела толстуха, которая начала ужинать, едва только тронулся поезд, и вот только закончила, бессильно отвалившись на полку…

«Преступник возвращается на место преступления, — Николай улыбнулся в темноте щербатым ртом — два передних зуба вышибли ему за какую-то паршивую шапку… — Где же это было? Кажется, в Иркутске… А, какая разница! Не податься ли мне к своей разлюбезной жене? А на кой? Пусть живет… Когда-то между нами что-то было, это ведь подумать только — из-за нее я и в эту историю влип… Что-то мне от нее нужно было… Зачем-то я хотел ее видеть… Деньги? Нет. Пацан? С ним тоже все в порядке… Что же я от нее хотел… И надо же, по случаю мужика пришил…

А знаешь, Коляш, ведь ты уже совсем не тот человек, который совершил преступление. Что у тебя, кроме имени, осталось от того Николая? Похож ты на него немного, да и то если в бане отмыть, постричь, приодеть… А они фотки развесили по стране! — Николай, уткнувшись в подушку, вдруг залился долгим безудержным смехом. — Додумались — фотки на фанере понаклеили — ищите, дескать, злодея! А злодея-то и не узнать! Ну, дают!»

Еще лицо его сохраняло гримасы смеха, а он уже не смеялся, ему вдруг стало жаль себя — и того, кем он был когда-то, и нынешнего, готового за ночлег или за обед тащиться за кем угодно… Так щемяще стало жаль себя, что у Николая невольно выступили слезы и смешались с еще не просохшими слезами смеха. Потом и это состояние быстро прошло, и он, лежа с мокрым лицом, спокойный и расчетливый, прикидывал, стоит ли ему сейчас в темноте пройтись по кармашкам пальто соседа? Но подниматься было лень, и потом, если обнаружится пропажа трояка, то, конечно, первым делом посмотрят на него…

«Видик у тебя, Коляш, нынче еще тот», — он привычно провел языком по пустым деснам, со свистом выдохнул через эту дыру воздух и уснул. Проснулся в Харькове. Было раннее утро. Поезд стоял на сером пустынном перроне. Николай посмотрел в окно, попытался вспомнить — что-то у него было связано с этим городом. Потом встал, взял свою сумку и вышел из вагона. И спокойно, будто заранее все было именно так и задумано, спустился в подземный переход, прошел в кассовый зал и купил билет на Москву. Поезд отходил через час с небольшим, и поздним вечером Николай постучал в знакомую дверь. Несколько мгновений на лице у Сухова было полное недоумение. Николай понял, что тот его не узнает. Вздохнув, он перешагнул через порог, закрыл за собой дверь и, уже хорошо освещенный, повернулся к хозяину. И Сухов узнал его. Ничего не изменилось в его лице, он только выпрямился и побледнел.

— Привет, старина! — Николай ткнул его легонько кулаком в бок, и Сухов отшатнулся с таким ужасом, будто на него ножом замахнулись. Николай, отвыкший от того, чтобы его боялись, даже смутился. — Дома кто есть?

— Все дома… Спят.

— Ну и пусть спят. Посидим здесь?

— Холодно. Пошли в дом.

— Пошли, — польщенно сказал Николай. Его давно никто не звал в дом, он отвык от такого обращения. — Разуюсь, — он извиняюще улыбнулся, дескать, грязь на улице, наслежу я у вас тут. — Я тихо, ладно? — Николай несмело улыбнулся, будто опасаясь, что Сухов выгонит его. — Это… у меня тут кое-чего есть, — он несмело вынул две бутылки водки и растерянно замер с ними, не зная, как к этому отнесется хозяин. — Мы по маленькой, ладно? — спросил Николай, заглядывая Сухову в глаза. — Ты не думай, я ненадолго… Я проездом… ладно?

Сухов, покрутившись с бутылками по комнате, поставил их на подоконник, прикрыв шторами.

— О! — шепотом воскликнул Николай. — И правильно! Вроде нет нас, вроде и не мы вовсе! — Он потер ладошки друг о дружку, подернул плечами, как если бы одновременно и поправлял пиджак на плечах, и подтягивал брюки. Сухов узнал этот его жест. Но если раньше в нем был вызов и превосходство, то теперь это был жест слабого, робкого человека, опасающегося, что его попросту прогонят. — Ты вот что, — торопливо прошептал Николай, — ты не беспокойся, мы пропустим по маленькой, я согреюсь и это… как его… Понимаешь, тороплюсь, — он сцепил пальцы, тут же развел их, опять сцепил. — Ехать надо, понимаешь… А я смотрю, огонек горит, дай, думаю, загляну… А ты дома… Ну, думаю, ладно, значит, обошлось у парня… Я, конечно, подвел тебя под монастырь, но ты уж не имей на меня зуб, ладно… Ты это… огурец или чего-нибудь занюхать, а?

Сухов только теперь начал понимать, что видит перед собой совсем другого человека, совсем не того, которого он знал, которого боялся встретить снова.

— Да ты садись, — сказал он озадаченно. — Я чего-нибудь соображу. — Он поставил на стол тарелку с холодцом, баночку с горчицей, отрезал несколько кусков хлеба.

— А ты, смотрю, все на мясокомбинате? — Николай одобрительно хихикнул, показывая на холодец.

— Да нет, уволился… В депо перешел.

— Понятно, — кивнул Николай, даже не услышав толком, где работает Сухов, не спросив, почему поменял место. Поймав себя на этой угодливости, не удивился, просто пришло ощущение, что все идет как надо. Бесшумно, на цыпочках, он пробрался к окну, взял одну бутылку, пока шел к столу, открыл ее и тут же разлил в стаканы.

Сухов посмотрел на полный стакан, перевел взгляд на Николая.

— Я не осилю, — сказал он.

— Авось, — засмеялся Николай, неосторожно открыв щербатый рот. — Это только с виду страшно, а так ничего. Ну, будем живы! — Он припал к стакану и жадно выпил. Взяв вилку, Николай принялся есть, но тут же остановился, отложил вилку. — А знаешь, меня ищут. Всесоюзный розыск, — сказал он почти с гордостью. — Как-то разнюхали… Не ты заложил?

— Нет, — сказал Сухов. — Не я… Я же не знал, кто ты…

— И то верно, — согласился Николай. — Как же они узнали? Ничего ребята работают.

— Но я сходил к ним, — сказал Сухов будто через силу. — Все рассказал… про себя. Они его выловили.

— Кого? — не сразу понял Николай.

— Того мужика…

— Выловили?! Надо же…

— За что же ты его?

— Так получилось… И знаешь… еще неизвестно, кому из нас больше повезло — ему или мне… Я ведь того… в расход пошел. Понял? В полный расход. Все время в бегах, понял? Всесоюзный розыск! — Он вдруг расхохотался, но тут же зажал себе рот ладонью, перешел на шепот: — А ведь не поймали до сих пор! Не поймали, понял?! Не могут, мать их за ногу! Ха, всесоюзный розыск, это же надо! — Николай неожиданно сник, затих и снова взялся за вилку. — Знаешь, если бы не ты, я бы его не убил… Ничего бы не было… Он как начал орать, а тут ты…

— Что я? При чем тут я?! — вскинулся Сухов.

— В лодке, помнишь? — Николай припал к столу, стараясь заглянуть Сухову в глаза. — Помнишь?

— Что в лодке?

— А! — Николай пьяно покачал указательным пальцем перед самым носом Сухова. — Шалишь, брат! В лодке кое-что было, а? Было, Сухов! Ладно, молчу! Молчу! — Он успокаивающе выставил перед собой ладошки. — Ты выпей, выпей, Сухов, московская водка-то!

Сухов хмуро взял стакан, подержал его в руке, словно колеблясь, но все-таки поднес ко рту и быстро, с отвращением отпил. А Николай опять бросился к окну, принес вторую бутылку и, сорвав пробку, начал разливать.

— Я больше не буду! — сказал Сухов с отчаянием.

— И не надо. Не надо… ты уже там был, тебе ни к чему…

— Где был?

— У них, у приятелей своих… Покаялся, поплакался… Что-то, смотрю, все стали каяться… Прямо пачками… И Брек, и ты… Модно стало, наверно… А знаешь, я ведь был довольно модным парнем… Мне нельзя от моды отставать, — Николай быстро выпил второй стакан, будто боялся, что передумает. — Во жрет мужик, да? А знаешь почему? Не скоро мне теперь выпить придется… Я так прикидываю — лет через десять… Ну, а эту мы разольем, ага? — Он показал на оставшуюся водку. — Разольем. Тебе нельзя много пить, тебе еще дело предстоит…

— Какое дело?! — Сухов поставил стакан на стол.

— О! — пьяно засмеялся Николай. Он весь содрогался от хохота, слезы катились по его щекам, он размазывал их грязными ладонями. И вдруг затих, ссутулился, посмотрел на оставшуюся в стакане водку, медленно взял его и осторожно, как-то затаенно выпил. — Сейчас я пьяный буду, как… как собака, — невнятно проговорил он. — А пока еще могу слова произносить, слушай меня, Сухов… Я тебе свинью подложил, я ее… свинью, значит, и выну из-под тебя… Ты вот что… Пока я не передумал, пока не опьянел… Надо сделать одно важное дело… А то потом, утром, когда я протрез… в общем, утром уже будет поздно… Надо сейчас… Прямо сейчас…

— Что делать-то? — нетерпеливо спросил Сухов.

— Что-что… думаешь, легко так прямо сказать… Все никак с духом не соберусь… Подожду еще немного… Когда совсем соображать перестану, так и скажу…

— Подождем, — Сухов взял корку хлеба, обмакнул в холодец.

— Ох, — со стоном протянул Николай, и Сухов, взглянув ему в глаза, увидел такую тоску, что содрогнулся. — Все… Конец. А теперь иди. Иди. Сухов, иди, не тяни, а то передумаю. Боюсь, что передумаю. Иди!

— Куда?!

— Иди, куда уж ходил… Знаешь, к кому. Телефон, наверно, есть… Пусть приходят и забирают… Если по зубам дадут — пьяный, помнить не буду… Да и зубов-то у меня уж того… Зови быстрей, не могу больше… Зови! — заорал вдруг Николай в полный голос. — А я, я ложусь спать. И пусть меня не будят. Я хочу проснуться уже у них, там, понял? Как после наркоза. Скажи, что я много выпил, и пусть меня не будят. Такая вот просьба. — Николай, пошатываясь, подошел к кушетке и упал на нее лицом вниз.

Войдя в кабинет, Николай огляделся, передернул плечами, как бы поправляя пиджак, и улыбнулся, не разжимая губ. Последнее время он привык так улыбаться — втягивал губы в ниточку, но не разжимал их, чтобы не показывать дыр в верхнем ряде зубов. Уже несколько дней Николай был трезв, и, странное дело, желание выпить оказалось не столь сильным, как он ожидал. Голова была непривычно ясной, и это ему нравилось, Николай подолгу рассматривал себя в зеркале тюремного туалета, будто знакомился с новым человеком, с которым отныне придется жить вместе. Потом часами бездумно лежал на нарах — ему не нужно было беспокоиться о еде, ночлеге, думать об опасности. И приходил к выводу, что поступил правильно. Но тут же с острым отчаянием сожалел о своем опрометчивом шаге. Эта вспышка обессиливала его, он начинал понимать, что рано или поздно все равно пришел бы с повинной, что нет у него больше духу носиться по белу свету…

— Все правильно, Коляш, все правильно, — бормотал он, глядя в темный потолок сумрачного помещения. — Сколько бы тебе ни дали, твой срок уже пошел, счетчик работает, и все эти деньки тебе зачтутся.

Произошла с Николаем еще одна перемена — он заметил, что не угодничает больше, одним только согласием понести наказание как бы завоевал право на уважение.

— Садитесь, Аврутин, — Демин с любопытством рассматривал человека, которого так долго искал и который в конце концов явился сам.

— Теперь-то уж сяду, — ответил Николай. — Теперь-то мне уж никуда не деться.

— Хм, — Демин усмехнулся, оценивая шутку. — А вам и раньше деваться некуда было.

— Почему же? Вся страна у ног! — Николай вскинул подбородок, улыбнулся, вытянув губы, но этой его шутки Демин не поддержал.

— И как она вам показалась, у ног-то?

— Ничего страна… Жить можно.

В кабинет молча вошел и сел у окна Рожнов. Он подвигал стул, устраиваясь поудобнее, сложил руки на животе, сцепив пальцы, — приготовился сидеть долго и терпеливо.

— Вот ты какой, — протянул Рожнов. — А мы тут уж думали, думали, какой он есть, Николай Аврутин, а он вона какой, оказывается. Ну-ну!

— Скажите, Аврутин, — начал Демин, — почему вы решили признаться в преступлении?

— Не знаю, — Николай передернул плечами, оглянулся. — Пришел, и все. А что, не надо было?

— Не-ет, — протянул Демин. — Так не пойдет. Так мы с вами ни до чего не договоримся. Давайте не будем ломаться, кривляться… Я задаю вопросы не потому, что любопытный очень или заняться мне нечем. Ответы нужны и суду, которому предстоит решать вашу судьбу…

— А чего ее решать, уж решенная! — Николай вызывающе посмотрел на всех.

— Нет, Аврутин. Если бы вы считали свою судьбу решенной, не пришли бы к нам. Пришли, потому что надеетесь на перемены к лучшему. И знаете, что перемены могут быть только такими: будете осуждены и окажетесь на какое-то время в заключении. Но даже они избавляют вас от той жизни, которой вы сыты по горло.

Николай помолчал, раскачиваясь из стороны в сторону, и, страдальчески сморщившись, поднял на Демина глаза…

— Скажите мне, гражданин начальник…

— Не называйте меня гражданином начальником. Я не ваш начальник. А вы не мой подчиненный.

— Как же вас называть? — улыбнулся Николай.

— Меня зовут Валентин Сергеевич. Так и называйте, если угодно. Что вы хотели мне сказать или спросить… Я перебил вас… Прошу.

— Хотел спросить… Вот я пришел, покаялся, признался… Снял с вас висячку…

— Простите, что вы сняли? — спросил Рожнов.

— Ну… эту… висячку…

— А что это такое?

— Ну, незаконченное, нерасследованное дело…

— Преступление, которое вы совершили, было раскрыто, — ответил Демин. — Следствие установило, кто его совершил, кто стал жертвой. Так что не думайте, что вы нас облагодетельствовали. Заявляясь к нам, вы больше о себе думали.

— Да, я не мог больше шататься по вокзалам, да, мне надоела такая жизнь! Да! Что вам еще сказать? Да, тюрьма мне кажется сейчас счастливым выходом из той жизни, которую я вел. Я пришел и сказал — берите меня, судите меня. Но вам нужно еще в душу забраться, там поковыряться? Зачем? Что вы там забыли?

— Должен сказать, молодой человек, — заговорил Рожнов, — у вас превратное представление о работе следователя. Не советую вот так с кондачка судить о тех вещах, в которых вы не разбираетесь. В задачи следователя входит не только поиск преступника. Необходимо установить причину преступления, мотивы, толкнувшие человека на преступление. Я смотрю, вы склонны находить оскорбление в тех вопросах, которые вам задают… Думаю, рановато вы вспомнили о своем достоинстве. Еще много времени пройдет, прежде чем вы получите на него право.

— А сейчас со мной можно делать все, что угодно? — ощерился Николай.

— Вас оскорбили? — холодно спросил Рожнов. — Если есть жалобы, можете их высказать. Прошу!

— Да о чем вы ему говорите! — вмешался Демин. — У парня легкая истерика. Он успокоится и все расскажет. Верно, Коля? — Он обернулся к Николаю.

А дальше произошло то, чего никто не ожидал, — лицо Николая дрогнуло, он несколько секунд боролся с собой, но не выдержал и закрыл глаза рукавом.

— Ну чего вы в душу лезете?! Что вам нужно?! — глухо проговорил он, не поднимая головы.

— Надо же, — Демин озадаченно оглянулся, — до чего человек себе нервы истрепал… Послушайте, Аврутин… Постарайтесь понять… В душу к вам никто не лезет. Лезут тайком, с нехорошими намерениями. А мы к вам в душу пытаемся войти. Всей толпой, если угодно. Через парадный вход. И прямо говорим вам об этом. Нужно, чтобы вы поняли — допрос не должен скатиться к игре самолюбия, превратиться в словесную потасовку — кто ловчее слово скажет, кто быстрее… Никто не будет с вами в этом состязаться. Что касается вашего самолюбия, то неужели вы думаете, что мне доставит радость потоптаться по нему? Неужели вы думаете, что я радуюсь, оскорбив вас, показав свою власть! Мне неинтересно распускать перед вами перья, и я не собираюсь этого делать.

В этот момент дверь осторожно приоткрылась, и показалась физиономия Сухова.

— Простите, — сбивчиво заговорил он, — меня вызывали… Я не знаю… Может быть…

— Подождите в коридоре! — сказал Рожнов. — Мы пригласим вас.

— Хорошо… Спасибо, — невпопад брякнул Сухов и прикрыл дверь.

— Он! Вот он виноват! — вскочил Николай. — Это все из-за него, подонка!

— Сухов заставил вас? — тихо спросил Демин.

— Да! Заставил! Вынудил! Если бы не он, ничего бы не было! Он ввязался в эту историю и… и…

— Сядьте, — сказал Рожнов. — И успокойтесь. Итак, вы приехали в этот город. Я говорю о прошлой осени. Зачем вы приехали? Расскажите подробно обо всем, что с вами здесь приключилось, что заставило пойти на столь крайние меры…

— Он снился мне каждую ночь, — вдруг сказал Николай.

— Кто снился?

— Фетисов, кто же еще. Вначале мне казалось, что он преследует меня, ходит за мной, будто все время рядом. То на улице похожий человек встретится, то за углом, в темноте. А потом сниться начал. Из воды поднимается белое лицо, одно лицо, больше ничего. А изо рта пузыри. И смотрит. Меня никто не хотел долго на ночлег пускать: говорят, кричал. Напиваться стал… Когда крепко выпьешь, вроде ничего…

— А зачем в город приехали?

— Жену искал. Случайно познакомился с Фетисовым, у него тоже нелады с бабой… Тут я подвернулся, начал его расспрашивать про какую-то улицу, а он будто даже обрадовался, вызвался помочь…

— То есть отнесся к вам с участием? — уточнил Рожнов. — Да, — поморщился Николай. — С участием… лучше бы его не было, этого участия. Уж очень навязчиво помогал… В первый день мы не нашли мою жену, и он пригласил меня к себе ночевать. В общем, пришли мы к нему… Показал он мне свою красотку… Наталья. А по мне, так каналья. Как я понял, она когда-то кому-то нравилась, но забыла, что с тех пор прошло лет двадцать… Меня стала обхаживать, намекнула, что могу пожить у них, пока свои дела устрою… В общем, расхожая баба. А я тогда как в истерике был — жену искал… Не хотел никого видеть, слышать… Мы с Фетисовым поздно пришли, тут бы и спать лечь, а она ужин затеяла, бутылку выставила…

— Хорошо, — сказал Демин, — если не говорить о некотором излишке гостеприимства, вас приняли неплохо?

— Да, неплохо, — согласился Николай. — Но… Я для них был не гостем, а чем-то вроде повода высказать свое отношение друг к другу и заодно мне показать, какие они образованные… Заговорили о каком-то фильме, я что-то брякнул, а Фетисов и говорит, что нет, дескать, на таком уровне мы разговаривать не будем, мы, дескать, привыкли разговаривать на более высоком уровне… А когда он вышел, она мне пояснила, что он недавно экзамен сдал в университете и теперь смотрит на все с высоты… завязка, развязка, подвязка… А когда она вышла, он мне шепнул, чтобы я к ней не очень придирался, мол, темновата, простовата, но спеси необыкновенной…

— Если я правильно понял, — медленно проговорил Демин, — у вас появилось по отношению к ним чувство превосходства? Или недовольства?

— Я вижу, что вы уже ищете причину убийства. Рано вы начали подстилку готовить. В тот вечер об этом и мысли не было. И на следующий вечер… все решилось в последний момент, когда этот Сухов…

— Итак, утро. Вы проснулись, — сказал Демин. — Ваши действия?

— Да, утро… Я встал первым и быстро оделся, чтобы уйти. Но впопыхах что-то уронил, и Фетисов проснулся. Он остановил меня, когда я уже с замками возился. У них там этих замков навешано… Как клопами вся дверь засижена… Вот вам еще одна причина, если хотите — будь у них замков поменьше, я бы успел уйти. А так Фетисов перехватил меня и поволок на кухню завтракать.

— Значит, и в этом провинился перед вами Фетисов, — усмехнулся Рожнов. — Завтрак предложил?

— Я не говорю о вине. Я говорю о причине. О случайности. О стечении обстоятельств!

— А вам не кажется, Аврутин, что обстоятельства слишком долго благоволили к вам? Мы восстановили несколько месяцев вашей жизни. Вы все время шли по лезвию ножа. К серьезному преступлению вы подготовили себя пустяками, мелочами, потаканиями своим слабостям… Что вы на это скажете? — спросил Рожнов.

— Вы меня перебили, — Николай в упор посмотрел на Рожнова. — Я продолжу. Фетисов пригласил меня завтракать. Кухня у них неприятная, липкая какая-то вся, немытая… да и диван стоит на кухне, постель, белье, запахи, — Николай брезгливо поморщился. — Чаю выпили, и все. И сразу вышли из дому.

— Вдвоем с Фетисовым?

— Да, вдвоем.

— Его жена спала?

— Не знаю. Они, похоже, ночью опять поцапались. Многие, я знаю, в постели мирятся, а эти, видно, цапались. Как я понимаю, Фетисов ее не устраивал не только днем. Видно, он и ночью был слаб… Простите.

— И куда же вы направились? — спросил Демин.

— Опять пошли искать общежитие, в котором моя жена поселилась. Фетисов увязался за мной. Как я понял, дома оставаться ему не хотелось. И он начал разыгрывать участие, вроде в охотку со мной идет, вроде и нет для него ничего на свете важнее, чем жену мою найти.

— Вы не допускаете мысли, что он искренне хотел помочь?

— Если бы у него с бабой все в порядке было, он бы даже не поднялся, чтобы чаю мне согреть. И потом, я искал жену, и мне неприятно было говорить о ней с посторонним, противно было слушать его житейские мудрости, которые он запихивал в меня, как корм в утку, чтобы жирнее была.

— Какие же мудрости он запихивал в вас?

— А! — Николай досадливо махнул рукой. — Успех в жизни, неудача в жизни, катастрофа в жизни! Я никогда об этом не думал и знать не хотел — удачно или неудачно складывается моя жизнь. Живу, и ладно. А по его выходило, что у меня уже полный крах. Специальности нет, жена ушла, квартира не светит, сам я нищий, нищим и подохну.

— Он вам так сказал? — подал голос Рожнов.

— Кое-что и в лоб сказал. Не знаю, может, кто и в тридцать лет имеет машину, дачу, квартиру, деньги, я ничего этого не имел и не хотел иметь, если уж откровенно! Вернее, не отказался бы, если бы наследство получил или подарил кто… Но, не имея ничего этого, я не чувствовал себя несчастным. Вот вы говорите — по лезвию ходил… Ну, было дело, куролесил с ребятами, сперли кое-что, по физиономии кому-то съездили… Но за всем этим не было ни зависти, ни стремления обойти кого-то… Цель была — провести время.

— Или убить его? — уточнил Рожнов.

— Или убить, — согласился Николай. — Назовите это так. Но зависти не было, понимаете? А Фетисов, тот прямо сказал — что это, говорит, за жизнь, если тебе никто не завидует?! Вот они со своей бабой и давали передо мной гастроль, разыгрывая довольство, согласие — чтоб увидеть зависть в моих глазах. Я, может, и позавидовал бы, да не до того было — жену искал. Обалдел я тогда совсем… Говорю же — как приступ.

Николай обвел всех взглядом, будто проверяя — поверили ему или нет, потом опустил глаза, долго рассматривал пальцы в заусеницах, косо стоптанные туфли, уцененные свои брюки, никогда не знавшие утюга и щетки, провел языком по тому месту, где были передние зубы.

— Вы что же, так с Фетисовым и ходили весь день по общежитиям? — спросил Демин.

— Так и ходили. Пообедали в какой-то забегаловке, бутылку распили. Портвейн брали раза два или три… Холодно было, ветер, район новый, пыль, грязь на зубах скрипит! Фетисов… В общем, поцапались мы с ним к вечеру.

— В смысле поссорились? — спросил Рожнов.

— Не просто поссорились… Поругались. Зашли в какой-то гастроном, он взял вина по стакану… Ну, взял и взял. Когда весь день ходишь вот так вдвоем, вроде и неудобно тут же за это вино деньги совать. А он, видно, ждал, что я ему эти деньги верну. «Моя ты деточка!» — это он все повторял, жалел меня, сочувствовал, убивался, что мне вот так не везет… «Моя ты деточка! Как же тебе жить тяжело, что нет у тебя ни лишней рублевки, ни специальности, если всего-то — жена ушла, а для тебя это крах жизни! Видно, не знаешь ты, что можно жить иначе, настоящие люди и живут иначе, а слабаки подыхают, бегая за юбкой, за бутылкой…» Теперь-то я понимаю, он сам из слабаков был, что жалел он меня или делал вид, что жалеет, только для того, чтобы самому возвыситься. Все его слова больше к нему самому относились! Как та пиявка, присосался ко мне и набирался, набирался превосходства. Все выпытывал, как у нас с женой разлад пошел, как у нас все вкривь да вкось… И все причитал — моя ты деточка!

— Может быть, вам все это показалось? — спросил Демин.

— Да, чего не бывает — может, и показалось! — взорвался Николай. — Я говорю, что с женой поругался, что дурь сморозил, заставил ее как-то на последние деньги своим дружкам выпивку покупать, а он свое — моя ты деточка! Приятно ему было слышать это, понимаете? Выслушал и еще просит, вроде на «бис» вызывает — ну, а что еще, что еще у вас было? Потом мы зашли в гастроном, потом сели в автобус, еще в какое-то общежитие поехали, чтобы проверить, нет ли там моей жены… И в автобусе завелись… Словечко у него было такое — нищий… Вот и мне он сказал — нищий, говорит, ты! И карманы у тебя пустые, и за душой ничего нет… Вот как только он сказал это, так я сразу и решил: вломлю, думаю, тебе, охламону.

— Дальше, — обронил Демин.

— А что дальше… Встали мы на остановке, он первым вышел, я за ним… и как-то неудачно спрыгнул, нога у меня подвернулась, опять же, мы уже хороши были, ну, упал я… А он опять жалостливо так — моя ты деточка! Тогда я поднялся и… Ударил его в лицо. Там как раз обрыв, он и скатился вниз. Я постоял, вокруг никого, и спустился следом, к воде.

— Зачем?

— Не знаю… Мы почти два дня были вместе, и вот так сразу, неожиданно, зло расстаться… Мне показалось, что я должен спуститься к нему. Драться у меня желание пропало: я считал, что мы в расчете. Когда я спустился, он взял камень и бросил его в меня, я уклонился, но камень все-таки попал в плечо. Тогда я опять ударил его в лицо… Он упал… И начал орать, чтоб я его не убивал! Я и не собирался его убивать, но когда он начал кричать, то меня еще большее зло взяло.

— И тогда вы решили убить Фетисова? — спросил Рожнов.

— Да что вы зарядили — убить, убить… Никто не собирался его убивать… Просто… наступил момент, после которого все происходило само по себе.

— Вы хотите сказать, что уже не владели собой?

— Можно и так сказать, — поморщился Николай. — Да, я не владел собой. Вообще тогда все как-то закрутилось… Тот же Фетисов мог убежать, мог обороняться или нападать, просто сказать, мол, хватит… А он орал одно — не убивай! А потом начал просить о помощи, умолять спасти его, пока я наконец не догадался, что кто-то стоит за моей спиной… Оглянувшись, я увидел Сухова. Оказывается, он все это время был в нескольких шагах. Вначале я подумал, что он бросится на меня и будет защищать Фетисова, но увидел, что он сам вот-вот упадет в обморок… А ну-ка, говорю, подай вон тот камень… Он мне и подал… Принес и протягивает… Куда деваться? Взял я камень, Фетисова по темечку и… А потом припугнул Сухова… Дескать, теперь мы повязаны. И там же мы договорились замести следы.

— Значит, Сухов все это время стоял рядом? — переспросил Демин.

— Да. Если бы не он, ничего бы не было… Он в камышах рыбу, оказывается, удил, вот мы сверху и скатились чуть ли ему не на голову. Если бы он как-нибудь вмешался, тоже ничего бы не было. А он стоял и трясся.

— И сам камень подал?

— Да. Тот самый камень, который бросил в меня Фетисов… Принес и, можно сказать, в руки вложил.

— Расхождение в показаниях, Иван Константинович, — обратился Демин к Рожнову. — Нужна очная ставка.

— Сделаем очную ставку. Что было дальше?

— А что дальше?! Дальше от нас уже ничего не зависело… оттащили Фетисова поближе к обрыву, к кустам, чтобы его сверху не увидели, потом пошли к Сухову, он взял лодку, весла, приплыли… К тому времени уже стемнело, отвезли к середине реки и сбросили.

— Сухов утверждает, что вы два раза его пытались сбрасывать?

— Да, два раза, — подтвердил Николай. — Он первый раз не хотел тонуть…

— А вы не допускали мысли, что Фетисов был жив, когда вы его сбросили в воду?

— Что?! — Николай долго смотрел на Демина, будто хотел прочесть в его лице скрытую опасность, потом хмыкнул. — Ну, вы даете! С одной стороны, обещаете, что искренность зачтется как плюс, а с другой — утопление живого человека прибавит годка три-четыре… Ловко вопрос ставите!

— Видите ли, Аврутин, вы забываете, почему оказались здесь. Вы пришли сами и тем самым как бы сказали нам: я раскаялся, судите меня, приму приговор как должное. Вот я и спрашиваю: знали ли вы о том, что утопили живого человека?

— Знаете, мне как-то во время своих недавних путешествий пришлось прочитать Уголовный кодекс… Там сказано, что я не обязан давать показания против самого себя.

— Так, — Демин положил ладони на стол. — Я вижу, у вас снова появляется игривое настроение. Пригласим Сухова.

Сухов остановился у двери, поздоровался, окинул кабинет взглядом, избегая смотреть на Николая.

— Садитесь, Сухов, — сказал Демин, — мы пригласили вас, чтобы уточнить некоторые детали. Необходимо провести очную ставку, поскольку в показаниях обнаружились расхождения. Вы знаете этого человека?

— Да, знаю, — кивнул Сухов.

— Где вы с ним познакомились, при каких обстоятельствах?

— Ну, это… — Сухов замялся, собираясь с духом. — Это тот самый Николай, который с помощью угроз заставил меня принять участие в сокрытии следов преступления. — Сухов настороженно подобрал губы, вцепился в сиденье стула.

— Аврутин, вы знаете этого человека?

— Знаю. Это Сухов. Он стоял за моей спиной, когда мы дрались с Фетисовым. Он видел все от начала до конца. Именно его Фетисов просил о помощи. Сухов хотел убежать, но не мог, потому что единственная дорожка была перекрыта — мы с Фетисовым возились на этой дорожке. Вот он и раскачивался как маятник за нашими спинами, выбирая удобный момент, чтобы проскочить мимо.

— Сухов, вы подтверждаете слова Аврутина? — спросил Демин.

— Я не раскачивался за их спинами и не собирался никуда убегать. Вот. — Сухов хотел было еще что-то сказать, но у него не хватило дыхания, и он замолчал.

— Раскачивались вы за их спинами или приседали — это значения не имеет. Вы не отрицаете, что действительно ловили рыбу в том месте, где Аврутин и Фетисов выясняли свои отношения?

— Ловил, — сказал Сухов. — Ну и что? Ловил.

— И вы слышали шум, когда сверху, от автобусной остановки, к берегу скатились два человека? Записываю… «Свидетель Сухов во время очной ставки подтвердил, что действительно слышал, как скатились двое мужчин, оказавшихся Аврутиным и Фетисовым». Подпишите, пожалуйста!

Сухов осторожно взял ручку, посмотрел на Демина, на Николая и, внимательно прочитав, подписал.

— Так, Сухов, — проговорил Демин, взглянув на подпись. — Значит, вы видели их драку?

— Я этого не говорил, — близко поставленные маленькие глазки Сухова горели отчаянной решимостью не дать себя провести.

— И когда сверху свалились двое мужчин, вы даже не оглянулись?

— Оглянулся. Ну и что?

— Убедились, что драка серьезная, и снова отвернулись к поплавку?

— Да, снова отвернулся к поплавку.

— Если я запишу эти ваши слова в протокол, вы подпишете?

— А почему бы и нет?

— И сможете объяснить свое поведение суду? Я напомню, Сухов, о роли, которую вы играли здесь полгода… Это была роль искренне раскаявшегося человека, который счел своим долгом рассказать о преступлении, свидетелем которого случайно оказался. Верно? А теперь вы будто скрываете что-то? Вы драку видели?

— Видел, ну и что?

— Значит, не отрицаете слов Аврутина о том, что были свидетелем его драки с Фетисовым?

— Послушайте! — возмутился Сухов. — Кого вы допрашиваете? Его или меня?

— Никого, — улыбнулся Демин. — Я провожу очную ставку между вами. Уточняю показания. И только. Итак, вы видели драку от начала до конца?

— Да! Да! Видел! Ну и что?!

— Ничего. Просто вы подтвердили показания Аврутина. Продолжим. Аврутин утверждает, что Фетисов взывал о помощи. Вам не пришло в голову прийти ему на помощь?

— Я же не знал, что он его убьет!

— Но прийти на помощь вам не пришло в голову? Уточняю — вы опасались за свою жизнь? Или считали, что вообще не обязаны вмешиваться в подобных случаях?

— Всего понемногу, — быстро ответил Сухов. — Да. Можете так и записать. Любой человек вел бы на моем месте себя точно так же. Если все повторится, если я увижу, что снова кто-то кого-то за что-то убивает, я не вступлюсь.

— Фу! — Демин перевел дух. — Тяжело разговаривать с вами, Сухов. Полгода беседуем, а никак привыкнуть не могу. Ладно, вы видите, что Аврутин…

— Он угрозами и принуждением заставил меня принять участие в сокрытии следов, — отчеканил Сухов.

— Вы подтверждаете его показания? — обернулся Демин к Николаю.

— Нет. Я сказал ему, чтобы он подал мне камень, который лежал в стороне, сам не мог дотянуться до него… И Сухов принес мне этот камень. А потом я сказал ему, что мы с ним здорово влипли. Он спросил, почему я говорю «мы». Я ответил ему — потому что мы стали вроде бы соучастниками, и предложил ему перетащить Фетисова в кусты.

— Сухов, вы подтверждаете показания Аврутина?

— Какие показания?

— Вы помогали тащить Фетисова к кустам?

— Я полагал, что мы оттаскиваем его подальше от воды, чтобы его не захлестнуло волной, когда будет проходить катер.

— Вы подали Аврутину камень?

— Он угрозами и принуждением…

— Вы подали Аврутину камень?

— Фетисов все равно лежал!

— Значит, подали?

— Я не знал, зачем ему этот камень!

— Что было после того, как вы оттащили Фетисова к кустам?

— Мы пошли к нашему двору… Я ведь уже давал показания… Отвязал лодку, взял в сарае весла… И мы снова поплыли к тому месту, где оставили Фетисова. Втащили его в лодку и отчалили.

— Аврутин, есть возражения? — спросил Демин.

— Нет, все правильно.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы остановили его, и до того момента, когда вы снова за ним пришли?

— Час, наверное, — ответил Николай.

— Вы, Сухов, не подумали о том, что Фетисов может быть жив?

— Нет, Аврутин заставлял меня грести быстрее, у меня дрожали руки, и никаких подозрений… не было. Я только боялся, что он, — Сухов кивнул в сторону Николая, — стукнет меня веслом по голове и отправит в воду вслед за Фетисовым.

— У меня есть заявление, — Николай поднял руку, как в школе.

— Прошу, — сказал Демин.

— Сухов знал, что мы сбросили в воду живого человека. Я не знал, а он знал.

— Он врет! — вскочил Сухов. — Он наговаривает, чтобы самому выкрутиться! Я протестую! Я буду жаловаться! — Сухов размахивал длинными, торчащими из коротковатых рукавов плаща руками. Но поскольку никто не заставлял его замолчать, он затих сам. — Простите, — проговорил он и опять сел.

— Продолжайте, Аврутин, — сказал Демин.

— Кроме нас двоих, никого там не было, я не смогу этого доказать. И держать в себе тоже не хочу. Моя вина ясна, я ничего не скрываю. Так вот, когда мы первый раз сбросили Фетисова в воду, он не утонул. И Сухов предложил, именно он предложил привязать камень. Я сказал, что ну его к черту, куда-нибудь отнесет его за ночь, и ладно. Но Сухов вдруг забеспокоился и начал меня упрекать в том, что я вроде скроюсь, уеду, а ему тут одному отдуваться. Мы выловили Фетисова и опять поплыли к берегу. Нашли камень, привязали к Фетисову и сбросили. А когда вернулись к берегу, у Сухова вдруг случилась истерика… Он начал хихикать и говорить, что мы бросили живого человека. Я спросил у него, откуда он знает, почему так решил? Сухов ответил, что видел, как тот шевельнул рукой в лодке. Фетисов лежал у его ног, и Сухов действительно мог увидеть, если бы тот шевельнул рукой. И еще он сказал мне, что Фетисов застонал, видно, придя в себя после того, как мы первый раз сбросили его в воду.

— Что вы на это скажете, Сухов?

— Ничего. Ничего я вам больше не скажу. Мне плохо. Я устал. Вот и все. Может, это было, может, не было, не знаю… А может, и меня там не было вовсе. Чем докажете?

На следующее утро Демин проснулся разбитым. Многочасовые допросы Аврутина, оформление показаний, очные ставки с Суховым, с Фетисовой опустошили его. Придя на работу, он медленно прошел по коридору, долго вставлял ключ в замочную скважину, а войдя в кабинет, сел, не раздеваясь. В нем до сих пор звучали голоса всех, кто прошел перед ним вчера, кто побывал в этом кабинете.

«Вот так, гражданин Аврутин, это все и кончилось. Долго тянулось, а завершилось, вишь, как неожиданно… Сам пришел… А с другой стороны, Коля, любая тюрьма для тебя будет избавлением, это уж точно. Можно, конечно, годами в прятки играть с милицией, с друзьями, с самим собой… Но ведь это уже не жизнь, это уже черт знает что…»

Позвонил Кучин. И после первых же слов понял состояние Демина.

— О, да ты совсем раскис! А ко мне в гости никто не идет… Ты, Валя, не представляешь, как бывает иногда печально, когда никто в гости не идет! Нет-нет, не подумай, что вообще никто не идет, приходят всякие кикиморы болотные с вежливо-настороженными взглядами и быстренько начинают обследовать твою квартиру, обстреливать ее стыдливыми глазками… И чего они, думаешь, ищут? Хотят убедиться, что не обошел ты их, вазу хрустальную не хапнул по случаю, ковер не приобрел, мебелишка у тебя та же, что и прежде… А закончив такой вот негласный обыск, успокаиваются и проникаются к тебе благорасположением. И ты понимаешь, в чем весь ужас, Валя, — они искренне располагаются к тебе, поняв, что ты ничем не угрожаешь их самолюбию.

— Ну, Кучин, ты преувеличиваешь, — усмехнулся Демин.

— Преувеличиваю?! Ха! Знаешь, я был недавно в гостях у одного парня, с которым учился когда-то… так вот, его квартира — это некий итог. Итог жизни, стремлений, итог сверхурочной и левой работы, это тот предел, которого можно достичь, если поставить перед собой единственную цель — создать такую берлогу. Валя, у него на фужерах свято хранятся фабричные бумажные нашлепки, и он следит, чтобы ни один гость по недоумению их не ободрал. Импортные они, Валя! У дитя тапочки, которые надеваются только при гостях. Пластинки есть, которые он сам для себя никогда не ставит. И не только потому, что они ему неинтересны, он бережет их, Валя! И бутылочка гостевая есть. Бедный Костя, как он заглядывал мне в глаза: «Ну что скажешь? Каково мы живем?» А я подумал — что же вы, бедные, будете делать, когда я через полчаса выйду от вас? Хотел было похвастаться, что есть, дескать, у меня ножичек булатный и цена ему никак не меньше тыщи, но спохватился. Тогда я обесценил бы их сокровища! Вот что им нужно — превосходство. О, как они держатся за людей, перед которыми это превосходство могут показать. Грустно все это, Валя, грустно…

— Теперь я знаю, зачем ты меня в гости зазываешь, — попытался пошутить Демин. — Ты хочешь убить меня своим ножом булатным.

— Только в переносном смысле, — быстро ответил Кучин. — Одним только видом ножа я тебя убью! Но знаешь, Валя, если понравится так, что душа у тебя дрогнет, — подарю!

— Острые предметы нельзя дарить, — назидательно сказал Демин, — рассоримся.

— А я с тебя пятак возьму. Вот ты и откупишься. А то зашел бы, а? Слышал, ты женишься?

— Знаешь, я тоже об этом слышал, не помню от кого, правда…

— Ладно-ладно, не лукавь. До анатомички тоже кое-какие новости из мира живых доходят. А то приходи с дамой…

— А как насчет мяса?

— Колбасы купим, в конце концов. Бог с ней, с бараниной… А то дожили — просто так человека в гости не пригласишь, все поразить хотим друг друга, удивить, озадачить… А я тебе сразу говорю — приходи ко мне. Ко мне. И все.

— В семь годится?

— Заметано! — И Кучин положил трубку, боясь, что при дальнейшей утряске вдруг обнаружатся какие-то забытые дела, которые не позволят им встретиться.

Демин усмехнулся невинной хитрости Кучина и тут же позвонил Кларе. А вечером, когда они стояли на площадке у двери, до них донесся запах жареного мяса.

— Ага, — сказал Кучин удовлетворенно, и Демин не мог не заметить, как в его глазах блеснули и радость и облегчение. — Пришли. Ну, проходите, — проворчал тот. — А я подумал, если не придете — все сам съем.

— Знакомьтесь, — Демин представил Клару.

— Вы как, уже расписаны или еще?..

— Еще! — рассмеялась Клара. Она пришла в джинсах и все в том же желтом свитере. — А вы? Расписаны или еще?..

— Я! — Кучин раздумчиво склонил голову к плечу. — И уже и еще… Я был расписан и надеюсь еще разок расписаться. При благоприятных обстоятельствах, разумеется. А расстались мы очень мило. Осчастливили друг друга расставанием. Принято считать, что люди делают друг друга счастливыми, сходясь, а у нас все наоборот. Мы шлем друг другу поздравительные открытки, что… Минутку!

Он убежал на кухню и вскоре выбежал оттуда, неся на вытянутых руках дымящуюся сковородку с ломтями мяса. Все это он водрузил на журнальный столик, вокруг которого стояли кресла.

— Будем кутить за маленьким столиком, — сказал он. — Когда сидишь в кресле, больше можно съесть. Вы ужинали?

— Зачем? — удивился Демин. — Ужинать, собираясь в гости? Ну, ты даешь, Кучин!

— Правильно! — ответил тот и бухнулся в кресло. — Прошу следовать за мной. — Он разлил в высокие стаканы красное сухое вино, положил себе в тарелку кусок мяса, посыпал его зеленью, которая возвышалась горкой в большой тарелке.

— Давайте выпьем, ребята! Мы так долго шли к этому вечеру, к этой вот встрече, что любой тост покажется скучным, потому что это будет еще одна проволочка. Выпьем.

Он подержал стакан в опущенной руке, поставил на стол, с трудом найдя для него место, посмотрел, как осторожно отпила Клара, одобрительно глянул на пустой стакан Демина и вздохнул освобожденно.

— Я слышал, твой Сухов из изолятора письма пишет?

— Да, хочет дать чистосердечные признания.

— Как, опять?

— Он при каждой встрече дает все новые и новые показания. И все — чистосердечные.

— Так он, выходит, знал, что сбрасывает в воду живого человека?

— В том-то и дело! Он и себе боялся в этом признаться. Аврутину он в истерике проболтался там, на берегу, что видел, как Фетисов шевельнул рукой, но потом запретил себе об этом и думать. Живой Фетисов становился опасным Сухову. Постоянно действующий живой укор. Понимаешь? Если человек, видевший твою подлость, низость, всегда рядом, тяжело жить. Но если такой человек мертв, то вроде и спокойнее.

— Значит, убийца — Сухов?

— Да. Можно и так сказать. Если бы Аврутин знал, что Фетисов жив, он бы не стал сбрасывать его в воду. Зачем? Сухов же топил живого человека.

— Все это в полном соответствии с законом, который я вывел! — сказал Кучин.

— Вы еще и законы выводите? — вежливо удивилась Клара.

— Ха-ха! — вскочил Кучин. — Я вывожу прекрасные законы! Например, закон кинжала для левой руки. Но вначале я должен рассказать о самом кинжале. Вы знаете, что это такое? Смотрите… — Кучин подбежал к каталожной тумбе со множеством маленьких длинных ящиков и начал выдвигать их один за другим. В каждом ящичке лежали диковинные ножи. — Вот! — Кучин разогнулся, и они увидели в его руке невзрачный клинок с изъеденным ржавчиной лезвием и костяной обгоревшей ручкой. — Это кинжал для левой руки. Смотрите внимательно, — Кучин нажал на рукоятке небольшую кнопку, и клинок с невидимой для глаза скоростью вдруг раскололся, — из одной рукоятки торчали три лезвия. — Каково?! — воскликнул он восхищенно. — Но это что! В Эрмитаже кинжалам для левой руки посвящен целый стенд в зале холодного оружия. Вот где экземпляры! О! — Кучин закрыл глаза и восторженно покачал головой.

— Разрешите? — Клара осторожно взяла вздрагивающие лезвия кинжала, осмотрела их со всех сторон. — А при чем тут левая рука? — спросила она.

— О! Слушайте, друзья мои! Что такое кинжал для левой руки!.. В Средние века, как раз когда в Англии царствовала Елизавета, это вторая половина шестнадцатого века, в моду стали входить шпаги с узким граненым клинком, причем длина неимоверная — полтора метра! Вроде бы хорошо — противника можно достать на расстоянии, но, когда бойцы сходились вплотную, шпаги оказывались бесполезными. Представляете? И тогда мысль человеческая изобрела кинжал для левой руки. В правой полутораметровая рапира, в левой — короткий кинжал. Во время схватки, когда противники сближаются, в ход шли кинжалы.

— В чем же закон? — спросил Демин.

— Закон кинжала для левой руки? Пожалуйста! Есть некая категория людей, которых нельзя подпускать к себе слишком близко. Вообще-то они безвредны, но на очень близком расстоянии становятся опасными. Они не бойцы, они никогда не решатся дать настоящий бой, не осмелятся обнажить рапиру, чтобы сразиться на равных. Но не прочь пустить в ход кинжал для левой руки, когда пожимают тебе правую руку — поздравляя, здороваясь, приветствуя. Не верь их открытой правой руке — у них кинжал в левой! — Кучин щелчком свел вместе три лезвия кинжала, нажал потаенную кнопку, и клинок снова раскололся. — Ты заметил, что окончание центрального лезвия сделано с утолщением? Знаешь для чего? Эта часть изготовлена пористой, чтобы ее можно было пропитывать ядом. Поэтому достаточно царапины — и человек умирает. Это тоже в манерах людей, пользующихся кинжалом для левой руки. Фетисов — полная бездарность. Но ему нужно было хоть в чем-то утвердиться. Понимаешь? Стоило Аврутину неосторожно приблизиться к Фетисову, как тот, не задумываясь, пырнул его кинжалом. Когда он называл Аврутина нищим, дураком, брошенным мужем, человеком, который рано или поздно подохнет под забором, — он наносил удары. Но Аврутин тоже сжимал в левой руке трезубец с утолщением на конце.

— Хорошо, — сказал Демин, — а Сухов?

— Пустой человек. Будь у него за душой хоть что-нибудь, будь у него вера в себя, в свои способности, в свой мир… и он вел бы себя иначе. А так — только стремление выпутаться из положения, в котором оказался. И страх. Страх, толкнувший его на преступление, хотя он и не помышлял о нем. Страх, образно говоря, подсунул Сухову кинжал в левую руку… Или вот Фетисов. Почему он шатался по редакциям, выклянчивая хорошее к себе отношение? Почему он поперся в университет? Да потому, что не мог уважать себя за свою работу. И никто его не уважал. Ни жена, ни начальство… Его терпели. Он это видел, чувствовал, а честолюбия, самовлюбленности у него было на троих. И в результате он стал опасным человеком — ходил по земле с кинжалом, зажатым в левой руке.

— Что же получается, бездарный человек опасен? — улыбнулась Клара.

— Нет! — вскочил Кучин. — Речь о другом. Опасен духовно пустой человек, который стремится ублажить свое тщеславие за счет другого. Тот же Аврутин, он ведь не бездарен. Он остро чувствует ситуацию, ему не откажешь в силе характера… Но он дал поблажку маленьким своим слабостям — и пошло…

— Знаете, давайте заканчивать, — сказал Демин. — У нас еще есть по глотку сухого вина и полчаса времени, чтобы успеть на последний автобус.

— Насчет вина ты погорячился, — усмехнулся Кучин. — Вино есть. И насчет автобуса тоже. Пройдетесь пешком. В крайнем случае приедете не последним автобусом, а первым. Терпеть не могу ездить последним автобусом.

— В этом что-то есть, — проговорила Клара.

— Послушайте! — спохватился Кучин, когда они уже стояли в плащах. — Вы действительно решили объединить свои усилия в жизни?

— Мы их уже объединили, — ответила Клара.

— На свадьбу я подарю вам кинжал для левой руки! — решительно сказал Кучин.

— Думаешь, он нам понадобится? — спросил Демин.

— Пусть висит на стене как предупреждение.

На улице их встретила весенняя ночь, запахи оттаявшей земли, прошедшего дождя и прохладный воздух уснувшего города.

День начинался в полном смысле слова мерзко. Соседняя котельная то ли от избытка тепла и пара, то ли от недостатка слесарей начала спозаранку продувать трубы и так окуталась паром, что совсем исчезла из виду. А гул при этом стоял такой, будто где-то рядом набирала высоту эскадрилья реактивных самолетов. Гул продолжался десять минут, пятнадцать — спать было невозможно, и Демин, почувствовав, что он уже сам начинает вибрировать в такт гулу, поднялся. Он босиком прошлепал по линолеуму в соседнюю комнату, включил свет и направился к окну, чтобы взглянуть на термометр. Красный столбик заканчивался где-то возле нуля. Жестяной карниз был покрыт мокрым снегом, тяжелые хлопья сползали по стеклу, внизу на асфальте четко отпечатывались редкие следы первых прохожих. Снег, видно, пошел недавно, и был он медленным, влажным, каким-то обреченным, будто знал, что до следующего утра ему никак не продержаться.

Демин открыл форточку, зябко поежился, охваченный холодным серым воздухом. Он смотрел на клубы пара, вырывавшиеся из котельной, без ненависти или недовольства. Только страдание можно было увидеть на его лице.

— Нет, это никогда не кончится, — беспомощно пробормотал он, отправляясь в ванную бриться.

— Пельмени в холодильнике, — не открывая глаз, сонно пробормотала жена.

— Ха! В холодильнике… Не в гардеробе же…

— И посади Анку на горшок. А то будет горе и беда.

— Посажу, не привыкать сажать-то…

Нет, день все-таки начался по-дурацки. Усаживая дочку на горшок, Демин забыл снять с нее штанишки, а когда спохватился, было уже поздно. Сделав нехитрые свои дела, она спала прямо на горшке, и Демин опять уложил ее в кроватку. А потом он вставил в станочек новое лезвие и, конечно, порезался, обжегся бульоном, когда ел пельмени, и, спускаясь по лестнице, водил языком по нёбу, пытаясь оторвать обожженную кожицу.

На улице Демин облегченно вздохнул — котельная наконец-то угомонилась, и наступила такая тишина, что он услышал шлепанье капель с крыши дома, гул электрички в двух километрах и даже собственное дыхание. До метро решил идти пешком, но не успел сделать и нескольких шагов, как грохочущий, еще издали ставший ненавистным грузовик обдал его грязным снежным месивом. Демин даже не чертыхнулся. Он успокоился.

— Все понятно, — пробормотал он вслух. — Намек понял. Что-то будет… Благодарю за предупреждение.

Шагая к метро, он смотрел на медленно светлеющее небо, на грузные от мокрого снега ели, на черные контуры домов с маленькими светящимися окнами, замечал, что огней становится все больше, и все они сливаются в большое светящееся зарево.

Ему повезло — двери вагона распахнулись прямо перед ним. Демин быстро вошел и сел на свободное место. Даже здесь, в несущемся поезде, чувствовался запах тающего снега, мокрой коры деревьев и многих других неуловимых вещей, которые твердо обещали — скоро тепло. Когда вагоны выскакивали из-под земли на поверхность, он видел пустыри, дороги с ожидающими машинами на переездах, с грустью рассматривал мокнущих на остановках людей, светлые окна в просыпающихся домах.

Подходя к управлению, он сразу понял, что пришел первым — окна маленьких кабинетиков следователей были еще темные. Светилось лишь окно начальника следственного отдела.

— Чего это он? — вслух спросил себя Демин. — Тоже котельная разбудила? — он усмехнулся, но возникшая настороженность не прошла. Открывая тяжелую дверь, он остро ощутил и холод мокрой металлической ручки, и то, что она болталась на проржавевших шурупах, увидел, что лампочка на площадке явно мала, перила разболтаны, хотя поправить — минутное, копеечное дело.

— Привет! — буркнул Демин, проходя мимо дежурного — тот за большим витринным стеклом неслышно разговаривал с кем-то по телефону.

— Погоди! — крикнул дежурный. — Срочно к начальнику следственного отдела.

— На кой?

— Не будешь так рано на работу приходить!

— Раздеться-то я могу!

— Ни к чему, наверно!

— Даже так… — Демин озабоченно ссутулился и, сунув руки в карманы намокшей куртки, медленно зашагал по длинному узкому коридору, с сожалением прошел мимо своего кабинета, искоса глянув на номерок, приколоченный к двери. Нулевой день, подумал он, это уж точно. Где-то он читал, что у каждого через какое-то время наступает этот самый нулевой день — человек вроде впадает в заторможенное состояние, повсюду опаздывает, везде ему не везет, и все у него невпопад. Писали, что в какой-то японской компании даже высчитали нулевые дни всех служащих и вручают им в эти дни любезные предупреждения — так, мол, и так, дорогой, сегодня будь осторожен, чтобы не попасть под машину, не поссориться с друзьями, не разругаться с женой. Точно, у меня сегодня нулевой день, удовлетворенно подумал Демин и решительно постучал в кабинет Рожнова.

— Давай, входи, кто там есть? — начальник был толстоват и добродушен. — Ну, Демин, никак не думал, что ты сегодня первым придешь!

— Нулевой день, Иван Константинович, — Демин вздохнул и, не раздеваясь, сел к теплой батарее.

— Глупости, — Рожнов широко махнул крупной, мясистой ладонью. — Какой, к черту, нулевой день? Работа есть работа. И дух наш молод, а?

— Молод, — уныло согласился Демин и вытер ладонью мокрое от растаявшего снега лицо. — Что там случилось-то?

— А! — небрежно обронил Рожнов. — Простая формальность. Девушка из окна вывалилась. «Скорая» увезла. По дороге скончалась.

— Девушка?

— Ну не «скорая» же! Вот адрес… Звали ее Наташа Селиванова.

— Тоже, видно, нулевой день… Как же она вывалилась-то? На улице не лето… Да и время не такое, чтоб окна распахивать…

— Участковый был на месте происшествия через несколько минут. В квартире, где она жила, ничего не знали или делали вид, что ничего не знали. Квартира коммунальная. Три хозяина. Ее комната была заперта.

— Изнутри?

— Да. Изнутри. Подняли остальных жильцов, привлекли в качестве понятых, взломали дверь… Окно распахнуто, в комнате холод, на подоконнике снег и все такое прочее.

— И больше никого в комнате?

— А кого бы ты еще хотел там найти?

— Мало ли, — неопределенно ответил Демин. — Какой этаж?

— Пятый. Но дом старый. Комнаты по три с половиной метра в высоту… Так что пятого этажа оказалось вполне достаточно. Скорее всего, дурная болезнь, — уверенно заявил Рожнов.

— Болезни все дурные, — Демин поднялся, поправил беретку. — А как с машиной?

— Машина во дворе. Фотограф и два оперативника уже ждут. Наверно, спорят, кто подойдет. На тебя никто не поставит, — Рожнов засмеялся.

— А медэксперт?

— На кой он тебе? Ведь девушки там уже нет. Но ты не беспокойся, как только он появится, я отправлю его в морг. Заключение будет. И потом, Валя, девяносто процентов за то, что она все-таки сама выбросилась. Подхватила какую-нибудь хворь нехорошую, потом влюбилась или в нее кто влюбился и… И будь здоров. Много ли надо!

Демин знал, что преувеличенная уверенность Рожнова — не более как игра. Если его предположение подтвердится, он долго будет хвастать этим, а если все окажется совершенно не так — тоже неплохо, потому что будет выполнено задание. Заранее выдвигая версию, Рожнов как бы предлагал поспорить с ним.

— Если заподозришь что-нибудь неладное, немедленно возбуждай уголовное дело, понял? Сегодня же! И не тяни, понял?

— Как не понять…

…Мокрый снег шел сильнее, когда Демин вышел из управления, и он невольно замешкался под бетонным козырьком, не решившись выйти сразу. У самого крыльца виднелись следы недавно проехавшей машины. Шагая по ним, Демин обогнул угол здания и безошибочно вышел к «Волге». Ветровое стекло было залеплено снегом, но водитель не включал «дворники», чтобы не нарушать уют маленького, отгороженного от внешнего мира уголка. Радио в машине было включено — по маяку передавали погодные новости — о жаре в Средней Азии, дождях в Прибалтике, похолодании в Якутии, оттепели в Москве…

— Привет, — бросил Демин, усаживаясь рядом с водителем.

— Привет, — охотно ответил фотограф — молодой длинный парень, который никак не мог усвоить законы субординации и одинаково радушно приветствовал и дежурного старшину, и начальника управления. — А мыто думаем — кого сейчас принесет, — продолжал фотограф. — Про тебя, Валька, никто не сказал, даже не подумали… Не могли допустить, что ты так оплошаешь.

— Нулевой день, ребята, ничего не поделаешь… Вот адрес, — Демин показал водителю бумажку. — Улица Северная… Знаешь?

Водитель мельком взглянул на адрес, молча кивнул и включил мотор. Машина медленно выбралась со двора и резко рванулась вперед, набирая скорость.

— А что случилось, Валентин Сергеевич? — спросил оперативник — небольшого роста румяный крепыш, который все еще волновался перед каждым заданием и, кажется, даже просыпался по утрам с учащенно бьющимся сердцем.

— По слухам, девчонка из окна выпала.

— А откуда слухи?

— От начальства.

— Значит, не слухи, а информация! — с робким возмущением проговорил оперативник.

— Можно и так сказать. Во погодка, а, Володя? — повернулся Демин к водителю.

— Хуже не бывает! Сколько добра сегодня на дорогах пропадет, сколько машин разобьется, сколько ребят хороших…

— Заткнись, Володя, — спокойно сказал Демин. — Без нас посчитают.

Это был старый, дореволюционной постройки дом. Окна его были высокими и узкими, как бойницы, пятый этаж вполне соответствовал нынешним седьмым. «Снега маловато, жалко, сошел снег, — подумал Демин, прикидывая высоту. — Если бы внизу были сугробы…» Двор был под стать дому — высокий, тесный, огражденный со всех сторон такими же унылыми домами из темно-красного кирпича.

Все стояли, спрятавшись от снега под квадратной аркой, и осматривали двор с тощими, чахлыми деревцами, которые, кажется, высаживали здесь каждую весну, во время субботников, а потом, промучавшись с ними все лето, выдергивали осенью сухие палки, чтобы весной опять посадить прутики.

— Ну что? — спросил фотограф. — Можно начинать?

Демин посмотрел на него, отметив снежинки на непокрытой голове, сигарету, небрежно зажатую в уголке рта, распахнутое короткое пальто, фотоаппарат, болтающийся на животе. «Кавалерист, — подумал Демин. — Все легко и просто, все с налету, с повороту, по цепи врагов густой…»

— Начинай, — сказал он.

— А что начинать-то?

— Вот и я думаю, с чего начинать? Думал, может, ты знаешь, — Демин усмехнулся. — Смотри, идет участковый, он нам все скажет. Ты, Славик, его слушай. И вообще совет — внимательно слушай участковых. Они много чего знают. Привет, Гена! — поздоровался Демин с подошедшим участковым.

— А, Валя! Здорово, что ты приехал… Привет, ребята! Видите, окно на пятом этаже? Третье слева, видите?

— Со шторами?

— Да, самое красивое… А упала она вон там, я два кирпича положил. Их уже снегом припорошило. Тот кирпич, что на ребре, отмечает, где ее голова лежала. Очень неудачно упала, просто хуже не бывает.

Все молча подошли к двум кирпичам, лежащим примерно в полутора метрах друг от друга. Никто не решался нарушить молчание, будто девушка все еще лежала здесь, на асфальте. Фотограф нагнулся, перевернул кирпичи, чтобы они виднее были на снегу, отряхнул руки и вдруг резко отшатнулся в сторону — он увидел, как следы, только что оставленные им на снегу, наполнились красноватой подтаявшей влагой.

— Да, это кровь. — невозмутимо объяснил участковый. — Не успели подчистить… Да я и не позволил… Мало ли что, вдруг следователю такая чистоплотность не понравится, а, Валя?

— Гена, а ведь она далековато от стены упала, — сказал Демин.

— Далековато. Я тоже об этом думал. Будто сзади ее кто-то подтолкнул или напугал… Но она и сама могла оттолкнуться.

— Могла, — с сомнением сказал Демин.

— Я прибежал в квартиру, когда они там еще все спали.

— Или делали вид, что спят, — сказал румяный оперативник.

— Как начали они замки открывать, щеколды откидывать, запоры снимать… Я думал, что кончусь прямо на площадке.

— Значит, чужой не мог попасть? — спросил Демин.

— Без помощи хозяев — ни за что! А ты думал! Коммунальная квартира, три хозяина. У них не только на входной двери, внутри все двери в замках, как в орденах! Коммунальная квартира, — повторил участковый, будто это все объясняло. — В одной комнате жила Селиванова, во второй старушка обитает, в третьей два парня. Братья, между прочим. Лет по тридцать.

— Женатые?

— Нет. Холостые.

— А Селивановой сколько было?

— Двадцать. Или около того. Ты прав, для братьев она, конечно, представляла интерес… Это неизбежно. Девушка была того… В порядке девушка. Все на месте, все при ней.

— Братья были дома?

— Да, собирались на работу. Тяжело собирались, с похмелья. Поэтому открывала старушка. Сутарихина. Фамилия ее такая. А братья — Пересоловы.

— По какому случаю у них пьянка была?

— А! — участковый поморщился. — Зарплата.

— Как все началось?

— Ее дворничиха нашла. Под утро. Вышла подметать и нашла. Девушка еще живая была. Дворничиха тут же ко мне. Двор глухой, рань, так что ее почти ни кто и не видел. Только когда «скорая» подъехала, собралось человек пять. Я записал их, но в свидетели они не годятся, ничего не видели, подошли, когда уже машина стояла здесь. Повздыхали, поахали и разбежались по конторам рассказывать ужасную историю.

«Это как раз в то время, когда котельная моя гудела, — подумал Демин. — Будто прощальный гудок давала. А когда я порезался в ванной, ее уже в машину погружали… А умерла она, выходит, в те самые минуты когда я к метро шел».

— Дверь в комнату Селивановой была заперта?

— Да. Изнутри. Это точно. Тут можешь не сомневаться. На замке есть небольшая кнопочка, когда ее опускаешь, замковое устройство блокируется и открыть снаружи невозможно, понимаешь? Так вот, эта кнопочка была опущена.

— А из окна никто не мог спуститься?

— Смотри сам, — усмехнулся участковый. — Если бы кто и спустился, то на карнизах нижних окон неизбежно остались бы следы ног, карнизы-то заснеженные. Нет следов, я уже проверил. Братишки Пересоловы помогли мне дверь высадить. В комнате порядок. Даже постель не разобрана, как если бы хозяйка не ложилась спать, понимаешь? Не разобрана, но смята. Ложилась, видно, девка но не до сна было. Много окурков. Бутылка. В таких случаях всегда есть бутылка. На этот раз — виски.

— Настоящее?

— Самое настоящее. И на этикетке нет чернильного штампа, который в ресторанах и барах обычно ставят. Понимаешь? Тут есть над чем подумать. В продаже таких бутылок нет.

— Братья уже ушли на работу?

— Нет, я их на свой страх и риск дома оставил. Думаю, вдруг пригодятся. Ты уж отметь им повестку, а?

— Отмечу. Комнату опечатал?

— За кого ты меня принимаешь, Валя?!

— Как братья отнеслись к тому, что ты их дома оставил?

— По-моему, обрадовались. Как я понимаю, головы у братишек трещат, с третьего этажа треск слышен.

— Ну, пошли. Да, позови дворничиху, слесаря, кого-нибудь… Понятые нужны.

— А вон они стоят… Я уже давно их позвал.

— Ну ты, Гена, даешь! — восхищенно сказал Демин и усмехнулся, показав не очень правильные, но крепкие белые зубы. И первым вышел из-под арки — длинный, слегка сутулый, сунув руки в карманы куртки, в беретке, которую не снимал большую часть года, в тяжелых туфлях на толстой подошве, в слегка узковатых брюках. Демин терпеть не мог расклешенных и мужественно ждал наступления времен, когда узкие брюки снова войдут в моду.

Фотограф, сняв несколько раз кирпичи на асфальте, окно на пятом этаже, общий вид двора, тоже направился вслед за Деминым и участковым.

Дверь в квартиру открыла Сутарихина. Увидев среди вошедших участкового и решив, что он все объяснения возьмет на себя, молча повернулась и засеменила по темному коридору к себе в комнату.

— Одну минутку! — остановил ее Демин.

Сутарихина остановилась и, не оборачиваясь, из-за спины, одним глазом посмотрела в сторону вошедших.

— Простите, — Демин подошел к ней поближе, — вы здесь живете?

— Ну? — настороженность, чуть ли не враждебность прозвучала в этом не то вопросе, не то утверждении. Замусоленный передник, платье с короткими рукавами, обнажавшими крупные, жилистые руки, узел волос на затылке, клеенчатые шлепанцы…

«Видик у бабули еще тот, — подумал Демин. — Тяжелый разговор будет. Опустившиеся люди обычно неохотно общаются с незнакомыми, скупо говорят о себе и стараются побыстрее скрыться в свою скорлупу от взглядов, от внимания чужих людей. Типичная обитательница коммунальной квартиры, где никто не чувствует хозяином, считая и себя, и соседей временными, чужими, нежеланными здесь людьми. Квартирка тоже еще та…»

Тусклый коридор был заставлен тумбочками, шкафчиками, старыми кроватными сетками, всем тем, что не помещается в комнате и что жалко выбросить на свалку На длинном, мохнатом от копоти шнуре висела маленькая лампочка, вырванный из гнезда выключатель болтался на проводах, двери провисли от тяжести окаменевших слоев краски и запоров…

— В какой комнате жила девушка? — спросил Демин.

— А вот ее дверь, — Сутарихина, не глядя, кивнула на высокую двухстворчатую дверь и тут же снова бросилась в темноту коридора.

— Гражданка Сутарихина! — громко и властно сказал участковый таким голосом, каким никто здесь никогда, наверно, не разговаривал — будто команду отдал. Сутарихина не только остановилась, она распрямилась и послушно повернулась ко всем лицом. — Вот этот товарищ, — участковый говорил все тем же зычным голосом, — хочет с вами побеседовать. У него к вам вопросы, касающиеся смерти вашей соседки Натальи Селивановой. Вам все понятно?

— А чего ж тут понимать… Все как есть понятно. А вопросы… Чего ж не ответить, отвечу.

— Не в коридоре же! — укоризненно сказал участковый.

— Да, конечно… — Сутарихина сделала приглашающее движение рукой. Заходите, мол, если уж это так необходимо. — Только у меня не прибрано, не до того сегодня…

— Ничего, он человек закаленный, к трудностям привык, стерпит ваш беспорядок.

— Вот что, ребята, — повернулся Демин к оперативникам, — принимайтесь за работу. Особое внимание — не было ли у нее гостя. Ну и, конечно, телефоны, адреса, переписка и так далее. Понятые здесь? Отлично.

Демин подождал, пока участковый откроет дверь, тоже вошел, огляделся. Кроме нескольких щепок, оставшихся после того, как утром пришлось взламывать дверь, в комнате не было заметно никакого беспорядка. Толстая накидка на диване, полированный стол, на котором стояла начатая бутылка виски, тяжелые шторы на окне, почти весь пол закрывал красный синтетический ковер.

— Ничего гнездышко, а, Валя? — заметил участковый.

— Да, вполне ничего, — согласился Демин. — Ладно, ребята, вы трудитесь, а я с соседкой побеседую. А то, глядишь, еще передумает.

— Она может! — засмеялся фотограф. — Бабуля, как я понял, строгих правил, с ней не забалуешь!

Сутарихина смотрела на вошедшего Демина с явной растерянностью. Ну, вот, дескать, ты хотел войти, посмотреть, как я живу, смотри. Старая кровать с никелированными шариками, с наспех наброшенным суконным одеялом, деревянная рама с множеством фотографий под стеклом, будильник, стол, накрытый выцветшей клеенкой, сковородка с застывшей картошкой… Все говорило о нужде, невеселой жизни, может быть — доживании.

— Проходите, коли вошли, — Сутарихина как-то неумело улыбнулась, не часто, видно, ей приходилось улыбаться. — В дверях-то чего стоять… — Подхватив полотенце, она протерла табуретку для гостя. Демин еще раз осмотрел комнату, и Сутарихина настороженно проследила за его взглядом. — Небогато живем, но не жалуемся, — сказала она.

— Я смотрю, родни у вас немало, — Демин показал на раму с фотографиями.

— Много родни, — согласилась Сутарихина. — Было.

— Вон как… Вы уж простите…

— Ладно, чего там…

— Соседка ваша, похоже, из окна выбросилась. Хотел узнать — сама или кто помог?

— Ой, не знаю, — глаза Сутарихиной сразу стали несчастными, больными. — Скромница, умница, красавица… Всегда поздоровается, в праздник с гостинцем забежит, в магазин соберется — обязательно спросит, не надо ли чего…

— Комната принадлежит ей?

— Родители для нее снимают комнату, а она учится, иностранные языки изучает. В Воронеже родители живут… Я уж телеграмму утром дала… Завтра небось приедут… Чего сказать им, чего сказать — ума не приложу! Не уберегла Наташеньку, ох, не уберегла!

— Она давно здесь жила?

— Третий год пошел… Как поступила в институт, так и поселилась.

— Гости у нее часто бывали?

— Ой, можно сказать, что не заходили к ней гости-то.

— Вчера поздно пришла?

— Ну, как поздно… Темно уж было. Часов в девять, наверно.

— Вы ничего не заметили? Может быть, она была взволнована, заплакана, встревожена чем-то?

— Нет, не заметила. Случалось, конечно, приходила и заплаканной, и растревоженной, но ведь оно и понятно — дело молодое. А вчера вместе с ней мы чайку попили… Вот сейчас припоминаю, молчала… Но она всегда такая, не говорунья была, нет. Молчит, улыбается, слушает… Все больше я говорила, мне есть чего рассказать.

— Она всегда дома ночевала?

— Не знаю, как сказать…

— Значит, не всегда? — уточнил Демин.

— Не всегда, — горестно согласилась Сутарихина. — Конечно, будь я ей матерью, строже бы спросила, а так что — соседка. Но и беды большой в том я не видела. У подружек засидится, чего ей через весь город тащиться? Если не придет ночевать — всегда позвонит, предупредит, так, мол, и так, Вера Афанасьевна, сегодня меня не ждите. Никогда не забывала предупредить. И училась хорошо, отметки показывала, все пятерки, четверки, других и не было. Грамота у нее из института за самодеятельность…

— Так, — твердо сказал Демин, останавливая Сутарихину. — А последнее время вы стали замечать за Наташей что-то неладное?

— Да, что-то с девкой твориться начало… — Поддавшись его тону, женщина кивнула. — Месяца три, почитай…

— Кроме чая, она пила что-нибудь покрепче?

— Вы имеете в виду…

— Вино, водку, виски…

— Однажды, — Сутарихина понизила голос, словно собиралась сказать нечто невероятное, — однажды я от нее запах вина слышала. Веселая пришла, все болтала, да нескладно, невпопад, будто самое себя заговорить хотела. Призналась — у подружки на именинах была. Спрашиваю, а ребята были? Были, говорит. И улыбнулась. Знаете, так улыбнулась, будто о чем плохом подумала.

Демин смотрел в скорбные, заплаканные глаза старой женщины и мысленно ругал себя — надо же так ошибиться! Он шел в эту комнату, заранее готовя себя к разговору с замкнутой, недовольной всем белым светом старухой, а познакомился с человеком, может быть, не очень счастливым, но сохранившим в себе чуткость к чужой жизни. Это ведь заметить надо — пришла веселее обычного, непривычно много болтала, а улыбалась нехорошо, будто о чем-то плохом вспоминала… И сейчас вот сидит достойно, не суетится, не бравирует нуждой, как это часто бывает, не ищет виновных…

— К ней заходили подруги?

— Никогда. Спрашиваю — чего ж, доченька, подружки к тебе не заходят? А чего им заходить, говорит… Живут далеко, в общежитии, институт тоже неблизко. Это, говорит, мне сподручнее к ним ездить, я у них и заночевать могу, койка всегда найдется, не в той комнате, так в этой, посекретничать всегда есть с кем…

— А парень у нее был?

Сутарихина быстро взглянула на Демина, опустила глаза, помолчала, наматывая на палец тесемку от передника.

— Наверно, все-таки был… Захожу как-то к ней, а у нее на столе фотка… Парнишка. Молоденький, худенький. Хотела спросить, да она как-то быстро его и спрятала. Приятный молодой человек, видно, с пониманием о жизни… Я не удержалась, спросила… Но, видно, вопрос не понравился Наташе, любопытство мое она осадила. Не то чтобы резко или грубо… Просто сделала вид, что не услышала. Тогда уж и я сообразила язык прикусить. Чего к человеку в душу-то лезть? Придет время, сама скажет. А оно, время-то, вона какое пришло, — Сутарихина всхлипнула, закрыв лицо руками.

— А эти… соседи ваши, братья Пересоловы? Как они к ней?

— Что сказать… Пересоловы, и все тут. Другие люди. Неплохие ребята, не пропойцы, не скандалисты, помогут всегда, если попросишь… И друг дружку чтут, никогда драк промежду собой не бывает или ругани какой… Но вот как-то интересу к жизни нет. Все у них просто, так просто, что дальше некуда. Стремления нету. Заработать, поесть, попить, покуролесить, песни попеть, похохотать — и все тут. А к Наташе… Нет, не забижали они ее, подарки иногда приносили, когда праздник какой, Новый год, к примеру, или женский день… Хоть и выпимши придут, а подарки принесут.

— Какие? — спросил Демин, вспомнив про виски на столе в комнате Селивановой.

— Господи, какие у них могут быть гостинцы! Конфетки, цветочки, игрушку какую-нибудь, не то медведя, не то зайца… Сейчас ведь их так делают, что сразу и не разберешься, что за зверь такой… Знаю, знаю, что хотите спросить, сама скажу. Было дело, попробовали они к ней с мужским интересом, но… Говорю же, другие люди. Я уж набралась наглости, пошла к ним… Уж так отчитывала, так отчитывала… — Сутарихина, не выдержав, расплакалась.

— Вера Афанасьевна, а теперь скажите — этой ночью в квартире чужих не было?

Сутарихина перестала плакать, тыльной стороной ладони вытерла слезы на щеках и пристально посмотрела на Демина, словно пытаясь понять скрытый смысл вопроса.

— Я вам вот что скажу — ежели вы кого подозревать надумаете… кроме нас, жильцов, в доме никого не было. И быть не могло. Уж мы-то не первый год вместе живем. Пересоловы навеселе придут — и то я знаю, сколько они выпили, сколько с собой принесли. Наташенька позвонит, а я могу прикинуть, какое настроение у нее, какие отметки в портфеле.

— Может, у Наташи в комнате кто был? Она к примеру, раньше впустила…

Сутарихина отрицательно покачала головой.

— Не было у нее никого. Чай мы пили вечером. И потом опять я к ней в комнату заходила, не помню уж и зачем…

— А если вспомнить?

— Господи! — Сутарихина досадливо махнула рукой. — Чаю она мне купила где-то в центре. Вот за чаем я и зашла.

Женщина поднялась, подошла к шкафчику, достала из него несколько пачек индийского чая и положила перед Деминым.

— Вот. Сказывала, что в Елисеевском магазине брала. Проверить можно. Там ведь тоже не всегда хороший чай бывает, а вчера был. Поезжайте, вам-то уж директор полный отчет даст — чем вчера торговали, что попридержали!

— Верю, Вера Афанасьевна, — улыбнулся Демин. — А ночью никто не мог зайти? Вдруг, еще у кого ключи есть?

Сутарихина, не говоря ни слова, поднялась и вышла из комнаты. Вернувшись через минуту, она положила на стол перед Деминым небольшой ломик с раздвоенным концом.

— Вот. Гвоздодер. Кроме замка, мы еще дверь на гвоздодер запираем. Хоть бульдозером открывай — ничего не получится.

— А из жильцов никто не мог впустить постороннего?

— Нет! — нетерпеливо сказала Сутарихина. — У меня такой сон… У меня и нет его, сна-то. Забудешься на часок-второй и опять лежишь, в потолок смотришь, годы тасуешь… Кто воды выйдет попить, или, прости господи, по нужде в отхожее место прошлепает, или эти, Пересоловы перекур на кухне устроят — все слышу.

— Наташа эту ночь спала?

— Плохо спала, — озабоченно сказала Сутарихина, вытерев слезы углом передника, — как чувствовала. Я уж думала, может, чаем ее крепким напоила, что заснуть не может… А потом звонок. Телефонный. Трубку поднял Анатолий… Да, Толька первым подошел, это младший, он как раз на кухне сидел. Как я поняла, Наташу спрашивали. Только положил трубку на тумбочку и пошел к ее двери. Постучал несколько раз. Это у нас знак такой — к телефону, мол, иди.

— О чем был разговор?

— А не было разговора. Да — нет, да — нет… А потом Наташенька… Оставьте, говорит, меня в покое. Вот и все.

Демин, казалось, был озадачен. Поднявшись, он взял в руку гвоздодер, подбросил, как бы прикидывая его надежность, и осторожно положил на стол между чашек.

— Спасибо, Вера Афанасьевна. Похоже, мы с вами еще свидимся… Подумайте, может, чего вспомните.

— Вспомню — скажу, таить не стану, — суховато ответила Сутарихина.

Оробевшие братья Пересоловы маялись на кухне, курили, не решаясь ни заглянуть в комнату к Селивановой, ни уйти к себе. Время от времени они лишь молча переглядывались, как бы говоря: «Вот так-то, брат, такие дела пошли»… И не чувствуя себя здесь хозяевами, курили, как гости — выпуская дым в открытую форточку и стряхивая пепел в ладошки.

— Ну, что скажете, братья-разбойники? — приветствовал их Демин.

— А что сказать — беда! — ответил, видимо, старший брат. Он был покрупнее, с крепким розовым лицом, слегка, правда, помятым после вечернего возлияния, с четко намеченным крепким животиком. Взгляд его маленьких острых глаз был насторожен и подозрителен. Он словно заранее знал, что ему придется оправдываться, доказывать свою невиновность, и уже был готов к этому.

— Давайте знакомиться, — Демин протянул руку. — Валентин.

— Василий, — и рука у старшего брата оказалась сильная, плотная. — А его Анатолькой дразнят, — он показал на младшего брата.

— Пусть Анатолька, — согласился Демин, пожимая руку младшему. Тот польщенно улыбался, смущался, чувствуя на себе внимание чужого, незнакомого человека. «По всем показателям младший, — подумал Демин. — И послабее, и, судя по всему, у брата, на побегушках. Ладошка пожиже, характер, видно, тоже. Типичный характер младшего брата». — Ну, а теперь, ребята, расскажите, что у вас тут произошло, как понимать, чем все это дело пахнет.

Анатолий быстро взглянул на Василия, как бы спрашивая разрешения заговорить, но, поскольку тот сделал вид, что не заметил беспокойства брата, сник и промолчал.

— Это, как я полагаю, вы должны рассказать, что произошло, — значительно и в то же время с подковыркой, сказал Василий. — Мы спали, ничего не видели, не слышали, мы люди простые…

— Я вижу. Потому и пришел к вам.

— Зря пришли, — заявил Василий, глядя в пол.

— Кто из вас этой ночью подзывал Селиванову к телефону?

— Я звал, — неуверенно сказал Анатолий и опять посмотрел на брата. Василий оставался невозмутимым, но в его спокойствии сквозило недовольство, неодобрение поспешности Анатолия. Василий, видимо, был из тех, кто стремится всегда «поставить себя», чтоб сразу оградить от пренебрежения и дать понять, что за себя он постоять сумеет, не позволит помыкать.

— В котором часу это было?

— После двенадцати, — ответил Василий.

— В котором часу это было? — повторил Демин, глядя в глаза Анатолию.

— Он же сказал…

— Я слышал. Но я спрашиваю не у него. Вы подзывали Селиванову к телефону, вам и вопрос.

— Минут пятнадцать второго, — негромко ответил Анатолий.

— Вы не спали? Почему?

— Засиделись…

— А Селиванова спала?

— Нет… Вышла сразу, будто ждала этого звонка.

Демин заметил, как у Василия шевельнулись, дрогнули желваки. Ему не нравилось, как разговаривали с его братом, не нравилось, что он сам оказался в стороне, как второстепенный, незначительный участник событий.

— О чем говорили? — спросил Демин.

— Я не слушал, — ответил Анатолий и покраснел.

— Ну, а все же?

— Говорит ведь человек — не слушал! — вмешался Василий. — Придумывать ему, что ли?! Мы тут такого напридумаем…

Демин помолчал, разглядывая Василия с каким-то недоумением.

— Вы упрекнули меня в том, что я не могу рассказать вам, как погибла Наташа, — заговорил Демин размеренно. — А теперь, когда я выясняю обстоятельства ее гибели, вы вдруг затеяли какие-то игры… Что, собственно, вам не нравится? Я вам не нравлюсь?

— Нет, почему же… — смутился Василий.

— А раз так, то будьте добры, пройдите к себе в комнату. И посидите там, пока я поговорю со свидетелем, — жестко сказал Демин.

— Это что же получается…

— Прошу поторопиться. Закон запрещает допрашивать свидетелей пачками. Свидетелей положено допрашивать по одному. Чтобы они не мешали друг другу, не сбивали друг друга с толку и не вмешивались в расследование. Иначе их показания потеряют смысл и юридическую достоверность. Статья сто пятьдесят восьмая уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

Василий, прищурившись, протяжно посмотрел на Демина, как бы желая показать, что тот сильно рискует, разговаривая с ним таким тоном. Потом усмехнулся, нарочито медленно подошел к форточке, положил на согнутый палец окурок и щелчком отправил его на улицу. Неторопливыми, дразнящими действиями он будто хотел подчеркнуть свое достоинство, независимость в поступках.

— Ладно, — сказал он, не то смягчаясь, не то озлобляясь. — Скажу только…

— Потом, — перебил его Демин.

— Я смотрю, с людьми вы разговариваете…

— По закону, — Демин плотно закрыл дверь за Василием и сел на табуретку напротив Анатолия. — Тяжело быть младшим братом?

— Бывает, — смутился Анатолий. — Васька ничего парень, с ним жить можно… Он боится, что мы из-за этой истории попадем в передрягу, да потом и не выберемся из нее.

— Авось не попадете, — успокоил его Демин. — Итак, мы остановились на том, что ты позвал Наташу к телефону. Сам остался у двери. Это ясно. О чем она говорила? С кем? Как? Каким тоном?

Анатолий помялся, искоса поглядывая на дверь, за которой только что скрылся Василий, и наконец заговорил, сжав в один сдвоенный кулак сцепленные пальцы.

— Чудной какой-то разговор был… Наташа больше молчала. Иногда, правда, будто успокаивала кого-то… Ничего, мол, не волнуйтесь, я слушаю, я у телефона… Видно было, что ей неприятен этот разговор и она побыстрее хочет закончить его… Потом сказала… «Давай, вываливай, что там у тебя еще припасено, вываливай все сразу». А минут через пять снова звонок. Наташа еще не ушла к себе и трубку подняла сама. И, не слушая, сразу выдала… Ты, говорит, все сказала, и я все сказала. И бросила трубку.

— Значит, разговор был с женщиной?

— Почему? — удивился Анатолий.

— Но ведь ты сам только что произнес ее слова: «Ты все сказала…»

— Вообще-то да, — Анатолий был озадачен. — Получается, что с женщиной… Я и не подумал.

— Твой брат ее не любил?

— Не то, чтобы не любил… Остерегался. Он будто какую-то опасность в ней чуял… Иногда даже робел… — Анатолий вздохнул, снова оглянулся на дверь, стараясь не встретиться взглядом с Деминым. Но все-таки поднял глаза и посмотрел жалко и беспомощно… — Я как-то подкатился к ней… Ну, а почему бы и нет? Я неженатый, она тоже свободная… Девушка красивая… С красивыми всегда все и случается — и хорошее и плохое… А с дурнушками — никогда ничего. Живут спокойно, сплетничают, завидуют, толстеют… и все…

— Влюбился? — спросил Демин.

— А куда деваться? Тут никуда не денешься! Под одной крышей живем, как семья, можно сказать. Не очень дружная, но семья…

— И ничего не вышло?

— Не вышло, — Анатолий растерянно улыбнулся. — Сказала она мне вроде того, что, мол, надо свой шесток знать… Да я и сам понимал, что Наташа — не моего пошиба девка. А чем, думаю, черт не шутит, и попер… В общем, получил от ворот поворот. А Васька как узнал, что она меня отшила, обидно ему показалось. Будто она и его мордой в грязь ткнула…

Демин представил себе эту жизнь в коммунальной квартире, где бок о бок живут чужие друг другу люди, словно сведенные вместе ради жестокого опыта — узнать, что из этого получится. Их различие, неприятие друг друга, все их столкновения, привязанности, ссоры заносятся в какие-то ведомости, отчеты, сводки. А люди живут, привыкнув, а может, попросту смирившись, и уже готовы показаться друг перед другом с помятыми лицами, не в самых лучших нарядах, а то и вовсе без нарядов… А эти их мимолетные, равнодушные и напряженные встречи в тесном, заставленном дряхлыми вещами коридоре, пропахшем жареной картошкой, луком, обувью, мылом. И вот здесь появляется Селиванова — яркая, нарядная, словно бы из другого мира, появляется только для того, чтобы переночевать и снова уйти в сверкающий красками, чувствами, возможностями мир, который был недоступен и потому особенно привлекателен для остальных жильцов…

Демин представил, каким жалким и неполноценным, обойденным судьбой чувствовал себя Анатолий, когда, придя вечером со смены и отмыв руки от въевшегося черного мазута, надев свежую сорочку, которую сам накануне выстирал, повязав случайный, несуразный галстук, толкался в коридоре, надеясь дождаться Наташу, встретиться с ней, переброситься словом, улыбкой, посторониться, пропуская ее, — о, боже! — в туалет или в ванную, и ждал, ждал, ждал хоть какого-нибудь поощряющего жеста, взгляда.

Конечно, ей льстила его робость, преданность, какой бы она ни была. Это всегда лестно. Влюбленность даже прячущаяся, униженная, дает женщине силы радоваться жизни и любить… Любить кого-то другого. Но она не откажется иметь поклонника, готового на любую услугу…

— Послушай, Толя, — обратился к парню Демин, — а скажи, Селиванова не давала тебе никаких поручений?

— Поручений? А почему вы решили, что она…

— Нет-нет, погоди. Я ничего не решал. Возможно, она тебя предупредила, чтоб ты никому не говорил, поскольку это для нее очень важно. Понимаешь? Я не настаиваю, что дело было именно так, но в порядке бреда могу предположить? Могу. Моя задача — найти причину самоубийства, если это действительно самоубийство, найти людей, которые довели ее до состояния, когда смерть кажется лучшим выходом… Теперь-то ты можешь говорить откровенно.

— Понимаю, — перебил Анатолий. — Поручения были. Несложные, нетрудные… Просила она меня не то два, не то три раза коробки отвезти по одному адресу…

— Коробки? Какие?

— Магнитофоны. Запакованы они были, фабричная упаковка. Дорогие игрушки. Японские, западногерманские. В комиссионках по полторы тыщи, по две, три…

— А куда отвозил?

— Мужику одному…

— Адрес помнишь?

— Нет, но показать могу. И как звать его, помню — Григорий Сергеевич. Маленький, шустрый, суетливый какой-то… Все лебезит, лебезит, а потом вдруг возьмет да и нахамит. Манера такая. Дескать, я вон какими делами ворочаю, а ты мразь вонючая, получай трояк за услуги. И уж радости у него при виде этих коробок, чуть за живот не хватается. А как-то рюмочку поднес. Оказалось — самогонка. Тыщами ворочает, а самогоночкой балуется. Но как я понял, держит ее для угощения не очень почетных гостей. Стоит у него в шкафчике и кой-чего поприличнее.

Демин молча ссутилился на кухонной табуретке. Значит, появляется некий гражданин по имени Григорий Сергеевич, самодовольный человечек, балующийся самогонкой и импортными магнитофонами. А Селиванова? При чем тут Селиванова? Запуталась девчонка? Или запугали?

— Послушай, Толя, а кто привозил коробки сюда? Наташа?

— Не знаю, не видел.

— А этого любителя сивухи узнаешь?

— Хоть в двенадцать ночи. Почти лысый, животик выпирает, брюхатенький мужичок, и моргает, будто веки у него снизу вверх ходят, как у петуха.

Внезапно дверь распахнулась, и на кухню вошел Василий. Лицо его от возмущения пошло красными пятнами, а дышал он так, будто на пятый этаж бегом взбежал.

— Что?! — заорал он, остановившись перед Деминым. — Расколол пацана, да?! Расколол! Так и знал!.. Ах, твою мать, ты ведь упекешь его! Толька! Я ли тебе, дураку, не говорил? Посидеть захотелось?

— Заткнись, — тихо сказал Анатолий.

— Что?! А ну повтори!

— Я сказал, чтоб ты заткнулся.

— Расколол? — повернулся Василий опять к Демину. — Доволен?

— Очень, — Демин поднялся. — Да, я доволен разговором с вашим братом. Он оказался честным и порядочным человеком. Как я понял, эти качества не вы ему привили. Может быть, лучше сказать иначе — вы из него эти качества еще не вытравили. Трусоват твой старшой-то, — с улыбкой сказал Демин Анатолию. — Ишь, запаниковал как… Ну ладно, братишки, не скучайте. Из дому не уходите пока, вдруг понадобитесь…

— А ему, — агрессивно начал Василий, кивнув на младшего брата, — сухари сушить?

— Можно повременить, — улыбнулся Демин.

— Мои показания вас не интересуют?

— Вы хотите сказать что-нибудь существенное?

— Да нет… Я вообще…

— А-а! — разочарованно протянул Демин. — Вообще мы поговорим как-нибудь после.

Обыск в комнате Селивановой еще продолжался. Фотограф в творческом волнении расставлял на столе американские сигареты, японский зонтик, бутылку шотландского виски, стакан с тяжелым литым дном. Понятые сидели на диванчике. Им давно наскучили нехитрые обязанности, и слесарь с дворничихой вполголоса толковали о ремонте парового отопления, о лифте, начальнике жэка, которому ничего не стоит человека обидеть, о каком-то хаме, повадившемся выбрасывать мусор из окна…

— Странная была студентка, эта Селиванова, тебе не кажется? — участковый кивнул на раскрытый шкаф, в котором висели две дубленки, лежали две пары заморских сапог, песцовая шапка…

— Благосостояние растет, — пожал плечами Демин.

— Больно темпы высоки, — хмуро сказал оперативник. — Если все начнут такими темпами свое благосостояние повышать, мы не будем поспевать на выбросы.

— Какие выбросы? — спросил Демин.

— Из окон.

— С твоим юмором не здесь надо работать.

— А где? — засмеялся участковый. — По-моему, он как раз на месте.

— Что отпечатки? — спросил Демин у эксперта.

— Вроде чужих нету. Наверняка отвечу вечером.

— А виски?

— Бутылка открыта совсем недавно. Вечером, если не утром.

— Снимки есть?

— Сколько угодно, — оперативник протянул Демину большую папку с фотографиями.

Да, Селиванова любила сниматься, явно нравилась себе, и не только себе, это тоже было ясно. Белокурые волосы, пухлые, почти детские губы, слегка капризный, уверенный в неотразимости взгляд. Вот на фотографии Селиванова хохотала, и Демин мог убедиться, что у нее на удивление красивые, ровные зубы. На одном только снимке девушка была совершенно иной: угрюмый взгляд, не то беспомощная, не то нагловатая улыбка, какая бывает у людей, застигнутых на некрасивом поступке. Разглядывая этот снимок, Демин не мог отделаться от впечатления, что эта ее ухмылка предназначалась для него. На оборотной стороне снимка стояла дата. Только дата, больше ни слова, ни буквы. Снимок был сделан два месяца назад. Снимок говорил и о том, что была у девушки Наташи другая жизнь, не только та, о которой знала сердобольная Сутарихина.

Демин отобрал из пачки несколько снимков и сунул их в карман.

— А вот это, Валя, тебе не покажется интересным? — оперативник положил перед Деминым коробку, наполненную всевозможными женскими побрякушками, колечками, квитанциями, нитками. — Посмотри, здесь почти десяток этикеток из «Березки»… Ну, из магазинов, которые за валюту торгуют…

Демин взял коробку, вытряхнул ее содержимое на диван. Несколько минут внимательно перебирал, рассматривая бумажки, этикетки, квитанции. Они рассказывали еще об одной стороне жизни Селивановой.

— Ну вот, это уже интересно, — проговорил он. — Квитанция на денежный перевод. Маманя высылает Наташе двадцать пять рублей и заранее извиняется, что больше выслать не может. Слышь, Гена, — подозвал он участкового. — Картошку купили родители Наташи. На зиму запаслись. И эта покупка серьезно вышибла их из колеи…

— Ну и что?

— Это говорит о том, что благополучия Наташа достигла своими силами. Старики ее, как я понял, не самые состоятельные в Воронеже люди. Покупка нескольких мешков картошки для них непростое дело. А у девушки Наташи две дубленки… Если я не ошибаюсь, общей стоимостью порядка пяти тысяч рублей.

— Мать честная! — в волнении зажала рот руками дворничиха, услышав эту невероятную с ее точки зрения сумму. — Это где же взять их?! Такие-то деньги…

— Дочку красивую надо иметь, мамаша! — засмеялся фотограф. — Нынче красивые дочки в цене!

— Нет, уж, сынок, — строго проговорила женщина. — Тогда уж и денег этих не надо. Господь с ними, с деньгами-то. Не ужилась, видно, девка с деньгами в одной комнате, выжили они ее, в окно вытолкнули, во как! С большими деньгами не каждый уживется, они, деньги-то, с норовом, кто послабее — со свету сживут!

— Верно говоришь, мать, — согласился фотограф. — В одной комнате действительно трудно с деньгами ужиться, тут квартира нужна попросторнее… Это ты верно подметила. За такие слова и кадра не жалко, — он резко повернулся и щелкнул аппаратом так неожиданно, что женщина не успела убрать с лица осуждающее выражение.

— Тьфу, черт лохматый! — шутливо выругалась дворничиха, — хоть бы причесаться дал.

Демин открыл окно и посмотрел вниз. В нескольких метрах раскачивались верхушки высоких деревьев, внизу, на асфальте, все еще лежали кирпичи, припорошенные мокрым снегом. Выбросилась Селиванова рано утром, почти ночью, в темноте. Надо же, нашлась у девчонки бутылка виски… А не будь ее, кто знает, и сейчас была бы жива. Поревела бы, пообижалась бы на кого-то, но осталась бы жива. Выпила примерно стакан. Количество вполне достаточное, чтобы любая неприятность превратилась в трагедию. Говорят, правда, что пьяному море по колено… Не знаю, подумал Демин, не знаю… Большинство преступлений совершается в пьяном состоянии, не потому, что кое-кому становится безразличной собственная судьба… Скорее наоборот — обостряется чувствительность, преувеличенно воспринимается любое брошенное слово, безобидное замечание кажется смертельным оскорблением, вполне терпимое положение воспринимается как безвыходное.

Ну что ж, доложим начальству все, как есть, думал Демин, перелистывая маленькую записную книжечку Селивановой. Книжка была необычная, узкая, длинная, в алом сафьяновом переплете, с прекрасной бумагой. Такую не купишь в канцелярском магазине, скорее всего тоже из «Березки». И еще одно заметил Демин — книжка была совсем новая и два десятка телефонов, занесенные в нее, очевидно, переписывались совсем недавно из старого блокнота.

Дверь в комнату резко, без стука открылась — на пороге стояла бледная Сутарихина.

— Там звонят, — проговорила она шепотом. — По телефону… Наташу просят… Я сказала, чтоб подождали

— Валера! — Демин повернулся к одному из оперативников. — Быстро в соседнюю квартиру. Позвони оттуда — пусть засекут телефон. Пусть…

— Знаю!

— Вера Афанасьевна, — негромко сказал Демин, — возьмите трубку и скажите, чтоб подождали.

— Господи, как же это? — глаза старой женщины наполнились слезами. — А ну как не смогу?

— Сможете! — жестко сказал Демин. — Идите!

Своей резкостью он хотел возмутить женщину и тем придать ей силы. Сутарихина испуганно взглянула на него и вышла в коридор. Видя, что она не решается взять трубку, Демин сам взял ее, прислушался. «Соседка пошла звать…» — услышал он низкий женский голос. «Придет, никуда не денется», — произнес тот же голос через несколько секунд. После этого раздался смех, какой-то угрюмый, торжествующий смех человека, который добился своего, сумел доказать свою силу. «Ничего, побесится, перестанет… Через это надо пройти. Ну, что там?!» — последние слова прозвучали четче, ближе других. Видно, неизвестная собеседница выкрикнула их прямо в микрофон.

Демин передал трубку Сутарихиной.

— Алло! Алло! — зачастила женщина. — Вы меня слышите? Алло?!

Участковый восторженно ткнул Демина в бок, — во, мол, дает бабка, время тянет, как опытный оперативник.

— Алло! — надрывалась Сутарихина. — Девушка!

— Да слышу, слышу! Чего вы орете, как будто вас…

— Подождите минутку… Алло!

В конце коридора, насупившись, стояли братья Пересоловы, и во всем их облике было неодобрение. Демин навис над Сутарихиной, пытаясь разобрать, что говорит сипловатая собеседница. Понятые робко выглядывали из комнаты Селивановой — они, кажется, так и не поняли, что происходит.

— Хорошо, я позвоню через пять минут, — сказала женщина и, не дослушав, повесила трубку.

— Низкий нагловатый голос? — вдруг спросил молчавший до сих пор младший Пересолов.

— Да, наверно, его можно назвать таким, — озадаченно проговорил Демин. — Она сейчас опять будет звонить. Ты ее знаешь?

— Звонит иногда… Не так чтобы часто, но и не первый раз. Кстати, этой ночью она звонила. Ее зовут Ирина.

— А отчество, фамилия? — спросил Демин.

— Не знаю, Наташа не говорила.

— Напрасно, — проворчал Демин.

— Я могу подойти к телефону… Она иногда передает через меня кое-что для Селивановой… То есть передавала.

Демин раздумчиво посмотрел на младшего Пересолова, на Сутарихину, в глазах у которой засветилась надежда на избавление от такой неприятной роли.

— Хорошо. Подойдешь ты.

Несмотря на то, что звонка все ожидали, прозвенел он неожиданно и как-то резко. Анатолий взял трубку, настороженно посмотрел на нее, не поднося к уху, будто опасаясь этой трубки…

— Да, — наконец проговорил он недовольно. Трубку Анатолий держал чуть поодаль, чтобы и Демин мог слышать слова.

— Кто это? — опять прозвучал хрипловатый женский голос.

— А кто нужен?

— Толя, ты?

— Ну?

— Толик, будь добр, кликни Натали, а?

— А что я буду за это иметь?

Демин молча пожал парню локоть — правильно, мол, так держать. Тяни время, не торопись.

— Что будешь иметь? — переспросила женщина. — Это ты уже с Натали договаривайся! — она хрипло засмеялась.

— С ней договоришься, как же! Держи карман шире…

— Можно, Толя, можно. Заверяю тебя, что с ней несложно договориться. Видно, ты не с того конца начал.

— С какого же конца надо начинать?

— Ха, я бы тебе сказала, но рядом люди… Они могут меня неправильно понять. Но ты меня, надеюсь, понял.

На лбу парня выступили маленькие капельки пота. Демин только сейчас представил себе — каково ему было вести этот вроде бы шутливый разговор. Но Анатолий неплохо держался. Ворчливостью и недовольством он скрывал свое состояние.

— Ну, что ты замолчал? Смотался бы за соседкой!

— А кто зовет?

— Ты что, ошалел? Скажи — Ирина к телефону зовет.

— А отчество? — уныло спросил Анатолий.

— Перебьется и без отчества.

— Ладно, подожди… — пробурчал Анатолий и передал трубку Демину. Некоторое время в трубке не раздавалось ни звука. Потом вдруг четко и громко прозвучали слова: «Конечно, придет, никуда не денется». Все тот же низкий женский голос. И Демин даже на расстоянии чувствовал, что принадлежит он человеку хваткому, самоуверенному, привыкшему поступать по-своему.

В дверях появился оперативник.

— Все в порядке, — проговорил он шепотом. — Засекли.

— Спроси, может, чего передать Наташе, — сказал Демин, отдавая трубку Анатолию.

— Алло! Ира! — Может, что передать?

— Слушай, ну и копуха она стала! Как у нее настроение?

— По-моему, неважное.

— Я думаю! — удовлетворенно засмеялась женщина. — Толя, скажи ей, чтоб сегодня обязательно была в Интуристе. Понял? Она знает. И еще скажи, чтоб не валяла дурака. А то я очень обидчивая стала в последнее время. Так и скажи. Ну будь!

Анатолий положил трубку и некоторое время стоял молча. Потом вопросительно посмотрел на Демина.

— Кто это?

— А черт ее знает! — с неожиданной злостью сказал Анатолий. — Ира, и все. Судя по голосу, эта Ира немало выпила на своем веку. И не только водки.

— Что же еще она, по-твоему, пила?

— Крови она достаточно попила у людей. По голосу чувствую, по тону. Этакой хозяйкой себя воображает. Нравится ей быть хозяйкой, давать распоряжения, проверять исполнение, поощрять и наказывать.

— Ладно, — тихо проговорил Демин, и в его голосе в первый раз за все утро прозвучала угроза. — Ладно. Пусть так. Что у тебя? — повернулся он к оперативнику.

— Из автомата звонила. С Тверской.

— Ладно, — повторил Демин. — Пусть так. Хозяйка так хозяйка. Я не против. Будем заканчивать. Подписываем протоколы, собираем манатки, опечатываем жилплощадь и отбываем. А вас я попрошу вот о чем, — Демин повернулся к жильцам, — если сегодня кто будет Селиванову по телефону спрашивать, отвечайте, что ее нету. Нету, и все тут. И весь разговор. Пусть думают, что хотят. Такая к вам просьба. Завтра скрывать будет сложно, да и ни к чему, наверное, да и нехорошо… А сегодняшний день попытаемся использовать.

Он оглянулся в последний раз, словно проверяя, не забыл ли чего, и вдруг взгляд его упал на новенький, с блестящими медными пряжками портфель — явно чужой в этом полутемном коридоре, — на пыльном полу, между старой кухонной тумбочкой и продавленным креслом. Демин поднял его, внимательно осмотрел.

— Чей это? — спросил он, уже догадываясь об ответе.

— Наташин, — ответил Анатолий. — Она часто оставляла его в коридоре. А утром брала и сразу в институт.

Демин, не говоря ни слова, внес портфель в комнату Селивановой и вытряхнул на диван. Из него высыпались тетради, конспекты, зеркальце, косметическая сумочка, несколько шариковых ручек. Раскрыв одну из книг, Демин увидел, что это не учебник.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Иначе и быть не могло. Только Набоков. Что еще может читать девушка, у которой на столе виски, а в шкафу пара дубленок!

— Ты чего ворчишь, Валя? — спросил участковый.

— Набокова читала девушка Наташа. «Лолиту». Понял?

— Ну и что?

— Ничего. Просто было бы странно найти в ее портфеле что-нибудь другое.

— Ты против Набокова?

— Я за Набокова. Знаешь, сколько просят спекулянты за этот томик? — Демин взял книгу за уголок и потряс ее в воздухе, словно бы для того, чтобы участковый мог определить ее стоимость. — Сто рублей за книгу.

— Но, может быть, это не ее книга, не исключено, что она взяла ее у кого-то почитать?

— Да какое это имеет значение?! Ты видишь, что в этой комнате все вещи от виски до сапог поют в один голос? И мне не нравится этот голос. Он напоминает мне голос той дамы, которая звонила недавно.

В этот момент из книги, которую держал Демин, выпал небольшой синий листок бумаги и, раскачиваясь из стороны в сторону, упал на пол. Демин поднял его, внимательно осмотрел, и его хмурое лицо осветилось чуть ли не счастливой улыбкой.

— Ну вот, — сказал он, — и эта бумажка тянет все тем же сипловатым голосом. Лира. Самая настоящая итальянская лира, которую гражданка Селиванова использовала в качестве книжной закладки. Правда, стоит она пятак, не больше. Но это ерунда… Меня настораживает странный хор вещей, предметов, ночных телефонных звонков, непонятных поручений… Верно, Толя? — подмигнул Демин младшему Пересолову. — Уж поскольку я освободил тебя сегодня от работы… Ты не против, если мы немного покатаемся?

— Да нет… Можно, — он оглянулся, посмотрел на Василия, но тот молчал с каменным лицом, как бы сняв с себя всякую ответственность за брата.

— Тогда одевайся. Поехали! А снег, снег-то валит… Эх, Наташа, такого снега лишить себя, такой погоды! Зачем так торопиться? Не понимаю.

И опять машина мчалась по заснеженным улицам, с торопливым пощелкиванием неутомимо работали «дворники», сгребая с ветрового стекла мокрое месиво, чертыхался водитель, глядя, как скользят на переходах прохожие, как шарахаются они в сторону, увидев возникшую рядом машину, и молчал, вжавшись в сиденье, Демин, сонно поглядывая на дорогу, на размытые контуры домов, на тусклые, словно плавающие в снегу огни светофоров.

— А этот… Григорий Сергеевич, звонил Селивановой? — спросил вдруг Демин.

— При мне нет, — ответил Анатолий. — Вы хотите зайти сейчас к нему?

— Нет. И тебе не стоит. Уточним номер дома, квартиру, фамилию. И отчалим восвояси. Не готов я с твоим приятелем всерьез поговорить. Вот поработаю над собой, подготовлюсь…

— А, черт! — воскликнул водитель, выравнивая машину. — Заносит.

— Не торопись, Володя… Успеем. Уж теперь-то мы должны успеть. Насколько я понимаю, Григорий Сергеевич не из тех, кто выбрасывается из окон, а, Толя?

— Нет, он не выбросится.

— А других? Выбросит?

— Мешать, во всяком случае, не станет.

— Представляешь, Толя, живут среди нас некие существа, тоже по две ноги имеют, голову в верхней части туловища, разговаривают по-нашему, нас понимают, может быть, даже лучше, чем мы сами себя понимаем… Со стороны посмотришь — вроде люди как люди… Ан нет. Я не говорю в том смысле, что они плохие люди, они вообще не люди. Они только притворяются, прикидываются, иногда очень долго и весьма успешно.

— Что-то, Валя, я смотрю, ты в философию ударился, — усмехнулся водитель.

— Что ты, Володя! Никакой философии. Жизнь. Я иногда ловлю себя на мысли, что разыскиваю не человека, совершившего преступление, а просто чуждое, враждебное существо, которое замаскировалось под человека и шкодит ему, использует его в своих темных целях, и вообще смотрит на человека, как на некоего животного, которого можно использовать на тяжелых работах, в пищу, да, в пищу! А вечером, сняв маскировку, оно, это существо, будет сидеть на мягком, теплом диване, поглаживать брюшко и смеяться над человеком же… Понимаешь, что происходит, — раздумчиво продолжал Демин, — эти существа не прочь считать себя людьми, более того, они только себя-то и считают людьми. У остальных манеры не столь изысканны, словами могут играть не так ловко, блажью видите ли эти остальные маются — то про совесть вспомнят, то про порядочность, то им принципиальность поперек дороги встанет… А у этих существ все просто, все до ужаса просто, все в конце концов сводится к купле-продаже. И больше всего они опасаются обнаружить этот смысл своей жизни…

— В чем же он у них? — спросил Анатолий.

— Понимаешь, все эти разговоры о сочувствии, великодушии, честолюбии только смешат их и еще больше убеждают в собственном превосходстве. Это, мол, разговоры недоумков, которые пытаются оправдать свою слабость. Прибыль. Доход. Вот козырь, которым они работают. Человеческая жизнь — не козырь. Закон — не козырь, он попросту не для них… И вот, разговаривая с кем-то, я прежде всего пытаюсь определить — человек сидит передо мной или то самое замаскированное существо.

— Вы думаете… что Наташа из них? — спросил Анатолий.

— Селиванова? Вряд ли… Эти существа не кончают самоубийством. Они всегда находят более целесообразный вариант. Они слишком рассудочны, чтобы поддаваться таким порывам. Может быть, в этом их сила. А вообще-то, ребята, сейчас отличная погода, вы только посмотрите!

— Куда лучше, — иронически бросил водитель. — Только жить да радоваться.

— Ну, что, далеко еще? — спросил Демин.

— Вот здесь, — Анатолий показал на смутную, расплывчатую громаду дома, неожиданно проступившую в снегопаде.

Машина вильнула к тротуару и остановилась. Демин приблизил лицо к самому стеклу, пытаясь прикинуть высоту дома, но не увидел верхних этажей — они скрывались в снегу.

— Ну, ладно, — проговорил он без огорчения. — Улицу мы знаем, номер дома тоже знаем, остановка за квартирой и фамилией. Толя, ты свою задачу понял? Заходить и тревожить Гришу не следует. Уточни квартиру и фамилию. И все.

Анатолий вышел и захлопнул за собой дверцу. Он оглянулся по сторонам, поднял воротник плаща, запахнулся плотнее и побежал к подъезду. В мокром, насыщенном снежинками воздухе, даже не слышно было, как хлопнула дверь.

— А ничего домик, — протянул водитель. — Я бы не отказался.

— Я тоже, — согласился Демин.

— Как я понимаю, — водитель глянул на Демина в зеркальце, — скоро здесь одна квартирка освободится?

— Не исключено.

Через несколько минут на пороге показался Пересолов. Найдя взглядом машину, он побежал к ней напрямик через газон, прижав к ушам уголки воротника. Водитель предусмотрительно открыл дверцу, и Анатолий с разбега упал на сиденье.

— Татулин. Его фамилия Татулин. А квартира шестьдесят седьмая. Я остановился перед квартирой, чтобы уж наверняка убедиться, а в это время распахивается дверь и на площадку вываливается его мамаша. Она, видно, меня в глазок рассмотрела.

— Так, — протянул Демин. — И что же? Она спустила тебя с лестницы?

— Во всяком случае, ей этого очень хотелось. Дело в том, что сынка ее, Григория Сергеевича Татулина, дома нет и в скором времени не будет. В данный момент он находится под следствием.

— Даже так! — удивился Демин. — Даже так… И давно?

— Около недели.

— За что?

— Она говорила что-то об обмане, предательстве, неблагодарности и так далее. Никогда не думал, что в такой обходительной женщине столько матерщины может скопиться, — озадаченно сказал Пересолов. — Она приняла меня за дружка Григория Сергеевича, одного из тех, кто предал его.

— Все понял, — сказал Демин. И отвернулся к окну.

Пересолов посмотрел на него несколько озадаченно, глянул на водителя, как бы спрашивая — может, чего не так сказал? Тот поднес палец к губам. Помолчи, мол, начальство думает.

— В квартиру не заходил? — спросил Демин.

— Что вы! Я бы оттуда уже не вышел.

— Татулин знал, что коробки от Селивановой? Ты говорил ему об этом?

— Конечно! Он спрашивал о ее настроении, самочувствии…

— Что-то они все настроением Селивановой интересовались… И эта дама, и Татулин… Будто для них не было ничего важнее ее настроения.

Все так же валил снег. Водитель остановил «дворники», и ветровое стекло уже через несколько минут было занесено. В машине установилась тишина. Где-то рядом с мягким шорохом проносились машины, слышались голоса прохожих.

Демину надо было принять решение — идти к Татулиной или же не стоит? Конечно, следуя всем законам и канонам, да и просто здравому смыслу, идти нельзя. Ведь он ничего не знает, к разговору не готов. Он не смог бы даже четко ответить на вопрос — что ему нужно от Татулиной. Кто-то уже ведет следствие, Татулин дает показания, где-то заполнены протоколы допроса свидетелей, справки, характеристики… Познакомившись со всеми этими материалами, поговорить с Татулиной можно гораздо увереннее. Но Демину нестерпимо хотелось повидать Татулину, побывать у нее на квартире, переброситься незначащими словами — иногда они оказываются самыми нужными. Да, он ничего не знает, но позиция полного невежды таит свои преимущества. Судя по рассказу Пересолова, Татулина принадлежала к тому типу людей, которым приятно видеть перед собой невежд, просвещать их с высот своей образованности и утверждаться, утверждаться хотя бы в собственных глазах. Ну что ж, подумал Демин, пусть она меня просветит, если найдет нужным. А кроме того, уже твердо решил он, нужны основания, чтобы вынести постановление о возбуждении уголовного дела — как того и требует столь любимая мною статья номер сто двенадцать.

— А знаешь, Толя, — медленно проговорил он, — я все-таки схожу к твоей подружке… Как ты на это смотришь?

— Оружие с собой?

— Авось! — рассмеялся Демин, чувствуя легкость от принятого решения. — Если через полчаса не вернусь — взламывайте дверь.

К подъезду он шел, не торопясь, наслаждаясь падавшим на лицо снегом, а может, попросту не замечая его. После неподвижной духоты машины воздух казался особенно свежим. Так же медленно, со спокойной раздумчивостью Демин поднялся по ступенькам к лифту, вошел в него, прикрыл дверь. А на девятом этаже, ощущая готовность к разговору и легкое нетерпение побыстрее увидеть Татулину, он подошел к шестьдесят седьмой квартире и позвонил. И почти сразу сверкающая точка глазка, врезанного в дверь, померкла — кто-то внимательно, ему даже показалось, что затаив дыхание, рассматривал его. Демин оставался невозмутимым, хотя ему очень хотелось подмигнуть этому стеклянному глазу. Наконец мягко щелкнули тяжелые зажимы замков, дверь приоткрылась, и он увидел крупное, расплывшееся лицо, маленькие настороженные глазки, нечесаные волосы. Татулина, видно, еще не остыла после разговора с Пересоловым, и лицо ее было в красных пятнах.

— Простите, пожалуйста, — начал Демин. — Здесь живет Григорий Сергеевич Татулин?

— А вы кто такой будете?

— Моя фамилия Демин. Я работаю следователем.

— И что же вам нужно от Татулина?

— Я бы хотел видеть Григория Сергеевича… Мне надо поговорить с ним.

— На Бутырке Григорий Сергеевич! — вдруг тонко выкрикнула женщина. — Надеюсь, следователи знают, что это такое?! Они должны знать, что Бутырка — это не Сочи!

— Он на Бутырке?! — ужаснулся Демин и понял, что это получилось у него неплохо, потому что Татулина, поколебавшись, все же пропустила его в квартиру.

Демин снял заснеженную беретку, отряхнул ее и повесил на вешалку. Затем как бы в растерянности прошел в переднюю и, продолжая отступать, пятиться, оказался в большой комнате. Он сразу понял, что здесь совсем недавно произошли большие перемены. Светлые квадраты на стенах ясно говорили о том, что, может быть, всего неделю назад мебели в комнате было гораздо больше. Яркие пятна поменьше, в полутора метрах от пола свидетельствовали, что здесь висели картины, и уж если сочли за лучшее их убрать, это были вовсе не репродукции, очевидно, висели подлинники. А на одной стене он заметил целую россыпь небольших прямоугольников. Иконками, видно, тоже баловался Григорий Сергеевич, подумал Демин.

— Вот мои документы, — он показал удостоверение. — Но я к вам совсем по другому делу… Понимаете, у одной девушки большие неприятности, а она знала Григория Сергеевича… Вот и хотелось бы поговорить с ним…

— Ах, вот оно что! — Татулина медленно поднялась со стула, тяжело распрямилась. Видно было, что слова Демина всколыхнули в ней что-то болезненно уязвимое. — Так, говорите, у вашей девушки неприятности? И вы сразу к Григорию Сергеевичу? Так? Помогите, мол, Григорий Сергеевич, у моей девушки неприятности, да?

Вначале Демин растерялся, не поняв возмущения Татулиной. Но когда она закончила фразу, он облегченно вздохнул — все встало на свои места.

— Я вовсе не хотел сказать, что речь идет о моей девушке… Дело в том, что я до недавнего времени не знал даже о ее существовании…

Но Татулина его не слышала.

— Вот так всегда! — проговорила она, подняв голову к потолку и закрыв глаза, словно бы взывая к каким-то высшим силам, к высшей справедливости. — Вот так всегда! — четко повторила она, и Демин увидел, что на него в упор смотрят два маленьких, горящих ненавистью глаза. — Вот так всегда! — в третий раз повторила Татулина и устремила указательный палец куда-то в прихожую, показывая, очевидно, всех, кого вспомнила в эту минуту. — Когда у кого-то неприятности, все бегут к Григорию Сергеевичу! А когда неприятности у Григория Сергеевича, все бегут от него, как от заразы! Вот вы! У какой-то девушки неприятности, а вы уже здесь… И правильно. Все так делали. И никто не уходил из этого дома, не утешившись, никто не уходил без помощи!

— А что с ним случилось? — спросил Демин. — За что его арестовали?

— За то, что добрый! За то, что всегда стремится помочь каждому, — она снова показала в прихожую, — каждому, кто нуждался в его помощи! За то, что не было для него плохих людей, он всех считал хорошими и всем помогал. Нет, он не был богатым человеком, и, судя по всему, ему никогда не быть богатым, но если у него заводилась лишняя копейка, всегда находился прощелыга, который приходил за этой копейкой и уносил ее с собой. А теперь, когда Гриша на Бутырке, — последнее слово Татулина произнесла с неподдельной дрожью в голосе, чувствовалось, что само слово «Бутырка» олицетворяет для нее предел несчастья, которое только может случиться с человеком. — Теперь, когда он на Бутырке, эти прощелыги сидят дома среди хрусталя и ковров и смотрят цветные передачи о фигурном катании… И смеются над ним, потешаются над его доверчивостью… Если только они его вспомнят, конечно… — Татулина всхлипнула и посмотрела на Демина сквозь выступившие слезы. Она их не смахивала, не вытирала, она хотела, чтобы он видел ее горе.

— Ну, что вы, вряд ли можно смеяться над такими вещами, — неуверенно проговорил Демин. — Все-таки друзья… За что же все-таки арестовали вашего сына?

— А! — Татулина досадливо махнула рукой. — За валюту замели!

Демин не мог не заметить, что Татулина не чурается жаргонных словечек и знает, очевидно, не только это «замели».

— Валюта? — переспросил он, сразу вспомнив синий прямоугольничек итальянской лиры, который выпал из книжки Селивановой.

— А! Попросила его одна, прости господи, дама продать несколько долларов, потому что ей, видите ли, кушать нечего! Представляете себе даму, которая продает доллары, потому что ей нечего кушать? — Татулина презрительно хмыкнула. — И он согласился. А теперь, когда она уже имеет, что кушать, имеет на чем спать и с кем спать, хотя в этом у нее никогда недостатка не было, он сидит на Бутырке и размачивает сухари в железной кружке.

— А эту женщину тоже задержали?

— Не смешите меня! — поморщилась Татулина. — Ведь он из порядочности даже назвать ее не решается. Она доверилась ему, и Гриша не может обмануть ее доверие. Скажите, разве он не святой человек?

— А кто эта женщина? — наивно спросил Демин. Он даже не надеялся на успех, прекрасно понимая, что все сказанное прокручено не один раз не одному слушателю и толстуха не так проста, как хочет показаться. Действительно, поняв, что сболтнула лишнее, Татулина сразу замкнулась, подобралась, искоса недобро глянула на Демина и промолчала. Сделала вид, что вообще не слышала его вопроса. — Ведь так нельзя, — продолжал Демин. — Насколько я понимаю, ваш сын может получить пять лет, во всяком случае, это не исключено…

— Пять?! — ужаснулась Татулина.

— Да… Если его действительно задержали с валютой… И конфискация имущества не исключена.

Демин с удовлетворением отметил, как метнулся по опустевшей квартире взгляд Татулиной. Она словно бы еще раз проверила, не забыла ли чего, не оставила ли впопыхах.

— А эта женщина, — начал было Демин, но Татулина перебила его:

— Да не знаю я ее, господи ты Боже мой! Если бы знала, за шиворот приволокла бы эту дрянь и без расписки сдала бы первому милиционеру! Тьфу! — она плюнула на пол, не в силах сдержать презрение к неизвестной даме.

Знает, подумал Демин. Прекрасно знает. И не выдаст. Будет молчать. Видно, уже побегала по юристам, консультантам… Понимает, что второй участник только усугубит вину Гриши — групповщиной запахнет. И Гриша, разумеется, тоже молчит, иначе мамаша вела бы себя по-другому… Ха, да ведь она и диван куда-то свезла! На чем же бедолага спит? Никак, на раскладушке? Ну-ну…

Демин надел берет.

— Прошу простить за беспокойство… Я не знал, что ваш сын задержан. Я, очевидно, буду его видеть… Может быть, передать что?

Татулина резко повернулась к Демину и в упор, испытующе посмотрела на него. Потом вся как-то обмякла, ее тяжелые руки повисли, плечи, еще минуту назад напряженно приподнятые, опустились. Теперь она смотрела на Демина почти с полной беспомощностью.

— Скажите Грише… Скажите ему, чтоб он не беспокоился. У меня все в порядке. Пусть ведет себя, как подсказывает ему совесть, — медленно проговорила Татулина.

Неплохо, подумал Демин. Вполне грамотно. Он мог поклясться, что в голосе ее явственно прозвучала ирония.

— Ваш сын женат?

— Был. Очень неудачная женщина попалась ему… Чистоплюйка. Пришлось развестись.

— Где он работает?

— Знаете, последнее время он подыскивал себе место… Кажется, что-то нашел. Но история с долларами…

— Эта квартира кооперативная?

— Да. У нас были сбережения…

— Хорошая квартира, — сказал на прощание Демин.

Татулина проводила его до двери, пожелала всего доброго и, не скрывая облегчения, плотно закрыла дверь. Поправляя берет, Демин оглянулся. Глазок в двери был тусклым. Значит, толстуха все еще внимательно разглядывала его. И опять Демин с трудом удержался, чтобы не подмигнуть ей.

Несмотря на обеденное время, начальник следственного отдела Рожнов был на месте. Обычно обедать он никуда не ходил, довольствуясь домашними котлетами и чаем, который заваривал здесь же, у себя в кабинете. Демин застал своего начальника в чисто купеческой позе — тот прихлебывал чай из блюдца, поднятого высоко, к самому лицу. Чай Рожнов пил вприкуску, раздобывая неизвестно где головки рафинада.

— Садись, Валя, вместе чаевничать будем, — Рожнова слегка разморило, и он больше обычного был красен и доброжелателен.

— Может, у тебя и котлета осталась? — спросил Демин, присаживаясь поближе к батарее.

— Котлета? — Рожнов помолчал, прихлебывая чай, вздохнул. — Ладно, отдам тебе котлету. Я ее на вечер берег, но тебе отдам. Чувствую — заслужил ты сегодня котлету. А?

— Не исключено, — усмехнулся Демин.

— Смотри, оправдай мое доверие, окупи мои жертвы, — Рожнов благодушно развернул целлофановый мешочек и вынул из него громадную, в ладонь величиной, котлету. — Лопай. И рассказывай.

— Валютой запахло, Иван Константинович.

— Ишь ты! — в глазах Рожнова сверкнуло любопытство.

— Надо бы выяснить по городу, кто из наших ребят занимается подобными делами.

— Думаешь, кто-то занимается?

— Да. Могу даже назвать, чем занимаются. Григорий Сергеевич Татулин задержан по обвинению в спекуляции валютой. Он-то мне и нужен.

— Ишь ты! Наш пострел везде поспел. Ну, хорошо, не будем суетиться. Что девушка? Сама? Или кто посодействовал?

— И то и другое, если не ошибаюсь. Выпрыгнула сама, но и не без содействия.

— Не понял.

— Моральное содействие… Мне так кажется. Кроме соседей, в квартире никого не было. Дверь в ее комнату заперта изнутри, взламывать ребятам пришлось. Уйти через окно нельзя — совершенно отвесная стена. В квартире, кроме нее, бабуля и два брата-акробата. Один из них на Селиванову глаз положил.

— Это естественно, — самоуверенно заявил Рожнов. — Так и должно быть. На одних домашняя обстановка действует… охлаждающе. Знаешь, не всем нравятся красавицы в домашних халатах и в тапочках на босу ногу, нечесаные, некрашеные… А другим только в этом виде их и подавай. Они, понимаешь, родственными чувствами проникаются, такая обстановка их роднит.

— Откуда вы все это знаете, Иван Константинович?

— Откуда, откуда… Сам женился в коммунальной квартире. Знаю. Так что там дальше?

— Вечером все было нормально. Чай с вареньем, мирный разговор с соседкой, а где-то в час ночи телефонный звонок. Если верить показаниям, от Селивановой чего-то хотели, к чему-то склоняли, она отказывалась. Такой вот разговор был. Дальше все просто. Бессонная ночь, стакан виски под утро… и… головой вниз в распахнутое окно. Очень эмоциональная девушка была, видно, эта Селиванова. К тому же красивая девушка.

— И это успел заметить?

Демин, не отвечая, положил на стол несколько снимков Селивановой.

— Так, — крякнул Рожнов, отодвигая стакан в сторону. Он смахнул несколько крошек со стола, сцепил пальцы и плотно положил на холодное чистое стекло. И мгновенно из голоса исчезли благодушно-ленивые, купечески самоуверенные нотки. Перед Деминым опять сидел человек, которого он хорошо знал, — жесткий, безжалостный к себе и сотрудникам. — Так, — повторил Рожнов, и в одном только этом слове уже почувствовалась готовность немедленно бросить все силы на разгадку утреннего самоубийства. — Что обыск?

— Находки интересные. Виски, которое продается только в магазинах для иностранцев. Сигареты того же пошиба. В наших ширпотребовских торговых точках таких нет. Две дубленки в шкафу…

— Так.

— И вот бумажка, — Демин вынул из кармана синий прямоугольничек, — лира. Служила покойной в качестве книжной закладки. А в коробке из-под обуви около десятка этикеток из «Березки». Парнишка-сосед иногда выполнял поручения Селивановой — относил вышеупомянутому Татулину коробки с магнитофонами. Симпатичные такие небольших размеров коробки с западногерманскими и японскими магнитофонами, транзисторами и так далее.

— Он это подтвердит?

— Уже подтвердил. Только что в моем кабинете он подписал свои показания. Итак, я вышел на Татулина. Был у него дома. Не беспокойтесь, все правильно. Я пошел уже после того, как узнал, что он задержан. Познакомился с евойной мамашей. Она сказала, что сыночка задержали при попытке продать валюту. Надо бы уточнить, кто им занимается, где, с каким успехом?

— Знаю я о нем, — нахмурившись, сказал Рожнов. — При задержании у него обнаружили доллары канадские, американские, голландские гульдены, франки, фунты, марки, тысяч сто итальянских лир…

— Все при нем?!

— Да. Не человек, а небольшой швейцарский банк.

— Он что — дурак?

— Очевидно, не без этого. Но по мне — больше наглец. Потерял бдительность. Видно, не один раз сходило с рук. Обыск ничего не дал. Как я понимаю, старуха, мать его, успела принять меры.

— Так ничего и не нашли?

— А что найдешь? Стены голые, одни светлые пятна от мебели остались. Валютой, конечно, и не пахнет. Да, порнографию нашли, но это к делу не относится.

— Интересно, — заметил Демин.

— Ничего интересного, — пренебрежительно сказал Рожнов. — Смею тебя заверить. Любительские снимки, унылая, бездарная работа.

— Тем более интересно.

— Ну, ладно, — Рожнов положил ладони на холодное стекло стола. — Подобьем бабки. Как я понимаю, дело надо заводить. Не возражаешь?

— Вам виднее, — ответил Демин, понимая, что вопрос задан не всерьез, дело будет заведено в любом случае.

— Конечно, мне виднее, — согласился Рожнов. — Сегодня же выносим постановление. Не будем тянуть кота за хвост. Основания у нас есть?

— Больше, чем нужно.

— Прекрасно. Садись и пиши. Да-да! Садись и пиши. Протокол осмотра в наличии имеется, показания свидетелей у тебя по всей форме, сам тоже наизготовке, а?

— Вам виднее, — повторил Демин, заполняя бланки о возбуждении уголовного дела.

— И опять ты прав, — невозмутимо ответил Рожнов. — Уже, наверно, повестки можешь выписывать?

— Могу.

— Вот напрасно ты только к этой Татулиной заходил, — поморщился Рожнов. — Ох, напрасно! Бабка скандальная, врезала бы тебе сковородкой по одному месту…

— Какому месту, Иван Константинович?

— Известно какому — по темечку! И сразу бы ты превратился из следователя в потерпевшего. И сливай воду, передавай дела. Понял? Учти на будущее. Статья сто пятьдесят седьмая о чем тебя предупреждает? О чем тебе намекает? О том, что свидетель допрашивается в месте производства следствия. Усек?

— Но та же самая статья не возражает против допроса на месте нахождения свидетеля, — усмехнулся Демин, поняв, что их спор привычно скатывается на знакомые рельсы.

— Знаю, знаю, я твою нелюбовь к кабинетным допросам, — досадливо махнул тяжелой ладонью Рожнов. — Знаю. И потому предупреждаю. И замечание тебе делаю. Не выговор, а замечание. Поскольку подвергаешь себя повышенной опасности. И не красней, не лыбься — не столько о твоем здоровье пекусь, сколько о пользе дела.

— Иван Константинович… — начал было Демин, но Рожнов перебил его.

— Много слов говоришь. Нехорошо это. Кроме меня, ни один начальник не сможет выдержать такого количества слов от своего подчиненного. А я вот выдерживаю. Оцени мое долготерпение и гуманность. Продолжим. Как ты смотришь на то, чтобы дела по обвинению Татулина в спекуляции валютой и о предполагаемом, — Рожнов предостерегающе поднял указательный палец, — предполагаемом самоубийстве Селивановой объединить? Право имеем? Закон на нашей стороне? Служебным положением не злоупотребляем? Давай прокрутим все обстоятельства… Татулин задержан, Селиванова мертва. Они были знакомы? Да. Более того — у них, оказывается, существовали общие интересы, деловые интересы. У нас есть основания так думать?

— У нас есть даже свидетели, которые подтверждают это, — Демин показал протокол допроса Анатолия Пересолова.

— Тем более. Слушай сюда… Тебе нужно срочно встретиться с Колей Кувакиным. Он ведет дело Татулина.

— Иван Константинович, а как вообще, другие валютные дела по городу есть?

— А, ничего особенного! Затишье. Пижоны дешевые к иностранцам пристают, клянчат, срамятся только. Крупных дел не замечено. Хотя подожди, был разговор… Появилась какая-то блондинка… По слухам, довольно приятной наружности, немолодая. Кличка — Щука. Очень осторожная, ни с кем в контакт не вступает, выходит обычно сразу на иностранцев, без каких бы то ни было посредников. Она, конечно, не из этой компании, класс работы совершенно другой. Ну что, ни пуха? Давай. Вперед без страха и сомнений. Держи меня в курсе дела. Я умнее, понял? Умнее, потому что держу пальцы на этих вот кнопках, — Рожнов показал на селектор. — Ладно, шутки — шутками, а без меня ничего не предпринимай. Чего не бывает, вдруг полезным окажусь, а?

Кувакин сидел один в маленьком кабинетике, где совершенно непостижимо размещались еще три письменных стола, пишущая машинка на какой-то несуразной тумбе, встроенный в проем шкаф, в углу стояла вешалка, на которой сиротливо висело маленькое пальтишко Кувакина.

— Привет, Коля! — поздоровался Демин.

— А, это ты… Меня уже предупредили, чтобы никуда не уходил Намечается что-то интересное?

— Как подойти… Но если судить по внешней стороне событий — нечто из ряда вон.

Кувакин был немного ниже Демина, немного старше, чуть усталее. Не потому, что он так уж устал за этот день, просто работа, которой он занимался, никогда не кончалась, он знал, что ее никогда не сделаешь всю, она не давала возможности остановиться и перевести дух. И Кувакин принял это как должное, как вполне естественное свойство профессии, и постепенно его движения, манеры сделались такими вот устало-медлительными.

— Коля, на тебя вся надежда! — сказал Демин, втискиваясь в угол.

— Труп?

— Точно. Девушка. Прекрасная молодая девушка, которая могла бы осчастливить кого угодно.

— За что же ее?

— Сама, Коля. В том-то все и дело, что сама.

— Прекрасные девушки, насколько мне известно, редко идут на столь крайние меры. У прекрасных девушек всегда есть запасной выход. Жизнь великодушна к прекрасным девушкам, если они не очень капризны. Мне иногда кажется, что они частенько злоупотребляют своими возможностями. Хотя в трудную минуту становятся на удивление трезвыми и расчетливыми.

— Очевидно, были крайние обстоятельства, Коля, — Демин любил разговаривать с Кувакиным, слушать его житейские мудрости.

— Крайние обстоятельства, Валя, всегда есть. Главное, считаешь ли ты их крайними… Или бодаешь левым рогом.

— Видно, девушка была не из бодливых.

— Конечно, — согласился Кувакин, — бодливые собой не кончают. Ладно, будем считать разминку законченной. Выкладывай.

— Ты сейчас работаешь с Татулиным…

— Мне иногда, Валя, кажется, что не я, а он со мной работает. Неделю голову морочит — и ни с места. Но вроде начинает созревать. Он что, к твоей девушке руку приложил?

— Что это за тип?

— Спекулянт. «Работал» в комиссионках по эту сторону прилавка. Магнитофоны, транзисторы, магнитолы и так далее. Дорогие игрушки. Скупка, перепродажа, продажа, в общем, он освоил все смежные специальности. Брать его можно было давно, знали, чем занимается, но поймать с поличным не могли. Как ни остановят ребята — говорит, купил, говорит, принес сдать, что угодно говорит. Мол, страсть у меня такая, не могу долго одним магнитофоном тешиться. А недавно гражданин Татулин повел себя довольно странно — активность небывалая, но товара при себе нет, к прилавкам не подходит. Но вот ребята рассказывали, вроде столковался с кем-то, локотком гражданина к выходу подталкивает, в сторонку оттирает, в подворотню манит. Там вынимает наш Григорий Сергеевич сумочку, раскрывает ее, и у «клиента» глаза начинают вылезать из орбит. Решили ребята помочь человеку, подходят. Татулин, как начинающий фокусник, небрежным движением сует сумочку за мусорный ящик. Мол, я — не я и сумка не моя. Но гражданин клиент оказался человеком принципиальным. Чтоб никто, не дай бог, не подумал, будто сумка его, он клятвенно всех заверил, что хозяин ее — Татулин. Открывают ребята сумку и чувствуют, что у них тоже глаза начинают потихонечку из орбит вылезать…

— Знаю, — сказал Демин, — валюта всех стран и народов.

— Да. Валюты, между прочим, не так уж много в пересчете на рубли, но разнообразие уникальное. Ребята со всех этажей приходили полюбоваться.

— Сколько в общей сложности?

— Тысяч на десять. Ну, что, начинается следствие… Откуда, спрашиваем, другие вопросы задаем. А он…

— А он говорит, что слабость проявил, хотел, мол, человеку помочь, что никогда больше заниматься такими нехорошими делами не будет ни за какие деньги, — быстро сказал Демин.

— Все именно так, — подтвердил Кувакин.

— Что он собой представляет?

— А, ничего особенного. Малограмотный проходимец с несколько повышенной наглостью, которая выражается довольно странно — Татулин совершенно бессовестно прикидывается дураком. Когда-то учился в радиотехническом техникуме, но не закончил. Выгнали за спекуляцию. Занимался этим малопочтенным делом чуть ли не на лекциях. Устроился в механизированную колонну диспетчером. Выписывал путевки, оформлял документы, вел какой-то учет. Брал взятки у водителей. Небольшие, но постоянно. Водители мне рассказывали, что к нему в окошко без трояка и не суйся, даже если хочешь спросить, который час. Последнее время работал снабженцем. Что его всегда подводило, так это нетерпение. Никак не мог смириться с тем, что кто-то живет лучше его. И он ударился в торговлю магнитофонами. Остатки образования позволяли ему весьма значительно рассуждать о достоинстве и недостатках какой-то модели — среди спекулянтов большим спецом стал. Мужик на пятом десятке, но не женат. Думаю, из экономии. Живет с мамашей.

— С мамашей его я сегодня утром беседу имел.

— Ага… По моим следам, значит идешь.

— Кстати, она упомянула какую-то женщину… Ну, которая его якобы на это дело подбила…

— Ха! — рассмеялся Кувакин. — Ты, Валя, даешь! Он мне каждый день женщин называет, с адресами, именами и прочими опознавательными знаками.

— Скольких уже назвал?

— Четырех.

— Селиванова есть среди них?

Кувакин выдвинул ящик стола, достал тоненькую серую папку и начал медленно переворачивать листки дела.

— Есть и Селиванова, — наконец сказал он. — Но мы пока ее не отрабатывали.

— Не придется ее отрабатывать, — сказал Демин. — Сегодня утром она выбросилась из окна.

— Ого! — присвистнул Кувакин. — Значит, и у меня труп.

— Один на двоих, Коля. Так что дела придется объединить. Вместе будем работать. Скажи, в какой связи он называл женщин?

— Говорил, что это люди, которые дали ему валюту для продажи. Но каждый раз оказывалось, что названная женщина не имеет никакого отношения к валюте. Понимаешь, в сумочке, кроме денег, мы нашли клочок газеты и там, на полях записан курс валют — сколько стоит в рублях, к примеру, фунт, доллар, гульден и так далее. Список составлен не Татулиным. Мы взяли образец его почерка и сопоставили. И ни одна из названных женщин тоже не писала этой записки. Отсюда вывод — он назвал не тех.

— Может быть, лучше сказать — не всех.

— Скорее всего. Вот эта записка.

Демин осторожно взял клочок газеты и начал внимательно рассматривать его. Записка была написана красной пастой, шариковой ручкой. Остроголовые, корявые буквы к концу строки становились мельче, опускались вниз — человек, писавший записку, видно, не любил переносов и все слова старался втиснуть до края листка.

— Ну, что скажешь? — спросил Кувакин.

— Почерк интересный. Скорее всего женский. Но писала не Селиванова. Ее почерк я уже знаю. Писал, видимо, человек с высшим образованием — почерк испорчен конспектами. Когда во что бы то ни стало нужно поспеть за преподавателем, когда это приходится делать часто, много, долго, несколько лет, почерк превращается вот в такие каракули. И заметь, автор не признает заглавных букв. Это просто крупно написанные обычные. Грамотный человек… Названия стран, валют написаны без ошибок, причем иностранные слова знакомы автору, написаны с ходу, легко. Когда слова неизвестны, их по буквам переписывают, а здесь — с этакой небрежностью… Что еще… Судя по всему, автору, вполне возможно, приходится пользоваться пишущей машинкой или услугами машинисток.

— С чего ты взял? — с сомнением проговорил Кувакин.

— Очень четкие абзацы. Отбивка, красная строка, абзац — все это ярко выражено. И еще — почерк, несмотря на то, что некрасивый, ужасный почерк, в то же время очень разборчивый. Машинистки не любят копаться в каракулях.

— Слушай, да ты прямо колдун!

— Нет, пока только учусь, — усмехнулся Демин. — А написано на стекле или на полированном столе.

— Боже, а это ты с чего взял?!

— Смотри, бумага газетная, плохая бумага, ручка пишет неважно, приходилось несколько раз наводить одну и ту же букву, давить на бумагу больше, чем нужно, но на оборотной стороне листка нет ни одной вмятины, не проступила ни одна буква, гладким остался листок…

— Ты что, экспертом работал? — спросил Кувакин.

— Нет, Коля, я был внимательным студентом. Ну, ладно, какие прикидки, откуда у Татулина столько валюты и в таком разнообразии?

— Ох, Валя! Неприятное дело, боюсь даже до конца додумывать. Понимаешь, Татулин назвал только женские имена… Троих я допросил, записал показания. Все они неплохо разбираются в ресторанах, знают например, что такое Интурист… И Селиванова твоя, очевидно, знала.

— Кстати, сегодня ей некая Ирина назначила встречу в Интуристе, — сказал Демин. — Среди тех, кого назвал Татулин, есть Ирина?

— Нет, Ирины нету. Так вот Интурист… Там всегда полно иностранцев… Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да. Установлено, чья сумочка была у Татулина? Ну, с этой валютой?

— Нет. Он называет хозяек одну за другой, но… Лукавит, темнит. Думаю, настоящую, истинную хозяйку так и не назвал.

— Едем к нему? — спросил Демин.

— Как, сейчас?

— У меня машина… Скучает небось мужик в Бутырке. Сегодня мы можем прижать его трупом. Завтра, глядишь, будет поздно. А следы ведут к нему. Он хорохорится потому, что, кроме валюты, у нас ничего нет. И справедливо считает, что ухватить его не за что… А мы постараемся доказать, что ухватить можно. Ну, Коля? Решайся! Потолковать с ним нам все равно придется, так лучше это сделать пораньше, пока он ничего не знает о Селивановой.

— И машина есть? — улыбнулся Кувакин.

— Прекрасная, теплая, уютная машина! Мы будем ехать по городу, смотреть по сторонам, перебрасываться словами… А какой там идет снег, Коля! Боюсь, что последний снег в этом году! Да, чуть не забыл… Шеф сказал, что Татулин порнографией баловался?

— При обыске нашли несколько снимков. Приобщили к делу. Знаешь, что он мне сказал, когда я ему об этих снимках напомнил? Вы, говорит, хотите меня пристыдить? Хорошо вас понимаю. Да, мне стыдно, мне неловко, я готов сквозь землю провалиться! Но это самое большое наказание, которого я заслуживаю. Считайте, что вы меня уже наказали. Вот так. Хочешь посмотреть?

— С удовольствием.

— Удовольствия мало. Надо иметь очень большое воображение, чтобы там что-то увидеть… — Кувакин полез в стол, снова достал серую папку и так же осторожно принялся переворачивать страницы. Добравшись до зеленоватого конверта, он вынул пачку снимков, не глядя, протянул Демину. — Работа унылая, любительская. К делу эти снимки отношения не имеют, скорее характеризуют личность Татулина, дают представление, что за тип… А как продукция — полная бездарность. Да и красотки, как говорится, оставляют желать лучшего.

— Это меня и настораживает, — проговорил Демин, рассматривая снимки. Он долго вертел перед глазами один из них, потом протяжно вздохнул и замер над небольшим, серым, плохо отпечатанным снимком.

— Ну? Ты что? — забеспокоился Кувакин.

— Это Селиванова, — Демин бросил снимок на стол.

Кувакин как-то диковато глянул на Демина, схватил снимок. А Демин тем временем вынул из кармана фотографии Селивановой, прихваченные им во время обыска.

— Это она же… Из ее альбома.

— Точно она, — хрипло сказал Кувакин. — Выходит… Постой, постой. Выходит… А ну-ка брось мне остальные снимки… Черт! Это же надо! Вот эту даму, которая здесь в чем мать родила, я вчера допрашивал.

— Ее Татулин назвал?

— Да.

— Теперь-то уж мы обязательно должны проведать Григория Сергеевича. Теперь-то он назовет и адрес этой квартирки, — Демин, постучал пальцем по фотографиям. — И еще кое-что расскажет. Расскажет, убей меня бог.

— Валя, по снимкам можно установить — именно в этой ли квартире происходили события? — Кувакин вопросительно посмотрел на Демина. — Смотри, здесь виден узор обоев, какое-то пятно, вот что-то вроде гзоздя…

— Этого вполне достаточно, — сказал Демин. — Более чем достаточно. И скажу тебе, Коля, что, если в деле появится фотоаппарат, кассеты к нему, мы можем наверняка сказать — этим аппаратом снимали сии постыдные вещи или нет, эти ли кассеты использовали.

— Валя, когда ты говорил о почерках, тебя было интересно слушать, но когда ты понес эту ахинею про кассеты…

— Не веришь? — удивился Демин. — Коля, это же очень просто. Посмотри на этот снимок… Видишь, негатив отпечатан полностью, то есть при печати снимок не кадрировался, лишнее не обрезалось… Это говорит, кроме всего прочего, о невысоком мастерстве фотографа. На снимке даже бахрома от кассеты отпечаталась. Этот кадр, видно, расположен у самого конца пленки. По волокнам бахромы можно наверняка установить — использовалась именно эта кассета или другая.

— А фотоаппарат? — озадаченно спросил Кувакин.

— То же самое. Когда негатив отпечатан полностью, на нем всегда виден срез рамки фотоаппарата. Если на рамке есть повреждения, вмятины, заусенцы, они получаются и на снимке. Возможно, не видимые простым глазом, но это уже дело техники.

— Все понятно, — сказал Кувакин. — Нужна экспертиза.

— Для экспертизы нужно еще найти фотоаппарат, кассеты, квартиру… Послушай, при обыске у Татулина, у женщин, которых он называл, не попадался фотоаппарат?

— Попадался, — кивнул Кувакин, — у Татулина. И пленку нашли, она тоже в деле.

— Ну, вот видишь, как хорошо все складывается. Не у него ли и снимки эти делали?

— Нет, — уверенно сказал Кувакин. — У Татулина другие обои. Пока шел обыск, я насмотрелся на них. Здесь мелкий рисунок, а у Татулина по стене какие-то громадные, чуть ли не кормовые розы.

— Жаль, — сказал Демин. — Но с другой стороны, псе было бы слишком просто, узнай мы сразу, что Григорий Сергеевич занимался столь невинным занятием у себя дома. Да и дураком надо быть совершенно круглым.

— Татулин не дурак, — серьезно сказал Кувакин. — Но ему очень хочется, чтобы его принимали за такового.

— Ладно-ладно, нашел кого защищать! Скажи: у него дома не нашлось какой-нибудь записной книжки, блокнотика…

— Нашлось. Только не дома, а при нем. Когда его с женской сумочкой задержали.

— У меня блокнотик Селивановой с собой… Давай-ка перекрестную сверку устроим, выявим, так сказать общих знакомых. Доставай его блокнот. О! — Демин не смог сдержать радостного удивления. — Да у них и блокноты одинаковые! Прямо пароль какой-то. Смотри, у Селивановой точно такой же… Длинный, тонкий, с отличной бумагой, в мягкой сафьяновой обложке… Надо же, давно ищу приличный блокнот, а тут уже второй за одно утро! Ты спроси у своего приятеля Татулина — может, удружит, а?

— А думаешь нет? Достанет. Ну, ладно, поехали. Через пять минут сверка закончилась. Телефонов в блокнотах было немного, но в обоих оказались номера трех женщин, которых назвал Татулин, правда, у него они были помечены только одной буквой, а Селиванова записывала имена полностью — Татьяна, Галина, Лариса… Нашлась в блокнотах и Ирина.

— С твоего позволения, — сказал Демин, — этот номерок я запишу. Не она ли звонила Селивановой сегодня утром и прошлой ночью… Во всяком случае, других Ирин в блокнотах нет. Пошли, Коля. По коням. В Бутырку, к Григорию Сергеевичу.

Машина осторожно пробиралась в снегопаде, привычно ворчал водитель, а Демин сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол, и безучастно смотрел на «дворники», сметавшие мокрые хлопья снега с ветрового стекла. Огни светофоров светились мягко и празднично, казалось, они плавают в воздухе, меняя цвет и размеры. Кувакин сидел рядом, подавшись вперед, в напряженной позе, словно готовясь выпрыгнуть из машины.

— Приехали, — сказал водитель.

— Ну, что ж, будем надеяться, что Григорий Сергеевич не откажется принять нас в своей резиденции, — хмыкнул Демин.

Громадное серое здание как бы растворялось в густом снегу и казалось еще больше, почти бесконечным. Все звуки были приглушенные, мягкие, люди будто старались тише говорить, мягче ходить, будто готовились к чему-то важному. И Демин поймал себя на мысли, что и он сейчас какой-то притихший, сосредоточенный, встречи с Татулиным ждет нетерпеливо и опасливо — слишком многое зависело от этого разговора.

Кувакин предъявлял документы, согласовывал детали, а Демин стоял в сторонке и думал о том, что день у него все-таки нулевой и забывать об этом не следует, что Татулин, судя по всему, орешек не простой и добиться от него чего-нибудь будет нелегко.

— Пошли, — сказал Кувакин. — Все в порядке. — Сейчас его приведут.

— Начинаешь ты, — сказал Демин. — И ведешь обычный разговор — продолжение всех предыдущих. — Они прошли в небольшую сумрачную комнатку, где, кроме стола и нескольких стульев, ничего не было. Здесь побывало немало людей, им приходилось отвечать на неприятные вопросы, для многих здесь решалась судьба. Здесь невольно хотелось говорить тише, да и слова в этой комнате годились не всякие, а лишь самые простые, словно бы очищенные от шелухи внешнего мира, от всего, что может затуманить, изменить, исказить их смысл. В словах не должно быть личных обид, тщеславия, желания уязвить или показать свою власть, значительность. — Я буду молчать, — продолжал Демин. — Я для него темная лошадка. Последний раз он назвал Селиванову? Отлично. Не дразни его, не пужай. Пусть почувствует свою неуязвимость, свое превосходство, если ему угодно.

— Превосходство он чувствует в любом случае. Это прекрасное душевное состояние не покидает его ни на минуту. Понимаешь, Валя, он знает, что на данный момент мы можем предъявить ему обвинение только в попытке, слышишь? Только в попытке продажи валюты. Дома у него валюту не нашли. Он знает об этом. И вообще не найдено ничего, кроме этих дурацких фотографий.

Дверь как-то неохотно, со скрипом, будто через силу приоткрылась, и конвойный ввел маленького человечка с брюшком, с живым, острым взглядом, в помятой одежде, небритого. Во всем его облике были настороженность и готовность шутить, говорить много, долго и запутанно.

«Игрунчик», — решил про себя Демин.

— О кого я вижу! — радостно воскликнул Татулин, протянув руки навстречу Кувакину. — Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте, Коля! — И тут он увидел сидевшего в углу Демина.

— Здравствуйте, Татулин, — холодно сказал Кувакин.

— Добрый день, Николай Васильевич, — подчеркнуто официально ответил тот, бросив взгляд на Демина. — Я вижу, вы сегодня не один?

— У меня к вам опять вопросы, Григорий Сергеевич, — сказал Кувакин, как бы не слыша последних слов Татулина.

— Я — весь внимание. Я готов. Прошу.

— Григорий Сергеевич, не могли бы вы нам сказать, откуда валюта, которую вы пытались продать?

— Валюта?! — несказанно удивился Татулин, и его брови поднялись так высоко, что, казалось, вот-вот нырнут за уши. — Ах, валюта, — он обмяк, и его круглое брюшко стало особенно заметным. — Вы опять о том же, Николай Васильевич… Далась вам эта валюта, господи…' Неужели мы не можем поговорить о чем-то другом, более приятном?

— С удовольствием. Но вначале — дело.

— На чем мы остановились в прошлый раз? — спросил Татулин. — Если мне не изменяет память… — Он задумался, приложив несвежий указательный пальчик к небритой щеке, — если мне не изменяет память…

— На Селивановой, — подсказал Кувакин. — Вы сказали, что валюту вам дала для продажи Селиванова. Мы выяснили…

— Я так сказал?! — ужаснулся Татулин. — И вы поверили? Боже, Николай Васильевич, — укоризненно покачал головой Татулин. — Как можно? Такая невинная девушка, студентка, и вдруг — валюта! Я вас не узнаю, ей-богу… Нельзя же так, тем более при вашей должности!

— Простите, Григорий Сергеевич, больше не буду, — сказал Кувакин. Услышав в его голосе что-то новое, Татулин остро взглянул на Кувакина, на Демина, но видимо, не заметил ничего подозрительного и снова обмяк, согнув спину и выпятив животик.

— Как я мог сказать вам о Селивановой — ума не приложу. — Татулин хлопнул себя маленькой ладошкой по морщинистому лбу и огорченно поцокал языком. — Старею, что ли…

— Итак? — сказал Кувакин.

— Простите, не понял?

— Я опять о валюте, Григорий Сергеевич… Не обессудьте— такая работа. Заставляет быть настырным.

— А вы знаете, — оживился Татулин, — не только ваша, всякая работа заставляет человека быть настырным, если уж вы употребили это слово, — Татулин быстро взглянул на Демина, как бы извиняясь. — Всякая работа заставляет человека быть, я бы сказал, настойчивее, целеустремленнее…

Бедный Коля, подумал Демин. Он уже неделю бьется с этим прохвостом. Представляю, что он наговорил ему во время допросов. Мы сидим здесь уже минут пятнадцать, а в протокол заносить нечего. Откуда такая уверенность? А может, ее и нет, уверенности-то? Может, это все, что ему остается? И он уже смирился с годом-двумя заключения и теперь просто тянет время, понимая, что оно зачтется ему в общий срок…

— Григорий Сергеевич, — снова заговорил Кувакин, — вы уже назвали Ларису Шубейкину, Зинаиду Тищенко, Наталью Селиванову… Что у вас на сегодня приготовлено?

— Пора уже и Иру назвать, мне кажется, — негромко обронил в своем углу Демин.

Улыбка на лице Татулина как бы остановилась, но он тут же сделал вид, что не слышал слов, прозвучавших за его спиной. Однако восстановить игривое настроение не смог. И молчания не выдержал.

— Вы что-то сказали? — повернулся он к Демину.

— Да, — спокойно подтвердил тот. — Я сказал, что вам, очевидно, уже пора назвать Иру.

— Какую? — любознательно спросил Татулин.

— Вы многих Ирин знаете? Назовите двух-трех.

— Хм… Вы так поставили вопрос, что, право же, я затрудняюсь сказать… Действительно, откуда мне знать, кого именно вы имеете в виду?

— Григорий Сергеевич, скажите, неужели мы с Кувакиным производим на вас впечатление круглых дураков?

— Что вы! — в ужасе замахал руками Татулин. — Вы оба кажетесь мне очень грамотными, интеллигентными людьми, с вами приятно беседовать… С вами даже здесь приятно беседовать, — он обвел взглядом унылые серые стены. — Скажу больше…

— Григорий Сергеевич! Остановитесь на минутку, позвольте мне сказать несколько слов, прошу вас! — Демин был спокоен, даже благодушен… — Прежде всего меня удивляет ваше легкомыслие, ваше столь пренебрежительное отношение к собственной судьбе. Даже не знаю, чем это объяснить… Эти комедии, которые вы не устаете разыгрывать, странная непонятливость…

Татулин пожал плечами, вопросительно посмотрел на Кувакина, как бы прося его объяснить — чего хочет этот товарищ, расположившийся в углу и вынуждающий его все время вертеть головой.

— Скажите, Григорий Сергеевич, кому принадлежит женская сумочка, с которой вас задержали? — спросил Демин.

— Она давно валялась у меня дома, и сказать, откуда именно она появилась… я затрудняюсь.

— Вы назвали уже четырех хозяек…

— Если я не помню, откуда она появилась, я могу назвать вам еще десяток, и вполне вероятно, что хозяйки среди них не окажется.

— Может быть, она принадлежит вашей маме?

— Очень даже может быть.

— Кстати, я сегодня ее видел…

— Как она себя чувствует? — воскликнул Татулин почти растроганно.

— Она сказала, что у нее все в порядке. Сказала, чтобы вы не беспокоились и поступали так, как вам подскажет совесть.

— Бедная мама! Все это для нее такое испытание! — Татулин не смог сдержать вздоха облегчения.

— Приятные новости, не правда ли?

— Разумеется. У меня с мамой отношения очень… дружеские, и я… Я благодарен вам.

Поняв, что вопросов ждать надо именно от нового товарища, Татулин повернулся к Демину. Потом оглянулся на Кувакина, пожал плечами, мол, извините, но, как я понимаю, допрашивать меня будет этот гражданин…

— Григорий Сергеевич, — медленно заговорил Демин. — Хотите, я изложу ваши прикидки, назову факторы, которые вы учли, выбрав вот такую дурашливую манеру поведения?

— Я не знаю, что вы имеете в виду, но было бы любопытно…

— Знаете, — холодно перебил его Демин. — Вы все прекрасно знаете. Так вот, вы считаете, что обвинение вам может быть предъявлено довольно простое — попытка продать валюту. Случай единичный, до сих пор не судились, на работе претензий нет, характеристика будет если не восторженная, то вполне терпимая. И грозит вам год или около того, причем каждый день, проведенный здесь, уже идет в общий счет. Так?

— Ну, примерно… Ситуацию вы объяснили… Но ведь это очевидно.

— Григорий Сергеевич, вы знаете, почему я здесь?

— Интересно, если, конечно, сочтете…

— Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Селивановой.

— Что?! Вы хотите сказать, что…

— Погодите, Григорий Сергеевич… Не торопитесь. Помолчите. Подумайте. Не надо суетиться, придумывать вопросы, говорить, что это для вас неожиданная и неприятная новость… Не надо. Давайте все немного помолчим. Когда все обдумаете — скажете.

Демин встал, прошелся по комнате, подойдя вплотную к стене, что-то внимательно начал рассматривать там. Кувакин, не торопясь, закурил, пустив дым вверх, к темному потолку, сел поудобнее и словно бы задумался о чем-то своем, никак не относящемся ни к Татулину, ни к Селивановой.

— Простите, но я вам не верю, — сказал Татулин. — Я не верю, что Селиванова умерла.

— Она не умерла, — поправил Кувакин. — Она погибла.

— Как?

— Григорий Сергеевич, вы нас одновременно будете допрашивать или по одному? — осведомился Демин.

— Простите, но я хотел бы удостовериться… Вы мне разрешите позвонить к Селивановой домой?

— А когда вам скажут, что она действительно погибла, вы решите, что мы подговорили соседей и все это организовано.

— Вообще-то… В этом что-то есть.

— Продолжим, — сказал Демин. Он вытащил пачку снимков, аккуратно положил их на стол перед Татулиным. — Эти снимки, Григорий Сергеевич, найдены у вас на квартире. Да, да, не торопитесь отрицать. Вообще не торопитесь произносить слова, возмущаться, опровергать… Поговорим спокойно. Снимки найдены в вашей квартире, об этом составлен протокол, его подписали многие люди, теперь он имеет законную силу доказательства.

Татулин с минуту смотрел на снимки, потом, видимо, решившись на что-то, быстро повернулся к Демину.

— Знаете, вполне возможно, что эти снимки действительно вы нашли в моей квартире. Повторяю — возможно. Может быть, они завалялись среди бумаг, и я перевез их со старой квартиры вместе с хламом…

— Не надо, Григорий Сергеевич. Я ведь предлагал вам подумать. Вы опять торопитесь. Если хотите, подумайте еще. Если готовы отвечать — пожалуйста. На этом снимке Наташа Селиванова. Та самая, которую вы назвали вчера как возможную хозяйку сумочки, как человека, который дал вам валюту для продажи. А сегодня утром Селиванову находят мертвой. В связи с этим должен сказать, что ваши представления о возможном наказании устарели. В записной книжке у Селивановой есть ваш телефон. Доказано, что вы с Селивановой имели деловые отношения…

— Никогда!

— Что к вам приходил от нее посыльный, передавал коробки с дорогими вещами…

— Ложь!

— Посыльный уже дал показания, он живет с Селивановой в одной квартире.

— Но ведь я был здесь! — Татулин вскочил и с горящими глазами подбежал к Кувакину. — Вы подтвердите, что я был здесь, когда погибла Селиванова. Я никак не мог содействовать ее смерти. Я ни при чем! Я невиновен! И ваши намеки, ваши вопросы говорят об одном…

— О чем же? — спросил Демин.

— О том, что вы хотите навесить на меня это дело по формальным признакам, по косвенным, ничего не значащим, случайным совпадениям. Вот!

— Григорий Сергеевич, сядьте и постарайтесь спокойно меня выслушать. Я не раскалываю вас, не строю ловушки, просто предлагаю подумать над положением, в котором вы оказались. Смотрите… Вас задерживают с валютой. Спекуляция, нарушение законов нашей страны. Это грозит годом, поскольку раньше за вами такого не наблюдалось. Не попадались, другими словами. Вы утверждаете, что валюту якобы дала Селиванова, что женская косметическая сумочка, в которой находилась вышеупомянутая валюта, принадлежит Селивановой. И вот Селиванову находят мертвой. Здоровая, красивая, ни на что не жалующаяся девушка погибает. В ее записной книжке есть ваш телефон. Там вы названы Гришей, уменьшительно-ласкательным именем, что говорит о неких близких отношениях.

— Это надо доказать!

— Помолчите, ради бога! — попросил Демин. — Далее. Находится человек, который показывает, что он передавал вам коробки от Селивановой. Коробки с магнитофонами и транзисторами знаменитых фирм «Шарп», «Сони», «Грюндиг»… Идем дальше. Во время обыска в вашей квартире найдены снимки. На одном из них та же Селиванова, и не только она, причем в том виде, который позволяет сделать недвусмысленные выводы.

— Они мне их подарили!

— Вам? Эти женщины подарили вам свои снимки, где они сняты в столь недостойном виде? Вы это хотите сказать?

— Да!

— Все они, видимо, были крепко в вас влюблены?

— Не смею отрицать, — Татулин гордо вскинул небритый подбородок.

— В вас?! — Демин смерил глазами его небольшую фигуру, оглянулся на Кувакина и, не сдерживаясь, расхохотался. — Ну, Григорий Сергеевич, с вами не соскучишься! Ладно… Продолжим. Пусть это заявление останется между нами. В протокол его заносить не станем. А то уж больно оно… смешное. Во время суда зал будет рыдать от хохота, когда это услышит.

— Нет, я настаиваю на своих показаниях, — упрямо сказал Татулин.

— Прекрасно. Мы организуем вам очные ставки с этими женщинами. Мы спросим у них, кто делал эти снимки и действительно ли они дарили их вам в знак горячей любви.

— Да ну вас в самом деле! — спохватился Татулин. — Уже и пошутить нельзя!

— Должен сказать, что время для шуток не очень подходящее, — сказал Демин. — Но продолжим. В вашей квартире найдена также пленка, где эти же снимки в негативном, так сказать, исполнении. Не будете же вы утверждать, что и пленку вам подарили? Нет? И правильно. Не надо. Это такая глупость, что ни в какие ворота не пролезет.

— Мне стыдно, поверьте… Но что делать, приходится хвататься за соломинку, зная заранее, что она не спасет.

— У меня один вопрос. Но должен предупредить, если ответите сегодня, ответ можно будет истолковать как чистосердечное раскаяние. Если вы ответите на этот вопрос завтра, то раскаяния уже не будет, а для суда это важно. Поэтому, оттянув ответ на одну ночь, вы на несколько лет оттяните свое возвращение к людям. К свободным людям. Советую ответить сейчас.

Татулин обхватил лицо руками и сидел несколько минут скорчившись, словно боялся, будто по его лицу можно что-то узнать, о чем-то догадаться. Крупные, оттопыренные уши, торчащие между пальцами, время от времени тихонько вздрагивали. Наконец, он медленно распрямился, затравленно посмотрел на Демина, на Кувакина…

— Какой вопрос? — спросил чуть слышно.

— Чья сумочка?

И Татулин снова согнулся, положив лицо в маленькие ладони.

— Я понимаю ваши колебания, — сказал Демин. — Не говорите, давно ли у вас эта сумочка, просто скажите, чья она. Хозяйка ведь всегда может заявить, что она ее выбросила…

— Хм, — горько усмехнулся Татулин. — Не в лоб, так по лбу… Какая разница… Что помер Данило, что болячка задавила…

— Итак, ее фамилия?

— Знаете, я чувствую себя предателем… Ужасно неприятное ощущение.

— Селиванова уже ничего не чувствует. И, очевидно, ее ощущения перед смертью были не лучше ваших. Вы один хотите отвечать за ее смерть?

— Что вы?! Просто мне хотелось…

— Фамилия, имя, отчество, — перебил его Демин.

— Ирина Андреевна Равская.

— Валюта тоже ее?

— Да. Понимаете…

— Это ее телефон в вашей записной книжке?

— Да.

— Адрес?

— Видите ли…

— Адрес мы можем узнать в ближайшем справочном бюро. Итак?

— Улица Парковая, двадцать седьмой дом… квартира шестая.

Татулин вдруг тонко захихикал, принялся пожимать плечами, часто перебирал пальцами, расстегивал пуговицы на рубашке, снова застегивал, потом захныкал…

— Чего это он? — удивился Демин.

— Устал, — усмехнулся Кувакин. — Отдохнуть хочет. Он отдохнет и снова будет хорошо, верно, Григорий Сергеевич?

— Да… Да… Конечно… Я отдохну… Я очень устал.

Выйдя из здания, Демин и Кувакин невольно замедлили шаг, вдыхая холодный свежий воздух. Машина, занесенная снегом, была почти не видна на фоне серого забора.

— Ну, — проговорил Кувакин. — Что скажешь? Татулин — главарь?

— Непохоже… Суетлив, трусоват… Игрунчик.

— Кто же?

— Надо посмотреть на Равскую.

— Значит, к ней?

— Что у нас в активе? — спросил Демин. — Мы готовы разговаривать? Козыри есть?

— Показания Татулина, по-моему, дают основания допросить ее по существу. Спросим, откуда валюта… Да и так ли уж важно, что она скажет? — Кувакин открыл дверцу машины. — Поехали, Валя, не будем терять времени. Вполне обоснованные догадки мы уже можем строить, — сказал он, когда машина выехала из ворот.

— Догадки мы и раньше могли строить сколько угодно. Нам нужны факты, документы, показания, соответствующим образом оформленные и закрепленные юридически, — гнусаво протянул Демин, передразнивая кого-то, кто любил делать такие замечания. Кувакин сразу узнал, кого имел в виду Демин, рассмеялся. — Парковая, Володя, — сказал Демин водителю. — Парковая, двадцать семь.

Они с трудом пробирались в потоке машин, подолгу стояли на перекрестках, ожидая зеленого света. Мокрый снег, покрывающий дорогу, был уже настолько разъезжен, что превратился в жидкую грязно-серую кашицу, и прохожие старались идти подальше от проезжей части.

— Пообедать бы, — обронил шофер, не отрывая взгляда от дороги. — Кушать хочется.

— Да, неплохо бы, — поддакнул Демин, думая о своем. — А знаешь, Коля, не верю я этому Татулину, уж больно легко он раскололся.

— Легко?! А пять допросов перед этим ты учитываешь? Он измордовал меня до последней степени. Когда тебе удалось так ярко описать его будущее, когда он увидел, что оказался замешанным в преступлении, о котором и думать не мог… По-моему, он дрогнул. Хаханьки кончились. То-то его повело так в конце, совсем поплыл мужик.

— И все же, и все же, — с сомнением пробормотал Демин. — Как ты представляешь себе ход его мыслей?

— Очень четко представляю, поскольку мы с ним об этом не один час беседовали. Он попался с валютой и решил все взять на себя. Не из благородства, конечно, не из желания спасти друзей, об этом не может быть и речи, не тот человек. Ему было выгодно никого не впутывать в дело, потому что тогда уже речь шла бы о сознательном, продуманном групповом промысле. А сегодня он понял, что его система защиты лопнула. Дохнуло серьезной опасностью, скажем так.

— Я вот думаю, не Равская ли звонила сегодня Селивановой… Та назвалась Ириной, Равская тоже Ирина… Голосок у нее был этакий… хозяйский…

— Хочешь проверить? — Кувакин улыбнулся. — Остановимся у первого же телефона-автомата, и ты позвони к ней.

— Предупредить о нашем приезде?

— Спроси — не диспетчерская ли, не гастроном ли, скажи, что ошибся номером, ну?

— А что, можно попробовать. Греха большого в этом нет. Чего не бывает — вдруг повезет.

Через минуту машина вильнула в сторону и остановилась. Демин, подняв воротник, согнувшись под падающим снегом, быстро пробежал к телефонной будке и захлопнул за собой дверь. Кувакин остался в машине, с любопытством глядя, как Демин, сверяясь с блокнотом Татулина, набирает номер, ждет соединения, что-то говорит, слушает. Наконец Демин повесил трубку и вернулся в машину.

— Она. У нее голос характерный — низкий, сипловатый. И манера разговора… вызывающая. Будто она заранее знает, что говорит с человеком… малодостойным, во всяком случае, ниже ее и по развитию, и по положению. Уверен, что это она сегодня звонила Селивановой. Значит, и ночью она звонила… Такие дела.

— Много, оказывается, можно узнать по двум словам в телефонной трубке, — иронически обронил водитель.

— Могу еще добавить, что ей около сорока лет, у нее высшее образование и неважное воспитание, — вызывающе добавил Демин.

— А как насчет талии, ножек? — засмеялся водитель.

— Она худощавая, ножки суховаты… Но это смотря на чей вкус. Курит. Пьет. И то и другое — в меру. Правда, иногда не прочь напиться всерьез.

— Ну ты, Валя, даешь! — уже не сдерживаясь, расхохотался водитель.

— Все очень просто, — невозмутимо продолжал Демин. — Низкий сипловатый голос — ясно, что человек курит и выпивает, тем более если речь идет о женщине. Такой голос почти не бывает у людей полных, рыхлых. Несмотря на возраст, она явно чувствует себя женщиной в полном смысле слова, нравится себе. Значит, еще нравится другим, это дает ей право на пренебрежительный тон с незнакомым собеседником… И так далее. Она охотно смеется по телефону. Умеет одновременно говорить и в трубку, и рядом сидящему человеку. Следовательно, у нее большой опыт общения с людьми, она привыкла ощущать свое превосходство, в чем бы оно ни заключалось, знает за собой нечто такое, что дает ей на все это право. Причем она не бравирует, этот тон для нее естествен, обычен.

— Слушай, я начинаю опасаться этой дамы, — усмехнулся Кувакин.

— Это неплохо, это даже полезно. Скажи, а эти женщины, которых называл Татулин, что они собой являют?

— Ничего общего с тем, что ты только что нарисовал. Секретарша, парикмахерша, студентка. Они неглупы, но не больше. Их не назовешь инициативными, вряд ли они способны на что-то значительное, что требует больших усилий. Я вот только сейчас подумал — есть у них что-то общее… Недовольство своим нынешним положением, какая-то бесцеремонность в общении, развязность… Все это есть.

— Красивые? — спросил Демин как бы между прочим.

— Не сказал бы. На них не оглядываются прохожие. Да и ты тоже не оглянешься. Довольно невыразительные особы. Впрочем, в кабинете следователя многие выглядят невыразительно.

— Возраст?

— Дело к тридцати идет.

— Значит, Селиванова самая молодая из них и самая красивая?

— Судя по фотографии — да.

— Володя, — Демин положил руку на плечо водителю, — будь добр, соедини меня с шефом. Прямо сейчас.

Водитель кивнул, не отрывая взгляда от дороги, нащупал нужные тумблеры, и машина наполнилась писком и визгом городского эфира. Пока стояли перед светофором, водитель вызвал дежурного, через него соединился с Рожновым и протянул трубку Демину.

— Иван Константинович? — громко спросил Демин, стараясь говорить отчетливее. — Демин беспокоит. Все в порядке. Татулина отработали. Да, можно и так сказать. Раскололся. А может, и нет. Потом, Иван Константинович, потом. Дело вот в чем — нужно постановление на обыск. Записывайте… Ирина Андреевна Равская. Оснований больше чем достаточно. Прямая нитка от Селивановой. Она звонила ей этой ночью, звонила на квартиру утром… Ее назвал Татулин… Откладывать нельзя. Многое может сорваться. Допросить ее необходимо только сегодня, пока эта компания ничего не знает о смерти Селивановой. А обыск можно и завтра, прямо с утра. Подготовить ребят, чтоб все прошло наилучшим образом. Вы потолкуйте с прокурором, а? Ничего, приеду, и вы мне его вручите, закон разрешает, когда время не терпит… Ну все… Что? К черту!

Дом на Парковой, двадцать семь, оказался старым и приземистым. К подъезду можно было пройти лишь через гулкие квадратные арки, в которые когда-то, видимо, проезжали конные экипажи.

— Если будут обедом угощать, не забудьте бутерброд прихватить, — напомнил водитель.

— Боюсь, не тот случай, — усмехнулся Кувакин.

Шестая квартира была на третьем этаже. Еще не позвонив, Демин почувствовал настороженность. Что-то ему не понравилось, заставило подумать о том, что приехали они напрасно. Во всяком случае, нажимая кнопку звонка, он уже знал, что вряд ли кто-нибудь откликнется. Так и случилось. Он хорошо слышал звонок в квартире, но дверь никто не открывал.

— Там никого нет, — сказал Демин.

— Думаешь, успела смотаться?

— Вряд ли… Чего гадать, спросим у соседей, — и Демин, не раздумывая, позвонил в ближайшую дверь. Открыл парень. Тощий, лохматый, в растянутом, обвисшем свитере. Сквозь очки на Демина смотрели насмешливые глаза.

— Простите, ваших соседей нет дома?

— Этих, что ли? — парень ткнул острым подбородком в сторону шестой квартиры. — Не вовремя пришли. Обычно днем там никого не бывает.

— Только ночевать приходят?

— Если это называется ночевкой.

— Послушай, товарищ дорогой, кроссворды я люблю решать, когда делать нечего. А сейчас прошу тебя, будь добр, выражайся яснее. Ответь мне для начала — здесь живет Равская?

— Да, эта квартира принадлежит Равской. Но она здесь не живет. Она живет в квартире матери. А мать ее живет в больнице.

— Живет в больнице?

— Хворает потому что. А кто вы, собственно, такие? — парень прислонился к своей двери и сложил на груди руки.

Демин привычно протянул удостоверение.

— Доигрались, значит, шалуны, — удовлетворенно хмыкнул парень. — Ну что ж, рано или поздно этим должно было все кончиться. Я этого ждал давно и с большим нетерпением. Да, рано или поздно всему приходит конец, — философски заметил парень.

— Что вы имеете в виду?

— Кутежы, пьянки, сомнительные знакомства, разноязычная речь на этой площадке, полуночные песни и пляски, бутылки из окон и не только бутылки…

— А что еще?

— Предметы первой любовной необходимости. Если вас действительно интересует, что именно иногда выпадает из окон этой квартиры, спросите у дворника. Он может говорить об этом долго, подробно и со знанием дела.

— Если я правильно понял, мы можем попасть в эту квартиру только после полуночи?

— Нет, почему же, — улыбнулся парень. — Вот здесь рядом живет бабуля. У нее есть ключ. Но дает она его не всем. Круг доверенных лиц весьма ограничен.

— Но хозяйке-то она дает ключ?

— Конечно.

— Кому еще позволено входить сюда?

— Иногда женщины приходят, из любительниц покутить. Одни, с кавалерами, а бывает — целой компанией. Я, конечно, понимаю, мое любопытство неуместно, но… Может быть, мне позволено знать, чем заинтересовала вас гражданка Равская? — спросил он.

— О, пустяки! — ответил Демин. — Она нам интересна в качестве свидетельницы.

— И только? — парень был разочарован. — Значит, не подобрались вы еще к ней… Жаль.

— И в чем же она, по вашему мнению, провинилась перед законом?

— О! — парень рассмеялся. — Она просто не знает, что это такое — закон. И не хочет знать.

— Это интересно. Я вижу, у вас с соседкой отношения не самые лучшие?

— Да, так можно сказать, не самые лучшие. Попробуйте, может быть, вам удастся бабулю убедить. Я бы тогда, глядишь, и в качестве понятого сгодился, а? И любопытство свое бы ублажил… Ну? Смелее, ребята! Вдруг вас ждет открытие!

— Попробуем, Валя? — спросил Кувакин.

— Где наша не пропадала! — ответил Демин. Он нажал кнопку, за дверью раздался мелодичный перезвон, послышались движение, шаги. Кто-то остановился у самой двери.

— Открывай, бабуля! — крикнул парень. — Здесь свои!

Дверь открылась. Пожилая женщина строго осмотрела всех троих. Холодно кивнув Демину и Кувакину, она остановила взгляд на парне.

— В чем дело, Саша?

— Этим вот товарищам нужна наша соседка. Равская. Я сказал, что, может быть, вы знаете, когда она будет…

— Ирина Андреевна мне не докладывает, — в лице женщины не дрогнула ни одна жилка.

— А когда она бывает? — спросил Кувакин.

— Когда бывает надобность.

— В таком случае я прошу вас ознакомиться с нашими документами. Моя фамилия Демин. Следователь. Нам известно, что у вас ключ от этой квартиры. Прошу открыть.

— Я не могу этого сделать.

— Раз так, мы вызываем слесарей и взламываем дверь. Не думаю, что хозяйка будет благодарна вам за это.

Женщина некоторое время сосредоточенно молчала, потом повернулась к Саше, как бы спрашивая его совета.

— Ничего не поделаешь, Клавдия Яковлевна. Придется подчиниться.

— А с Иринкой… случилось чего? — спросила женщина.

— Насколько мне известно, с нею ничего не случилось, — четко и твердо сказал Демин.

Женщина недоверчиво посмотрела на всех и, не закрывая двери, направилась в глубину своей квартиры, к вешалке, где на одном из крючков висел ключ. Выйдя на площадку, она не без колебаний протянула ключ Саше, словно снимая этим с себя всякую ответственность и стремясь заранее оградиться от возможных обвинений. Саша тут же передал ключ Демину.

— Не уходите, — сказал ему Кувакин. — Будете понятым.

— У вас есть телефон? — спросил Демин у женщины.

— Есть, а как же.

— Разрешите позвонить?

— Отчего ж не позвонить? Звоните, коли надо.

Демин прошел в переднюю и, увидев на тумбочке телефон, набрал номер начальника следственного отдела. Чем нравился начальник Демину — до него всегда можно было дозвониться, он всегда был на месте, понимая, что за своим столом он полезнее, нежели на выезде, на обыске, на задержании или допросе.

— Иван Константинович, Демин говорит. Мне нужен адрес квартиры, телефон которой… — Демин назвал телефон Равской, найденный в блокноте у Селивановой.

— Записал, — . сказал Рожнов. — Еще что-нибудь нужно?

— Как постановление?

— Есть постановление. Но тебе придется самому сходить за ним к прокурору. Он хочет задать несколько вопросов.

— Все понял.

— Машина еще нужна? — с надеждой спросил Рожнов.

— Да.

— А может, обойдешься?

— Нет.

— Ну, смотри. Позвони минут через десять. Постараюсь раздобыть для тебя адрес.

Демин попытался представить, что сейчас квартира расскажет ему о своей хозяйке. Но то, что он увидел, было, пожалуй, самым удивительным за весь день. Квартира оказалась пустая, необжитая, какая-то захламленная, безжизненная. Грубо прибитая вешалка с алюминиевыми крючьями, продавленный замусоленный диван, круглый стол, из тех, которые люди выбрасывают, перебираясь на новые квартиры, несколько стульев с облезлой обивкой. На подоконнике стояли немытые рюмки, фужеры с подсохшими остатками питья, газовая плитка, залитая кофе, еще один лежак на трех ножках — вместо четвертой пристроены два кирпича… На стенах висело несколько картинок, выдранных из настенных календарей. Загорелые красавицы с распущенными волосами хвастались незатейливыми нарядами, состоящими из одной-двух полосок ткани. Единственно, что было добрым в квартире, — это плотные шторы на окнах.

— Дела… — протянул Демин.

— Вот уж чего я не ожидал — это увидеть такую конюшню, — озадаченно проговорил Саша.

Кувакин лишь языком прищелкнул.

Только Клавдия Яковлевна оставалась невозмутимой, видно, бывала здесь. Она молча взяла стул, поставила его в сторонку и плотно, основательно уселась, как бы говоря — вы можете заниматься чем угодно, а я, с вашего позволения, посижу и посмотрю.

Гулко ступая по несвежему полу, Демин обошел квартиру. Кувакин тем временем с подозрением рассматривал небольшую дверцу, которая вела в кладовочку, выгороженную в самой комнате. Замка на двери не было, но тем не менее она не открывалась. Кувакин подергал за ручку, зачем-то постучал по двери.

— Закрыта, — сказал он. — У вас ничего нет? — спросил у Саши. — Вроде топора, гвоздодера, отвертки, а?

— Минутку, — Саша вышел и через минуту принес небольшой туристский топорик. — Прошу! Рад поработать на ниве правосудия.

— О! — воскликнул Кувакин. — В самый раз! Как ты думаешь, — повернулся он к Демину, — что мы сейчас увидим?

— Ничего, — хмуро сказал Демин.

— Посмотрим, — Кувакин заложил лезвие топора в щель, легонько надавил, и дверь тут же открылась. Она была прихвачена небольшим гвоздем. Кладовочка оказалась пустой. Мусор на полу, какие-то бумажки, некрашеная табуретка. Кувакин присел на корточки и принялся перебирать мусор на полу, внимательно рассматривая каждый клочок бумажки. Его внимание привлекла смятая фольга. Он развернул ее, повертел в пальцах, поднял голову, встретился взглядом с Деминым.

— Обертка от фотопленки, — сказал тот.

— Точно, — согласился Кувакин. — Смотри, а вот коробочка, черная бумага… Пленка чувствительностью в двести пятьдесят единиц — наибольшей из всех, которую можно достать в магазинах.

Кувакин распрямился, осмотрел стены кладовочки, слуховое окно, расположенное на высоте вытянутой руки.

— Посмотри, на табуретке есть отпечатки подошв? — сказал Демин.

— Есть. И даже вполне приличные следы… Кто-то, видно, вначале потоптался в этой пыли, а потом на табуретку забрался… Следы, Валя, хоть на экспертизу.

— Будет и экспертиза, — пообещал Демин. — Надеюсь, мамаша у Татулина не столь предусмотрительна, чтобы даже туфли своего сынка из дому снести. Ковры, картины, иконки она, конечно, разнесла родне на случай описи имущества, но туфли вряд ли.

— Ты думаешь, здесь был Татулин?

— Чего думать, Коля! Это ведь его берлога. Через слуховое окно он делал свои снимки. Его закрывали здесь или он сам закрывался, становился на табуретку и через то слуховое окно фотографировал. Посмотри, и диванчик стоит как раз напротив, и обои совпадают… А вот и гвоздь, который ты видел на снимке.

— Еще одна экспертиза? — спросил Кувакин.

— Да. А что? Будет еще одно доказательство. Приведем наших ребят сюда, и они вполне научно докажут, что снимки сделаны именно здесь, в этой квартире, из этой дыры… Осторожней… Не смахни пыль с табуретки. Я уверен, что там отпечатки подошв Григория Сергеевича!

— Выходит, мы его офлажковали? — спросил Кувакин.

— Выходит, — согласился Демин. — Мне вот еще что интересно — эту дыру в кладовочку сделали строители или сами жильцы?

— Жильцы сделали, — сказала Клавдия Яковлевна. — Равская как-то попросила меня найти мастера.

— А зачем ей кладовочка, она не говорила?

— Бог ее знает… Значит надо, коли сделала.

— Елки-палки, — как-то оцепенело проговорил Кувакин. — Это какой же мразью надо быть, чтобы заниматься таким делом… Сидеть в этой конуре с фотоаппаратом наизготовке и ждать, пока люди разденутся… Кошмар. Пошли, Валя, отсюда, вряд ли мы еще здесь что-нибудь найдем.

— Клавдия Яковлевна, — Демин подошел к женщине. — Мы закончили. Благодарим вас. Ключ я забираю. Квартиру опечатываем. Вопросы есть?

— Что мне сказать Равской?

— Мы постараемся избавить вас от объяснений, сами объясним ей все, как есть. Счастливо, Саша. Благодарим за содействие. И вам, Клавдия Яковлевна, спасибо. Коля, дай товарищам понятым подписать протокол осмотра, а я тем временем шефу позвоню. Он должен дать еще один адрес мадам Равской.

Середина дня осталась далеко позади, начало темнеть, улицы наполнялись густой вязкой синевой. Снег шел, не переставая, машин почти не было видно, только их огни бесшумно проплывали над дорогой. Лишь иногда голоса, смех, звучавшие в снегопаде, напоминали, что жизнь все-таки идет своим чередом. Приоткрыв форточку, Демин с удовольствием вдыхал свежий воздух, врывающийся в машину холодной острой струей.

Ехали по новому адресу Равской, который сообщил Рожнов. И Демин, и Кувакин готовились к разговору, понимая, что это будет не просто еще одна встреча с еще одним статистом, которого им подсунул изобретательный Татулин. Но были и сомнения — вдруг окажется, что Равская такая же невинная жертва оговора?

— А все-таки неправильно мы делаем, — проговорил Демин. — Надо бы сначала эту Равскую отработать. Выяснить, кто, что, откуда, чем дышит, чем питается, на какие шиши живет. А так мы откроем карты, — сказал Демин задумчиво. — Мы откроемся, Коля. Это нехорошо.

— Если мы откажемся от встречи с гражданкой Равской, то тем самым дадим ей возможность перестроить свои оборонительные порядки. Она подготовится сама, проведет инструктаж с другими…

— А может, прямо с обыском? — предложил Демин.

— А основания? Показаний Татулина недостаточно. Нет, Валя, не будем рисковать и стремиться во что бы то ни стало в дураках оказаться. Если Равская в самом деле фигура покрупнее предыдущих, если она действительно имеет квартиру для свиданий, то она насторожилась, когда задержали Татулина. Так что обыск вряд ли даст что-нибудь. Если же мы отложим встречу, она узнает о смерти Селивановой и мы лишимся этого козыря. Кстати, Валя, а какие мы вообще имеем козыри?

— Кое-что есть… Смерть Селивановой… Ведь Равская не знает о ней. Дальше… Сумочка. Татулин утверждает, что это ее сумочка. Далее — снимки, которые он делал в ее квартире. Сама квартира…

— А если Равская откажется с нами разговаривать?

— Нет, Коля! Она будет счастлива поговорить с нами, охотно даст все необходимые пояснения, ответит на вопросы. Наше появление в чем-то ей на руку — предоставляется возможность снять с себя вероятные подозрения, не проявляя при этом поспешности, подозрительной навязчивости. Ее спрашивают, она отвечает. Согласись, эта роль очень привлекательна… Кроме того, вопросы нужны ей, чтобы сориентироваться самой. А если она откажется отвечать, это будет неимоверная удача, потому что тогда наши подозрения обретут некую убедительность.

— Приехали, — хмуро сказал водитель.

— Раз приехали, надо выходить, — вздохнул Демин. И по этому вздоху Кувакин понял, что тот волнуется перед разговором, что нет у Демина уверенности, предчувствия победы.

— Ждать? — спросил водитель.

Демин оглянулся, посмотрел в темное ветровое стекло машины, в то место, где должно быть лицо водителя, и опять вздохнул.

— Ну, а как ты думаешь, Володя?

— Я думаю, когда еду. Чтоб правила движения не нарушать. А когда стою — мозги мои тоже стоят.

— Обижаешь, Володя, — сказал Демин. — Нехорошо начальство обижать. Ты вроде бы того, что заподозрил нас в хамстве… Мол, могли бы и отпустить, да забыли по рассеянности.

— Ладно-ладно, — пробурчал водитель. — Разошелся. Мастак говорить, вижу, что мастак. Ты вон с той бабой пойди поговори… Заждалась небось.

— И с бабой поговорю! — неожиданно зло сказал Демин и, повернувшись, пошел догонять Кувакина. Ему было неприятно, что даже водитель заметил его неуверенность.

— Валя! Сюда! Здесь они проживают.

— Кто они? — недовольно спросил Демин.

— Как кто? — улыбнулся Кувакин. — Ирина Андреевна.

Они остановились перед дверью, переглянулись. Черный блестящий дермантин, неизменный глазок, сверкающие ряды обивочных гвоздей, львиная морда с медным кольцом в зубах вместо ручки.

— Слушай, — удивился Кувакин. — Никак из музея сперла? — он показал на львиную морду.

— А! — пренебрежительно махнул рукой Демин. — Ширпотреб. В любой скобяной лавке. За два с полтиной вместе с упаковкой.

Произошла странная вещь — именно львиная морда, как претензия на оригинальность, необычность вдруг успокоила Демина. Он понял человека, который живет за этой дверью. Человек может быть мужчиной или женщиной, иметь любую профессию, возраст, но все это не имеет значения. Этот человек недалек, самоуверен и скрытен. Наверняка у него в доме есть еще много занятных безделушек, дающих ему уверенность в себе. И Демин решительно нажал кнопку звонка.

Яркая точка глазка потускнела. Кто-то невидимый в упор рассматривал его. Демин, не сдержавшись, подмигнул неизвестному глазу. И дверь тут же открылась. Лицо, которое он увидел, разочаровало его. Широкие скулы, маленькие глазки, причудливая высокая прическа, и нос, вздернутый так высоко, что прямо на него смотрели черные дырки ноздрей. На женщине почему-то был не очень свежий белый халат с обвисшими карманами.

— Ирина Андреевна?

— Нет… Ирина Андреевна занята… Может быть…

— Да, конечно, не беспокойтесь, — вежливо сказал Демин, широко перешагнув через порог. Затем он пропустил мимо себя Кувакина и закрыл дверь. — Я с ней разговаривал сегодня по телефону, даже не один раз… Поэтому она, возможно, ждет меня, — сказал он, улыбаясь своей невинной лжи, которую в общем-то и ложью назвать было трудно — он действительно разговаривал с Равской по телефону, и если она его не ждала, то право же, он в этом не виноват.

— Тогда, конечно, — сразу успокоилась женщина, и с ее лица исчезла настороженность. — Сюда, — показала она на дверь, ведущую в большую комнату. — Ира, это к тебе!

Сняв в прихожей куртку и берет, Демин вошел. Да, теперь он был уверен — перед ним Ирина Андреевна Равская. Сидя перед большим зеркалом, она рассматривала его, не торопясь повернуться. В руке она держала кисточку для нанесения лака на ногти, прическа Равской являла собой законченное произведение искусства, никак не меньше.

Оглянувшись на женщину в белом халате, Демин, увидел в ее руке большую алюминиевую расческу, понял, что это парикмахерша. Нет, алюминиевая расческа не могла быть в доме Равской, это профессиональный инструмент.

— Простите? — вопросительно проговорила Ирина Андреевна, предлагая Демину представиться. Это слово она произнесла врастяжку, словно приглашая подивиться ее произношению. А произношение было вполне достойно львиной морды на двери: «Прасцице?»

И только увидев появившегося Кувакина, который спешно приглаживал ладонью взмокшие волосы, она повернулась наконец на вертящемся стульчике лицом к гостям. «С кем имею честь?» — спросила и быстро, мимолетно окинула взглядом следователей. И те как бы внове увидели, что одеты небрежно, что вид у них довольно помятый, туфли мокрые, потерявшие свою форму, оба поняли, что и она все это заметила, оценила и дала понять — разговаривать с ней на равных они не могут, не имеют права.

Демин прошелся взглядом по комнате, с интересом осмотрел стенку из светлого дерева, усмехнувшись, постучал пальцем по полированной полке, поправил галстук.

— Вы ведете себя как оценщики, — усмехнулась Равская. — Правда, те здороваются, когда приходят в дом.

У хозяйки была великоватая челюсть, узкое лицо, правильный нос, а в глазах… нет, он не мог ошибиться… Она играла. В ее взгляде чувствовалась готовность говорить с кем угодно, о чем угодно, каким угодно тоном. Трезвость, цепкость, непритязательность. Вот-вот, удовлетворенно подумал Демин, это человек, которого почти невозможно оскорбить. Она может разыгрывать оскорбленность, но не более. Оскорбиться искренне, глубоко, безоглядно она вряд ли способна.

— Итак, — уже сердясь, сказала Равская. Она, видимо, недавно покрыла ногти ярко-красным лаком и пальцы держала врастопырку, чтобы не повредить маникюр. Но Демину почему-то показалось, будто она похожа на человека, который только что драл кого-то в кровь этими вот острыми длинными ногтями.

— Моя фамилия Демин.

— Очень приятно.

— Я работаю следователем.

— Даже так? — Равская удивленно вскинула брови.

— А это мой товарищ. Его фамилия Кувакин. Он тоже следователь.

— Два следователя на одну женщину? — усмехнулась Равская.

— Почему же, — Демин пожал плечами. — По женщине на следователя. Или вы ее не считаете?…

— Да нет, что вы… Она… Она ведь здесь не живет. Ты можешь идти, Лариса, — сказала Равская. — Я, наверно, задержусь. У товарищей, как я понимаю, вопросы… Они даже разделись, не ожидая приглашения.

— Мы очень культурные люди, — улыбнулся Кувакин. — Не входить же в одежде, запорошенной снегом, в столь изысканное жилище.

— Понимаю. Вы просто хотели понравиться мне. Итак, Лариса, до встречи.

— Одну минутку, — остановил Демин метнувшуюся к выходу женщину. — Вас зовут Лариса?

— Да… — настороженно ответила та, косясь на Равскую. — Я парикмахер, и Ирина… Ирина Андреевна иногда приглашает меня сделать прическу…

— Не надо, Валя, — сказал Кувакин, рассматривая чеканку, изображавшую красавицу на фоне камней и решеток. — Пусть идет. Ее показания у меня уже есть. Это Тищенко. Одна из подружек Григория Сергеевича.

— Да какая подружка, что вы! — воскликнула женщина возмущенно.

— Вы его тоже причесываете? — спросил Демин.

— Кого? Татулина? — она хохотнула. — Да там причесывать нечего. Сам справится.

— До свидания, — сказала ей Равская.

— Ирина Андреевна, как вам не терпится отправить человека в ночь, в снегопад, в сырость… А может быть, она тоже хочет побеседовать…

— Нет, что вы, я уже и так засиделась… Мне сына надо из садика забирать… У меня сын в садике, — пояснила она с некоторой гордостью.

— Ну, счастливо, — сказал Демин, усаживаясь в кресло. Он помолчал, ожидая, пока затихнет возня в коридоре, пока захлопнется за Тищенко входная дверь. И, только дождавшись полной тишины, повернулся к Равской. — Ирина Андреевна, у нас к вам несколько вопросов. Вы не против?

— Вообще-то я очень тороплюсь… У меня сегодня важная встреча, — она кивнула на растопыренные пальцы, как бы объясняя, почему она в таком виде.

— О, у нас совсем немного вопросов. Пока лак высохнет, мы и управимся.

— Разве что так, — Равская усмехнулась, взглянула на себя в зеркало и, убедившись что все в порядке, как-то очень уж по-деловому повернулась к Демину. — Слушаю.

— Ирина Андреевна, — начал Демин, тщательно подбирая слова и потому говоря медленно, — вы, очевидно, знаете, что недавно задержан некий Татулин Григорий Сергеевич, задержан при попытке продажи крупной суммы иностранных денег.

— Да, я слышала об этом.

— Татулин — ваш друг, приятель, знакомый… Не знаю, что из этих определений вы предпочтете?

— Я бы, с вашего позволения, остановилась на последнем.

— Знакомый? Отлично.

— Опять этот Татулин, — досадливо поморщилась Равская. — Вечно он оказывается замешанным в какую-то дурацкую историю, не в одну, так в другую, в третью! Знаете, есть, наверное, люди, призвание которых — доставлять неприятности своим знакомым! Вы часто встречаетесь с разными людьми, скажите мне — есть такая категория?

— Есть, — подтвердил Кувакин. — И довольно многочисленная.

— Вот видите! — непонятно чему обрадовалась Равская. Она поднялась с круглого пуфика, прошла к стенке, взяла пачку сигарет. Демин проводил ее внимательным взглядом, отметив и покрой брюк, и стройность ног, и вполне приличную в ее возрасте талию. Зад, правда, тяжеловат, подумал он и тут же опустил глаза, будто боясь, что она прочтет его мысли. — Закурите? — спросила Равская. — «Кэмел», между прочим.

— Спасибо, не курю, — ответил Демин.

— А я не откажусь, — Кувакин взял пачку, не заметив ни английских букв, ни верблюда на обертке. Он просто вытряхнул сигарету и сунул ее в рот

— Может быть, кофе? — спросила Равская.

— А вот это с удовольствием! — искренне сказал Демин.

— Знаете, у меня есть прекрасный кофе «Арабика»… Сейчас его достать трудно, все какое-то месиво в банках продают, но мне повезло… Знаете, по нынешним временам даже кофе без нужных людей не достанешь… Но… могу удружить. Так что вы связи со мной не теряйте.

— Не будем, — пообещал Демин.

Равская вышла легкой, гарцующей походкой, и тут же на кухне раздался шум передвигаемой посуды, звон чашек, зажурчала вода из крана. Все это должно было, очевидно, говорить о том, что все помыслы и заботы хозяйки — как можно быстрей и лучше угостить нежданных посетителей замечательным кофе.

— Зачем ты отпустил ее? — тихо спросил Кувакин. — Теперь она мозгами пораскинет, что к чему сообразит, а потом лови мышку-норушку.

— А ты обо мне подумал? — спросил Демин. — У меня от голода голова кружится.

В дверях появилась Равская.

— Пока греется вода, я, с вашего позволения, позвоню по телефону…

— По телефону? — рассеянно спросил Кувакин.

— Да, звонок пустяковый, но чтобы не терять времени…

— Если пустяковый, то право же, не стоит, — беззаботно ответил Демин. — Тем более вы торопитесь. Давайте лучше продолжим наши беседы — вода и закипит за это время. — И, не ожидая ни согласия, ни возражения, он вынул из кармана пиджака косметическую сумочку, с которой был задержал Татулин. — Это ваша сумочка?

— Эта? — Равская подошла, брезгливо взяла двумя пальцами сумочку, повертела ее, вернула Демину. — Откуда она у вас?

— Татулин утверждает, что эта сумочка ваша, — невозмутимо сказал Кувакин, разглядывая узоры ковра под ногами.

— Ну и что из этого? Вы спрашиваете, моя ли это сумочка. Отвечаю — нет. Хотя, когда-то у меня была точно такая сумочка. Может быть, даже эта самая…

— Посмотрите внимательней, пожалуйста, — попросил Демин. — Это очень важно.

— Важно?! — Равская возмущенно передернула плечами. — Для кого? Вам, наверно, важно прижать меня, а мне важно сделать так, чтобы этого не случилось.

— Ну, пожалуйста! — протянул Демин. — В конце концов, вы ничем не рискуете, ведь с сумочкой задержали Татулина, а не вас.

— У моей внутри была отпорота подкладка, и я сама подшивала ее, — ответила Равская, помолчав.

Демин открыл сумочку, заглянул внутрь.

— Да, здесь есть самодельный шов.

— А что случилось? Откуда она у него? Ах, да, ведь я сама дала ему эту сумочку года полтора назад. Вот человек, а! Я тогда купила себе новую, а он выпросил у меня эту… Зачем, не пойму… Ему бы на свалке где-нибудь работать, вечно всякий хлам подбирает! — с искренней ненавистью сказала Равская.

— В этой сумочке у Татулина была валюта, — сказал Кувакин.

— И много?

— Да. Он сказал, что эту валюту дали ему вы. Для продажи. Это так?

— Господи, какая чушь! — Щеки Равской побелели от возмущения. — Это ведь придумать надо! Он что, ошалел у вас там от страха? Вот только что у меня была Лариса, вы застали ее, она рассказала, что и ее он оговорил — сказал, будто валюту ему дала она… А теперь, выходит, я? Какая мерзость! — воскликнула Равская. И Демин увидел, как дрогнули и напряглись ее ноздри.

— Таким образом, — проговорил Кувакин, — вы признаете, что сумочка эта ваша, но вы дали ее Татулину года полтора назад без какой бы то ни было цели, так?

— Совершенно верно.

— Начинай, Коля, — сказал Демин.

— Что начинать? — с опаской спросила Равская.

— Я предложил ему начинать писать протокол допроса.

— Допроса?!

— Да. Мы оформим наш разговор как допрос, вы подпишете свои показания, и они лягут в дело по обвинению гражданина Татулина в спекуляции валютой. Вот и все. Вам не о чем беспокоиться. Правда, я должен предупредить, что за свои показания вы несете уголовную ответственность.

— Как это понимать?

— Это надо понимать так: если вы умышленно введете следствие в заблуждение или дадите ложные показания, то будете привлечены к уголовной ответственности.

— И что мне грозит в таком случае? — нервно усмехнулась Равская.

— Не так уж много, — проговорил Кувакин, заполняя исходные данные в бланке протокола допроса. — Два года самое большее.

— Условно? — уточнила Равская.

— Условно — это самое меньшее, — ответил Демин. — Простите, но вода уже должна закипеть.

— Ах да! — воскликнула Равская и убежала на кухню.

— Ну как? — спросил Демин.

— Клиент созрел, — мрачно сказал Кувакин. — Она сейчас пытается кому-то звонить… Уже набирает номер если я не ошибаюсь…

— Знаю. Я жду, пока она его наберет.

Демин открыл дверь и вышел в коридор.

— Мне Наташу, — услышал он голос Равской. Но в этот момент она увидела его. — Хорошо, я позвоню позже, — сказала Равская неестественным голосом и, положив трубку, ушла на кухню.

— Звонила какой-то Наташе, — сказал Демин, возвращаясь в комнату. — Подозреваю, что Селивановой. Но это всегда можно уточнить… Позвонить в квартиру, где жила Селиванова, и спросить, не было ли странного безответного звонка в шестнадцать часов, — он посмотрел на часы, — сорок пять минут.

Демин медленно прошел вдоль стенки, внимательно рассматривая многочисленные картинки, безделушки, статуэтки, лакированные клочки бумажек с изображениями обнаженных рук, ног, грудей — все это было вырезано из заморских рекламных упаковок… И вдруг остановился, воровато оглянулся на дверь. Прислушался. Быстро отодвинул стекло книжной полки, взял небольшую фотографию хозяйки и, быстро сунув ее в карман, снова задвинул стекло.

— Не помешает, — одобрил Кувакин.

А Демин чуть ли не отпрыгнул от стенки и с размаху упал в кресло, чувствуя, как часто колотится сердце, будто он совершил отчаянно рисковый поступок.

Вошла Равская, держа на вытянутых руках поднос с чашками кофе. На отдельной тарелке были разложены небольшие бутербродики с темно-коричневой сухой колбасой. Размер бутербродов был выдержан очень строго — они говорили о радушии и достатке хозяйки, но в то же время давали понять, что предстоит деловой разговор, а уж никак не банкет.

— Прошу, гости дорогие, — сказала Равская почти беззаботно. — Угощайтесь.

— О, Ирина Андреевна! — радостно воскликнул Демин, понимая, что у него это получилось лучше, естественнее, хотя бы потому, что его возглас был вполне искренним. — Вы спасли мне жизнь!

— Я сделала это с удовольствием! — быстро ответила Равская. — И надеюсь на взаимность.

В ответ Демин промычал что-то невнятное, поскольку успел сунуть себе два бутерброда в рот одновременно. Потом отхлебнул кофе и застонал от наслаждения.

— Нет, это не кофе, — сказал он твердо. — Это не кофе. Это нектар. А может быть, даже амброзия. Ирина Андреевна, вы должны дать мне рецепт.

— О чем речь! С большим удовольствием. Мне нечего скрывать от вас!

— Приятно слышать, — Демин вынул из кармана большой самодельный блокнот, из тех, которые он сам любил переплетать, отыскал чистую страницу и протянул Равской. — Прошу вас! Количество воды, кофе, сахара, секрет заварки…

— Я вижу, вы не любите откладывать дело в долгий ящик… С одной стороны, это хорошо… — Равская склонилась над журнальным столиком, но, увидев, что ручки ей не предложили, пошла в переднюю и через несколько секунд вернулась. Демин видел, что ручку она взяла в своей сумочке. — Так вот, с одной стороны, это хорошо, но с другой стороны… у нас не будет повода для следующей встречи, — она испытующе глянула Демину в глаза.

— Будет, — благодушно заверил ее Демин. — Это я вам обещаю. А дела действительно не люблю откладывать в долгий ящик. Поэтому я сегодня здесь. Поэтому не вызвал вас повесткой для допроса, поскольку время дорого.

— Что вы имеете в виду? — Равская протянула блокнот.

Демин взял его, внимательно прочел написанное, склонил голову набок, еще раз окинув взглядом всю страницу.

— Что я имею в виду? Все. Например…

— Простите меня, пожалуйста, — перебила его Равская. — Не могу разговаривать, когда передо мной стоит немытая посуда.

— Клюнула? — тихо спросил Кувакин, когда Равская вышла.

— Как видишь. Прекрасный образец почерка. Вот полюбуйся. — Он вынул блокнот и показал страницу, исписанную только что Равской. — Эта красная паста, шариковая ручка, эти остроголовые буквы тебе ничего не напоминают?

— Да ведь записка на газетном клочке… С перечислением курса валют… Значит, она?! — восторженно прошептал Кувакин.

— Если эксперты подтвердят, — невозмутимо ответил Демин, пряча блокнот. — Тсс! Идет!

Равская еще у двери внимательно окинула взглядом обоих, но, не заметив ничего подозрительного, легко прошла в комнату и уселась в кресло.

— Ну, молодые люди, — сказала она весело, — продолжим наши игры. Я вас слушаю. С сумочкой мы все выяснили. Кофе тоже снят с повестки дня. Что вас еще интересует?

— Вы замужем? — спросил Демин невинно.

— Ого! У вас темпы, я скажу…

— У нас очень невысокие темпы. Анкетные данные положено выяснять в самом начала допроса. Но поскольку мы гости, то не решились начать с этого. Закон, надеюсь, нас простит, да и вы тоже, возможно, не будете в обиде… Итак, вы замужем?

— Была. Сейчас — нет.

— Развелись?

— Да, — сказала Равская отчужденно, давая понять, что не ожидала столь бесцеремонных вопросов. — Могу заверить, что данные в моих документах полностью соответствуют реальному положению вещей.

— У вас есть дети?

— Да. Дочь. Она в интернате. Я беру ее на выходные дни.

— Выходит, она с вами не живет?

— Она в интернате, — повторила Равская.

— У вас есть еще родные? — спросил Кувакин.

— Мать. Она очень больна. Сейчас в больнице. Сердце. Кстати, это ее квартира. Поэтому меня несколько удивляет… и настораживает то обстоятельство, что вы решили искать меня именно здесь.

— Сколько вам лет? — спросил Демин.

Равская помолчала, затянулась сигаретой, выпуская дым вверх, к потолку, к режущей глаза хрустальной люстре. Потом ткнула сигарету опять же в хрустальную пепельницу и жестко, по-мужски раздавила ее.

— Боже, какой приятный разговор был… И вдруг — сколько лет! Сколько бы мне ни было лет, все равно это не является уличающим фактором. В чем бы то ни было. Неужели вы не могли удержаться от столь неприятного вопроса?

— Не мог, — вздохнул Демин. — Товарищу Кувакину, который в данный момент записывает ваши ответы в протокол, положено занести туда и дату вашего рождения, и место работы, и семейное положение… Там, в бланке протокола, для всех этих данных специальные графы нарисованы, — терпеливо произнес Демин.

— Мне сорок пять лет, — без выражения сказала Равская.

— Сорок пять?! — удивился Кувакин.

— А сколько бы вы дали?

— Ну… Тридцать пять, — покраснел тот.

— Спасибо, — горделиво улыбнулась Равская и, невольно скосив глаза, посмотрела на себя в зеркало.

— Ваша мама в какой больнице? — спросил Демин.

— Неужели вы и ее будете допрашивать?

— Если позволят врачи, — невозмутимо ответил Демин. — Так в какой она больнице?

— В семнадцатой. Почтового адреса я не знаю.

— Семнадцатая? — переспросил Демин. — Хорошая больница. Но она не в вашем районе?

— Ну и что? — улыбнулась Равская. — Вы сами говорите, что это хорошая больница. Могу заверить — если бы я знала, что где-то есть больница еще лучше, то моя мама лежала бы там. Когда речь идет о родителях, я могу вам сказать без ложной скромности…

— Кто живет в вашей квартире? Простите, что перебил вас…

— Никто. Она временно пустует. Это ведь не преступление? Мы с мамой собираемся обменять две наши квартиры на одну большей площади, но пока не собрались… То она болеет, то мне некогда…

— Вашей квартирой кто-нибудь пользуется?

Равская некоторое время молчала, удивленно глядя на Демина, как бы совершенно не понимая вопроса.

— Ах, вы об этом, — она вынула из пачки еще одну сигарету, не торопясь, прикурила, затянулась, запрокинула голову и пустила дым к потолку. — Боюсь, что мне опять придется сказать несколько нехороших слов об этом недоумке… Я имею в виду Татулина. Дело в том, что он как-то попросил у меня ключ от той квартиры. К нему, видите ли, приехали гости, а разместить их негде. Ведь вы знаете, поселиться в гостиницу в наше время — дело невозможное. Не в Европе живем.

— Татулин часто пользовался вашей квартирой?

— Один раз, насколько мне известно. Правда, его родственники жили там около недели… А что, разве он… — Равская не решалась закончить вопрос.

— Он вернул вам ключ?

— Не помню… А знаете, кажется, нет. Да, действительно, вот сейчас припоминаю — ключ он не вернул. Но я так доверяла ему… у него есть своя квартира, совсем неплохая, мне и в голову не приходило…

— У вас настолько близкие отношения с Татулиным, что вы можете дать ему ключ от собственной квартиры, даже не требуя вернуть его обратно?

— Нет, конечно, не настолько близкие… Но этот случай у меня просто выпал из головы.

— Татулин утверждает, что вы дали ему валюту для продажи. Это верно? — спросил Демин.

— Что верно? — засмеялась Равская. — Вполне возможно, что он действительно это утверждает.

— А если всерьез?

— Откуда у меня валюта, товарищи дорогие?! У меня ставка сто сорок рублей.

— Сто сорок? — Демин невольно обвел комнату взглядом.

— Ах, не смотрите на меня с упреком! — воскликнула Равская. — Это все мамины сбережения. Видели бы вы мою квартиру — вы бы знали, как можно обставить ее, получая сто сорок рублей в месяц.

— Мы ее видели, — как бы между прочим, сказал Демин.

— Уже?! Господи…

— Вы давно там были, Ирина Андреевна?

— С полгода, наверно уж, может, и больше…

— Соседи утверждают, что вы были там совсем недавно.

— Ну… Если соседи утверждают, — Равская не смогла скрыть брезгливой гримасы. — Им виднее.

— Они правы?

— Я сказала то, что сказала.

— В таком случае потребуется очная ставка, — сказал Демин больше Кувакину, нежели Равской. — Ты, Коля, отметь это расхождение в показаниях.

— Очная ставка? Боже, сколько формальностей… Знаете, чтобы избавить и себя, и вас от ненужных хлопот, дурацких формальностей, я готова признать… вернее, готова просто согласиться с тем, что я была в своей квартире недавно. Дожили! Дожили! Приходится отвечать на вопрос о том, когда ты был в собственной квартире, зачем ты приходил в собственную квартиру, чем ты занимался в собственной квартире! — Равская подняла руку кверху, как бы призывая в свидетели высшие силы.

— О том, чем там занимались, мы поговорим позже, — пробормотал Демин. — Скажите, Ирина Андреевна, как давно вы были в своей квартире? Только, пожалуйста, не надо столь близко к сердцу принимать наши вопросы… Так когда же?

— Может быть, с месяц… Хотя, подождите. Я что-то купила недавно… Да, соковыжималку! В моем возрасте, согласитесь, из всех напитков надо отдавать предпочтение сокам. Так вот, эту соковыжималку я и забросила к себе на квартиру. Мне неудобно было с ней по городу таскаться… Надеюсь, этим я не совершила ничего предосудительного?

— При обыске в доме Татулина найдены порнографические снимки.

— И этим он занимался?! — Равская вскочила. — Боже милостивый! Я считала, что он просто дурак. Ведь, между нами, он дурак, вы не могли этого не заметить. Но порнография! Это же грязь!

— Совершенно с вами согласен, — сказал Демин. — По предварительным данным снимки эти сделаны в вашей квартире. Как вы это объясните?

— Я наказана за свою доверчивость. И поделом. Он приходил сюда, этот прохвост, и… и чуть ли не падал в ноги. Есть у него лакейская привычка падать на колени, когда просит что-нибудь… У него дрожали руки, в глазах стояли слезы, он просил у меня ключ, и я всерьез испугалась, что если я ему этого ключа не дам, то он покончит с собой здесь, на ковре… А когда я дала ему ключ, то он устроил в моей квартире, простите, бордельеро, как сейчас говорят! Как я его ненавижу! Ведь то, что вы здесь, — это его заслуга, не так ли?

— Он утверждает, что валюту для продажи дали ему вы, — повторил Демин.

Ноздри у Равской трепетали от возмущения, грудь поднималась высоко и часто, сигарету она курила, не выпуская изо рта, по комнате ходила быстро и взволнованно. Но Демин, наблюдая за ней, заметил, как Равская, проходя мимо большого зеркала, не забывала быстро окидывать себя взглядом, как бы проверяя, достаточно ли она взволнована, в меру ли потеряла власть над собой.

— Послушайте! — Равская неожиданно остановилась перед Деминым. — Может быть, вы просто ошибаетесь?! Ведь не может этот кривоногий, пузатый, глупый и тщеславный человек настолько заинтересовать женщину, чтобы она согласилась сфотографироваться… Нет, я не верю в это!

И Равская обессиленно упала в кресло. Пепел от сигареты рассыпался по коленям, но, убедившись, что искры не прожгли ткань, она сделала вид, что ничего не заметила.

— Вы знакомы с Селивановой? — спросил Демин, помолчав.

— С кем? — равнодушно и устало проговорила Равская.

— Наташа Селиванова.

— Позвольте-позвольте… Что-то знакомое… Ах, да, вспомнила. Эта девушка учится в институте иностранных языков. Правда, языков она не знает, я не уверена, что она когда-нибудь будет их знать… Хотя, кто может сказать наверняка… Иногда я давала ей возможность заработать десятку-другую на переводах. Сама я работаю в рекламе, и мне бывает нужно кое-что перевести из иностранных журналов. Боже, что там переводить! Текст довольно простой — купите, возьмите, закажите… Конечно, после нее приходилось самой доводить, дорабатывать…

— Как вы с ней познакомились?

— Через Ларису. Ту самую, которую вы недавно здесь видели. Парикмахерша. Они живут где-то рядом… Хотя нет, парикмахерская, где работает Лариса, находится рядом с домом, где живет Селиванова. Кажется, так. Когда Лариса обмолвилась, что знакома с девушкой из института иностранных языков, я попросила свести нас… Вот, пожалуй, и все.

— Вы давно видели Селиванову?

— Месяц тому назад, может, больше…

— Зачем вы звонили ей сегодня утром?

— Простите?

— Я спросил — зачем вы звонили Селивановой сегодня утром?

— А вы уверены в том, что я звонила ей сегодня утром? — Равская снисходительно улыбнулась. Она готова была принять вызов, очевидно, уверенная в том, что уж с этой-то стороны ей ничего не грозит.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Вопрос? Какой?

— Я спросил у вас, зачем вы звонили Селивановой сегодня утром. Если вы не можете ответить сразу — подумайте, только не надо больше переспрашивать и тянуть время — это так скучно. Вы подумайте, и тогда отвечайте. А мы подождем. Если вы не хотите отвечать на этот вопрос, так и скажите — мол, на этот вопрос отвечать отказываюсь.

— Да нет, зачем же… Возможно, я звонила ей, но, честно говоря, не помню. Нет, сегодня утром я с ней не разговаривала. Знаете, как бывает… Садишься к телефону, болтаешь час-второй по десятку номеров — разве потом упомнишь, с кем говорила, с кем только хотела поговорить? Тем более если ничего существенного не сказано…

— Ночью тоже не было сказано ничего существенного? — спросил Демин, уверенный, что сейчас опять последует вопрос-уточнение. Равская все-таки отвечала грамотно, почти неуязвимо, но время после неожиданного вопроса ей требовалось.

— Простите, я не поняла?

— Подумайте. Мы подождем.

— Нет, я действительно не понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

— Я согласен с тем, что утром можно поговорить по телефону с десятком знакомых и тут же забыть об этом. Но когда говоришь с человеком в час ночи…

— Ребята, боюсь, что вы зря теряете время. Сегодня ночью я была слегка под хмельком, — она улыбнулась, как бы прося прощения. — Только не спрашивайте у меня, ради бога, где я была, с кем, что пила и что было потом… Звонила ли я Селивановой? Нет, не могу припомнить такого события прошлой ночи.

Кувакин сочувственно посмотрел на Демина и, даже, не сдержавшись, щелкнул языком — надо же, выскальзывает, и все тут. Квартира сорвалась, сумочкой тоже из колеи выбить не удалось, ночной звонок к Селивановой, похоже, не произвел никакого впечатления… Что там у Демина осталось?

— Уточним, — спокойно проговорил Демин. — Если я правильно понял, вы не отрицаете, что могли звонить Селивановой ночью и утром… Не отрицаете, но и не помните, так?

— Да… да, приблизительно.

— Запиши, Коля, эту фразу поточнее.

— Как, он все еще пишет? — удивилась Равская.

— Да, а потом вам под всеми страничками придется поставить свою подпись.

— А если я с чем-то не согласна?

— Со своими же словами? Разве вы говорили неправду? Но тогда в конце протокола напишете, с чем именно не согласны и как следует понимать то или иное ваше заявление.

— Знаете, ребята, у меня такое ощущение, будто я попала в мясорубку.

— Мясорубка — женского рода, — вставил Кувакин.

— Вы и это мое замечание записали?

— Нет, я записываю только то, что относится в делу, — Кувакин с такой откровенной неприязнью посмотрел в глаза Равской, что та на мгновение опешила и тут же обернулась к Демину, как бы прося защиты. А тот сидел в углу диванчика, и во всей его позе было бесконечное терпение, готовность выслушать все и до конца.

— Простите, я говорила, что тороплюсь и… Если у вас больше нет вопросов…

— Очень сожалею, — виновато улыбнулся Демин. — У меня еще несколько вопросов, весьма незначительных… Но если вы спешите, то завтра, к девяти ноль-ноль, вам, Ирина Андреевна, придется прийти в наше управление, — медленно проговорил Демин, прекрасно понимая, какое впечатление могут произвести эти безобидные слова. — Дежурный проведет вас в коридор, где расположен следственный отдел, а там вам каждый покажет двенадцатый кабинет, где вы найдете следователя товарища Демина, то есть меня. И мы продолжим наши игры, как вы недавно выразились.

— Задержание этого маразматика, этого подонка Татулина с женским косметическим кошельком у вас считается настолько важным делом, что этим занимается целая бригада следователей? — Равская откинулась в кресле и откровенно расхохоталась.

Поскольку ему больше ничего не оставалось, Демин c интересом посмотрел Равской в рот и, убедившись, что две трети зубов у нее золотые, удовлетворенно прикрыл глаза.

— Неужели у вас столь значительные успехи в борьбе с преступностью, что вы позволяете себе эту канитель с вызовами, допросами, очными ставками ради дела, которое и выеденного яйца не стоит? — Равская сквозь смех соболезнующе покачала головой.

— Отвечаю на ваш вопрос. Задержание гражданина Татулина для нас не очень важное дело. Говоря о важном деле, я имел в виду смерть Селивановой.

Равская не произнесла ни одного внятного слова. Только хриплый гортанный звук исторгся из ее раззолоченного рта, и она судорожно прикрыла его ладонями с ярко-красными ногтями, которые так напоминали падающие капли крови.

— Продолжим, — невозмутимо произнес Демин. Он наклонился вперед, поставив локти на колени и опустив голову, так что в поле его зрения остались только узоры ковра да лакированные туфли Равской на несуразно толстых подошвах. А ведь она, должно быть, невысокого роста, подумал он. И повторил: — Продолжим. Во время задержания гражданина Татулина, о котором вы отзываетесь столь неуважительно, в его сумочке, то есть в вашей сумочке, помимо тугриков-шмугриков, нашли написанный от руки курс иностранной валюты. Написан он на клочке газеты. Так вот…

— Ну нет! — вскочила Равская. — Со мной у вас этот номер не пройдет. Я не позволю, чтобы вы испытывали на мне свои профессиональные приемы допроса! Я не могу, вы слышите, не могу, узнав о смерти близкого мне человека, говорить как ни в чем не бывало о посторонних вещах!

— Очень хорошо, — сдержанно сказал Демин. — Вы не можете вспомнить о своих звонках к Селивановой, хотя и не отрицаете, что звонили ей, но в то же время она, оказывается, для вас близкий человек… Учтем. У вас были с ней деловые отношения, денежные отношения, но в то же время вы никак не могли вспомнить — кто же это такая… А узнав о ее смерти, вы вдруг разволновались, настолько прониклись к ней сочувствием, состраданием, что не можете говорить о посторонних вещах… Хорошо. Не будем говорить о посторонних вещах, будем говорить только о том, что имеет, как мне кажется, самое непосредственное отношение к смерти Селивановой. Вас это устраивает? Отлично. Продолжим. Коля, ты готов?

— Все в порядке, — ответил Кувакин.

— Поехали. Так вот, на клочке газеты, как я уже говорил, был написан курс иностранной валюты. Франки, доллары, гульдены… Чуть ли не дюжину различных валют нашли в сумочке у Татулина.

— Поздравляю вас, — холодно сказала Равская.

— Спасибо. Скажите, пожалуйста, Ирина Андреевна, как по-вашему, зачем человеку, занимающемуся перепродажей валюты, этот список с указанием, сколько рублей, к примеру, стоит тугрик, сколько франк, сколько крона?

— Понятия не имею!

— Я тоже, — улыбнулся Демин. — Остается предположить только одно — Татулин не часто занимался перепродажей, а валюту в таком разнообразии вообще, возможно, первый раз держал в руках. Татулин — опытный комиссионный спекулянт. В определенных кругах известен давно. Валюта — его новая специальность. Он ее только осваивал. И попался.

— Ближе к делу, — сказала Равская. — Я тороплюсь. У меня важные дела.

— А как же Селиванова? Вы уже забыли о ней? И потом, вряд ли у вас есть дела важнее собственной судьбы, — сказал Кувакин, не поднимая головы от протокола.

— По-моему, до сих пор мы обсуждали только судьбу Татулина.

— Только до сих пор, — сказал Демин. — Теперь мы перешли к вашей судьбе. Дело вот в чем — курс валют, о котором мы столько толкуем, написан вашей рукой. Как вы это объясняете?

— Вы уверены, что он написан именно моей рукой? — усмехнулась Равская. Но усмешка на этот раз не получилась. Только гримаса искривила ее лицо, и тяжелая нижняя челюсть как бы вышла из повиновения.

— Нет, я в этом не уверен, — беззаботно сказал Демин. — Я спросил на всякий случай, для протокола. Чтобы потом, во время суда, не возникло недоумения, чтобы всем стало ясно — разговор об этом был и ответ от вас получен в самом начале следствия. Вот и все. Остальное — мои предположения.

— А вы не злоупотребляете своим положением, вот так легко и бездумно выдвигая обвинения, которые ровным счетом ни на чем не держатся, ничем не обоснованы? Или это профессиональные шутки?

— Нет, Ирина Андреевна, это не шутки. Курс валют на газетном клочке написан своеобразным почерком — все буквы разной величины, какие-то остроголовые, а вся запись сделана грамотно с точки зрения машинописи — абзацы, отступления и так далее. Была в той записке еще одна особенность — автор не любит переносов и старается во что бы то ни стало втиснуть слово до конца строки. И последнее — запись сделана шариковой ручкой, красной пастой. Общий вид примерно вот такой… — Демин вынул блокнот и показал Равской страницу, на которой она совсем недавно изложила способ приготовления кофе.

— Боже, в какие руки я попала, — только и проговорила она.

— Продолжим? — спросил Демин. — Итак, повторяю, это только предположение. Но завтра в десять ноль-ноль на моем рабочем столе будет лежать заключение экспертов с печатями, научными выкладками, обоснованиями, подробным анализом характерных особенностей почерка и даже с химическим анализом пасты…

— Не утруждайте себя, — перебила Равская. — Все это я знаю. Но должна вас разочаровать… Не исключено, что тот клочок газеты, который вы нашли у Татулина, действительно написан мной… Около полутора лет назад мне как-то позвонил Татулин и спросил — нет ли у меня под рукой курса валют…

— А почему он решил, что у вас может быть такой курс?

— Потому что я подписывалась на «Известия», где эти данные публикуются, а он — на «Комсомолку», где эти данные не публикуются. Татулин обожает молодежные издания, и не только издания, как вы успели заметить. Вот и вся разгадка. Я написала ему все, что он просил, на первом попавшемся клочке бумаги. У вас, надеюсь, все?

— Да, пожалуй, все, — сказал Демин, поднимаясь. — Коля, дай, пожалуйста, Ирине Андреевне прочесть протокол.

Надев очки в тяжелой оправе, Равская откинулась в кресле и углубилась в чтение. Время от времени она с интересом взглядывала на Демина, на Кувакина, хмыкала, видимо, припоминая детали разговора, один раз вообще рассмеялась.

— У вас прекрасный стиль, — сказала она Кувакину, закончив читать. — Вы никогда не писали заметок в газету?

— Как же, писал, — охотно ответил Кувакин. — И сейчас иногда пописываю… Когда дело, которое я уже расследовал, рассмотрено судом и вынесен приговор… Иначе, Ирина Андреевна, нельзя — чтобы заметками не давить на судей, на народных заседателей… Понимаете?

— Вполне, — ответила Равская и жестом попросила у Демина ручку, не обращая внимания на ту, которую протягивал ей Кувакин. Этим она хотела поставить его, как говорится, на место. Ей не хотелось подписывать протокол той самой ручкой, которой этот протокол писался, а взять свою, с красной пастой, она тоже не решилась. Демин с любопытством ждал — что же будет дальше. Он сонно смотрел на ручку, протянутую Кувакиным, Равская нетерпеливо смотрела на Демина, а Кувакин с улыбкой наблюдал за Равской. Наконец она не выдержала. — Ах, простите, — проговорила она, вспыхнув. И, взяв у Кувакина дешевую, тридцатикопеечную ручку, подписала протокол.

— А теперь я прошу вас извинить за доставленное беспокойство, — Демин слегка поклонился. — Полагаю, мы еще встретимся.

— Позвольте, но вы ничего не рассказали мне о Селивановой? Что же с ней произошло?

— Она погибла. Обстоятельства только выясняю, — Демин развел руками. — Когда буду все знать… Думаю, к тому времени вы тоже будете все знать. Откровенно говоря, у меня и сейчас такое чувство, будто вы знаете гораздо больше меня.

— О, вы мне льстите, — улыбнулась Равская.

— Ничуть. Это было предположение.

— Или угроза?

— Как вам будет угодно. В конце концов, все зависит от вашей роли во всем этом деле.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что вам виднее — была ли это угроза, предположение или невинные слова на прощание. Вам виднее. Всего доброго.

Развернув машину, водитель поджидал их, склонившись на руль и тихонько посапывая. Но едва они расселись на заднем сиденье, он поднял голову.

— Про бутерброд вы, конечно, забыли?

— Знаешь, Володя, забыли. Прости великодушно. Было дело, угостили нас бутербродами, небольшими, правда. Понимаешь, вроде неудобно предложить человеку полновесный ломоть хлеба, приличный кусок колбасы, сытный обед или ужин… Мода. Так что мы не заметили даже, как и съели.

— Ладно. Я от вас ничего и не ждал… Куда ехать-то?

— Постоим, подождем. Отъезжай в конец переулка, под заснеженные деревья, и гаси свои сигнальные огни. Посидим минут десять-пятнадцать. Больше, наверно, не придется.

— Думаешь, выскочит? — спросил Кувакин.

— Не усидит.

— Усидит. Ей сейчас, наверно, по десятку телефонов позвонить надо, сигнал опасности передать.

— Не будет звонить. Побоится. Она уж небось думает, что и телефон ее прослушивается, и на пленку все записывается… Человек грамотный, детективов начиталась — две полки детективов, представляешь? Ошалеть можно. Из автомата звонить ей покажется надежнее. А скорее всего, лично по друзьям поедет. Натура активная, она не будет сидеть сложа руки. Судя по всему, ей есть кого предупредить, с кем столковаться… Опять же о Селивановой надо все выяснить… По-моему, серьезное дело намечается, а, Коля?

— Похоже на то… Слушай, а с газетой она выскользнула?

— Ничего подобного, — горделиво ответил Демин, — Окончательно влипла. Она писала на верхнем крае газеты, там больше свободного места, но именно там пишется дата выпуска. Собственно, самой даты нет, оборвана, но последняя цифра года есть, именно этого, текущего. А году-то всего второй месяц, понял? Смотри — оттепель, мокрый снег, вот-вот дождь пойдет… Другими словами, самое большее — полтора месяца назад написана эта записочка. А уж никак не полтора года назад, как пыталась уверить нас Равская.

— Валя, а тебе не кажется, что мы напрасно открыли перед ней свои карты?

— А какие карты мы открыли? — удивился Демин. — Про Татулина рассказали? Она и так знала, что он задержан, что ведется следствие. Сумочка? То, что сказала сегодня, она могла сказать и завтра. Хотя как раз завтра могла и не признаться, что это ее сумочка. Равская наделала кучу ошибок. Коля, она попросту не справилась с информацией, которую мы вывалили ей на голову. Она умеет себя вести, ее голыми руками не возьмешь, но она в панике. Пройдет не более десяти минут, и ты в этом убедишься. Еще какие карты мы открыли? Рассказали о смерти Селивановой? Да. Рассказали. И правильно сделали. Это был наш временный козырь, и хорошо, что мы успели его использовать. Арест Татулина почти не встревожил ее, она настолько чувствовала себя в безопасности, что даже на сегодняшний вечер назначала Селивановой свидание в «Интуристе» А теперь поняла, что сама по уши в трясине… Все правильно, Коля. Сумочка ее, записку написала она, во время очной ставки с жильцами квартиры, где жила Селиванова, она признается, что звонила ночью и утром… Нет, Равская офлажкована. Кстати, не забыть во время ее очной ставки с Татулиным вызвать конвоиров в кабинет, не то они растерзают друг друга. Володя, — обратился Демин к водителю, — свяжись, будь добр, с управлением.

Водитель пощелкал тумблерами, и машина сразу наполнилась таким разноголосьем, что казалось, невозможно не заблудиться, найти нужный голос, нужного человека.

— Говорит Тайфун, говорит Тайфун, — зычно сказал в трубку водитель. — Вызываю Буран.

— Буран слушает, буран на приеме, — тут же отозвался голос дежурного.

— Прошу, — водитель протянул трубку Демину.

— Дежурный? Это ты, Юра? Привет. Демин говорит. Демин. Юра, свяжи меня, будь добр, с шефом, если он еще на месте… Иван Константинович? Опять Демин. Равская позади. Да, проехали. Дала ценные показания. Зря торопились? А разве можно торопиться зря? Ладно, все понял. Меньше слов. Понял. Иван Константинович, надо бы двух оперативников по ее адресу. Только наблюдение. И за ней, и за квартирой. Да, основания есть. Да, серьезные. Прямой выход на Селиванову. Иван Константинович… Если вы не против, я бы хотел несколько продлить сегодня свой рабочий день… Кувакин тоже не торопится домой… Спасибо. Кабинетная работа начнется завтра. Да, прямо с утра. Есть строго следовать закону. Что? К черту!

В машине снова наступила тишина.

— А вот и она, — спокойно проговорил Демин.

Равская выбежала из-под арки и, обеспокоенно оглянувшись, быстро зашагала в сторону от оживленной, освещенной улицы — не глядя на дорогу, по лужам, наполненным тающим снегом.

— А вы знаете, ребята, — обеспокоенно сказал водитель, — она ведь к нам торопится. Разрази меня гром, если ошибаюсь. Что будем делать?

— Скажи, что занят, и весь разговор. А мы пригнемся, на заднем сиденье она нас не увидит.

Равская подбежала к машине, распахнула дверь.

— На Северную подбросишь?

— Занят, — лениво обронил водитель.

— Десятки хватит?

— Скукотища-то какая, — водитель зевнул. — Толкуешь людям, толкуешь — все без толку. Не понимают русского языка.

— Болван! — с явным наслаждением бросила Равская и, захлопнув дверцу, не оглядываясь, быстро пошла к перекрестку.

— Вылазьте, ребята, — добродушно сказал водитель. — Опасность миновала. Ездют тут всякие… Без вас десятку бы уж заработал… Смотрите, такси останавливает. Поехали, что ли?

— Поехали, — сказал Демин. — Здесь уже нечего делать. Видишь, Коля, на Северную собралась, решила проверить — не взяли ли мы ее «на пушку», сказав, что Селиванова погибла. Эта дама привыкла действовать наверняка.

— То есть как «на пушку»? — возмутился Кувакин. — Вроде того, что Селиванова жива, а мы, значит, в мертвые ее записали, чтоб Равскую распотешить?

— Меряет на свой аршин. И потом, согласись, поступает разумно. Если Равская в этом деле замешана, она, конечно же, хочет знать, насколько реальна опасность.

Кувакин напряженно всматривался вперед, боясь потерять такси из виду. Завидев светофор, он подавался вперед, впиваясь пальцами в спинку переднего сиденья, переводил дух, но ненадолго. Наконец водитель не выдержал.

— Ты, Коля, отдохни, — сказал он. — Все будет в порядке. Пока в гостях у нее был ты, ни в чем не оплошал, нет? И слава богу. А теперь моя очередь.

— Нырнет под красный свет, а потом ищи-свищи, — проворчал Кувакин.

— Авось, — беззаботно ответил водитель. — Да и приехали уже. За углом Северная.

Не ожидая полной остановки, Равская выскочила из такси, на ходу бросила за собой дверцу и бегом устремилась к тому самому дому, с которого Демин начинал утром расследование.

Такси оставалось на месте.

— Она попросила его подождать, — сказал водитель.

Демин вышел из машины и быстро направился к такси. Подойдя, он, не говоря ни слова, открыл дверцу и сел на переднее сиденье.

— Занят, — сказал таксист. — Пассажир сейчас подойдет.

— Знаю. Моя фамилия Демин. Следователь. Вот удостоверение.

— Не надо, на слово поверю. Такими вещами не шутят. Наверно, выдумки не хватает, — засмеялся пожилой таксист. — Но я не могу ехать, денег не взял с пассажирки.

— Повезешь ее и дальше. Только вот что… За углом заправочная станция. Задержись там минут на десять, а потом езжай, куда она скажет. Добро?

— Попробую. Но, по-моему, она торопится. По дороге все машины выматерила, которые на пути оказывались.

— Значит, договорились. Вон наша машина — серая «Волга»… Мы тоже у заправочной остановимся, только наверху. Как мигнем фарами — можешь ехать.

— Ну что ж, это даже интересно.

— Пока, — сказал Демин, выходя.

Равская пробыла в доме около семи минут. Вышла неторопливо, постояла под окном, видимо, прикидывая высоту. Потом снова направилась в дом, но тут же вернулась. С минуту постояла у такси, будто не решаясь сесть. Потом медленно открыла дверцу и, аккуратно подобрав полы длинной дубленки, села рядом с таксистом.

— Демин идет по следу! — зловеще сказал Демин, выходя из машины. Прыгая через ступеньки, он поднялся на пятый этаж и позвонил. Дверь открыла Вера Афанасьевна. Братья Пересоловы тоже оказались дома. Оба обеспокоенно вышли из своей комнаты.

— Добрый вечер! — приветствовал всех Демин. — Какие новости?

— Какие могут быть новости, — прошептала Сутарихина. — Сидим весь день да в пол смотрим. Вот те и все новости.

— А у тебя, Толя? — спросил Демин у младшего Пересолова.

— Сейчас, — сказал тот и пошел к себе в комнату.

— Вот только что заходила подружка Наташина, — начала рассказывать Сутарихина. — Веселая забежала, щебечет, смеется… А как узнала — побелела вся, если бы Толик не подхватил, тут бы на пол и ахнула… Воды выпила, кой-как с силами собралась и пошла бедная…

«Это ведь все сыграть надо!» — почти с восхищением подумал Демин.

— Больше никого не было?

— Нет, никого…

— Ты, бабка, чего же это следствие в заблуждение вводишь? — басом спросил старший Пересолов. — А про парня Наташкиного чего молчишь?

— Ох, и верно, — послушно согласилась Сутарихина. — Приходил парнишка, весь вежливый такой, обходительный, я его раньше и не видела вовсе… Где-то у них с Наташей встреча назначена была, а она не пришла… Вот он и забежал узнать, в чем дело… А как узнал… Ну что говорить — вот так весь день и бьем добрых людей по темечку.

— Звонков не было?

— Никто не звонил, — твердо сказал старший Пересолов. — Селивановой никто не звонил. Я весь день дома был. Только в магазин, правда, смотался, а я все время здесь. — Василий, поняв, что утром погорячился, явно поддабривался. — Лечились мы с Толькой сегодня.

— Вылечились?

— Ничего, поправились. Хоть снова начинай.

— А этот парнишка… Откуда он?

Анатолий вышел из комнаты и протянул Демину листок.

— Это его адрес и телефон, — сказал Василий.-j Вдруг, думаю, пригодится… Вот и велел Тольке все записать.

— Спасибо! — поблагодарил Демин. — Вот за это спасибо. Родина вас не забудет.

— Вот так-то! — крякнул Василий.

— Толик, а ты завтра заходи в управление. Повестку я тебе оформлю. И освобождение от работы.

— Может, и мне подойти? — спросил Василии.

— Ну что ж, не помешает. Приходите оба.

— Постараюсь, — сказал Анатолий.

— Толик, ты не понял. Не надо стараться. Надо прийти.

— Мал он еще, простоват, — пробасил Василий. — Вы, товарищ следователь, не беспокойтесь. Я ему все объясню. Придет.

— Эта подружка, которая только что забегала, ничего не спрашивала? — повернулся Демин к Сутарихиной.

— Да нет вроде… Только спросила, дома ли Наташа… А я тут же в рев. Толик ей и объяснил… Она глаза подкатила и затылком на стенку пошла. Во как…

— Надо же!

Едва Демин захлопнул за собой дверцу, как машина круто развернулась и понеслась в сторону заправочной станции.

— Все в порядке? — спросил Кувакин.

— Да, вполне. Оказывается, у мадам Равской еще хватило сил дать в квартире маленькую гастроль… В обморок падала, воды просила, глаза подкатывала — целый комплект выдала. Тоже, между прочим, кое-что говорит о человеке. Ведь ее никто не заставлял такие номера откалывать. Не гони, Володя, вниз не надо съезжать, остановись вон там, наверху…

— Стоят, — удовлетворенно сказал Кувакин.

— Вот здесь останавливай. Отлично. Теперь, Володя, приготовься. Как только таксист посмотрит в нашу сторону, мигни ему фарами. Давай! Порядок… Он заметил нас. Ну, теперь пристраивайся к нему в хвост и валяй.

— Рад стараться, — пробурчал водитель.

Судя по всему, Равская не торопилась. Пока таксист заправлял машину, она отошла в сторонку и стояла, глядя на светящиеся в снегопаде окна, проступающие контуры домов, на проносящиеся огни машин. И даже, когда таксист подъехал к ней и распахнул дверцу, она не торопилась садиться, видно, не решив еще, куда ей следует отправиться.

— Твой прогноз, Валя? — спросил Кувакин.

— Поездка у нее должна быть… сугубо деловая. Предупредить, договориться, устрашить кое-кого… Не одна работала.

Наконец такси выехало на проезжую часть. Водитель несколько раз мигнул подфарниками — мол, помню о вас, ребята, пристраивайтесь.

— А я знаю, куда она едет, — неожиданно сказал Демин. — В ресторан направляется. В тот самый куда велела Селивановой сегодня приходить. Не исключено, что выпивончик намечается.

— «Интурист»?

— Точно. Смотри, водитель перестраивается в правый ряд, значит, намечается остановка у тротуара… Так и есть.

Вокруг громадного стеклянного здания гостиницы светилось зарево. Выше пятого этажа отдельные окна уже не различались, только смутное сияние уходило высоко в небо. Такси остановилось у главного подъезда. В нескольких метрах причалила машина с Деминым и Кувакиным. Из такси никто не выходил. Прошла минута, вторая, третья…

— Может, мы ее прозевали? — забеспокоился Кувакин.

— Там она, — протянул водитель. — Там, — повторил он, не оборачиваясь.

— Думает, — сказал Демин. — Осторожная баба, эта Равская. Нам с ней еще возиться и возиться. Вот сидит она сейчас, смотрит в ветровое стекло и тасует, тасует, перебирает возможные поступки, решения, людей перебирает, нас с тобой, мы тоже в колоде, и столь презираемый ею Татулин, и уже мертвая Наташа Селиванова…

— Они трогаются, — сказал водитель.

— Подожди, Володя, — остановил его Демин. — Я выхожу. Пойду в ресторан. А ты, Коля, следуй за ней. Связь через дежурного. Докладывай сразу, как только будут новости. С Равской осторожнее. Не упустите. Всего.

Машина сорвалась с места и через секунду скрылась в снегопаде. Демин проводил ее взглядом и решительно направился к входу в ресторан.

Тускло мерцающий вестибюль, отделанный холодным серым мрамором, с низкими креслами, круглыми столиками, стойками всевозможных гостиничных служб, производил внушительное впечатление и напоминал скорее зал крупного аэропорта, а громкий разноязычный говор лишь дополнял это впечатление.

Гардеробщик мимоходом пренебрежительно посмотрел на Демина, его мокрую куртку взял брезгливо, двумя пальцами, номерок бросил на стойку небрежно, не глядя.

— Батя! — Демин поманил гардеробщика пальцем и, наклонившись к самому уху, спросил: — Президент уже здесь?

— Что?! — присел от неожиданности гардеробщик. — Какой… президент?

— А, так ты не в курсе, — разочарованно протянул Демин. И довольный, не торопясь, поднялся на второй этаж, где располагался ресторан с настолько большим залом, что его противоположная стена терялась в голубоватой дымке.

— Простите, — неожиданно возник перед Деминым метрдотель, — но у нас сегодня свободных мест, к сожалению, нет.

— С чем я вас и поздравляю, — улыбнулся Демин. Его почему-то привела в хорошее настроение вежливая нагловатость и какая-то стерильная опрятность этого полнеющего, лысеющего человека. — Давно здесь работаете?

— Да, — помолчав, ответил метрдотель. Что-то сразу изменилось во всем его облике. Прошла какая-то секунда, и перед Деминым стоял уже вполне нормальный человек, с которым можно было разговаривать. Опыт общения сразу дал себя знать — метрдотель после первых же слов Демина понял, что перед ним не обычный провинциал, от скуки забредший в столь экзотическое место, что с ним лучше вести себя осторожней. — Вам что-нибудь нужно узнать?

— Моя фамилия Демин. Следователь. Мы можем поговорить две-три минуты?

— Две-три можем.

— Как вас зовут?

— Евгений Федорович. Прошу сюда, — метрдотель отдернул неприметную штору и пропустил Демина в маленькую комнатку, где, кроме стола и двух стульев, ничего не было.

— Ваш кабинет?

— Можно и так сказать.

Демин сел, с силой потер ладонями лицо, словно хотел снять усталость, испытующе взглянул на метрдотеля. Потом вынул из кармана пачку фотографий и положил их на стол.

— Евгений Федорович, постоянных посетителей вы, надеюсь, знаете?

— Точнее сказать — могу узнать. А знать… Я не уверен, что знаю самого себя.

— Посмотрите, нет ли здесь ваших завсегдатаев? — Демин протянул пачку фотопортретов, среди которых были и Селиванова и Равская.

Метрдотель взял снимки, перебрал их, внимательно всматриваясь в каждое лицо, потом уверенно вынул портрет Равской и положил перед Деминым.

— Вот эта дама у нас иногда… бывает.

— Кто она?

— Понятия не имею.

— Ну, по вашей оценке — купчиха, выпивоха, деловой человек, потаскушка…

— Последнее, пожалуй, к истине ближе всего, — усмехнулся метрдотель. — Хотя я несколько раз наблюдал и сугубо деловые встречи этой дамы с нашими постояльцами, гостями «Интуриста». И вообще, насколько я заметил, она предпочитает любые дела, вы меня понимаете, иметь с иностранцами.

— Почему?

— Кошелек потолще, это, конечно, самое важное обстоятельство. А кроме того, они ничем не связаны, всегда свободны, на многие вещи смотрят проще, ищут приключений, связей. Там, где наш человек будет совеститься, искать слова, у них все отработано… Знаете, они более раскованы, более уверены в себе. Это естественно, приезжают в основном люди состоятельные, сделавшие карьеру, обеспечившие себя на годы вперед. Если я не ошибаюсь, именно с такими людьми она чувствует себя легко и просто. У нее с ними одна шкала ценностей, если можно так выразиться.

— Понимаю.

— Кстати, не исключено, что она сегодня будет здесь. Ее подружки, или товарки, не знаю даже как сказать, они уже здесь.

— Даже так… — Демин быстро взглянул на своего собеседника и, сцепив ладони, нахохлился.

Надо было срочно принимать решение. Если в зале собрались люди, которым Равская назначила встречу, значит… Что это значит? Она тоже должна быть здесь, она и приехала сюда десять минут назад, но не решилась войти… Конечно, фактор неожиданности иногда бывает очень важен, но… Но не будет ли оплошностью, если подойти к ним? Допросить их необходимо в любом случае. Лучше сегодня, чем завтра. И самое главное — до того, как с ними побеседует Равская. Да, завтра разговор может оказаться попросту бесполезным. Они будут подготовлены, запуганы, куплены — так ли уж важно, чем она их возьмет. Значит, сегодня? Сейчас? Сию минуту?

Демин медленно, все еще не приняв решения, поднял трубку телефона, раздумчиво покачал ее на руке…

— Выход в город через восьмерку, — подсказал метрдотель.

— Ну, что ж, попробуем через восьмерку. — Демин набрал номер, подождал несколько секунд и вдруг улыбнулся, услышав знакомый голос. — Иван Константинович, те ребята, которых я просил час назад… еще не выехали? Ах, уже… Нет, все хорошо. Надо бы еще двоих, Иван Константинович… На этот раз в ресторан «Интурист». Нет, ненадолго. Самое большое на час, но немедленно. Чего не бывает… Возможно задержание. Здесь, перед входом в ресторан, есть такой роскошный предбанник с креслами… Они не будут скучать… Публика интересная, разноязыкая, нарядная… Договорились. Всего. К черту! Идемте, — повернулся Демин к метрдотелю. — Покажите мне этих красоток.

Они вышли из-за шторы и остановились у колонны. Со стороны можно было подумать, что в ресторан пришел еще один посетитель и метрдотель осматривает зал, подыскивая ему место.

— Видите люстру? Вот сейчас я как раз смотрю на нее… А под ней столик, хорошо освещенный столик, за которым сидят три женщины… Видите? Стол еще не накрыт. Они только что пришли. Или же пока воздерживаются делать заказ… Скорее всего второе. Они всегда предпочитают, чтобы заказ для них делал кто-нибудь другой.

По ковровой дорожке Демин прошел в глубину зала. Столик, указанный метрдотелем, оказался небольшой, на четыре человека. За ним сидели три женщины. И еще один стул был приставлен — очевидно, ожидалось пять человек. Да, ведь Селиванова тоже приглашена, подумал Демин. Все правильно. Женщины были в париках, перед ними стояла бутылка сухого вина и какая-то холодная закуска. Оживленного разговора, когда собеседницам есть что рассказать друг другу, такого разговора не было. Чувствовалось, что собрались они вовсе не для того, чтобы повидаться.

— Прошу прощения, — Демин тронул спинку свободного стула. — Не возражаете?

— Занято, — не глядя на него, ответила женщина с крупным тяжелым лицом. Она была самая молодая из трех и, похоже, сильнее по характеру.

— Благодарю, — сказал Демин, присаживаясь.

Сел он основательно, поудобнее придвинул стул, руки положил на стол. С интересом, благожелательно посмотрел на женщин. Одна из них, та, что сидела справа, показалась ему знакомой, он взглянул на нее пристальнее и с трудом узнал парикмахершу, которую видел в квартире Равской. Она была почти неузнаваема. Седой парик, прищуренный, оценивающий взгляд, длинная сигарета во рту… Женщина тоже узнала Демина, сникла и сразу стала похожа на ту, которую он запомнил. Третья была наименее привлекательна — толстые, круглые очки, приплюснутый нос, низкий лоб с почти мужскими морщинами…

— Вы плохо слышите? — спросила женщина. — Здесь занято.

— Не надо, Зина, — сказала парикмахерша. Демин вспомнил, что ее зовут Лариса. — Этот товарищ по делу.

— Мы здесь все по делу, — улыбнулась третья.

— Галя! — предостерегающе прошептала Лариса. — Возьми себя в руки.

— Я предпочитаю, когда меня берут другие.

— Заткнись уже, наконец, — равнодушно сказала Зина и повернулась к Демину. — Ну, молодой человек, какие дела привели тебя в нашу компанию?

— Это товарищ… следователь, — поспешно вставила Лариса. — Если не ошибаюсь, мы с вами виделись час назад у Ирины Андреевны?

— Ошибаетесь. Мы виделись с вами два часа назад. Но это неважно. Давайте знакомиться… Моя фамилия Демин. Действительно следователь. Ну, а с вами я познакомился, пока вы разговаривали… Зина, Лариса и Галя. Верно? Отлично.

— Вы считаете, что мы вступили в конфликт с уголовным кодексом? — спросила Галя и почему-то привалилась грудью к столу.

— Не знаю, пока не знаю. Пока я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Наташи Селивановой. Если не ошибаюсь, я сейчас сижу на ее месте?

Демин решил сразу произнести эти слова, чувствуя, что так будет лучше всего. Если вытягивать какие-то сведения, спрашивать, настаивать на ответах и понимать, что они видят твою игру… А потом сказать о Селивановой… В этом будет что-то нечестное. А так одной фразой он сбивал с женщин налет пренебрежительности, деланной усталости, вечерней многообещающей истомы. Они сразу стали самими собой. И чуждыми, нелепыми сделались на них парики, ненужными оказались длинные с диковинной этикеткой сигареты и вся косметика на их лицах стала выглядеть некстати нанесенным гримом. Галя еще ниже припала к столу и в упор, неотрывно смотрела на Демина, ожидая от него новых слов, подтверждений, может быть, даже доказательств. Лариса, не шевельнувшись, продолжала сидеть, как сидела, только вдруг лицо ее стало серым. Первой пришла в себя Зина. Она полезла в сумочку, вынула зажигалку, прикурила.

— Это точно? — спросила она.

— Да. Я с утра этим занимаюсь.

— Что с Наташей? — тихо спросила Галя.

— Выбросилась из окна. Сегодня на рассвете. Умерла в «скорой помощи» по дороге в больницу.

— Что же будет, девочки?! — лицо Гали сморщилось и сделалось совсем приплюснутым. — Как же это, а? Ведь Наташка… Ну, девочки!

— Помолчи! — резко сказала Зина. — Чего же вы хотите от нас, товарищ следователь?

— Я хочу знать, почему она это сделала.

— Вы уверены, что мы знаем?

— Да, я в этом уверен. Глядя на вас, я даже подумал, что вы ожидали чего-то подобного, что-то последнее время зрело, приближалось, становилось почти неизбежным…

— Мы ничего не знаем! — тонко выкрикнула Галя.

— Не торопитесь так говорить, — сказал Демин тихо. — Так говорить можно только в том случае, — он посмотрел прямо в сверкающие стекла очков Гали, — если вы знаете за собой прямую вину в смерти Селивановой. Если вы довели ее до этого. Понимаете? Я чужой человек в вашей компании, я только сегодня начал знакомиться с вами и то не могу сказать, что ничего не знаю. Я уже знаю много, завтра буду знать еще больше. Следствие только началось. Оно будет тянуться еще неделю, может быть, месяц…

— Нас уже допрашивали! — опять выкрикнула Галя.

— Знаю. Знаю, кто допрашивал, читал ваши показания. Они не очень откровенны, но пусть это останется на вашей совести. Я хочу сказать о другом — когда вас допрашивали, Селиванова была жива. И речь шла не о смерти человека, речь шла о спекулянте Татулине. И только. И ваше, скажем, невинное лукавство во время следствия в конце концов не имело слишком большого значения. Сейчас речь о другом, — Демин посмотрел каждой женщине в глаза, задержал взгляд на бутылке с сухим вином, повертел в пальцах пачку с сигаретами… — Для начала скажу, что я уже побывал на запасной квартире гражданки Равской… Этот стульчик ее дожидается? Вряд ли она сегодня придет… Так вот о квартире… Видел ее, знаю, что вы там бываете, знаю с кем, зачем и так далее… Вы меня понимаете?

— Что же вы еще знаете? — поинтересовалась Зина.

— Знаю, например, зачем вы пришли сюда сегодня.

— Интересно! Я, например, понятия не имею! — Зина вызывающе посмотрела Демину в глаза.

— Я бы выразился так… Вы пришли сюда, чтобы забыться. И послушайте, — сказал Демин с горечью, — не мое дело говорить вам правильные слова, которых вы терпеть не можете, так же, как и я… Все правильные слова вы сами себе скажете. Не сегодня, так завтра, послезавтра. Через год. Скажете. Не об этом речь… Человек погиб. Человек был доведен до той безнадежности, когда прыжок из окна, когда смерть кажется избавлением… Красивая девушка, вроде все складывается неплохо, а она головой в асфальт. Почему? Неужели вот эта красивая жизнь так ей поперек горла стала? Простите меня, Лариса, Зина, Галя… но и вы не кажетесь мне очень счастливыми, и я не стал бы спорить, что у вас никогда не было таких отчаянных мыслей, какая пришла в голову Селивановой сегодня утром… Разговор у нас с вами предварительный, неофициальный разговор.

— Будут и официальные?

— Обязательно. И не один. В ближайший месяц мы с вами очень хорошо познакомимся. Если вы не против, начнем сегодня же… Я вам покажу свой маленький, не очень уютный кабинетик… Покажу вам ваши фотографии, которые Татулин сделал…

— Как Татулин? — удивилась Зина. — При чем он здесь? Он меня никогда не снимал…

— Снимал, — грустно сказал Демин. — И не один раз, и не только вас, — он улыбнулся неожиданной рифме. — А снимал на квартире Равской — ведь там вы обычно заканчивали веселые вечера?

— Ну? — сказала Галя. — Что из этого?

— Так вот, пока вы здесь прощальные тосты произносили, на посошок рюмочки опрокидывали с новыми знакомыми, Татулин уже там пленку в аппарат заряжал и в каморку прятался. Видели там в комнате маленькую каморку со слуховым окном? Через это окошко он вас и щелкал. Конечно, выбирал самые интересные моменты.

— Боже! — Лариса схватилась за лицо.

— А может, ошибка? Может, все это так… Наговоры? — какая-то затаенная надежда прозвучала в голосе Гали, чуть ли не мольба — скажите, мол, ради бога, что все это шутка, недоразумение.

— Снимки найдены при обыске у Татулина, — бесстрастно сказал Демин. — Они сейчас подшиты в деле.

— И там… м-мы? — спросила Галя.

— Да.

— Стыд-то какой, — с трудом проговорила Лариса. — Какой стыд! А ведь нам-то, нам она всегда говорила, что давайте, мол, подружки, повеселимся, давайте, подружки, отвлечемся… Веселились, гуляли… Потом к ней ехали… Утром на такси давала…

— Много? — спросил Демин

— Тридцатку.

— Многовато… Вам не кажется?

— Это ведь только говорится так — такси… А на самом деле… — Галя замолчала.

— Боже-боже! — стонала Лариса.

— Да хватит тебе! Противно! — жестко сказала Зина. — Распустила июни! Все ты знала. Все прекрасно знала. С самого начала. Просто тешилась дурацкой надеждой, что все это вроде шуточки, невинные пьяночки, что никто никогда не назовет эти вещи своими именами. Вот и весь нехитрый расчет. Мол, стыдно, когда люди знают, а когда все в тайне, то и стыдиться нечего. Сама же говорила мне, что тридцать рублей на дороге не валяются… Говорила? Ну отвечай, говорила? Наташка в морге, а ты здесь комедию ломаешь?! А если парнишка твой, восьмиклассник, узнает, ты не выбросишься в окно? Ну? Так и будешь тютю-матютю разыгрывать? Наташка мне рассказывала, как Равская ее обмишулила, — Зина повернулась к Демину. — Подсунула ей какую-то работу бросовую на две-три десятки, потом предложила эти же десятки обмыть. Наташка до того времени никогда не пила, быстро опьянела, к ним подсели какие-то итальянцы с тонкими усиками, заказали шампанского, потом поехали в эту конюшню… Наташка еще там хотела в окно сигануть, когда проснулась утром на заблеванном лежаке…

— А зачем вообще Равской понадобилась Селиванова? — спросил Демин.

— Наташка английский знала неплохо… А в этом ресторане на русском редко с кем можно договориться. И потом, она была молодая, красивая, всегда кто-нибудь подсядет.

— А с вами как было?

— Со мной еще проще. Застолье, танцы, машины по ночной Москве, опять эта вонючая конюшня… Ну что сказать — напилась я крепко… Равская ведь не пьет. У нее, видите ли, печень. Ей, видите ли, нельзя. Ей вредно. А нам полезно. Ну, не успели войти, а она мне и бросает… Чего, дескать, стоишь, иди раздевайся!

— Так и сказала?

— Так и сказала. Эти слова до сих пор во мне, как заноза, торчат. Что, говорит, тридцать рублей не хочешь заработать? А у меня, конечно, веселое настроение, все нипочем, море по колено и так далее. А потом было утро, похмелье, была неделя, когда не знала, куда деться…

— Потом все повторилось?

— Повторилось, — кивнула Зина. — Даже сама не знаю как… с парнем встречалась — разругались, нового не было… Самой вот-вот тридцать, а бабе тридцать, это больше, чем мужику сорок. В общем, жизнь показалась конченой, а тут опять Ирусик звонит, это мы так между собой Равскую называем, так вот, звонит и на бабью долю жалуется, давай, говорит, кутнем и всем им покажем, пусть, дескать, все они знают… Ну, а когда кутнули и я прихожу к ней в соседнюю комнату — они лиры пересчитывают — не обманули ли гости дорогие…

— И тридцатку на такси?

— Да, отвалила она мне тридцать целковых.

— А лиры куда девала?

— У нее же этот прихвостень… Татулин. Он и сбывал… А о снимках я знала. Лариске не говорила, Гале тоже, Наташке вообще… У меня с Ирусиком быстро дело до снимков дошло. Сумасшедший случай — подружилась я с французом… в один из наших вечеров. Причем всерьез, о женитьбе разговоры вели… Он в Москве при какой-то комиссии по торговле… Но это неважно. С Ирусиком я встречаться перестала. Ни к чему. И кутежи ее, и пьянки даровые, и ухажеры с лакированными ногтями — все это мне уже было ни к чему. И что вы думаете — находит меня. Издалека начинает, как обычно… Иезуитские манеры. На долю бабью жалуется, дескать, забыться хочется и… с собой кличет. Я отказываюсь. Она настаивает. Я вешаю трубку. Она приезжает. И когда все доводы кончаются, вынимает из сумочки снимочек… Видела я себя. Вы тоже, наверно, видели? Ничего, похожа. Снимок, конечно, я порвала, а она вынимает второй, точно такой же… Тогда и говорит, что давай, девка, наноси штукатурку на физиономию — поехали. А не то через день твой француз получит очень любопытную поздравительную открытку… И я пошла. Пошла. Но если мне сейчас дадут автомат, — голос Зины стал тише, глаза сузились, — а вон к той стенке поставят Ирусика и скажут — хочешь стреляй, а не хочешь не стреляй… Всю обойму. Вы слышите?! — она приблизила крупное свое лицо к Демину. — Всю обойму до последнего патрона выпущу. И ни слова не скажу. Нет слов. И от нее ни слова не хочу услышать. Ни слова.

— Зина, почему Селиванова покончила с собой?

— До снимков дело дошло. И вся недолга. Снимочек ей Ирусик показала… Или сказала, что есть такой. Девчонка и есть девчонка… Много ли ей надо… Слишком уж наряды она любила — этим и купила ее Ирусик. Наверно, бывает в жизни каждой бабы, когда кажется, что наряды — это очень важно… Вот в это время и повстречала Наташка нашу мадам.

— А что за человек — Равская?

— Послушайте, товарищ… Я еще могу вас так называть? После всего, что мы вам рассказали о ней, спрашивать, что она за человек, непрофессионально.

— Вообще-то да, — смутился Демин. — Тут вы меня подсекли. Тем более что я имел честь быть у нее дома, беседовали, кофий пили…

— Неужели угостила? — изумилась Лариса.

— Что, на нее непохоже?

— О чем вы говорите! Чтобы она хоть раз за такси заплатила, за троллейбус… Да ни в жизнь! В кафе с ней зайдешь, она же и затащит, выпьешь стакан какой-нибудь бурды с кренделем — Ирусик торопится побыстрее все в себя запихнуть — и шасть в туалет. А ты расплачивайся. Ну, раз сошло, второй раз, а потом даже интересно стало… Ведь речь-то идет о какой-нибудь рублевке! И вот сидишь, пьешь этот так называемый кофе и наблюдаешь, как она давится, обжигается, чтоб быстрее закончить…

— Я однажды опыт провела, — улыбнулась Зина не без гордости. — Зашли мы в какую-то кафешку, взяли по стакану уж не помню чего, я вообще пить не стала. Сделала вид, что хочу по своим делам выйти. Так что вы думаете — бедный Ирусик схватила несчастный пряник, сунула его куда-то чуть ли не под мышку и успела все-таки раньше меня в уборную шастануть. Я за ней. Вхожу, а она у зеркала скучает, сигаретку в пальцах мнет… Надо понимать, дожидается, пока я расплачусь… Такой человек наша Ирусик. А вот и она…

По проходу между столами быстро и растревоженно шла Равская в брюках и пушистом свитере, с сумочкой под мышкой. Когда она подошла к столику, Демин оказался сидящим к ней спиной, но едва он обернулся, привстал, предлагая сесть, Равская отшатнулась от него, как от чего-то совершенно невозможного, кошмарного. Демин, просто не мог не заметить, как судорожно дернулась ее рука, прижимая к себе сумочку.

— Садитесь, Ирина Андреевна, прошу вас, — Демин учтиво улыбнулся и так предупредительно подвинул к ней свободный стул, что Равская не могла не сесть. Она уже взяла себя в руки и выглядела как обычно, уверенной, ироничной, снисходительной.

— Я смотрю, вы всерьез заинтересовались… моим окружением? — она поощрительно улыбнулась, хотела было поставить сумку на стол, но та оказалась слишком велика, и Равская, отодвинув штору у окна, пристроила сумку на подоконник. Прищурившись от сигаретного дыма, она игриво посмотрела на Демина. — Мне кажется, вы хотите что-то сказать?

— Не сидеть же нам молча, уж коли мы встретились столь неожиданно в столь неожиданном месте, — усмехнулся Демин. — Ирина Андреевна, если не ошибаюсь, я сижу как раз на том месте, где должна была сидеть Селиванова?

— Селиванова? Ах, вы об этой бедной девочке… По-моему, она как-то была здесь, Зина, ты не помнишь?

— Кажется, была, — ответила Зина.

Демин поразился происшедшей в ней перемене. Рядом с Равской она явно присмирела. Было ясно, что Равская крепко держала их в руках, с каждой из женщин она встретилась взглядом и каждой будто отдала молчаливый приказ — молчите, будьте осторожны, не болтайте лишнего. Только что за столом все были равноправными собеседниками. Даже Галя, которая и обронила-то два-три слова. Теперь же и Зина, и Лариса, и Галя как бы отодвинулись, и за столом остались двое — Равская и Демин. Он понял, что предстоит нелегкая задача подавить властность Равской, показать женщинам ее уязвимость, показать, что за ее уверенностью нет ничего, кроме апломба. Демин осторожно посмотрел в сторону выхода и удовлетворенно опустил глаза. Он увидел Кувакина. В глубине вестибюля мелькнула милицейская форма. Значит, все в порядке.

— Я смотрю, вы все никак не соберетесь рассказать нам что-нибудь интересное. — Равская вызывающе посмотрела на Демина. — Тогда я, пожалуй, воспользуюсь этой маленькой заминкой и схожу приведу себя в порядок. С дамами вы уже познакомились, скучать, надеюсь, не будете.

Равская поднялась, одернула свитер, смахнула с него невидимую пылинку, протянула руку к сумке. И мгновенно, за какую-то секунду побледнела, увидев, что сумку взял с подоконника Демин.

— Вы хотите поухаживать за мной? — улыбнулась Равская. — С вашей стороны это очень мило!

Демин не мог не отдать должное ее самообладанию. Совершенно серое под косметикой лицо, серые перламутровые губы, судорожно пульсирующая жилка на шее и непосредственная, может быть, даже обворожительная улыбка.

— Нет, сегодня мне не до ухаживаний, — ответил Демин. — Просто я хочу посмотреть, что у вас в сумочке.

— Вы имеете на это право?

— Да.

— Право сильного?

— Как вам угодно.

— Ну что ж, валяйте, — со вкусом произнесла последнее слово Равская, — благородный потрошитель женских сумочек… Я сейчас.

И, резко поднявшись, она пошла по проходу между столиками. Равская шла чуть быстрее, чем требовалось. Впрочем, это можно было объяснить ее раздраженным состоянием.

— Ирина Андреевна!

Но Равская, лишь обернувшись на секунду, сделала успокаивающий жест. Мол, не беспокойтесь, я через несколько минут вернусь. Она остановилась метра за три до стеклянных дверей — за ними, сложив руки за спиной, стоял Кувакин. Равская несколько мгновений молча, исподлобья рассматривала его улыбающееся лицо, потом повернулась и пошла к столику. Решительно села. Зло посмотрела на Демина.

— Как это понимать? — спросила она.

— Что вы имеете в виду? — вскинул брови Демин.

— Там стоит ваш помощник…

— Коля? Что же вы не позвали его? — Демин поднялся и махнул Кувакину рукой, приглашая подойти. — Коля, — сказал он, когда Кувакин приблизился, — будь добр, скажи метрдотелю, вон тому, пусть подаст нам… несколько листов стандартной бумаги. Будем составлять акт. Ирина Андреевна, это ваша сумочка?

— Какая? Эта? С чего вы взяли? Она стояла на подоконнике… может быть, кто-то забыл ее?

Демин вынул из сумочки плотный, перевязанный пакет и, отогнув надорванный клочок бумаги, показал Равской пачку денег.

— И вы так легко отказываетесь от всего этого? — спросил он. — Пока вы ходили здороваться с моим другом, я позволил себе полюбопытствовать — что же в вашей сумочке… Вот эти женщины готовы подтвердить, что сумочка эта ваша, что пакет лежал в сумочке, что в пакете оказались деньги, причем не наши какие-то деньги…

— Зина! — негодующе воскликнула Равская. — Что он говорит?! Он склоняет вас к оговору! Это же преступление! Ну, знаете… — Равская, словно бы не в силах сдержать гнев, оглянулась по сторонам. — Я достаточно наслышана о ваших методах, но чтобы вот так, нагло, бесцеремонно, в полном противоречии с законом, с правами человека…

Зина молчала, и ни одна жилка не дрогнула на ее лице. Она неотрывно смотрела на Равскую, прямо в глаза, может быть, только сейчас поняв ее до конца.

Метрдотель принес несколько листков бумаги, Кувакин взял свободный стул у соседнего столика и присел рядом с Деминым.

— Я протестую! — звеняще сказала Равская, гораздо громче, нежели требовалось. — Я надеюсь, что все происходящее здесь станет известным вашему начальству.

— Безусловно, — негромко ответил Демин, вынимая ручку и придвигая к себе листки бумаги.

— Я хочу предупредить вас, — уже кричала Равская, — что все станет известным не только вашему начальству, но и многим другим людям, над которыми ваше начальство не властно! — она оглянулась по сторонам, как бы призывая в свидетели разноязычную ресторанную толпу. — Зина! Ты слышишь!

— Я слышу, Ирусик, я не глухая.

— И ты подпишешь эту заведомо беспардонную ложь?!

— Ну, а как же, Ирусик?

— Но ведь тем самым ты подпишешь приговор самой себе! Ты себя в тюрьму сажаешь! И их тоже! — Равская кивнула на притихших Ларису и Галю.

— Нет, Ирусик. Мы вели себя некрасиво, может быть, мы вели себя непорядочно. Но это все. Если судья найдет нужным, он пожурит нас за безнравственность… И наверно, будет прав. А что касается тюрьмы, то похоже на то, что сядешь ты. И я очень этому рада, Ирусик. Сумочка принадлежит тебе, мы все ее очень хорошо знаем.

— И вы?! — угрожающе спросила Равская, исподлобья глянув на Ларису и Галю. — И вы подпишете?!

— И мы, — пролепетала Лариса.

— Если вы позволите, я вставлю два слова в вашу оживленную беседу, — сказал Кувакин. — Дело в том, что за ложные показания, за отказ от показаний человек привлекается к уголовной ответственности. А вас, Ирина Андреевна, я прошу вести себя скромнее в общественном месте. Так, как вы ведете себя дома, — позволил себе улыбнуться Кувакин.

— Да, подпишем! — тонко пискнула Галя. — И не смотрите на нас так, Ирина Андреевна! Вмешиваться в ваши дела, отвечать за ваши дела мы не хотим! Знаете, своя рубашка…

— Какая своя рубашка! — оборвала ее Равская. — С каких это пор у тебя появилась своя рубашка?! С тех пор, как я решила помочь тебе, дуре! Ведь ты же мужнины майки донашивала! И они тебе были очень к лицу!

— Да! Мужнины майки! — согласилась Галя, и из ее глаз тут же свободно потекли слезы. — Правильно… Мужнины майки… Но я бы отдала все ваши вонючие рубашки за одну его майку… Потому что… потому что, когда я донашивала майки, у меня был муж… Лучше донашивать его майки, чем ваши рубашки!

— Ложь, обман и наглое попрание прав гражданина, — четко произнесла Равская.

— Вот здесь, пожалуйста, — Демин придвинул к Зине лист бумаги с актом об изъятии валюты у Равской. Зина подписала и протянула акт Ларисе, которая почти с ужасом смотрела на Равскую.

— Лорка! — Зина требовательно посмотрела на подругу. — Возьми ручку. Ты же не будешь пальцем писать!

Последней, морщась и всхлипывая, поставила свою подпись Галя.

— Ну что ж, — Демин окинул взглядом женщин, — вас всех я попрошу одеться и проследовать к машине. Закончим этот вечер у нас, — он улыбнулся. — Я постараюсь быть гостеприимным.

— Как? На ночь глядя?! — воскликнула Равская.

— А что касается вас, Ирина Андреевна, то… Вам, по всей видимости, придется не только проследовать в управление, но и на некоторое время задержаться там.

— Надолго, позвольте узнать?

— Пока не закончится следствие.

— А потом?

— Вашу дальнейшую судьбу решит суд.

— В чем же, интересно узнать, я обвиняюсь?

— Валютные операции. Кроме того, вы виновны, и я постараюсь это доказать, в смерти Селивановой. И, наконец, вы склоняли не очень устойчивых в моральном отношении людей к легкомысленному поведению, скажем так.

— Это преступление?

— Да, если вы делали это с целью получить выгоду. И вы ее получали.

— Это надо доказать.

— Буду стараться, Ирина Андреевна, буду стараться. Евгений Федорович, — повернулся Демин к метрдотелю, — вы не сможете нам такси организовать? А то, боюсь, мы все в одну машину не поместимся.

— Нет ничего проще.

В здании было уже пусто. Только дежурный сидел за стеклянной перегородкой, склонившись над пультом с лампочками, кнопками, рычажками. Демин, не останавливаясь, кивнул ему и быстро направился к себе в кабинет, увлекая за собой четырех женщин. Допросить их надо было сегодня, хотя бы наскоро, записать основные показания. Уточнить, снова вернуться к деталям можно и завтра, послезавтра, через неделю. Потом будут и подробные допросы, и очные ставки друг с другом, с томящимся в Бутырке Татулиным, кто знает, возможно, появятся новые действующие лица, но это все будет потом.

Демин открыл дверь своего кабинетика, распахнул ее пошире, пропустил всех вперед, сам вошел последним.

— Прошу садиться, граждане дорогие. У меня не столь просторно, как в ресторане, но что делать! Да, можете пока раздеться, вешалка за тем шкафом… Она, правда, не рассчитана на такое количество гостей, но ничего, для пользы дела потерпит.

— Вешалка, может быть, и потерпит, — передернула плечами Равская. — Будем ли мы терпеть… Я, например, не намерена. Надеюсь, извинения вам придется принести раньше, чем…

В кабинет вошел Кувакин.

— Валя, там парнишка тебя спрашивает… О Селивановой что-то толкует. Нужен мне, говорит, следователь, который занимается Селивановой.

— Он что, из этой же компании?

— Вряд ли… Непохоже.

— Тащи его сюда, чего ему там одному скучать.

Через минуту в дверь осторожно протиснулся длинный тощий парень с загнанными, красными глазами. В руках он держал мокрую кроличью шапку, с пальто капала вода — нужно было не один час ходить в такую погоду, чтобы довести его до такого состояния.

— Проходите, — сказал Демин. — Давайте знакомиться. Моя фамилия — Демин. Мне сказали, вы искали меня. В чем дело?

— Понимаете… — парень оглянулся, посмотрел на женщин, не решаясь заговорить при них. Встретившись глазами с Равской, он нахмурился, будто вспоминал что-то, потом кивнул, негромко поздоровался. — Простите, я вас сразу не узнал, — добавил он.

— А я тебя и сейчас не узнаю, — ответила Равская.

— Ну как же… Помните, нас Наташа познакомила… Мы случайно на улице встретились… Помните?

— Обознались, молодой человек.

— Позвольте, Ирина Андреевна, — вмешался Демин, — разве вы не знали Наташу?

— Не знаю, о какой Наташе он говорит.

— О Селивановой, — ничего не понимая, сказал парень.

— Не помню столь приятного факта в своей биографии, как знакомство с этим молодым человеком. — Равская отвернулась.

— Ну это уже неважно, — сказал Демин. — Коля, ты заполняй пока бланки, а я с товарищем потолкую в коридоре.

Они вышли, сели на жесткую деревянную скамью недалеко от дежурного. Гулкий пустой коридор, освещенный несколькими маленькими лампочками, казался длинным и угрюмым. Воняло хлоркой, сыростью, мокрыми досками пола — видно, уборщица была совсем недавно.

— Как тебя зовут? — начал Демин.

— Костя. Костя Гладышев. Понимаете… Я был в квартире, где жила Наташа, и мне сказали… В общем, мне все сказали… Там у нее сосед, Анатолием зовут… Он наказал, чтобы я обязательно к вам подошел… Сказал, будто вы расследуете это дело… А раньше я не мог… Не мог, и все.

— Понимаю. Раньше меня здесь и не было. Молодец, что пришел. Как ты думаешь, почему Наташа так поступила?

— Понятия не имею! Никаких причин! Может быть, вы знаете? Скажите, почему именно она?! Мало ли людей, которым просто необходимо покончить с собой, чтобы хоть что-нибудь сделать полезное для людей!

— Ну, ты, Костя, даешь! — крякнул Демин. — Спрашиваешь, почему именно она… Видишь ли, дело в том, что не только она… Те дамы, которых ты видел в кабинете, все эти солидные, ухоженные дамы каждый день немного кончали с собой, если можно так выразиться. Все они самоубийцы. Правда, я не уверен, что они знают об этом. И твоя знакомая, с которой ты поздоровался, тоже самоубийца. Она пошла на самоубийство, надеясь на этом хорошо заработать. Да еще и других с собой потащила. Организовала этакое коллективное мероприятие. А Наташа твоя все приняла слишком всерьез…

— Они продавали себя? — спросил Костя отрешенно.

— И это было. А теперь продают друг друга. Конечно, не повстречай они эту мадам, все было бы иначе, они жили бы другой жизнью. Вряд ли они были бы счастливы, да их и сейчас счастливыми не назовешь, но жизнь у них была бы иной… И Наташа твоя была бы жива… А с другой стороны… они сами виноваты. Клюнуть на такую дешевку! Соблазниться даровой выпивкой, закуской, манерами потасканных заморских кавалеров…

— И Наташа?

— Нет, с ней было иначе. И проще, и сложнее. Ее обманули. Небольшая провокация, немного шантажа… А когда Наташа спохватилась, было поздно… Скажи, последнее время она ни на что не жаловалась, ничто не угнетало ее?

— Знаете, что-то было… Говорим, смеемся, а она вдруг сникнет вся, будто вспомнит что-то неприятное… Потом рукой махнет, как отмахнется от чего-то, и опять все нормально… Но, наверно, и про меня такое можно сказать… когда со мной что-то случится, когда я… погибну, к примеру.

— Не торопись, Костя, не надо. Как она тебя познакомила с этой дамой? Когда? Где?

— Месяца три назад мы ее случайно на улице встретили… Я забыл, как ее зовут… Наташа ее Щукой назвала.

— Как?

— Щукой. Я понимаю, это несерьезно…

— Боюсь, что это очень серьезно. Где-то я сегодня слышал это слово… Щука… Надо же — забыл. А разговор был… Скажи, а как именно, с каким выражением она ее Щукой назвала?

— Ну, мы шли по улице, Наташа увидела ее метров за тридцать… И говорит… Надо же, говорит, со Щукой встретились… Ей это неприятно было. И положение возникло странное… Она меня никак не представила, ее тоже никак не назвала… Только по имени-отчеству.

— Надо же — Щука, — пробормотал Демин. — Кто же мне сегодня говорил о Щуке… Ну, ладно, пошли, я посажу тебя в отдельной комнате, и ты все, не торопясь, изложишь. Опиши встречу с этой дамой, как к ней отнеслась Наташа, как она ее назвала… В общем — все. И как можно подробнее. Заходи сюда. Садись. Вот тебе бумага, ручка — пиши. В конце не забудь указать свои координаты. Кто ты, что ты, где живешь, чем занимаешься, адрес, телефон. Добро? Я зайду через полчаса. Без меня не уходи.

В кабинете Демина царило гнетущее молчание. Он прошел на свое место, сел, достал бланки допроса, по очереди осмотрел всех, будто проверял наличие явившихся.

— Равскую попрошу остаться, остальным придется выйти в коридор. Там есть скамейка, располагайтесь. Итак, Ирина Андреевна, продолжим наши игры.

— Игры, говорите? — Равская недобро усмехнулась. — Я смотрю, вы привыкли играть человеческими судьбами… Для вас это, оказывается, игры… А ведь я в суд подам. И вам придется отвечать.

— Хорошо. Отвечу. А сейчас, пожалуйста, ответьте мне…

— И не подумаю. Только в присутствии адвоката.

— Адвоката? Это вы, наверно, в кино видели, в зарубежных детективах?

— А у нас такое невозможно? Только у них задержанный может требовать адвоката? А здесь, получается, можно хватать людей среди ночи и допрашивать сколько вздумается?

— Мелко гребете, Ирина Андреевна. Этим вы меня не обидите. Вас задержали не среди ночи, а вечером, вовсе не поздним вечером. Просто сейчас рано темнеет. Опять же низкие тучи, снегопад, метель… Приятная такая весенняя метель… Кроме того, это позволяется законом, когда допрос, задержание имеют срочный характер, когда требуется предотвратить дальнейшие преступные действия или же когда оставление преступника на свободе даст ему возможность уничтожить следы своей незаконной деятельности. Видите, я даже статью процитировал. И не забывайте, что вас задержали с солидным количеством иностранной валюты, — Демин кивнул на сумочку. — О чем составлен соответствующий акт. А что касается адвоката — это ваше право. Но чуть позже. Ведь адвокат вам нужен для того, чтобы ловчее ответить на вопросы следствия? Верно? Да, Коля, — обратился Демин к Кувакину, — тебе ничего не говорит такое слово — щука?

— Щука? Постой-постой… Насколько мне известно, с некоторых пор появилась на нашем горизонте ловкая валютчица. Якобы ее кличка — Щука. Мы знаем некоторых ее клиентов, знаем кое-какие ее приемы… Но сама она пока остается неуловимой.

— Коля, она перестала быть неуловимой.

— Ты хочешь сказать…

— Коля, она перед тобой.

— Ирина Андреевна! — непосредственно воскликнул Кувакин. — Неужели он говорит правду?

— Да, — протянул Демин соболезнующе, — напрасно вы, Ирина Андреевна, не отпустили Селиванову… Конечно, знание языков в вашем деле было очень полезно, но Селиванова знала не только языки, она знала вашу кличку… Эти вряд ли знают, — Демин кивнул на дверь.

Равская поднялась, сунула руки в карманы распахнутой дубленки, прошлась в раздумье по кабинету, глядя в пол, постояла у окна, вернулась к двери и наконец остановилась перед Деминым. Взгляд у нее был несколько оценивающий, будто она стояла перед прилавком магазина и прикидывала — не слишком ли дорога вещь, которая ей приглянулась? Не таясь, окинула взглядом одежду Демина, посмотрела на помятый дешевенький пиджачишко Кувакина, судя по всему, купленный случайно, по дешевке. И Демин неожиданно для себя втянул ноги под стол, чтобы спрятать свои размокшие туфли. Его жест не скрылся от Равской, и она снисходительно улыбнулась.

— По тысяче каждому, — сказала она четко и негромко.

— Не понял?

— Тогда по две. Каждому. Годится?

— Это вы нам предлагаете? — спросил Демин. — А за что?

— Две вещи, — спокойно сказала Равская. — Первое. Вы должны опустить в унитаз содержимое моей сумочки. Или взять себе. Дело ваше. И второе — вы не слышали этого слова… Щука. В остальном честно выполняйте свой гражданский долг. Я готова ответить и за смерть Селивановой. Разумеется, в той степени моральной вины, которая лежит на мне, как на человеке, старшем по возрасту, который должен был уберечь ее от необдуманного шага. И за то, что организовывала приятные вечера для этих застарелых дев, — она презрительно кивнула в сторону двери, в которую недавно вышли Лариса, Зина и Галя.

— А за снимки? — спросил Демин.

— За снимки пусть отвечает тот, кто их делал. Татулин.

— По две тысячи на брата, — задумчиво протянул Кувакин. — На двоих — четыре тысячи… Неплохо. Почти годовая зарплата, а, Коля? А если Татулин предложит нам тоже по две тысячи?

— Это уж вам решать, — ответила Равская таким тоном, будто бестактность Кувакина ее оскорбила. — Впрочем, пять тысяч он вам наверняка не предложит… А я… я готова дать показания… и даже доказательства активной роли Татулина во всем этом деле. И снимки пусть остаются, коль они уж приобщены… Мне кажется, они достаточно полно отвечают на вопрос о причине самоубийства Селивановой.

— И за все ответит Татулин? — уточнил Демин.

— А почему бы и нет? Он, бедняга, так устал в ежедневной беготне и суете! Пусть отдохнет годик-второй.

— Годиком-вторым ему не отделаться.

— Зачем нам об этом думать, — пожала плечами Равская, — пусть решает наш народный, самый справедливый суд.

— Но Татулин тоже не будет молчать, не будет сидеть сложа руки, — заметил Демин. — И снимки он сделал все-таки в вашей квартире.

— Откуда мне знать, чем он занимался в моей квартире! Он выклянчил ключ, я по простоте душевной пошла ему навстречу… Я всегда знала его как приличного человека… Кто же мог подумать, что это развратная личность! Но это все неважно. Мы договорились? Пакетик в сумочке сам по себе стоит на меньше пяти тысяч… Я вам его дарю. А за Щуку пять тысяч.

— Соблазнительно, — покрутил головой Демин. — Видишь, Коля, на какой вредной работе мы с тобой сидим, какие невероятные перегрузки испытываем, в какое тяжелое стрессовое состояние может ввести такое предложение… Нам, Коля, надо за вредность молоко выдавать. Хотя бы по пакетику в день… Как ты думаешь?

— Не меньше. Я бы и от двух не отказался.

— Можно и по два, — согласился Демин.

— А если еще шестипроцентного да со свежей пампушечкой, — мечтательно протянул Кувакин, — я бы никакой другой работы не хотел.

— Решайте, мальчики, решайте, — поторопила их Равская. — Могу даже помочь вам сбыть эту валюту. Хотя у вас и свои связи должны быть.

— Да, надо решать, — с сожалением сказал Демин. — Ирина Андреевна, вы по-прежнему не хотите давать показания без адвоката?

— Как?! Вы отказываетесь? — удивлению Равской не было предела. — Почему? Неужели вам так хочется посадить меня? За что? Что я вам сделала плохого? Ведь мы только сегодня познакомились! Нет, мы можем продолжить… Назовите свою цену! Давайте продолжим…

— Торговлю? — холодно спросил Демин. — Нет, Ирина Андреевна, пошутили, и будя. А то сейчас предложите по десять тысяч, и меня от волнения кондрашка хватит. А у меня жена, ребенок… Нет. И не уговаривайте. Я не могу так рисковать.

Равская с минуту смотрела на Демина со смешанным чувством недоумения и досады, потом в ней как ослабло что-то, плечи опустились, и сразу стали заметны ее возраст, усталость, безнадежность.

— Я, кажется, понимаю, — проговорила она медленно. — Здесь, конечно, дело более чем личное… Дело не во мне и не в тех безобидных вещах, которыми мне пришлось заняться, чтобы прокормить себя…

— Надеюсь, вы жили не впроголодь? — спросил Демин.

— Еще этого не хватало! — вскинула тяжелый подбородок Равская.

В доме, где жил Демин, не у многих был телефон — у начальника стройуправления, мастера по изготовлению модельной обуви и у него, у Демина. Пользуясь служебным положением и добрым отношением начальства, он сумел пробить себе телефон. И сейчас, услышав еле различимый звонок, Демин безошибочно определил — звонят ему. Но не прибавил шагу, нет. Миновав площадку третьего этажа, он так же размеренно продолжал подниматься, помахивая пустым мусорным ведром. Звонки продолжались. Когда Демин поднялся, наконец, на свой пятый этаж, он уже знал, кто звонит, по какому поводу, знал даже, что его ожидает в ближайшем будущем.

Ход его рассуждений был несложен. Если звонок случайный, если кто-то ошибся номером, то о нем и говорить нечего. Человек повесит трубку и наберет номер снова. Если кто-то из друзей некстати вспомнил его на ночь глядя, то вряд ли он будет выжидать более пяти звонков. За это время Демин успеет подойти к телефону из любой части своей тридцатиметровой квартиры. Конечно, звонит дежурный. Для проверки он положит трубку, наберет снова, позвонит через минуту, через пять минут. Открывая дверь и ставя в угол ведро, Демин уже мысленно прощался с этим тихим вечером, наверняка зная, что ночевать ему сегодня дома не придется, что ждет его длинная суматошная ночь, вспышки фар, крики людей, будет рассвет, будет усталое и разбитое утро, рваный сон в машине на ходу, а потом наступит день…

— Слушаю, — сказал Демин, взяв трубку. Была в его голосе готовность все принять, со всем смириться.

— Демин? — прогудел в трубке бодрый голос Рожнова. — Спал?

— Нет. Иван Константинович… Мусор выносил.

— Вынес?

— Да, все в порядке. Хотя говорят, что нехорошо мусор из избы выносить, но иногда приходиться заниматься и этим.

— Не мусор, а сор. Это разные вещи.

— Чем же они отличаются? — вяло спросил Демин

— Природой своей отличаются! — с подъемом продолжал кричать из трубки Рожнов, пытаясь, видимо, расшевелить Демина. — Мусор — это грязь физическая. Объедки, очистки, огрызки. А сор — грязь нравственная, духовная, если хочешь. Вот ее-то лучше не выносить, не срамиться перед людьми. Как жена?

— Отдыхает.

— Спит? — восхитился Рожнов.

— Может, и спит, — вздохнул Демин. — К родным уехала.

— И ребеночка с собой взяла?

— Взяла, Иван Константинович, взяла.

— Ну, тогда вообще все прекрасно! Значит, ты свободен и… И твоя сегодняшняя ночная смена не отразится на семейных отношениях. А?

— Внимательно вас слушаю, Иван Константинович.

— Почему не слышу бодрости в голосе? Нетерпения? Азарта?

— Спать хочется… Двенадцатый час, слава богу. Нормальные люди уже не первый сон видят. Простите, Иван Константинович, там кто-то в дверь звонит, пойду открою.

— Это водитель пришел. По моим прикидкам, машина уже должна стоять у твоего подъезда.

— Даже так… А что стряслось?

— Пожар. Пострадавшие. Кажется, кто-то погиб или недалек от этого. Положено быть следователю. Если ты везучий, к двум ночи будешь в своей постельке.

— А если нет? — уныло спросил Демин.

— Тогда на себя пеняй, нечего на начальника бочку катить. Иди открывай дверь-то, нехорошо заставлять ждать человека. Он на службе все-таки. Утром поговорим подробнее. Ни пуха!

— К черту! — с чувством произнес Демин, положив трубку.

Москва уже спала. Пустынные улицы казались непривычно просторными, уходящие вдаль фонари делали их длинными, почти бесконечными. Из машины Демин изредка замечал поздних прохожих. Почему-то принято считать их торопящимися побыстрее попасть домой. Ничуть, эти никуда не торопились. Очевидно, волна опаздывающих уже схлынула и теперь на улицах остались лишь те, кому незачем спешить. Парочка у освещенной витрины кинотеатра рассматривает кадры будущего фильма. Мужчина с толстым портфелем бредет неуверенной походкой. Сразу за поворотом водителю пришлось остановить машину, чтобы не столкнуться с приплясывающими молодыми людьми — загулявшая компания шла по самой середине проезжей части. Перед Деминым мелькнули шалые девичьи лица, кто-то пытался заглянуть в машину, ребята что-то кричали вслед.

— А мамаши в окна смотрят, по знакомым звонят, валидолы-корвалолы хлещут, — проворчал водитель. — А им, вишь ли, весело, душа приключений просит!

— Пусть, — великодушно разрешил Демин. Он до сих пор видел за ветровым стеклом слегка пьяные глаза девушек.

— Конечно! Пусть гуляют! Зато мы с тобой, Валя, не останемся без работы. Тоже ведь на гулянье едем, — пожилой водитель искоса глянул на Демина.

— Да эти вроде в норме, Борис Григорьевич!

— Сегодня? — живо переспросил водитель. — Да, сегодня в норме. Видел, как им хорошо друг с дружкой, видел? Так вот, они наверняка захотят этот вечерок повторить. И повторят. Раз, другой, третий… Привыкнут. Решат, что это и есть настоящая жизнь-то, а все остальное — так, промежутки. И кто знает, будет ли им так же хорошо после десятого вечера… К тому времени у них появится больше денег, накопится опыт, они станут куда смелее в своих заветных желаниях.

— Да у вас целая система! — усмехнулся Демин. — А я-то ввязался в спор налегке, можно сказать, без подготовки.

— Жизнь, — глубокомысленно изрек водитель. — До этой службы я на такси работал… Насмотрелся на таких вот… За один вечер, бывало, все стадии просмотришь. От цветов и шампанского до мордобоя и шланга, из которого приходится потом машину отмывать. Ведь никто не останавливается на полпути, на цветах и шампанском, на поцелуях и нежных танцах… Идут дальше, уверенные, что там будет еще лучше. А я-то знаю, что бывает дальше.

— Все это так, — со вздохом проговорил Демин. — Все это так, Борис Григорьевич… Но только вот девушка, которая в машину заглянула с моей стороны… Очень красивая девушка.

— Успел заметить? — удивился водитель.

— С парнем, правда, ей не повезло… Какой-то он корявенький, эти дурацкие усики, нос явно на двоих рассчитан был, а достался одному…

Водитель с изумлением посмотрел на Демина, не зная, шутит тот или разыгрывает.

— Да и пьянее других он мне показался, — продолжал Демин. — Его сил может на сегодняшний вечер и не хватить. Боюсь, этой девушке придется туго, вечер потребует от нее мужественных решений.

— Это в каком же смысле?

— Непохоже, что она в большом восторге от этого усатого-носатого.

— Вроде вечер у них к концу подходил. Разбредутся, — протянул водитель. — Ну, прижмет он ее в подъезде к батарее парового отопления, ну, на цыпочки встанет, чмокнет в щечку, если дотянется, конечно…

— В том-то и дело, Борис Григорьевич, что вечерок у них в самом разгаре. Видел, в сторонке остались два парня? У одного магнитофон, а у другого хозяйственная сумка. Из этой сумки торчали отнюдь не серебристые горлышки шампанского, отнюдь. А поскольку парней было явно больше, чем девушек, боюсь, усатого пораньше уложат спать. Поднесут стаканчик, скажут, что прекрасно держится, что он настоящий парень, он сдуру этот стакан и ахнет. И, конечно, рухнет. А девушке придется туго. Тот длинный, с хозяйственной сумкой… По-моему, он представляет для нее главную опасность. Если не главную надежду.

— Я вижу, и ты не прочь был бы провести с ними вечерок? — спросил водитель с улыбкой.

— Не прочь. Но стоят между нами стены и стены… Из должностных обязанностей, из возраста, правил приличия, из неких условностей, которые называются нравственными устоями. Казалось, бы, сущий пустяк! Ан нет! Оказывается под угрозой уйма вещей, которыми ты живешь.

— И рисковать всем этим ради сомнительного удовольствия познакомиться с хорошей девушкой? — осуждающе спросил водитель.

— Ну, почему же, если девушка, как вы говорите, хорошая, то знакомство с ней обязательно должно оказаться сомнительным? Что происходит? Успехи, удачи, победы отдаляют нас от естественного течения жизни, отгораживают… И мы можем смотреть на эту жизнь только через стекло вверенной тебе машины. Кстати, а куда несется эта машина?

— На пожар, — коротко ответил водитель.

— Да, похоже на то, — со вздохом согласился Демин. — Только на пожар. Всегда только на пожар.

Проехав освещенные кварталы, машина как бы ворвалась в полутемный поселок, состоящий из частных домов. Фонарей здесь было поменьше, а светофоры посылали в темноту лишь мигающие желтые вспышки, дескать, езжайте, только осторожнее, чего не бывает на ночных дорогах. Шины звонко раскалывали весенние лужицы, затянутые тонким льдом, холодный воздух острой струей врывался в машину, но не обжигал морозом, в нем уже чувствовались запахи весны — подмерзший снег, оттаявшая кора деревьев, первые городские прогалины… Но вдруг машина наполнилась запахом дыма.

— Запахло, — обронил водитель. — Я уже привез сюда фотографа, медэксперта, оперативников. Час назад здесь было куда светлее.

— Серьезный пожар?

— Да некогда было рассматривать. Развернулся и сразу за тобой. Горел, ярко, жарко… Метров за пятьдесят пришлось остановиться.

Переулок был забит машинами. В их стеклах, на блестящих металлических поверхностях играли блики затухающего пожара. По номерам Демин узнал машину прокурора района, начальника РУВД, стояла здесь и машина Рожнова. «Значит, дело серьезное, тут уж к двум часам никак в постельку не успеть», — усмехнулся про себя Демин.

Людей было предостаточно, нашлось, кому задать вопросы. Все в один голос говорили, что огонь вначале появился в окнах, загорелось внутри дома. Потом пламя набрало силу, прорвалось наружу, охватило чердак. А когда заполыхала крыша, послышалась настоящая пальба — раскаленный шифер стрелял оглушительно и часто. Даже сейчас, когда пожар был почти потушен, время от времени раздавались словно бы одиночные выстрелы.

Нетрудно представить, как совсем недавно в сухих комнатах, в просторном чердаке, в сквозняковых коридорах басовито и уверенно гудел огонь, словно занятый важной и срочной работой. Красноватые блики, проникающие в соседние дома сквозь окна и шторы, вызывали тревогу. В спешке набросив что-нибудь на плечи, люди выходили на улицу — не перекинулось ли пламя через забор, не побежали ли огоньки по ветвям деревьев, к чердакам, набитым сухим сеном. От жара дымились ворота, таял снег во дворе, выгибались и умирали яблони под окнами. Снег вокруг дома сошел, стек ручьями, показалась жухлая, мертвая трава, образовалась грязь и тут же высохла. За час над двором словно бы пронеслось несколько месяцев.

Разобраться во всей этой сумятице, людских криках, сполохах фар, когда еще шипели и дымились догорающие стропила, постреливал раскаленный шифер, тащили свои шланги пожарные, было непросто. Черный дом с провалами окон представлял собой печальное и жутковатое зрелище. Кое-где еще вспыхивало пламя, стены поблескивали пепельно-черными чешуйками, в лужах плавала обгоревшая бумага, одежда, двор покрывали осколки битой посуды.

Демин обошел весь дом, заглянул в дымящиеся окна, послушал разговор соседок. В саду было темно и догорающая крыша не обжигала лицо, не слепила. Между деревьями по снегу потянулась тропинка к забору. Присмотревшись, Демин увидел, что одна доска вырвана. Очевидно, хозяева пользовались этим лазом для сокращения пути.

У самого дома его уже поджидал Рожнов.

— Ну что, все осмотрел? — спросил он. — Везде побывал?

— В доме еще не был.

— Успеешь, вот остынет маленько… Пошли, покажу тебе самое интересное.

За воротами прямо на снегу лежали четыре человека. Вокруг них стояли люди, молча смотрели — кто с ужасом, кто с состраданием.

— Живы? — спросил Демин.

— Трое живы, — ответил медэксперт, полноватый и печальный Кучин с сумкой на длинном ремне. — Но плохи. Вызвали «Скорую». А этот мертв.

— Что с ним?

— Ты спрашиваешь, что с ним? Пожар с ним случился. Да! Похоже, все крепко выпили.

— Похоже или на самом деле?

— Спроси завтра, Валя. Впрочем, завтра я отвечу, не ожидая твоих вопросов. А пока можешь наклониться, понюхать. Что до меня, то я запах чувствую и не наклоняясь.

— Пожарные говорят, что бутылок в доме, как на приемном пункте, — добавил Рожнов. — Это, конечно, не должно тебя вводить в заблуждение, — он со значением посмотрел на Демина. — Не должно подсказывать упрощенные выводы и решения, но…

— Все понял, Иван Константинович, — остановил его Демин. — Где их нашли?

— Женщина лежала в коридоре, у самого выхода. От огня почти не пострадала. Правда, эта странная рана на голове…

— Пожар, дом наполнялся дымом, женщина потеряла самообладание, бросилась искать выход, ударилась обо что-то головой, потеряла сознание… Завтра разберемся, — пообещал Кучин.

— Ее нашли у самого выхода, — повторил Рожнов. — Но обо что можно удариться в коридоре, который хорошо знаешь…

— А выйти не смогла?

— Дверь была заперта снаружи, — без выражения проговорил Рожнов. — Но здесь два выхода, два крыльца. Хозяевам не было надобности держать обе двери раскрытыми, хватало одной.

— Если у нас самые роскошные парадные заколачивают и пользуются дворницкими и кухаркиными ходами-выходами…

— Об этом после, — перебил Рожнов. — Женщина жила в этом доме, ей положено знать, какой выход закрыт, какой открыт. Тем более ей положено знать, обо что можно удариться, а обо что удариться невозможно.

— В такой обстановке можно и ошибиться. Когда за спиной огонь гудит, забудешь, кто ты есть.

— Ладно, — сказал Рожнов. — Действуй. Мне здесь делать нечего. Начальство, как видишь, тоже уезжает. Но учти — завтра… — Рожнов посмотрел на часы. — Нет, уже сегодня утром мне велено доложить суть происшедшего. Ты уж того, не подведи. Народу собралось много, будет с кем потолковать, с кем ночку скоротать.

Демин невольно посторонился, когда мимо него проносили к машине пострадавших. Неужели все оказались настолько пьяны? Ведь можно было вышибить окна, двери. Обычно кто-то остается трезвее, лучше держится на ногах, быстрее соображает… А эти… Судя по их виду, придется еще устанавливать, кто есть кто…

Подошли два оперативника — Гольцов и Пичугин. Перемазанные в саже, они были в эту минуту похожи друг на друга. Молча постояли, глядя, как задвигают носилки в машину «Скорой помощи».

— Что будем делать, Валентин Сергеевич? — спросил Пичугин.

— Как обычно, ребята. На улице полно народу, постарайтесь узнать все, что можно. Чей дом, кто пострадал, как понимать пожар, какие слухи ходят… Я буду здесь, если что узнаете — сразу ко мне.

— Все ясно. Начальство вроде уехало? — с надеждой проговорил Гольцов.

— Уехало. Рожнов тоже отбыл.

— Оно и лучше. Спокойнее. А то такое чувство, будто все время кто-то под руку смотрит, осуждает, отмечает твои промашки, прикидывает, как бы тебя наказать за нерасторопность… У вас такого не бывает?

— Что вы, ребята! — рассмеялся Демин. — Живой ведь человек! Еще как бывает. Язык колом становится. Ни одна извилина не дрогнет.

— Во-во! — сочувственно подхватил Пичугин, плотный рыжеватый парень. Гольцов был куда расторопнее, шустрее, хотя ему не хватало наблюдательности Пичугина. — Вы в доме еще не были? Зайдите, там есть на что посмотреть.

— Бутылок двадцать, не меньше, и все пустые, — сказал Гольцов.

— Мне больше понравилось разнообразие, — добавил Пичугин… — Дикое сочетание напитков — водка, крепленое вино, сухое, пиво… Не удивительно, что они все выключились.

— Что говорят пожарные?

— Электрику они исключают полностью. Да и соседи утверждают, что, когда начался пожар, свет еще горел в доме.

— Что же тогда? Керосин? Керогаз? Примус?

— Все это слишком сложные приборы, чтобы ими можно было пользоваться в пьяном состоянии, — заметил Пичугин.

— Может, потому и пожар?

— В доме нет даже остатков этих сооружений, — сказал Гольцов.

— Значит, курево?

— Не исключено, — неуверенно ответил Пичугин.

Демин не без опаски прошел в черный шелушащийся проем, который совсем недавно был дверью. От него еще исходил жар. Под ногами плескалась вода. Плавали обгорелые листы бумаги, щепки, черный комод украшала прокопченная балеринка на одной ножке — она продолжала свой танец. Смазанная полуулыбка, руки, протянутые к чему-то радостному, вскинутая нога… Вот только край пачки оплавился, и с нее свисала застывшая капля пластмассы. Вряд ли хозяева купили ее сами, такие вещи не приобретают для себя. Скорее всего кто-то подарил, да и подарок не из лучших. Вручили, чтобы отделаться. Ко дню рождения, к Новому году, даже на пасху могли вручить. Христос, дескать, воскрес, чего и вам желаю. Рядом с балеринкой — черная металлическая ваза с торчащими из нее обрывками проводов. Уже пройдя мимо, Демин догадался, — до пожара в вазе стояли искусственные цветы на проволочном каркасе. Жалкое стремление как-то украсить свое жилье. Нет, бумажными цветами, пластмассовыми балеринками, этими железными вазами, выкрашенными масляной краской жизнь не наполнишь. Тут нужны другие усилия.

Дом был построен на двух хозяев, причем обе половины сделаны вполне самостоятельными, в каждой сени, кладовки, кухни. Но в то же время между половинами дома предусмотрен свободный проход. Теперь только металлическая щеколда болталась на обгоревшем косяке.

— Мы свою работу заканчиваем, вы только начинаете, — улыбнулся пожарник, показав белые зубы. — Но не думаю, что и вы здесь задержитесь. Пожар возник вон в той комнате. Все рамы целые, никто даже не пытался вырваться наружу. Когда мы приехали, в сенях еще лампочка горела. Так что замыкание исключено.

— Что же тогда?

— Сказать трудно, но если вас интересуют мои скороспелые соображения… Вот остатки рубанка, вот какая-то непристроенная доска… Возможно, ее подгоняли для чего-то, скамью, например, выстругали, полку, мало ли… Значит, на полу были стружки, щепки… Дальше все понятно. Вполне достаточно спички, папироски, искры… Да что там огонь! — пожарный засмеялся. — Пьяный пристально посмотрит на эти стружки, и то вспыхнут

— Когда вы приехали, дом уже вовсю горел?

— Гудел! — с подъемом воскликнул пожарный. — Перегородки деревянные, сухие… Опоздай мы на десять минут…

— Никаких несуразностей не заметили?

— Это уже по вашей части, — усмехнулся пожарный.

Демин еще раз окинул взглядом обожженные стены, потолок, прогоревшие насквозь перегородки. Сквозь черные проемы окон уже просвечивался серый свет утра. Зябко передернув плечами, Демин вышел во двор.

— По какому случаю был праздник? — спросил он у женщины, стоявшей у ворот

— Ну как же… Собрались люди… Выпили. Может для того и собрались, — женщина несмело улыбнулась.

— Вы знаете этих… пострадавших?

— Старика знаю, хозяина. Кто еще… Мог быть кто угодно, у него всегда дым коромыслом.

— Очень гостеприимный?

— Да как вам сказать… Кто с бутылкой ни придет, он и рад.

— Кто еще в доме жил?

— Половину дома квартирантам сдавал. Дергачевым. Муж и жена. Развеселая пара, не зря к старику потянулись. Я здесь через дорогу живу. Все боялась, что огонь перекинется, но обошлось, — женщина придирчиво осмотрела пожарище.

И только тогда Демин обратил внимание на ворота. Их так и хотелось назвать купеческими. Сделанные из толстых, плотно подогнанных досок, укрепленных на громадных кованых петлях, они не позволяли с улицы заглянуть во двор, увидеть жизнь обитателей этого дома. Над воротами был сооружен двухскатный козырек. Врезанная калитка тоже оказалась сработанной из тех же плотных досок. Выкованные мастером петли, щеколды, ручки — все рассчитано на годы, во всем чувствовалась добротность, которую ныне увидишь не часто. Все как-то временно делаем, впопыхах, мысленно ворчал Демин, словно завтра же предстоит переделывать. И действительно, переделываем, хотя без того есть чем заняться. Освежаем себе жизнь все новыми заботами, нас будто охватила боязнь собственной недолговечности, неполноценность перед хорошо сделанными вещами. Наверно, изменились сами отношения между людьми и вещами. Раньше в вещах искали опору в жизни, стремились передать их детям и внукам как частицу собственной сути, в них хранились привычки, характеры, образ жизни прежних поколений. А нынче мы что-то засуетились, почитаем за честь поскорее избавиться от вещи, чтобы приобрести новую, новую, новую… Моду меняем, увлечения, привязанности, друзей заводим так легко и быстро, что, право же, не жаль расстаться с ними через месячишко-второй… На что же опереться, где среди зыбкости и неопределенности найти уголок твердой и надежной почвы?

А дом все еще тлел, шипели в снегу головешки, поднимался розовый в лучах солнца дымок, весенний ветер раскачивал обгоревшие ветви яблонь, вытекали ручьи на улицу, и ранние прохожие настороженно перешагивали через них, опасаясь увидеть красноватый отблеск в черной воде.

Наутро Демин чувствовал себя разбитым, и не было у него желания заниматься чем бы то ни было. Правда, душ и чашка кофе немного поправили его настроение, но не настолько, чтобы ощутить себя готовым к каким-то действиям. К метро он шел медленно, запрокинув голову и прижав затылок к плечам. Но голова оставалась тяжелой, и все события прошедшей ночи вспоминались, как тяжелый, невнятный сон.

Подходя к управлению, Демин попытался разобраться в своих ночных впечатлениях, но все представлялось неясно, словно подернутое дымком, впрочем, каким дымком, самым настоящим дымом

— Что скажешь? — спросил его Рожнов без обычной доброжелательности, видно, и для него бессонная ночь не прошла бесследно.

— Печальная закономерность, Иван Константинович. В праздники больше случается невеселых историй, нежели в дни обычные. Сами знаете, с нагрузкой работает «Скорая помощь», то и дело звонят наши телефоны, небо чаще озаряется пожарищами… Как выражаются ученые люди, кривая происшествий набирает высоту и круто уходит вверх.

— Да? — Рожнов вздохнул, потер ладонями лицо. — Но вчера-то был самый обычный день.

— Для нас. А для пострадавших это был большой праздник. Они собрались, выпили, посидели, расслабились… Может быть, вспомнили молодость, времена далекие и невозвратные, когда все было прекрасно… Нет, Иван Константинович, от праздников ждут чего-то большего, нежели от будней, и людям так не хочется, чтобы эти их ожидания оказались пустыми… Поэтому, когда ничего в праздники не происходит, они силком стараются наполнить их если не радостью, то хотя бы радостными криками.

— Продолжай, Демин, я внимательно тебя слушаю, — без подъема проговорил Рожнов. — Вижу, ты хорошо отдохнул, мыслишь свежо и проницательно, уверен, что ты выведешь нас на верную дорогу. — Он положил на холодное настольное стекло плотные ладони, остудил их, потом прижал к вискам. Заметив пристальный взгляд Демина, смутился. — Понимаешь, могу сутками не есть, неделями куда-то мчаться, годами не ходить в отпуск, но не могу не спать, не могу, что делать… Ты что-то говорил о выпивке?

— Я хотел сказать, что выпивка и уважение ближних часто взаимосвязаны. Думаю, вполне можно говорить о рождении нового ритуала, который все убежденно порицают, но не менее усердно и соблюдают. Выпивка сделалась формой общения, вам не кажется, Иван Константинович?

Рожнов шумно вздохнул, перевернул листок календаря, посмотрел на часы, опять вздохнул, поворочался в тесноватом кресле.

— Мне нравится твоя вдумчивость, Демин, — сказал он серьезно. — Это хорошее качество. Надеюсь, оно окажется полезным не только на работе, но и в личной жизни.

— В личной жизни?! — ужаснулся Демин. — Неужели анонимка пришла?

— А что, ждешь?

— Вы же знаете, что анонимка — это не просто письмо, это явление природы, стихия. Она не подчиняется законом человеческого бытия, она…

— Значит, так, — Рожнов не дал развить эту мысль. — Значит, так… Срочно свяжись с медэкспертом. У него должны быть результаты. Потом пожарные. Они обещали прислать заключение.

— Я ночью разговаривал с ними. Положение ясное.

— Разговоры к делу не подошьешь. А о нашей с тобой деятельности судят по документам, бумажкам, справкам.

— Как и о любой другой деятельности, — успел вставить Демин.

— Слушай, я уже похвалил твою вдумчивость, тебе мало?! Сиди и слушай. Фотограф. Снимки. Выезжал Савченко, он хорошо работает. Ты не хочешь еще раз съездить на пожарище?

— Зачем?

— Ну… Посмотреть при ясном свете дня.

— А стоит?

— Как знаешь. Я бы съездил.

— Слушаюсь.

— Не надо, Демин, ставить меня в дурацкое положение. Если тебе все ясно, нет у тебя ни сомнений, ни колебаний, можешь не ездить. Но… Начальство взволновано ночным пожаром. Кстати, хозяин дома, этот Жигунов, когда-то был большим человеком в Москве. Последнее время старик запил, хотя особых причин вроде и нет… Впрочем, для такого дела особых причин и не требуется.

День был солнечный, ночной ледок на дорогах подтаял, и лужи, вытянувшись в ручьи, неслись деловито и радостно, посверкивая солнечными бликами, бесстрашно ныряя в канализационные решетки, уверенные, что все равно снова увидят солнце, но уже за пределами суматошного города, среди полей и лесов, и отражаться в них будут не каменные громады, а синее небо и заждавшиеся тепла деревья.

— Вы заметили, Борис Григорьевич, что толпа на улице с каждым годом становится все более разноцветной? — спросил Демин у водителя, когда машина очередной раз замерла на оживленном перекрестке.

— А как же! Раньше, если увидишь красный цвет — это светофор. Все ясно. А теперь красное пятно может оказаться и курткой, и сапогом, и…

— И просто радостной физиономией! — подхватил криминалист Савченков — молодой парень, обвешанный аппаратами. Он уже успел надеть темные очки, на шее его болтался какой-то особо чувствительный экспонометр, и справедливости ради надо сказать, что болтался не зря, снимки Савченков делал отличные. Снимал он на широкую пленку, и его фотографии можно было рассматривать через лупу. Там всегда находилось такое количество деталей, что некоторые утверждали, будто по снимкам Савченкова можно проводить вполне качественный осмотр места происшествия.

— Замечать на улицах радостные физиономии — это чисто возрастное, это пройдет, — проворчал водитель.

— Ничего! — воскликнул Савченков. — Когда я перестану их замечать, моя машина будет исправлять этот возрастной недостаток, на снимках они будут такими же радостными, как и на улицах!

— Дай бог, — ответил водитель. — Чем вызван повторный выезд, а, Валя?

— Изменился характер происшествия, так это называется. Раньше думали, что это просто пожар, а теперь выяснилось, что пожар здесь не самое главное.

— Пожар — это маскировка? — спросил Савченков.

— Похоже на то. Но на твоих снимках, думаю, мы сможем рассмотреть все необходимое. Значит, так, ребята, — обернулся Демин к оперативникам. — Учитывая, что в самом доме все сгорело, основное внимание-во дворе, в саду, на улице… При пожаре почти весь снег сошел, двор даже просохнуть успел. Мелочей там нет. Преступление — из ряда вон.

— А что, собственно, произошло? — спросил Савченков.

— В общих чертах… Вначале гуляли, веселились, наслаждались обществом друг друга…

— Сколько же их было?

— Не меньше пяти. Теперь трое в больнице, один в морге, и должен быть еще хотя бы один, который все это устроил. Вечером произошла ссора или сведение счетов… Во всяком случае, товарищи гуляющие что-то не поделили. Последовала расправа и поджог. Но соседка вышла за водой к колонке как раз в тот момент, когда в окнах появилось пламя. Задержись она на десять минут, и «скорую» можно было не вызывать. Старый, сухой деревянный дом. Вот все, что от него осталось, — Демин показал в ветровое стекло.

Полусгоревший дом производил иное впечатление, нежели ночью, несколько часов назад. Тогда в свете фар, еще дымящийся, он все-таки жил. Сейчас же обугленные провалы окон, обвалившаяся крыша, черные стропила, устремленные в ясное синее небо, — все это было мертвым. В этом доме уже не будут жить люди. Возможно, его отстроят, возможно, когда-нибудь из этих окон снова польется розовый свет, но это будет уже другой дом, с другой судьбой.

Демин подошел к воротам, толкнул их — они оказались запертыми изнутри. Калитка тоже была на запоре. После того, как он ушел отсюда на рассвете, здесь уже кто-то побывал. Соседи? Демин оглянулся и увидел, что из некоторых калиток выглядывают люди. Не раздумывая, он направился к ближайшему дому.

— Здравствуйте, — сказал он женщине, которая вышла с ведром, видимо, за водой к колонке. — Не скажете, кто в этом доме жил?

— Жигуновы жили. А последнее время старик сдавал полдома квартирантам.

— Это его вчера увезли во время пожара?

— А кто ж знает, кого увезли…

— Не понял, — сказал Демин. — Разве хозяин не всегда бывал ночью дома? А квартиранты тоже не всегда ночевали дома?

— Не знаю, что вам и сказать, — вздохнула женщина. — Плохо они жили последнее время, разные люди к ним захаживали… Кто с бутылкой придет, тот и свой. Так что кого увезли, трудно сказать… Поговаривают, один вроде и насмерть погиб?

— Да, — коротко ответил Демин. — А ворота, смотрю, заперты…

— Это сын Жигунова, Мишка. Походил, посмотрел… Много работы, говорит, батя мне оставил.

— Почему оставил? Он решил, что старик мертв?

— Кто ж его знает, что он решил… С дружком он был здесь. Потом заперли ворота и были таковы. Полчаса как ушли.

— Не знаете, он не звонил в больницу, не узнавал об отце?

— Вряд ли, — женщина скорбно покачала головой. — Не те у них отношения, чтоб по больницам звонить… Да и Мишка был, похоже, не в таком состоянии, чтоб связное что-то спросить, номер правильно набрать…

— А живет где?

— Где-то живет, — женщина повернулась к ведру. — Знаю, что автобусом приезжает, а откуда… Вроде в общежитии…

— У отца дом из двух половин, а сын в общежитии? — удивился Демин.

— Говорю же, в ссоре они. А чего не поделили — бог их знает. Когда есть чего делить, — женщина кивнула в сторону дома, — найдется причина, чтоб поссориться.

Подойдя к обгорелым стенам, Демин влез в окно. И сразу после ясного мартовского дня его окружила черная копоть, обожженные стены, выгоревшие провалы дверей. На полу еще стояли лужи, в них плавали клочки бумаги, тряпье, остатки мебели. Беда еще пропитывала воздух, по углам еще таились отголоски стонов и криков, которые раздавались здесь ночью. Демин прошел во вторую половину дома, остановился у широкого прохода. Двери не было. Демин обратил внимание на странный предмет, висевший на косяке. Дверь, видимо, закрывалась на обычную щеколду, в которую можно повесить замок, воткнуть щепку, но сейчас в петле торчал треугольный, небольшого сечения напильник. На нем свободно болталось металлическое колечко — до пожара напильник был с деревянной ручкой.

— Тебе знаком такой запор? — спросил Демин подошедшего Савченкова.

— Вполне. Все садовые калитки, двери, за которыми нет ничего ценного, запираются на такие вот запоры. Кстати, появились в нашем хозяйственном магазине — восемнадцать копеек петля и накладная планка.

— До чего все-таки приятно поговорить со знающим человеком! — восхитился Демин. — А как ты думаешь, удобно в петлю втыкать напильник?

— Напильник? — удивился Савченков. — Ты хочешь, чтобы я его сфотографировал? Сей момент!

— Это само собой… Не кажется ли тебе, что напильник для этого не подходит?

— Более того, я уверен, что не подходит. Стоит десяток раз воткнуть напильник в эту петлю, изготовленную, между прочим, не из самого лучшего металла, как она вся окажется в зазубринах.

— Совершенно с тобой согласен, — заметил Демин. — Кроме того, напильник просто неудобен, его трудно воткнуть, трудно вытащить из петли. Он оказался в этой петле за несколько минут до пожара. Посмотри, на планке нет ни одной царапины.

— Одна есть, — заметил Савченков. — Та самая, в которую он сейчас впился. Вот выну, и под ним окажется свежий срез металла.

— Но сначала ты его сфотографируешь.

— Важная улика?

— Очень. Если он весь в копоти, значит, к нему после пожара никто не притрагивался. Кстати, понятые где? Гольцов! — крикнул Демин в глубину дома. — Понятые есть?

— Идут, — откликнулся оперативник. — Неохотно, но идут.

— Почему неохотно? — спросил негромко Савченков у Демина.

— Понятые — это соседи. Они знали людей, которые здесь жили, для них этот дом — место смерти.

— Здравствуйте… — в выгоревшем проеме стояли две женщины. С одной из них Демин разговаривал у калитки. Настороженные, напряженные, они опасались смотреть по сторонам, словно могли увидеть кого-то из погибших.

— Вы бывали в этом доме? — спросил их Демин.

— Бывали, а как же, — ответила молодая женщина.

— Эта дверь между половинами дома запиралась?

— Вроде нет… Зайдешь, бывало — на одном крыльце замок висит, идешь к другому… Всегда можно было войти не в одни сени, так в другие.

— Но петелька, как видите, привинчена… Зачем она, если двери не запирались?

— А как же без петельки? — удивилась женщина. — Сквозняк какой или еще чего… Квартиранты, к примеру, помиловаться захотели… И вообще… Для порядку! Положено.

— Видите напильник? — показал Демин женщинам свою находку. — Дверь выгорела, а напильник в петле остался.

— Ой! — женщина прикрыла ладонью рот. — Это что же, выходит, они заперты были?

Демин со значением посмотрел на Савченкова — вот, дескать, как надо детали понимать, а ты про хозяйственный магазин рассказываешь. Суть-то в том, что люди во время пожара оказались попросту запертыми.

— Задача ясна? — спросил Демин у Савченкова.

— Только теперь, Валя, только теперь! — и он начал спешно настраивать свою аппаратуру.

Женщины стояли у входа, Савченков снимал часть выжженной двери, обгоревшую металлическую планку, прокопченный напильник.

— Ну вот, — проговорил Демин, присев на корточки в углу. — Все, что осталось от ящика с инструментом. — Он поднял клещи, полотно для резки металла, ножовку, отвертку. — В этом ящике лежал и напильник. А когда преступнику потребовалось срочно запереть дверь…

— Почему срочно? — спросил Савченков.

— А потому, что в комнате, где он оставил полупьяных, полуубитых людей, пылал огонь и у него не было ни секунды на раздумья. Напильник в дверь — это уже паника. Увидев ящик с инструментом, он бросился к нему, схватил первый попавшийся предмет, не думая о том, насколько он уместен.

— Валентин Сергеевич! — торжественно произнес Савченков. — Знаете, чем вы отличаетесь от лектора, который приходил на прошлой неделе?

— Ростом?

— Да вы гораздо выше! На голову, а то и на две.

— Спасибо, конечно… Но если я найду и молоток…

— Уж не этот ли? — спросила женщина, показывая на неприметный комок в куче пепла. С того места, где она стояла, в прямоугольнике света на полу был хорошо виден предмет с четким квадратным сечением. Женщина хотела было поднять его, но Демин остановил ее.

— Постойте! — сказал он. — Гена, сними, пожалуйста, эту находку. Наверно, и на нем может кое-что остаться.

— Наверняка! — уверенно заявил Савченков. — Если этим молотком кого-то колотили по темечку, то найдутся волосы и запекшаяся кровь… Смотри, а ручка-то почти целая… На нее при пожаре что-то упало… то ли тряпье какое-то, то ли…

— На молоток и человек мог упасть, — заметил Демин.

— Эх, многовато вчера здесь народу перебывало, — вздохнул Савченков. — Во дворе натоптано — кошкин дом!

— Сын Жигунова был вчера здесь до пожара? — спросил Демин у женщины.

— Мишка-то? Был, а как же… Давно его не было, а вчера, надо же, заглянул.

— А жена старика? Жива?

— Жива, — кивнула женщина. — Но тоже с ним не живет. К сестре перебралась. Давно уже, лет восемь, а то и все десять, как ушла.

— В таком возрасте люди обычно не уходят, поздновато уходить-то?

— Запивать начал старик, тут уж хочешь — не хочешь, а сбежишь. Потом какие-то у него начались завихрения насчет дома. Чуть что — выгоню, кричит, хотя все понимали, что выгнать он не может, нет таких законов… Но и радости от такой жизни тоже немного. Помаялась-помаялась Федоровна да и перебралась к сестре.

— Она заходит к старику?

— Нет, никогда не видела, — ответила женщина.

— У нас бывает, если праздник какой случится, еще чего, — добавила вторая. — Зайдет, чайку попьет, всегда спросит о старике, а проведать — нет. Нарочно, бывало, выглянешь— постоит, на окна посмотрит, видно, хочется зайти, не один десяток лет здесь прожила, но нет, мимо идет. Даже не оглядывается, будто боится, что слабинку допустит, не совладает с собой, постучится к мужу-то…

— Кто еще жил в доме? — спросил Демин.

— Дергачевы, квартиранты. Муж и жена.

— У него постоянно жили квартиранты?

— Жили, но не задерживались. Капризный был старик, вмешивался во все. Дверь между половинами дома ни за что не хотел заколачивать, хотя любому удобнее с отдельным входом. Но старик был против.

— А эти Дергачевы давно у него жили?

— С осени, а, Мария? — повернулась пожилая женщина к соседке. — Въехали, тепло еще было.

— Понятно, — Демин вышел на яркое солнце и невольно вздохнул, освобождая легкие от тяжелого, пропитанного гарью воздуха.

— Говорят, большим начальником был ваш сосед?

— Да был шишкой на ровном месте, — с легким пренебрежением ответила женщина. — В исполкоме каким-то отделом заведовал. Не подступись, бывало. У нас и улица потому лучше соседних — настоял как-то, асфальт уложили, чтоб он мог на машине подъезжать… Но это давно было. И на машине не ездит, и от асфальта немного осталось.

— Вчера, кроме сына, были еще гости?

— Вроде приходили, а, Мария? — пожилая женщина вновь обратилась за советом к молодой. — Были, а вот кто… Какие-то все они на одно лицо. Весь день туда-сюда шастали. То один придет, то сразу двое, то кого-то уводят…

— Почему уводят?

— Не могут сами уйти, вот и уводят… Зинку вчера опять чуть не волоком по снегу тащили. Борисихина ее фамилия. Муж за ней приходил. Как Зинки дома нет, он первым делом к Жигунову… Никто ее здесь не ругает, знай, подливают да тосты за здоровье.

— Значит, сын приходил, Зинка, ее муж… Кто еще?

— И еще были… Но тех не знаю. Да и присматриваться мне незачем. У них каждый день что-то празднуют. Что ни день — то козырный.

— Это какой? — не понял Демин.

— Козырный, что ли? — пожилая женщина усмехнулась, ей, видимо, было приятно объяснить слово, которого не знал следователь. — Понимаете, в каждой деревне свой святой. И вот когда наступает праздник этого святого, его как-то отмечают… Все деревни вокруг об этом и знать не знают, своими делами занимаются, а в этой — дым коромыслом. Козырный день.

— Понятно. Спасибо. Положение проясняется. Что-то наших ребят не видно…

— А вот они, в саду, — подсказала Мария. — Возле забора все ползают.

Присмотревшись, Демин сквозь голые ветви яблоневых деревьев увидел Гольцова и Пичугина. Один исследовал доски забора, а второй рассматривал что-то на плотном мартовском снегу. Подойдя, Демин некоторое время стоял молча, стараясь понять, чем они занимаются.

— Что-то интересное?

— Смотри, несколько длинных ворсинок… Видишь? Яркого зеленого цвета. Такое впечатление, что совсем недавно кто-то очень торопился протиснуться в щель.

— Ты уверен, что это произошло недавно? — усомнился Демин.

— Два дня назад шел мокрый снег, помнишь? На этих досках есть и другие ворсинки, все они прижаты к доске, замусолены, а эти свеженькие, прямо играют на солнце, видишь?

— Значит, не все вчера в ворота уходили… Кому-то щель показалась надежнее…

Тяжеловатый Пичугин, кряхтя, вертелся вокруг впадины — кто-то впопыхах сошел с тропинки и провалился в плотный снег. Сверху образовалась ледяная корка, а внизу снег был рыхлый, сыпучий, как это и бывает к весне.

— Плохой след, — сказал Пичугин. — Никаких деталей…

— Думаешь, след вчерашний?

— Посмотри, на дне провала обломки ледяной корки. А будь след старым, его донышко покрывал бы свежий снег, который выпал день назад. Он вчера подтаял, но был бы чистым, нетронутым. Единственно, что отпечаталось достаточно ясно, — это каблук и носок. Они вдавились в нижний слой, видишь? Это все, чем можно похвастать.

— А рост у этого гражданина под сто девяносто, — задумчиво проговорил Демин.

— Наверно, не меньше, — согласился Пичугин. — Во всяком случае, размер этого ботиночка… Если на глазок, то сорок четвертый.

— Надо изготовить слепок, — сказал Демин. — Авось сгодится. Обрати внимание, на каком он расстоянии от тропинки… Около метра. А второго следа нет. Оступившись на целый метр в сторону, он сумел левую ногу сразу поставить на тропинку.

— Рост под сто девяносто, сам же сказал.

— Он бежал, — сказал Демин. — Он бежал. Вчера вечером. Народ толпился вокруг дома, и никому не было надобности уходить в глубину сада. Кроме того, во время пожара здесь было светло, трудно сойти с дорожки. А вот в полной темноте, в спешке, в страхе — все объясняется.

Присев на скамейке у сарая, Демин составил протокол осмотра, упомянув все свои находки, зачитал его понятым.

— Может, еще чего добавите? — с надеждой спросил Демин.

— Добавим, а чего нужно? — спросила Мария.

— Нет, я не могу вам подсказывать… А собаки у него не было? — вдруг спросил Демин. — Уж коли он такие ворота себе отстроил, то и собаку должен был завести, а?

— Давно уж нету, — сказала Мария. — У него народ разный последнее время стал бывать… Выпить зайдут, посидеть, а то и переночевать останутся… Собака у него была, хорошая собака, но очень уж нервничала… В общем, стала мешать. А однажды кого-то покусала, не любила пьяных. И куда-то он ее дел. Не то продал, не то завез…

На обратном пути в машине молчали. Слишком уж гнетущее впечатление осталось от полусгоревшего дома. «Да, это настораживает, — думал Демин. — Выпивка сделалась формой общения. Люди становятся интересны друг другу, интересны сами себе, лишь захмелев. И загораются глаза, появляются мнения, находится предмет спора, выясняется, что все не так уж и одинаковы… А после стакана-другого из некоторых неумолимо, как каша из колдовского горшка, вылезает злость, зависть, ненависть. Что делать, нет у человека возможности выплеснуть накопившееся, разве что по пьянке. А тут праздник — прекрасный повод. И хочется немедленно доказать правоту, поставить кого-то на место, вспоминаются обиды, унижения, насмешки, сжимаются кулаки, взгляд задерживается на острых и тяжелых предметах первой необходимости…»

— Значит, так, ребята, — Демин обернулся к оперативникам, — на повестке дня — Жигунов-младший. Вот если бы вам удалось доставить его прямо сегодня, а? Может, поднатужитесь?

— С технической точки зрения задача несложная, — заметил Пичугин. — Пригласим.

— Потом соседки упомянули какую-то Борисихину, ее мужа… Если и их удастся прихватить по ходу — возражать не буду.

— Против чего ты еще не возражаешь? — усмехнулся Гольцов.

— Например, я оставлю безнаказанной вашу инициативу по установлению всех пострадавших. Некоторые уже известны — хозяин дома Жигунов, его квартиранты Дергачевы, а вот кто четвертый? Если возникнут затруднения— приезжайте. Обсудим, согласуем, утрясем. Ладно! А я к Рожнову — доложу о результатах нашей поездки.

Через два часа в кабинет Демина доставили Михаила Жигунова. Невысокий, с редкими прямыми волосами, человек, о котором единственно, что можно было сказать с полной уверенностью, — выпивающий человек. В кабинет он вошел настороженно, по всему было видно, что чувствовал себя неважно. На графин посмотрел так жалостливо, что Демин сам налил ему в стакан воды. Жигунов выпил жадно, в три-четыре глотка, облегченно перевел дыхание. Похмельная испарина покрывала его лоб, штаны были смяты, видно, он в них и спал, туфли после вчерашних похождений еще не успели просохнуть. Шарф, свитер, пальто… Нет ничего зеленого. Но с окончательными выводами Демин решил не торопиться, тем более что в квартире Михаила Жигунова предстоял обыск.

— Михаил Александрович, вы знаете, что произошло в доме вашего отца?

— Да уж знаю… Рассказали люди добрые.

— Какие у вас были отношения с отцом?

— Нормальные. Хорошие отношения, — неуверенно добавил Жигунов, вспомнив, видимо, поговорку, что о мертвых говорят или хорошо, или ничего. — Были хорошие.

— Вы не жили вместе? Отец сдавал полдома чужим людям, а вы, родной сын, живете на стороне… Почему?

— Так уж получилось. К родителям лучше ходить в гости… А жить вместе… Слишком много точек соприкосновения.

— Значит, не любили вы отца?

— Я этого не говорил. Отец — он и есть отец.

— Вы — прямой наследник, следовательно, дом теперь ваш?

— Что осталось от дома — мое.

— Были ссоры с отцом из-за дома?

— Как вам сказать… Не то чтобы ссоры… Мне, в общем-то, есть где жить… Но разговоры о доме были. Он сам затевал. Понятно, один остался, мать тоже ушла, жила отдельно. Вот и заговаривал время от времени об этом доме. Как я понимаю, пытался нас привлечь к себе. Дескать, помру — вам останется… Собутыльников у него всегда хватало, а близких людей не осталось.

— Вы были вчера у отца?

— Заходил.

— По какой надобности? Родственной привязанности нет, говорить не о чем, праздники кончились, день рабочий, а вы у отца. Зачем приходили?

— А что, нельзя? — усмехнулся Жигунов.

— Почему же нельзя, можно. Даже нужно посещать отца. Но я спрашиваю о вчерашнем дне, когда сгорел дом… Тот самый, который отец вам не отдавал, да и не собирался делать это до смерти. Так?

— Это, по-вашему, что же получается? — прищурился Жигунов. — Хотите сказать, будто я в отместку?

Про себя Демин ответил, что Михаил вряд ли в полной мере понимает вопросы. Он улавливал только их поверхностный смысл, а когда ему чудился какой-то намек, истолковывал его по-своему, впадал в похмельную обидчивость, которая, впрочем, тут же проходила, конечно, неплохо бы ему сейчас проспаться, прийти в себя, но не мог Демин дать ему такой возможности, не было времени.

Давно известна закономерность — убийства надежнее раскрываются по свежим следам, в первые два-три дня, когда преступник не успел успокоиться, не уничтожил следы, когда свидетели еще помнят время, погоду, выражения лиц. Если же они начинают сомневаться, думать над тем, видели человека на прошлой неделе или позапрошлой, до обеда или поздним вечером, тут уж найти истину куда труднее. Впрочем, в похмельном состоянии Жигунова было, возможно, и какое-то подспорье — он не мог хитрить, изворачиваться, поскольку даже самые простые ответы давались ему с трудом.

— Послушайте, — сказал Демин. — Вчера вечером вас видели у дома отца. Через некоторое время там начался пожар. Когда его погасили, внутри оказались пострадавшие. В том числе ваш отец.

— Вон как вы повернули, — Михаил покачался из стороны в сторону, словно раздумывая, о чем лучше промолчать, где большие неприятности его поджидают, и наконец решился. — Пришел он ко мне вчера на работу. С бутылкой. Выпили.

— Вдвоем?

— Нет, Свирин подоспел, нюх у него прямо-таки собачий!

— И никто не помешал?

— У нас?! Хорошо, что начальство не застало, а то пришлось бы поделиться.

Демин не первый раз сталкивался с положением, когда поступки, слова, даже убеждения человека определяются количеством выпитого. Бутылками отмечают время, расплачиваются за долги, за услуги. Случается, от количества выставленных бутылок зависит твое продвижение по службе. Стакан водки — и слабеют родственные связи, теряют силу семейные привязанности, и нет человека роднее собутыльника… если он через минуту не превратится в первого врага. Что-то сдвинулось в нашем сознании, уж коли пьянство становится не причиной, а следствием убогости существования. Вряд ли борьба с пьянством может быть сведена к борьбе против выпивки, хотя именно к этому сводятся и сверхстрогие ограничительные меры, и сверхвысокие цены, и общественное осуждение. Дело не в этом. Не найдет человек водки, будет зубную пасту на хлеб намазывать, перегонять смазочные масла, жевать таинственные корнеплоды. И все для того, чтобы ощутить некую взволнованность, интерес к жизни, почувствовать собственную значительность, чтобы растревожиться обидой или восторгом, ощутить в себе силы и желание общаться с людьми, поскольку без выпивки ничего этого у него нет…

— Что же было дальше? — спросил Демин.

— А что, захмелел батя, и мы со Свириным отвели его. Так я и оказался в доме-то. Привели и остались, не возвращаться же на работу. Неожиданно козырный день получился… Побыл я с ними до вечера и ушел.

— Кто оставался?

— Отец… Свирин тоже остался. Еще эти, Дергачевы, квартиранты. Да, чуть не забыл — Зинка Борисихина. Но за ней пришел муж со своим отцом, и они увели ее. Больно захмелела баба.

— Что же вы все там делали?

— Ну, как… Выпивали.

— Разговоры интересные были?

— Да какие разговоры! — Жигунов махнул рукой с таким возмущением, будто его заподозрили в чем-то постыдном. — Батя не мог до конца сидеть, завалился, Борисихина тоже рухнула… Дергачевы держались, они ребята крепкие… Кто еще… Свирин — тот молчал. Чокался исправно, а на большее силы не хватало, выключался потихоньку время от времени.

— А Борисихина — кто это?

— Местная красотка на черный день. — Жигунов усмехнулся, ему, видимо, приятно было, что о ком-то он может говорить с пренебрежением. — Пришел ее муж… Спрашивает, не здесь ли Зинка. Отвечаем, что нет… Нельзя выдавать, ведь вместе пили… Но он не поверил, прошел в дом и нашел Зинку.

— Кто еще был?

— Еще? И еще был, — Жигунов замер, остановившимся взглядом уставившись в стену, словно пытаясь собрать, восстановить в сознании чей-то расплывающийся образ. — Точно. Вспомнил. Парень один… Высокий такой, молодой… Вот он тоже оставался, когда я уходил, — добавил Жигунов несколько растерянно.

— Вы его видели первый раз?

— Да, никогда раньше не встречал.

— К кому он приходил?

— Пил со всеми, а к кому…

— По поведению человека даже в такой удалой компании можно определить, с кем этот человек, к кому пришел, с кем собирается уйти… Он пришел к вашему отцу?

— К отцу? — Жигунов задумался, опять покачался на стуле из стороны в сторону. — Нет. Это точно. К Дергачевым он пришел. Даже не к обоим, а именно к Анатолию. — Михаил даже обрадовался, что смог ответить на вопрос следователя.

«А чему, собственно, он радуется? — подумал Демин. — Тому ли, что смог ответить на вопрос, который казался ему ловушкой, или тому, что отец остается в стороне? Какой он ни есть, а отец, и, конечно же, Михаилу хочется видеть его чище, без скверны случайных знакомств». Демина все сильнее охватывало чувство, что такой человек, как Михаил, вряд ли пойдет на преступление, уж больно все у него просто — ни сильных желаний, ни тщеславия, даже злости какой-то настоящей нет. Единственное, чего ему сейчас хочется, это выпить стаканчик, другой…

— Ладно, Жигунов. Вас только что возили в больницу. Вы всех опознали?

— Всех… Только Дергачев-то не в больнице… Он в… морге. А в больнице его жена, отец и Свирин, о котором я вам говорил. Он в ремонтно-строительном управлении работает, тихий мужичок такой… Жена ушла, дети тоже того… Без должного уважения к нему относятся.

— Итак, уточняем… Ваш отец — Жигунов Александр Петрович. Его квартиранты — Дергачевы, Елена Андреевна и Анатолий Игоревич. Работник РСУ Свирин Владимир Николаевич. Всех назвал правильно?

— Вроде всех… Только я не знаю, как Свирина-то зовут… Свирин и Свирин. А Николаевич он или Митрофаныч — черт его разберет.

— Значит, в имени-отчестве надобности не было?

— А на кой? — удивился Жигунов. — Если всех, кто у отца бывал, знать по имени-отчеству — умом тронешься.

— Что вы думаете о пожаре?

— А чего о нем думать… Беда стряслась. Выпили лишку, огонек уронили… Бывает, что ж теперь руками разводить. Я так понимаю.

Жигунов, видно, опасался, не задаст ли следователь каверзный вопрос, не уличит ли в чем, заранее злился оттого, что не верят ему, перепроверяют. А Демин думал над другим — неужели Жигунов не знает, что Дергачев убит, что его отцу да и другим не столько от огня досталось, сколько… Во всяком случае, большой печали в его глазах не заметно.

— Вы женаты? — спросил Демин.

— Женат.

— В общежитии живете?

— Ну? — Жигунов напрягся, где-то рядом была его болевая точка, он ждал какого-то вопроса и опасался его. — Когда поженились, дома какое-то время кантовались. А потом комнату дали.

— Почему же от отца ушли?

— Не сошлись они, не снюхались. Жена моя и отец. И хватит об этом. Чего копаться? Никакого отношения все это к вчерашнему делу не имеет. Замнем для ясности. Не желаю я на эту тему говорить. Вот с кем пил вчера, что пил, сколько и чем закусывал — спрашивайте. А бабу мою не трожьте.

— Как хотите… — Демин полистал уже заполненные бланки протоколов, искоса наблюдая за Жигуновым. — Видите ли, Михаил, дело в том, что мне, очевидно, придется все-таки поговорить с вашей женой…

— На кой?! Спрашивайте у меня, чего ее по вашим коридорам таскать?!

— Я вижу, вы что-то скрываете… Давайте сразу договоримся, о чем я не должен у нее спрашивать, что я не должен ей говорить, чтоб вас не подвести, а?

Жигунов подозрительно посмотрел на Демина, прикидывая, видимо, можно ли довериться.

— Ну, хорошо… Одна просьба будет… Не говорите ей, что я вчера был у отца, пил с ним… Общался… Не надо. Вот и все.

— Она запретила вам ходить к отцу?

— Да нет же, нет! Сложнее все, неприятнее… Нелады у них. Всерьез нелады, хуже не бывает. И если она узнает… Ну, получается, что вроде на поклон пошел… А она против. Вот так примерно.

— Хорошо. Договорились. Если же она об этом узнает от кого-то другого — моей вины тут не будет. А о том, что вы были у отца, о пожаре известно многим людям, вся улица знает, соседи…

— Вообще-то да, — уныло согласился Жигунов. — Я как-то не подумал… Заклинило маленько… Перебрал, явно перебрал вчера. Все думал, потолкую, объяснимся… В общем, объяснились. Лучше не бывает.

— Михаил… Я беру у вас подписку о невыезде, — Демин придвинул к Жигунову заготовленный бланк. — Пока идет следствие, вы можете понадобиться каждую минуту. Понятно?

— А если мы с женой прошвырнуться куда захотим?

— Приходите, что-нибудь придумаем. Но самовольно — не стоит. Последует изменение меры пресечения. Это означает, что я вас попросту посажу под стражу.

— А не боитесь, что сбегу?

— Боюсь, — признался Демин.

Ушел Жигунов. По коридору простучали его частые шаги, Демин услышал, как хлопнула входная дверь, а он сидел над плотно исписанными бланками протокола и чувствовал, как его втягивает в чужие судьбы, в отношения людей, в водоворот их жизни. Была ли она ему интересна или же только должностные обязанности заставляли искать правду? Задавая себе этот вопрос, Демин не мог не признать, что люди, с которыми он только знакомился, уже начали тревожить его. Он остро ощутил обреченность этих людей. С ними могло ничего не случиться, и до сих пор светились бы окна в доме, и стремились бы туда знакомые и незнакомые люди, но многое изменилось бы от этого? Будь он не следователем, а волшебником, убереги он всех от огня, от слесарного молотка, от злости и беспощадности, стала бы их жизнь лучше? Нет. Не случись пожара, кто-нибудь из этих людей простыл бы на снегу, попал под машину, а может, просто кончилось бы здоровье, как кончается бензин в машине и она останавливается, превращаясь в мертвую груду металла…

Демин набрал номер ремонтно-строительного управления, где работал Свирин — необходимо было узнать, что это за человек и как получилось, что всю пятницу он смог провести в доме старика Жигунова.

— Да! — раздался в трубке самоуверенный голос.

— Начальник РСУ? Простите, пожалуйста, я не знаю вашего имени-отчества…

— Если не знаете, значит, оно вам и не нужно. В чем дело?

— Видите ли, дело в том, что я вынужден обратиться к вам…

— Короче!

— Говорит следователь Демин. У вас работает Свирин?

— Простите… Я не мог даже предположить…

— О ваших предположениях мы поговорим позже в моем кабинете, когда вы получите повестку и придете в назначенное время. А сейчас меня интересует другое — работает ли у вас Свирин?

— Да, работает, — за какие-то доли секунды голос начальника невообразимо изменился, и теперь вместо откровенного хамства в него просочились чуть ли не угодливые нотки.

— Вчера Свирин был на работе?

— Да, был… А в чем, собственно, дело?

— Мы выясняем серьезное происшествие, и необходимо уточнить некоторые детали. До которого часа был вчера на работе Свирин?

— Как обычно… Впрочем, я сейчас… — В трубке наступила пауза, и Демин мог поклясться, что начальник ничего не уточняет, просто, зажав ладонью трубку, пытается предугадать дальнейший ход разговора. — Да, все в порядке! Он работал весь день.

— Кем он у вас числится?

— Бригадир в деревообрабатывающем цехе.

— Он сегодня на работе?

— Разумеется! Я видел его совсем недавно.

Демину захотелось попросить начальника пригласить Свирина к телефону, но он удержался. Все-таки в этом было что-то нехорошее — человек лежит в больнице, а он его именем пользуется… А впрочем, действительно ли в больнице Свирин? Может, он в своем цеху и спесивый начальник не врет?

— Вы не ошиблись, вы в самом деле видели сегодня Свирина на работе?

— Конечно! — воскликнул начальник, решив, что опасность миновала и все налаживается.

— В таком случае, я прошу пригласить его к телефону. Я позвоню через десять минут.

— Видите ли… Деревообрабатывающий цех не рядом… И за десять минут не удастся…

— Часа вам хватит?

— Вполне!

«За час он его из-под земли достанет, — подумал Демин. — Но из больницы вытащить не сможет».

Гольцов и Пичугин вошли в кабинет, уселись у стены и смиренно уставились на следователя, ожидая вопросов. Едва только взглянув на них, Демин понял, что им есть что рассказать.

— Ну ладно, показывайте свой улов, — сказал Демин, улыбаясь.

— Кое-что удалось выяснить, — нудным голосом протянул Гольцов. — Не знаю вот только, покажется ли тебе это интересным. Во всяком случае, если уж говорить всерьез, то надо признать, что никаких, собственно…

— Юра! — остановил его Демин. — Хватит. Я все понял. Слушаю тебя внимательно.

Гольцов рассмеялся.

— А я думал, сколько же у Демина терпения, сколько сможет слушать эту белиберду. Если сразу оборвет, гиблое дело, на мели сидим, если даст минуту — все не так уж плохо… Докладываю. По предварительным данным, вчера у Жигунова веселье продолжалось почти весь день. Чуть ли не с утра в доме был некий Свирин, работник РСУ. После обеда дом посетил кавказский гражданин с белокурой красоткой, которая работает в какой-то парикмахерской. Найдем. И кавказца, и его даму.

— Долго они были у старика?

— Около часа.

— Отпадает, — вздохнул Демин. — Пожар начался ночью.

— Нет, не отпадает, — невозмутимо вмешался Пичугин. — Кавказец через некоторое время снова вернулся в дом. Но без дамы. Когда ушел — не установлено.

— Установим, — заверил Гольцов.

— Договорились, — кивнул Демин, как бы застолбив это обещание. — Буду ждать с нетерпением. Дальше?

Пичугин вынул из кармана лист бумаги, развернул его, долго вчитывался в записи.

— Сын старика, молодой Жигунов… Был весь день в доме, выходил в магазин, снова возвращался, когда ушел — не установлено.

— Что они все, как подпольщики, расходились! — проворчал Демин. — Прятались?

— Нет, все проще. Они выбегали в магазин, снова возвращались… Некоторые выходы можно назвать точно, но когда кто ушел в последний раз, когда ушел и не вернулся — темнота.

— В каком смысле?

— В прямом. Наступила темнота.

— Что еще?

— Есть местная красотка по фамилии Борисихина. Да, именно так, — сказал Пичугин, сверившись с записью. — Какие у нее дела в этом доме, сказать трудно. Однако она там бывала. Изредка. Иногда уходит сама, иногда с помощью других людей. Вчера пришла часа в три, ушла около семи. На этот раз с помощью мужа и еще одного неустановленного гражданина.

— Знаю, это был отец мужа. Они вдвоем и пришли за ней, — заметил Демин.

— Валя, ты думай, конечно, как хочешь, но у мужа есть веские основания наказать всю эту компанию. Девку с толку сбивают. А если он ходит за ней по злачным местам, значит, ему не все равно, с кем она проводит свободное время.

— Выясню, доложу. — заверил Демин. — Все?

— Вот это, — Гольцов положил на стол лист бумаги, — описание прошлой ночи Борисихиной. Очень, на мой взгляд, показательная ночка у нее была. Наводит на размышления.

— Кстати, — скромно добавил Пичугин, — она сидит в коридоре. Ждет, пока ее примет товарищ следователь.

— Неужели доставили? — обрадовался Демин. — Ну, вы даете! Задолжал я вам, ребята, задолжал.

— Мы тоже так считаем, — сказал Гольцов, поднимаясь. — Ты пока побеседуй с девушкой, с ней приятно беседовать. У нее все в порядке за небольшим исключением…

— Каким?

— Выпить ей хочется, время опохмелки наступило. Ты не очень задерживай ее, мается девочка. Если нам повезет, ты сегодня и с ее мужем потолкуешь. Не против?

— Но тогда мне с вами вообще не расплатиться!

— Об этом поговорим в неофициальной обстановке, — ухмыльнулся тощий, с резкими движениями Гольцов и вышел из кабинета.

Вслед за ним вышел и Пичугин. В дверях он оглянулся и показал глазами в коридор, дескать, там есть кое-что для тебя.

Демин внимательно прочитал рапорт о ночных похождениях Борисихиной и, подколов его в дело, выглянул в коридор. Прямо у его двери сидела красивая молодая женщина со светлыми волосами и твердым взглядом, сидела, закинув ногу на ногу и перебросив через плечо сумку на длинном ремне.

— Заставляете ждать, товарищ начальник, — сказала она. — Нехорошо. Журнальчик бы какой дали из следственной практики… И время бы скоротала, и образование свое повысила, подковалась бы перед допросом.

— Виноват, — Демин развел руками. — Буду исправляться.

— Что-то больно охотно вы свою вину признали… Настораживает столь быстрое раскаяние, — она улыбнулась.

«Действительно, красивая девушка, и улыбка красивая, — подумал Демин. — Может, напутали ребята? Нет, не должны…» Пропустив Борисихину в кабинет, он плотно закрыл дверь.

— У нас тут жарко, раздевайтесь.

— Как вы сказали?

— Я предложил вам раздеться.

— Что?! — с преувеличенным ужасом спросила Борисихина. — И это вы предлагаете мне? Прямо здесь?!

Демин улыбнулся понимающе, прошел за стол, сел.

— Ну как? — спросил он. — Вы уже оправились от смущения?

— Знаете, я оправилась от смущения лет десять тому назад. К большому моему сожалению.

— Возможно, оно еще вернется к вам.

— Смущение? Дай Бог… Хотя поверить в это трудно. Я, например, не верю. А хотелось бы…

— Если есть желание, можно постараться вернуть, только потребуется…

— Стоп! — Борисихина подняла руку, останавливая Демина. — Не надо. Все, что вы мне сейчас скажете, я слышу каждый день от своего мужа. Давайте к делу.

— Ну что ж, будем считать, что разминка закончилась. Меня интересует ваш вчерашний день.

— Это, наверно, в связи с пожаром? Должна вас огорчить… Ничего не помню. О событиях в доме Жигунова особенно. Жестокая публика там собирается, скажу я вам… Как поднесли мне стаканчик, причем проследили, чтоб я не сачканула… Так я и с копыт… Поэтому сейчас единственное мое желание — для поправки здоровья… А?

— К сожалению, не держим. Запрещено.

— Жаль! — искренне огорчилась Борисихина. — Говорят, Дергачев сгорел, это верно?

— Да, Дергачев погиб.

— Последний раз, значит, выпивал… Жаль, что я ничего не помню. Хоть посмотреть, какая бывает последняя пьянка у человека.

— Ничего особенного, — сказал Демин. — Можете мне поверить.

— Да, наверно, вы правы… Но я в самом деле ничего не помню.

— Не будем торопиться. Вы были вчера в доме Жигунова? Были. Зачем вы туда ходили?

— Вас интересуют мои личные дела? Выпивала с ребятами. Похоже, перебрала маленько. Ошибка вышла.

— Ну, с ребятами — это, наверно, слишком смело сказано… Некоторым из этих ребят под семьдесят.

— Вы имеете в виду старого Жигунова? Возможно, ему под семьдесят. Но, знаете, как относиться к ребятам, чего от них хотеть… Старый Жигунов вполне годился для хорошего застолья. Похлеще молодых лакал.

— Кто был, кроме вас?

— Постараюсь восстановить… Сам Жигунов — это раз. Его сынок. Это два. Я была. Потом эти… Дергачевы. Квартиранты… Вот и все.

— Подумайте, Борисихина, подумайте.

— Да! Чуть не забыла, его и немудрено забыть — был какой-то хмырь с голубенькими глазками. Точно. Он сидел у печи, то ли промерз, то ли простуженный… А может, от скромности. Такое тоже бывает. Но когда стакан подносили, не отказывался. Даже в магазин помню, мотанулся. Справился, все принес. Путем.

— Кто еще?

— Вроде все. Не знаю, на кого вы намекаете.

— Я не намекаю. Я прошу вас еще раз подумать — не забыли ли вы кого-нибудь из участников застолья.

— Давайте вместе проверим… Жигуновы, Дерга-чевы… Уже четверо. Хмырь голубоглазый из РСУ…

— Свирин, — подсказал Демин.

— Да, кажется, так его фамилия… Потом этот длинный…

— Какой длинный?

— А черт его знает! Первый раз видела… Хотя нет. — Борисихина обхватила ладонью рот, задумалась, но тут же уронила беспомощно руки на колени, развела их в стороны. — Не помню. Вроде видела где-то, а где именно, с кем, в какой компашке… Красивый парень, молодой… Но у меня с ним ничего не было, не думайте.

— За вами пришел муж?

— Пришел, — скривилась Борисихина. — На кой — ума не приложу. Но пришел, батю своего привел…

— Наверно, вид у вас был не блестящий.

— Могу себе представить!

— Он увел вас из дома Жигунова. Знаете, похоже, что он вас тем самым от смерти спас.

— А кто его просил? — неожиданно резко спросила Борисихина. — Он все спасать меня стремится, а зачем это ему понадобилось, ума не приложу. Спасает от дурной жизни, от дурной компании… А зачем меня спасать? Ради чего? Для какой такой надобности я нужна кому-то трезвая, правильная, завитая да напомаженная? Таких и без меня хватает, а по мне, так даже многовато. Для хорошей жизни он меня спасает? Неужели он такой дурак, что не может понять — это невозможно! Не стремлюсь я к хорошей жизни! Если уж на то пошло, я даже не знаю, что это такое. Она идет по какому-то другому расписанию… Что делать, не увлекают меня ни производственные дела, ни общественная деятельность, да и санитарное состояние города тоже не очень тревожит… Наверно, это плохо. Вы уж простите…

— Может быть, он вас любит?

— Муж? С него станется… Но это у него пройдет. Меня нельзя любить слишком долго. Вредно для здоровья. — Борисихина невесело улыбнулась.

— Как вы думаете, ваш муж мог вернуться в дом Жигунова и отомстить за то, что вас напоили, довели до безобразного состояния… Уж коли он вас любит, а?

— Я же сказала, что с тем парнем у меня ничего не было. Во всяком случае, я не помню… Это я бы помнила… Так что для ревности у мужа не было оснований.

— Опишите того парня, — попросил Демин.

— Длинный, молодой, ничего так парнишка… Ничего. — Борисихина усмехнулась, видимо, восстановив в памяти еще одного гостя Жигунова.

— Рыжий? — решил помочь ей Демин.

— Да какой он рыжий?! Черный.

— Толстый?

— Опять вы его с кем-то путаете. Тощий, узкоплечий, молодой, лет двадцать ему или около того. Веселенький такой мальчик, все улыбается, подшучивает… С деньгами.

— Откуда вы знаете, что с деньгами?

— Голубоглазого все посылал за выпивкой. И деньги давал.

— Где ваш муж провел ночь?

— Дома, наверно… Где же ему ночевать?

— Разве вас не было дома этой ночью?

— Не было.

— Расскажите тогда, как вы провели ночь.

— Плохо провела. Можно бы и получше.

— А подробнее?

— Не надо. Совестно, — Борисихина посмотрела Демину в глаза. — Ничего нового…

Ее времяпрепровождение в эту озаренную пожаром ночь Демин уже знал из рапорта Гольцова. Около двадцати часов за ней в дом Жигунова пришел муж. Свекор жил рядом, поэтому решили доставить ее к нему, чтобы не тащить через весь город. Борисихина к тому времени пришла в себя и пообещала, что, побыв часок у отца, сама приедет домой.

Через час, три, пять часов Борисихина домой не явилась. А от отца ушла, как и договаривались, через часок, умывшись, поставив на место глаза, губы, брови. Около девяти вечера Борисихину видели с каким-то хромым мужичонкой. Их отношения позволяли предположить, что познакомились они недавно, возможно, в этот же вечер. Они толкались у гастронома, у бакалейного отдела торгового центра, у ресторана, то есть в местах, где можно было рассчитывать на выпивку. В девять вечера на улицах уже темно и пустынно, разговор Борисихиной с хромым слышен был за квартал. Похоже, она не заметила ни хромоты своего попутчика, ни его усталости, заметила, осознала, что были у него деньги и что не прочь он опрокинуть стаканчик-другой.

Когда добрели до ресторана, Борисихина вошла внутрь, а хромой остался ждать на ступеньках. А через час, когда терпение его кончилось, он решился заглянуть и увидел, что Борисихина пьет прямо из бутылки, купленной на его кровные деньги. Единственное, что утешило бедолагу, — еще две бутылки у Борисихиной плескались на дне авоськи, посверкивая в свете ночных весенних фонарей.

Да, март. И надобно ж такому случиться — весна еще не пробрала хромого и душа его оставалась постыдно равнодушной. Обида толкнула Борисихину в объятия двух загулявших молодцов, которым приглянулась не столько она сама, сколько бутылки в авоське. Хромой пугливо отпрянул в тень и теперь двигался за троицей, прячась за углами, за столбами, припадая за урны, все еще надеясь на справедливость.

Печальное зрелище: два типа тискают его знакомую, а он, трезвый, как дурак, промерзший и несчастный, стоит за углом и ждет — не останется ли и на его долю чего-нибудь… А на крышах нахально, душераздирающе и страстно кричат коты, похрустывают лужи под ногами одиноких прохожих, гудит в голых ветвях весенний ветер, но все заглушает ненавистный гогот этих двух типов…

«Нет, — думал Демин, — не знаем мы еще многострадальной жизни алкоголиков, все как-то стремимся осудить, заклеймить, потоптаться по их достоинству. Поминаем кстати и некстати пропитые деньги, разрушенные семьи, голодных неухоженных детей, поминаем драки, прогулы и вытрезвители, а вот чтоб в душу заглянуть — нет у нас на это ни времени, ни желания. А в душе-то у приличного алкоголика столько волнений, мыслей и надежд, обид и попранной гордости, столько снесенных унижений от отдельных граждан и целых коллективов! Нет, не догадываемся мы, какое высокое и чистое пламя горит в их душах, какие трудности готовы они преодолеть и преодолевают, какие примеры самоотречения являют миру, и все ради чего — ради несчастного стакана портвейна! Это ли не святость?»

«Хромого нашли, — прочитал Демин в конце рапорта. — Оказался тихим человеком. Действительно, решил выпить с устатку. Магазины закрыты, а тут как дар божий — Борисихина. Но и винить его нельзя — кто ждет такого коварства? Простой и бесхитростный, он подтвердил алиби Борисихиной примерно до двух ночи. Что было дальше, установить не удалось». «Спасибо и на том», — подумал Демин и спросил:

— Чем вы занимались после двух ночи?

— Прогуливалась, — несколько высокомерно ответила Борисихина. — А что, была прекрасная погода! Вы даже не представляете, каков наш город весенней ночью!

— Красивый?

— Обалденно! — заверила Борисихина. — А кроме того… я не могла идти домой. Муж начнет скандалить, ругаться, а что самое страшное — начнет правильные слова произносить… Испортил бы мне настроение.

— Не любите правильных слов?

— Терпеть не могу. Цензурно на них ответить невозможно. Они невыносимы, Валентин Сергеевич.

— А почему вы решили, что ваш муж был дома?

— Где же ему быть? Он у меня порядочный, спит дома, пьет дома… Хотя нет, вру, он не пьет. Как только сил хватает у человека — ума не приложу.

— Значит, вы не видели его дома?

— Странные вопросы вы задаете, Валентин Сергеевич… Не то ловите меня на слове, не то не можете понять простой вещи… Как я могла его видеть, если в дом не входила, а окна темные? Что я, по-вашему, — кошка?

— Как знать, — усмехнулся Демин. — Хочу задать вам самый простой вопрос… Зачем вы вчера пришли к Жигунову?

Борисихина рванулась было ответить, даже улыбнулась своим еще не произнесенным словам, но вдруг осеклась. Посидела, глядя в окно, передернула плечами, будто отгоняла от себя какие-то раздражающие мысли.

— А вы знаете, — сказала она, живо повернувшись к Демину, — я ведь неплохо училась в школе, меня в пример ставили. Трудно поверить, правда? И совсем недавно, у меня такое ощущение, что чуть ли не в прошлом году… Сколько было гордости, довольства собой… На собраниях выступала, стыдила своих же подруг, ругала их за нерадивость, за плохие отметки, наказаний для них требовала, вроде того, что в стенгазете пропечатать, к директору отправить… Вспомню — стыд лицо заливает, верите? До чего же надо быть глупой и злой, чтобы браться учить своих же одноклассниц! Сама-то была уверена, что меня ждет судьба завидная, что уж я-то покажу, на что способна… Стихи писала, рисовала, в самодеятельности что-то там выкаблучивала… А вот сейчас понимаю — все это было не мое, хотелось заслужить одобрение учителей, их похвалу, чтобы меня как-то выделили… Мелкое детское тщеславие. Стихи куда-то посылала, где-то их напечатали… На школьной линейке меня заставили их прочесть, да что там заставили — предложили, а я и рада… Стихи-то паршивые, и напечатали не потому что кому-то они понравились, нет, потребовались стихи на определенную тему, чтобы автором была школьница… Не хотела бы я снова стать той примерной девочкой, нет. Ее воспитательные мероприятия были на грани подлости. Если не чистой подлостью.

— По-моему, вы слишком строги к себе, — заметил Демин, сбитый с толку такой откровенностью. Борисихина даже не услышала его слов.

— Поступала в художественное училище — провалилась. На следующий год провалилась в музыкальное. В двадцать лет поступила в педагогический институт и ушла со второго курса. Противно стало. Два года отсидела за кассовым аппаратом в гастрономе. Сказать, что было самым страшным? Когда приходили бывшие одноклассники. Те, которых я учила жить. Учителя приходили, и знаете, что мне говорили, пока я им чеки выбивала? Они говорили, что любая работа почетна. И прятали глаза. Хотя уже никто не заставлял их лгать. Ханжество настолько впиталось в них, что они не могли быть самими собой даже за пределами школы… Однажды, когда моя, как говорится, любимая учительница сказала, что я работаю очень хорошо и быстро и главное — вежливо, я обложила ее матом. И не жалею. Она перестала ходить в наш гастроном. А в магазине очень дружный коллектив оказался. Именины, дни рождения, обмывание всего на свете — от младенцев до квартир… Все это было поставлено у них на широкую ногу. Потом пошли маленькие хитрости, ведь застолья надо как-то отрабатывать. Вы не думайте, особых обманов не было. Получаем, к примеру, на обертку рулон бумаги, а в нем, скажем, тонна. И мы эту тонну бумаги продаем вместе с колбасой, маслом, сыром по цене этих продуктов. И, никого не обвешивая, получаем честные три-четыре тысячи рублей. Пошла другая жизнь. А та, примерная, оказалась так далеко…

— Вы не ответили…

— Помню, — перебила Борисихина с грустной улыбкой. — Помню, товарищ следователь, и не собираюсь уходить от ответа. Пошла к Жигунову, чтобы выпить, побыть среди людей, которым ты совершенно безразлична и которые тебе безразличны… Водка, конечно, зло, но когда хорошо выпьешь, все в тебе ослабевает — и боль, и ненависть, и слезы уже никакие не слезы, а так, жидкость из глаз… Мужа тоже будете допрашивать?

— Положено.

— Он хороший парень, вы его не обижайте… Вся его сила воли, все способности и устремления свелись к тому, чтобы удержаться от выпивки, от всех нехороших соблазнов, от дурного влияния, от плохих друзей… Удержался. Ну и что? Люди сильны не тем, от чего отказались, а тем, чего добились. Ему нечем похвастать… Жена и та…

— Он может убить человека?

Борисихина быстро взглянула на Демина, и он увидел в ее глазах не растерянность — сожаление. Она словно разочаровалась в нем, в Демине, и не считала нужным это скрывать.

— Простите, Валентин Сергеевич, но ваш вопрос кажется мне… глупым.

— Что делать, служба.

— Неужели служба не дала вам до сих пор доказательств, что убить или попытаться убить может каждый? Если у вас на глазах кто-то попытается изнасиловать вашу жену, вы что же, статьи будете цитировать? Или булыжник из-под ног возьмете?

— Подпишите протокол, — вздохнул Демин.

Когда Борисихина ушла, Демин позвонил в ремонтно-строительное управление. Начальник оказался на месте. Голос его явно изменился в лучшую сторону, чувствовалось, что на том конце провода сидит живой человек, а не канцелярский автоответчик.

— Так что, Свирин нашелся?

— Ищем. Дело в том, что…

— Второй час пошел. Сколько у вас человек работает в деревообрабатывающем цеху?

— Пятнадцать, но сегодня меньше, десяток наберется.

— Вы действительно видели Свирина два часа назад? — впрямую спросил Демин.

— А что?

— Вот тебе и на! Вы сказали, что видели Свирина сегодня, причем совсем недавно. И я снова спрашиваю — вы его видели?

— Разумеется. Не будете же вы утверждать, что дисциплина у нас на производстве такова…

— Именно это я и буду утверждать в частном определении. Вчера Свирин был на работе?

— Вчера?

— Видите, какой разговор получается… Человек не приходит день, не приходит второй, а вы и не знаете, более того, покрываете.

— Как вы смеете?! — воскликнул начальник возмущенно, но уверенности в голосе не было.

— Послушайте меня внимательно. В городской больнице без сознания лежит человек, который, по некоторым предположениям, и есть Свирин.

— Не может быть! Какое горе!

— Перестаньте кривляться. Ни мне, ни ему ваше сочувствие не требуется. Нам нужен человек, который бы хорошо знал Свирина. Необходимо опознание. Если вы водили меня за нос и рассказывали басни на производственные темы, а на самом деле не видели Свирина ни сегодня, ни вчера, то присылайте такого человека. Дайте ему машину, и пусть он по дороге захватит кого-нибудь из родственников Свирина. Если, конечно, вы его не видели два часа назад…

— Возможно, я ошибся и это был вовсе не Свирин… Дело в том, что мне показалось…

— Мы договорились?

— Господи, да я сам выезжаю! Такая беда, такая беда… Он живет недалеко со своей теткой, мы приедем вместе.

— Жду вас с нетерпением! — сказал Демин и положил трубку.

Начальник строительного управления прибыл ровно через сорок минут. На заднем сиденье машины сидела пожилая женщина с распухшим от слез лицом. Когда из подъезда вышел Демин, она посмотрела на него со смешанным выражением надежды и опаски, словно от следователя сейчас что-то зависело. Сам начальник сидел за рулем. Это был плотный, краснолицый человек.

— Здравствуйте, — Демин сел и захлопнул дверцу. — Давайте знакомиться… Валентин Сергеевич.

— Борис Иванович. А это тетя Свирина…

— Эту ночь он был дома? — обернулся Демин.

— И не появлялся… Как ушел на работу вчера, так и до сих пор.

— Вот так, Борис Иванович, — заметил Демин.

— Наверно, я поступил легкомысленно, сразу заверив вас в том, что видел Свирина… Искренне сожалею о недоразумении.

— Так это было недоразумение? А мне почему-то показалось, что это называется полным развалом дисциплины на предприятии.

Начальник выехал со двора на улицу, пристроился в поток движения и, лишь остановившись перед светофором, нарушил молчание.

— Может быть, говорить о полном развале дисциплины и нет оснований, а вот о частичном… — он усмехнулся невесело, увидев зеленый свет, тронул машину. — Ремонтно-строительное управление, должен вам заметить, не самое престижное предприятие города. Сказать, что народ прямо-таки ломится к нам в погоне за большой зарплатой, хорошей специальностью, уважаемой профессией… Нет, этого сказать нельзя. Каждого пьяницу мы встречаем, конечно, не с распростертыми объятиями, но весьма радушно. И если он в неделю прогуливает один день, считаем, что это неплохой работник. Если он прогуливает два дня — мы его журим, беседуем с ним, можем даже премии лишить. Если же он прогуливает три дня в неделю — это недопустимо, мы стараемся избавиться от такого работника.

— К какой же категории относится Свирин?

— К первой. Он был хорошим работником.

— Был?! — вскрикнула женщина на заднем сиденье.

— Но ведь он в больнице, хворает… Следовательно, можно сказать, что был… — сокрушенно проговорил начальник.

Женщина ничего не ответила. Вжавшись в угол машины, она поднесла мокрый комочек платка ко рту и невидяще уставилась в окно.

Так и не проронив больше ни слова, они приехали в больницу.

— Женщина умерла, — сказал главврач, отведя Демина в сторону.

— Есть какие-то предположения?

— Зачем вам предположения, Валентин Сергеевич. Завтра после вскрытия дадим обоснованные выводы, на которые можно опереться в вашей сложной и небезопасной работе, — улыбнулся главврач.

Свирина медленно вошла в палату, остановилась. Она увидела совсем не то, что ожидала, — на кроватях лежали перебинтованные люди и не видно было ни их лиц, ни рук. Решившись, подошла к одной кровати, к другой, беспомощно оглянулась на Демина и главврача.

— Как же быть… Я не могу сказать наверняка… Может быть, одежда осталась?

— Это мысль, — сказал Демин.

Подойдя к вороху обожженной, окровавленной одежды, женщина перевернула одну вещь, вторую. Только по дрожащим рукам можно было догадаться о ее состоянии.

— Вот, — сказала она, выдернув из кучи прокопченную тряпицу. — Это его носок. Володин.

— Вы уверены?

— Я сама его вязала. Мои нитки, узор… А вот я штопала носок, нитки оказались плохими, быстро протерлись…

— Значит, у вас нет сомнений? — спросил Демин.

— Это Володина одежда.

— А что за человек ваш племянник? — спросил Демин у женщины, когда они расположились в углу на скамейке под фикусом.

— Человек как человек… Не хулиганил, не скандалил… Мать его померла давно, ему и десяти не было, с тех пор вместе живем. Женился, было дело, хорошая вроде женщина, ребеночек у них родился. А потом…

Демин не перебивал, не торопил, понимая, что женщина может попросту замолчать. Не так уж часто случается нам делиться с кем-то своими бедами и заботами. Все стараемся в себе носить, чтоб не подумал кто, не дай бог, что мы слабы, что нам нечем за квартиру платить, что кто-то нас не уважает, а наше неуважение кому-то смешно. Даже самому близкому человеку не решаемся раскрыться, потому что сами не знаем, что в нас хорошего, что плохого. Слабость нам кажется постыдной, желания — незаконными, надежды, конечно же, глупы. А мечты… Само слово так замусолено, что никто не смеет и заикнуться, что есть у него эти самые, как их… мечты. Таимся, таимся и только по случайно оброненным, неосторожным словам догадываемся о собственных желаниях. И нужна какая-то встряска, беда или счастливая встреча, чтобы мы сами поняли, чего хотим, чего боимся…

— Что же было потом? — спросил Демин.

— Ну, что… Ушла она от него. Познакомилась с офицером… Капитан… Китель, погоны, усы… А у Володи телогрейка с прожженным подолом, плотницкие обязанности, рост… Ростом он тоже не вышел. Ушла Галина и ребеночка увезла. Сейчас где-то на Кольском полуострове живет, пишет… Да, пишет Володе, про девочку рассказывает, он тоже ей отвечает…

— Может, вернуться хочет?

— Нет, — женщина махнула рукой. — Володя надеялся, но она прямо сказала… Да у нее уже с этим капитаном сын родился, три года уже ему, какое возвращение?

— И что же Володя, запил?

— С чего это вы взяли? — оскорбилась женщина. — Ничуть. Он и раньше не пил, и сейчас в рот не берет.

— Простите, это очень важно… Он действительно не пьет или же вам хочется, чтобы он не пил?

— Он в самом деле не пьет. И никогда не пил.

— А что же директор говорит… Прогуливал Свирин, дескать…

— У них если не прогуливаешь, то тебя и уважать не будут. А так ценят, боятся, чтоб еще больше не прогуливал, ублажают всячески. То путевку, то премию дадут. К Жигунову захаживает иногда… Они пьют, а он сидит, смотрит… Наливает, за бутылкой сходит. Им-то уже могут и не дать, а он трезвый, ему не откажут. В долг и то дают, дружки этим пользуются…

— Так, — протянул Демин. — Кое-что меняется.

— Я уж сходила к нему на работу, поговорила с ребятами… К ним вчера утром заявился старый Жигунов. У него в пятницу был день рождения. Сам он уйти не мог, вот Володя с его сынком-то, с Мишей, и повели домой. У Жигуновых разлад, а на день рождения заявился старик к сыну… Душа потребовала, видно. Вначале, когда Миша только женился, вместе жили, а потом в один день разъехались, и до сих пор сын к старику ни ногой. А тут вдруг тот сам к нему на работу, да еще пьяный…

— Почему сын один не отвел его?

— Старик-то толстый, большой… Да еще и в другом, наверно, было дело… Не хотел Миша со стариком один на один оставаться, вот и позвал Володю.

— А что произошло между Жигуновыми?

— Не знаю, — замкнулась женщина так быстро и наглухо, что Демин понял — знает, но говорить не хочет.

— Простите, я вам еще нужен? — спросил подошедший начальник РСУ.

— Нет, Борис Иванович. Спасибо, что согласились помочь, больше я не могу вас задерживать.

— Может, подбросить куда? Смотрите, — начальник хотел загладить свою промашку.

— Если не трудно, подождите минут пять в машине. Когда Демин остался один, на скамейку опустился плотный человек в больничном халате.

— Привет, Валя, — сказал он.

— Не скучаешь?

— Ничего, для перебивки можно и поскучать… В окно вот смотрю, по коридору прохаживаюсь, палату стерегу.

— Плохо стережешь, померла Дергачева. Никто не пытался к ним войти?

— Знаешь, бывало. Заглядывали. То ли по любопытству, не исключено, что заблудился кто… Но стремления забраться в палату не было. Окно тоже хорошее, заперто надежно. Знаешь, как бывает — вместе с рамами покрасили и шпингалеты и крючки, так что открыть можно только с помощью хорошего слесаря, да и то изнутри. А там как, положение не меняется?

— Нет, что касается твоего задания — все остается в силе. Могу заверить— ни единого лишнего часа ты здесь торчать не будешь… Смотри!

Вжавшись в скамейку, сдвинувшись, чтобы хоть немного спрятаться за листьями фикуса, они увидели, как человек в белом халате явно с чужого плеча приблизился к двери, за которой лежали старый Жигунов и Свирин, быстро заглянул в нее и нарочито медленно пошел дальше. Пройдя несколько шагов и увидев, что коридор пуст, он резко повернулся и снова направился к двери. Едва открыв ее, оглянулся и увидел рванувшегося к нему оперативника. Не медля ни секунды, человек побежал по коридору. За углом он нырнул в первую же дверь. Но когда оперативник, подбежав, рванул дверь на себя, она оказалась запертой. Он дернул ее изо всей силы, так что будь она закрыта на замок, щеколду, дверь открылась бы, но она не поддавалась. Когда вдвоем с Деминым им удалось все-таки открыть дверь, оказалось, что с другой стороны в ручки была вставлена толстая палка швабры. На лестнице уже никого не было. Сбежав на первый этаж, они увидели в углу скомканный белый халат и шапочку, в каких обычно ходят врачи и санитары. По ступенькам стекал строительный раствор, валялось опрокинутое ведро. Во дворе на весеннем солнце прогуливались больные, никто никуда не бежал, все казались спокойными.

— Кто-нибудь выбегал из этой двери? — спросил Демин пожилого мужчину, у которого из-под пальто были видны полосатые больничные брюки.

— Никто… Здесь, знаете, собрались люди, которым бегать трудно, — он улыбнулся. — Тут все ходоки, да и те неважные, — он неотрывно держал руку на боку, и уже по этому можно было догадаться, что у него там рана.

— Значит, никто вам в глаза не бросился?

— Чем?

— Быстрой походкой, резкими движениями, торопливостью?

— Нет… Я здесь прохаживаюсь уже минут пятнадцать… Если раньше…

— Нет, в последние две-три минуты?

Больной задумался, а оперативник, не ожидая ответа, бросился к воротам. Но и там не заметил ничего подозрительного. Выглянув на улицу, он увидел отъезжающий трамвай, такси, сворачивающее за угол.

Демин вернулся в больничный корпус, поднял халат и шапочку, внимательно их осмотрел. Карманы были пусты, на шапочке тоже не осталось никаких следов. Правда, присмотревшись, он увидел длинный, слегка вьющийся волос.

— Значит, кое-что он все-таки оставил? — спросил подошедший оперативник.

— Самое интересное то, что на халате нет больничного штампа, — заметил Демин. — Подозреваю, что он здесь и переоделся.

— Но как он узнал, где лежат пострадавшие на пожаре?

— О, нет ничего проще! Об этом вся больница знает Подойди к любому и спроси.

— И подойду! — оперативник решительно направился к группе мужчин. Демин увидел, как больные начали наперебой что-то говорить, показывая на окна, перебивая друг друга. — Они все знают. Знают, что женщина умерла, что в палате осталось двое, — сказал оперативник, вернувшись. — Думаешь, мне еще стоит здесь оставаться?

— Даже не знаю… Этот тип так торопился, что в панике бросил свой халат и шапочку. И тут же направился в сторону трамвайной остановки. Представляю, как он рванул там, за воротами! Но, знаешь, оставайся. Вдруг опять решится… Правда, для этого надо быть немного дураком, немного психом, но, может быть, он такой и есть… Оставайся, Илюша. Он в отчаянном положении. Как только они заговорят, ему крышка, — Демин аккуратно свернул халат, засунул в глубь свертка шапочку с длинным волосом. — Все-таки вещдок. Авось эксперты что-нибудь дельное скажут.

Был уже вечер, и Демин не поехал в управление. Выйдя из метро на Кузнецком мосту, он медленно пошел среди торопящихся людей. Куда им торопиться? Домой. К друзьям. На соблазнительную встречу, застолье. «Странно, — подумал Демин, — столько сил люди вкладывают в самую никудышную пьянку, ради пустого и ненужного человека, ради каких-то забот, которые забудутся утром… Для близкого, родного не всегда находится время, а вот перед чужим, цену которому прекрасно знаем, выкладываемся полностью, до самозабвения, до смерти, если уж на то пошло… То ли скучны нам близкие люди и не о чем с ними говорить, все высказано и решено, а может, не чувствуем себя обязанными как-то величать их и чествовать… А не в том ли причина, что не можем мы с близкими вести себя свободно, боимся показаться хуже, чем мы есть на самом деле… Опять не то… Что-то происходит с сознанием нашим, варится какая-то каша, и мы не можем в ней разобраться…»

Демину не раз приходилось замечать, что люди будто боятся выглядеть слишком уж хорошими, положительными. И вот придумывают какую-нибудь порчу — то матерятся в самых неподходящих местах, то о себе же славу такую пустят, что впору за голову хвататься… И в этом уже готовы видеть некий вызов, протест, дескать, не все во мне человеческое погибло, не весь я внутри выжженный, я вон еще какой кандибобер могу выкинуть…

Прежде чем отправиться домой, Демин решил позвонить Рожнову.

— Редко звонишь, Демин. Надо бы чаще, — проворчал Рожнов. — Какие новости?

— Дергачева умерла в больнице.

— Знаю. Дальше?

— Я только что был там, провели опознание. Теперь нет никаких сомнений… четвертый — Свирин. У него были начальник ремонтно-строительного управления и родная тетка.

— Все?

— Похоже на то, что была попытка проникнуть в эту палату… Прямо при мне.

— Задержали, надеюсь?

— Нет. Ему удалось скрыться.

— Плохо. Все усложняется. Что сейчас намерен делать?

— Вечер, Иван Константинович… Отправили бы вы меня домой отсыпаться, а?

— Не получится, Валя. Дуй сюда. Ребята нашли парикмахершу, которая вчера была у Жигунова. И ухажера ее нашли. Очень шумный товарищ. Его зовут… Тамаз Тетрадзе, — Рожнов попытался произнести это имя с грузинским акцентом.

— Он давно у вас? — спросил Демин, вспомнив удравшего посетителя больницы.

— Да уж с полчаса. А что?

— Я подумал, не он ли в больнице был… Ладно, Иван Константинович, выезжаю.

…Невысокий широкоплечий человек с большими усами нервно ходил по коридору от окна до окна и каждый раз, проходя мимо сидящей у стены женщины, что-то говорил ей недовольно, похоже, отчитывал. А женщина при его приближении сжималась и прикрывала глаза.

Едва Демин вошел в свой кабинет, следом вбежал Гольцов.

— Видел их? — спросил он радостно. — Доставили в целости и сохранности. И голубя и голубку.

— Как же вы их нашли?

— Очень просто. Посадили в машину Мишку Жигунова и поехали по парикмахерским. Одну отработали, вторую цирюльню, пятую, десятую, наконец, Мишка говорит — вроде эта. Я к ней подкатываюсь и спрашиваю… Простите, пожалуйста, говорю, не были ли вы вчера в доме Жигунова?

— Она ответила, что не помнит, — подсказал Демин.

— Точно. Запамятовала, говорит. Такой был день напряженный, что уж и не помню, где была, а где только собиралась быть. Тогда я делаю знак Жигунову, дескать, вступай в дело. Он подошел, остановился в сторонке, а едва она на него взглянула — поздоровался. И что, ты думаешь, делает эта белокурая дамочка? Кивает головкой. Ну вот, говорю, значит, вспомнили… Это, говорю, сын Жигунова. Она тут же пальчик ко лбу приложила, ах, говорит, как же это я могла забыть… Ну, и так далее.

— А усатый? Его ты как нашел?

— Дамочка помогла, — невинно сказал Гольцов и довольно хмыкнул, вспомнив, видимо, подробности этой помощи.

— Так сразу и согласилась?

— Что ты, Валя! Он у нее какой-то засекреченный… Ни за что не хотела… Почему — не пойму. Похоже, рыло в пуху. Иначе чего таиться?

— Чем же ты ее убедил?

— Знаешь, странная история получилась… Во время нашей беседы я обронил словечко, что, дескать, надо все выяснить, поскольку в доме пожар случился и дом сгорел. Она и дрогнула.

— Получается, о пожаре не знала?

— Или не знала, или надеялась выпутаться без копоти… А когда поняла, что дело всерьез закручивается, опять пальчики ко лбу. Да, говорит, вспомнила, я ведь была с одним человеком… Где же он работает? — это она у себя спрашивает. И сама же себе отвечает, опять же вопросом — уж не на рынке ли? Оказалось, действительно на рынке. Каким-то заместителем директора по очень важным вопросам. Тетрадзе его фамилия. Страшно темпераментный человек. Прямо огонь.

— Тогда понятно, почему дом загорелся, — улыбнулся Демин.

— Это точно! — засмеялся Гольцов. — Ну что, пригласить?

— Зови. Сначала женщину, а потом, когда она выйдет, тут же и темпераментного товарища. Чтоб они не успели словцом переброситься.

Женщина вошла, с любопытством огляделась по сторонам, приблизилась к столу. В ее спокойных глазах чувствовалось какое-то снисходительное отношение к происходящему. Простенькая прическа, короткие, чуть вьющиеся волосы делали ее моложе, беззащитнее.

— Садитесь, — сказал Демин. — Будем знакомиться. Меня зовут Валентин Сергеевич. А кто будете вы?

— Мухина. Галина Михайловна. Парикмахер. Тридцать лет. Незамужняя. Если это имеет значение.

— Галина Махайловна, вы, очевидно, уже знаете, что этой ночью сгорел дом Жигунова. Сам он в больнице, его квартирант погиб во время пожара… Вы вчера были у Жигунова?

— Мм… Была.

— Вы приходили одна?

— Нет, с Тамазом. Он в коридоре сидит. Очень переживает, — она усмехнулась.

— Почему?

— А он всегда переживает. По любому поводу. А сейчас… у него были какие-то дела с хозяином, вот мы и забежали на минутку.

— В чем эти дела заключались?

— Спросите у него сами, — сказала Мухина.

— Долго были у Жигунова?

— Рассчитывали побыть минут пять-десять, но у старика оказался день рождения, гости, застолье. В общем, задержались на час, если не больше.

— Тетрадзе решил свои дела с Жигуновым?

— По-моему, им не удалось поговорить. Старик был слегка навеселе.

— Как вам показалась обстановка за столом? Все были довольны друг другом? Счастливы? Все старались сделать друг другу приятное? Или же назревала ссора, скандал? Стучали кулаками по столу? Ругались?

— Мне показалось, что не все было прекрасно… Они прервали какой-то важный для них разговор, и вот остатки этого разговора все время прорывались… Все уже были, как говорится, хороши, но кто-то опять пошел за водкой… Тамаз пить не любит, только иногда, если хорошее вино… Поэтому он заторопился, и мы ушли.

— Кто оставался?

— Трудно сказать наверняка… Могу ошибиться… Оставался, конечно, Жигунов, его сын, товарищ сына… Да и квартиранты Жигунова, муж и жена.

— Кто еще? — спросил Демин.

— Высокий, красивый, молодой… Одет… Хорошо одет. Длинные вьющиеся волосы. Он хорошо подстрижен, это я заметила. Знаете, нынче длинноволосые кажутся неряшливыми, а у этого волосы в порядке. Мне показалось, что он вроде пришел не к старику, а к квартирантам…

— Раньше вы не встречали его у Жигунова?

— Я вообще была в этом доме первый раз.

— Что было дальше? Как вы провели оставшийся вечер?

— Мы тут же разошлись по домам. Вернее, Тамаз пошел на переговорный пункт, ему нужно было созвониться с родными, а я направилась домой. Дочка, мать… Забот хватает.

— Тетрадзе мог без вас вернуться к Жигунову?

— Вряд ли… Хотя… Почему бы и нет? Но я не думаю, мне кажется, я убедила его, что возвращаться бесполезно.

— Все. Спасибо, Галина Михайловна. С вами приятно было поговорить.

— Чем же доставила вам такое удовольствие?

— Не все здесь отвечают на вопросы, многие норовят свои задать… Позовите, пожалуйста, Тетрадзе, а то он там заскучал, наверно.

— Он не скучает, — засмеялась Мухина. — Он бегает по коридору.

— Вы действительно не знаете, какие у него дела с Жигуновым?

— Конечно, знаю, — сказала Мухина уже от двери. — Но это его дела, пусть он сам о них и расскажет.

— Разумно, — пожал Демин плечами. — Ничего не скажешь.

Тетрадзе вошел в кабинет быстро, порывисто, будто там, в коридоре, его долго сдерживали, но вот он вырвался и смог проскочить в дверь до того, как его снова схватили.

— Садитесь. — Демин показал на стул. — Поговорим.

— Прежде всего мне хотелось бы знать…

— О! Мне хочется знать не меньше вашего.

Тетрадзе нахмурился, пошевелил усами, словно услышал нечто озадачивающее. Придвинул стул поближе к столу, сел, сцепил пальцы рук.

— Послушайте, товарищ… Я слышал, что дом Жигунова сгорел? Это верно?

— Сгорел, — кивнул Демин. — Не совсем, правда, кое-что осталось, но пожар был серьезный. А почему вас интересует дом, а не сам Жигунов?

— Потому что дом хороший, а хозяин этого дома, Жигунов, плохой. Бесчестный, жадный… Очень нехороший человек. Он говорит — покупай дом. Хорошо, покупаю. Он говорит — многие хотят купить, давай задаток, а дом получишь через год. Сказал, что хочет перебраться к жене, поэтому дом продает. Я дал ему тысячу рублей. А потом дал еще тысячу рублей. Всего — две тысячи. Он эти деньги пропил. Водку купил на мои деньги! И говорит — вот помру, дом будет твой. А когда он помрет?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Не знаю, когда он помрет, — ответил Демин, с трудом сдерживая улыбку.

— Нет-нет! Я не хочу, чтобы он умирал, пусть живет на радость своим детям. Но меня обманул. Говорит, что жена не хочет его к себе брать. И правильно. Такого человека нельзя в дом пускать. Я спрашиваю — а деньги? Он говорит — как только у него будут две тысячи, он мне их отдаст. И смеется. Вы знаете, почему он смеется? Потому что у него никогда не будет две тысячи. И одна тысяча не будет. Зачем он так сделал? Зачем обманул? Зачем смеется? — глаза Тетрадзе сверкали гневом и обидой.

— Жигунов сейчас в больнице, — сказал Демин как можно мягче. — Он в тяжелом состоянии.

— Мне его жаль, но все равно он плохой человек.

— У вас остались его расписки?

— Расписки остались, а денег нет, дома нет! Он думает что если я — Тетрадзе, то у меня мешок денег. У меня нет мешка денег и никогда не было. И не будет.

— Значит, вы утверждаете, что Жигунов, пообещав продать вам свой дом и взяв задаток две тысячи рублей, деньги не возвращает и дом продавать отказывается? Правильно?

— Вот хороший человек! — с восторгом воскликнул Тетрадзе. — Сразу все понял.

— Послушайте теперь меня, — сказал Демин. — В жилищном законодательстве я разбираюсь плохо. У меня другая специальность. Но мне кажется, что ваши дела плохи. У Жигунова есть сын, есть жена, и они являются прямыми наследниками. Выживет ли старик, трудно сказать. Признает ли суд действительными расписки, которые он дал, — тоже вопрос сложный. И говорить сейчас об этом не будем. Поговорим о другом. Вы вчера были у Жигунова?

— Был. И на прошлой неделе был, и месяц назад был…

— Подождите. Вчера были. Кого вы там видели?

— Там был настоящий этот… кошкин дом. У Жигунова день рождения, гости, все говорят, все смеются, а мне смеяться не хочется.

— Вы пришли к Жигунову, чтобы потребовать свои деньги?

— А что же, я пришел с праздником его поздравлять? Подарки ему я должен принести?

— Что он ответил?

— Ничего не ответил. Он сделал вот так, — Тетрадзе поднялся и развел руки в сторону. — Надо понимать, что денег у него нет. А водку пить, гостей собирать деньги есть?

— Да, Жигунов поступил нехорошо. Поговорить вам не удалось?

— Какой разговор, — поморщился Тетрадзе. — Эти гости то поют, то ругаются, Жигунов пьяный… Мы были у него с женщиной, это очень хорошая женщина. Я ей говорю — давай поженимся, а она отвечает — надо подумать. Зачем думать? О чем думать? Твой ребенок — мой ребенок, твоя мать — моя мать.

— Она прекрасно к вам относится, — сказал Демин доверительно. — Очень хорошие слова о вас говорила.

— Правда?! — Тетрадзе вскочил и уже хотел было выбежать из кабинета, но Демин остановил его.

— Постойте, там, кажется, был еще один гость?

— Ах, этот молодой человек!

— Каков он из себя, во что одет, как выглядит?

— Он выше меня на голову, — улыбнулся Тетрадзе. — Я не очень высокий человек, и мне всегда кажется, что высокие на меня поглядывают без должного уважения, — он расхохотался. — И этот человек тоже…

— Он с усами?

— Нет никаких усов. Судя по его возрасту, они, возможно, у него еще и не растут.

— Даже так? — удивился Демин.

— Если ему и есть двадцать лет, то не больше.

— Сколько раз вы вчера заходили к Жигунову?

— Один раз… — Впервые за весь разговор Тетрадзе замялся. — С Галиной Михайловной заходили, она может подтвердить, если вы не верите… А почему вы об этом спрашиваете?

— Многие в тот вечер по нескольку раз выходили, снова заходили… Кто за водкой бегал, кто просто свежим воздухом подышать. А вы, значит, только один раз?

— Да, — кивнул Тетрадзе. — Один раз.

Выходя из кабинета, Демин заметил в коридоре человека, который смотрел на него как-то слишком уж заинтересованно.

— Вы ко мне?

— Да, хотелось бы поговорит… Дело в том, что вы сегодня допрашивали мою жену… Борисихину.

— Это она вам велела подойти?

— Нет, она только рассказала о допросе… И мне показалось, что будет лучше, если прийти, не ожидая вызова.

Евгений Борисихин вошел в кабинет и остановился у двери. Среднего роста, чуть сутуловатый, он казался сдержанным, если не угрюмым. Его состояние можно было понять, как и положение — муж спивающейся жены, за которой приходится ходить по самым сомнительным местам.

— Садитесь, — Демин показал на стул.

— Спасибо, — Борисихин сел и отвернулся, словно все вопросы он уже знал наперечет и все они уже порядком ему надоели.

— Вчера вы были в доме Жигунова. Что вас привело?

— Что привело? — Борисихин хмыкнул. — Жену искал. Мы вдвоем с отцом пришли. Он подтвердит, если что… И нашли Зинку в доме.

— Почему вы говорите, что нашли? Вам пришлось ее искать? Она пряталась от вас? Вам позволили искать ее в чужом доме?

— Хм, — Борисихин, видимо, не знал, на какой вопрос отвечать, и, тяжело вздохнув, посмотрел на свои руки. — Вначале Дергачев сказал, что ее нет в доме. Я ему не поверил, потому что она частенько бывала у Жигунова, компашка там у них подобралась… Один другого стоит. А этот парень засмеялся и говорит… Он наверно, не знал, что я ее муж…

— Что же он сказал?

— Говорит, зря, дескать, я пришел, что на эту ночь он берет ее себе… И смеется. Я понял, что он вроде шутит, не стал заводиться. Слегка к нему приложился, чтоб на дороге не стоял… Ткнул его, он и сел в снег. Тогда я прошел в дом, ну и во второй половине нашел Зинку… Сапоги на подушке, юбка на батарее парового отопления… — Борисихин отвернулся к окну и сощурился, будто где-то там, за двойными рамами видел вчерашнюю картину.

— Теперь об этом парне. Кто он такой?

— Не знаю. Первый раз видел.

— Ваша жена сказала, что она его где-то раньше встречала.

— Возможно. У нее жизнь более насыщенная… — Борисихин помолчал. — В общем, вы меня понимаете.

— Каков он из себя?

— Высокий, выше меня. Черная куртка, кожаная или под кожу… Джинсы. На ногах — полусапожки… Это я обратил внимание, когда он упал в снег. Возраст… Двадцать с небольшим, так примерно.

— Он в доме свой человек?

— Да, наверно, можно так сказать… С Дергачевым был заодно, перешучивались насчет моей жены. Что-то их связывало… Или давно знакомы, или дела у них, или затевали что-то… Знаете, когда люди выпьют, это хорошо чувствуется. Им кажется, что они очень хитрые, а трезвому сразу в глаза бросается.

Демин невольно прикидывал — насколько можно верить Борисихину. Говорит вроде искренне, не пытается выгораживать себя, хотя знает, что под подозрением.

— Когда уводили жену, вас не пытались остановить?

— Нет, посмеялись только. Им тогда все смешным казалось… Прямо сдержаться не могут… И потом вы все-таки с отцом были, а они собирались в магазин сходить…

— Скажите, какие у вас отношения с женой?

— Хорошие! — с вызовом ответил Борисихин. — Да, вполне хорошие. Меня многое в ней устраивает. Она тоже относится ко мне вполне терпимо.

— Терпимо? Другими словами… Вы терпите друг друга?

— Мы живем вместе. Этим намерены заниматься и дальше.

— Вы сказали, что вас многое устраивает в жене… Значит, кое-что и не устраивает?

— Это, товарищ следователь, чисто личное. Если я вам скажу, что меня не устраивает ее прическа или манера красить губы, это ведь ничего в нашем разговоре не прояснит, верно?

— Вы напрасно обижаетесь. У меня нет желания выискивать трещины в ваших отношениях. Я хочу узнать, что произошло вчера в доме Жигунова. Ваша жена была там довольно долго, правда, мало что помнит. Она показалась мне искренней. Она красивая женщина…

— И большая любительница выпить, — неожиданно прервал Борисихин.

— Да? — Демин пристально посмотрел на Борисихина, помолчал. — Вы ее любите?

— Разумеется.

— И могли бы пойти на многое ради нее?

— Я и так пошел на многое.

— Например?

— Не надо… Если начну перечислять, получится, что жалею об этом.

— Почему вы решили искать жену у Жигунова?

— Потому что в других местах уже искал.

— Вам часто приходится этим заниматься?

— Приходится.

— У нее есть и другие компании?

— Как же я их всех ненавижу! — вдруг прошептал Борисихин, не сдерживаясь. — Ничего нет за душой, чужие самим себе, друг другу, чужие на этой земле… И вот собираются, судачат, выворачивают карманы, собирают мелочь на бутылку. Начинается разговор — где пили в прошлый раз, с кем, чем кончилось, как кто опохмелился… Потом припоминают, где, под какой подворотней, за каким мусорным ящиком спрятан стакан, где легче насобирать пустых бутылок, чтобы обменять их на одну полную… И годы идут, годы! Если эти разговоры записать на пленку и дать им прослушать, они не смогут определить — вчера ли об этом говорили или в прошлом году. Пустота! Причем злая пустота! Они бывают счастливы, когда к ним еще кто-то присоединяется, это убеждает их в какой-то правоте, в том, что живут правильно.

— Вывод? — спросил Демин.

— Уничтожать их надо! — убежденно выкрикнул Борисихин и ударил по столу сухим, побелевшим от напряжения кулаком. — Уничтожать! Всеми доступными способами. С самолетов опылять, бульдозерами давить…

— И жену?

— С ней можно повременить.

— Как и с каждым из них, наверно, а?

— Не знаю, не знаю, — Борисихин, пережив вспышку ненависти, сник, стал вроде даже меньше, слабее.

«Видимо, бывают у него такие вспышки», — подумал Демин.

— Вот вы говорите, что она показалась вам искренней… Может быть, в этом и кроется ее слабость… Ныне откровенность многие считают слабостью. Знаете, она собиралась идти в художники… Глупые учителя поддерживали ее в этом, нахваливали, и постепенно у нее сложилось мнение, что она может быть только художником и никем другим. А когда поехала поступать и провалилась, это был не просто срыв на первых в жизни экзаменах, это было крушение всего на свете. Катастрофа. Ну что ж, другие могут спокойно жить дальше, даже с чувством освобожденности, потому что мечта тоже закабаляет, могут с легкостью необыкновенной идти в комбинат общественного питания, в бытовые услуги… Могут А Зина не смогла. Что делать — сломалась. Бывает. Но я твердо знаю — не будь этих алкашей, у Зины все было бы иначе. А они вроде даже выход ей предложили, утешение… Напейся с нами, и полегчает. Как же, полегчает Только и того, что забудешь обо всем на свете.

«Значит, и этот не прочь кое-кого уничтожить», — озадаченно подумал Демин. Надо же, такая, казалось бы, невинная пирушка по случаю дня рождения, а сколько вокруг обид, страстей, ненависти, желания свести счеты… Да и вряд ли это все, многое осталось невысказанным. Не все сказал сын Жигунова, что-то у него с женой… Да и Борисихин сказал не все, а вот в желании уничтожить — признался.

— Скажите, Борисихин, вы не могли бы рассказать, как у вас прошел сегодняшний день?

— Это имеет значение? Проснулся, позавтракал…

— Где проснулись?

— Дома. Потом работа. Конструкторское бюро завода металлоконструкций. И вот у вас уже около часа. Все. Кстати, и биография моя тоже умещается в десять строк.

Демин поднялся, прошел по кабинету, окинул Борисихина взглядом, увидел белый налет на его каблуках, отметил, что и у него самого туфли тоже нуждаются в чистке.

— Где вы запачкали туфли?

— Туфли? — Борисихин пожал плечами. — Не понимаю, о чем вы говорите… Может быть, это плохо, но у меня они всегда такие… На заводе, знаете… Розы не везде растут.

Демин остановился рядом с Борисихиным, так, чтобы их туфли оказались рядом.

— Я, например, свои туфли запачкал совсем недавно в больнице…

— А я на заводе, — повторил Борисихин.

Демин понял, что он врет. Если каждый день слушаешь людей, которые говорят или же откровенно, или же врут, постепенно такие вещи начинаешь чувствовать очень остро.

— Прекрасно! — весело воскликнул Демин. — Чтобы не оставалось между нами неясностей, чтобы мы и дальше могли верить друг другу, отдадим решение вопроса в третьи руки, пригласим экспертов, пусть решают.

— Что же они могут решить? — криво усмехнулся Борисихин. — Грязь, она и есть грязь. А если мы оба попали в строительный раствор?

— О! — рассмеялся Демин. — Нет в мире двух одинаковых растворов, как нет одинаковых отпечатков пальцев. Размер песчинок, марка цемента, добавки, посторонние примеси, процентное содержание всего этого, не говоря уже о структуре песка, красителях, извести… Есть еще понятие возраста раствора, его предназначение… Так что, пригласим экспертов?

— Как хотите! — Борисихин отвернулся. — Ваша задача ловить, вот и ловите.

— Видите, Борисихин, как вы бережете свое самолюбие… Чуть сомнение, и вы уже готовы напомнить мне об обязанностях, о которых, кстати, имеете весьма смутное представление. Поверьте, у меня куда больше оснований вас поставить на место.

— За чем же дело стало?

— Не хочется. Скучно. Слишком просто. И потом моя задача в другом — найти убийцу.

— Убийцу? — Борисихин диковато глянул на Демина, и тот не мог не заметить, как сероватая бледность залила его лицо. Ничего на нем не осталось — ни удивления, ни страха. Мертвое лицо.

— Вам плохо? — спросил Демин.

— Нет, ничего… Я сейчас… Вы сказали — убийцу? Разве пожар…

— Пожар уничтожил не все. Но об этом после.

Демин вышел в коридор и, увидев Гольцова, попросил привести понятых. И за все время, пока они ставили на отдельные листы бумаги туфли Демина и Борисихина, сковыривали с них прилипшие кусочки сероватого раствора, ссыпали их в пакеты, заверяли подписями, Борисихин не проронил ни слова. И, только когда пакеты унесли в лабораторию, спросил:

— Вам не кажется все это несерьезным?

— Да, согласен, — кивнул Демин, — некоторые наши действия выглядят комично. Представляете, прячется человек за мусорные ящики, потеряв всякое уважение к своему возрасту, бежит по грязи, стреляет, в него стреляют… Как в плохом кино, ей-богу! Полностью с вами согласен. А иногда мы вообще доходим до глупости — подбираем окурки, суем их в пакеты, будто это ценность какая… Ужас.

— А если выяснится, что я был в больнице?

— Начнется другой разговор.

— О чем же?

— Все о том же, но в других тонах.

— Кулаком по столу?

— Опять вы хотите меня обидеть, Борисихин. Неужели жизнь не дает вам достаточно оснований для самоуважения? Если вы уж здесь пытаетесь набрать какие-то очки… Ну, ладно, пока наши ребята рассматривают столь смешные для вас песчинки, поедем к вам домой. Будем делать обыск. Говорю об этом, прекрасно сознавая, что опять могу вас рассмешить до слез.

— Что же будете искать?

— Понятия не имею… — Демин развел руками. — Возможно, удастся найти какие-нибудь следы вчерашних событий в доме Жигунова.

— Ну что ж, воля ваша…

— Опять, Борисихин, язвите. Не воля моя, а моя обязанность. Не самая приятная. Копаться в вашем грязном белье радости мало.

— Вы уверены, что оно грязное?!

— Только что вы сами подробно рассказали об этом. А пока я вас задерживаю.

— Это в каком смысле?

— В том смысле, что лишаю вас на какое-то время свободы передвижения. Дело в том, Борисихин, что сегодня кто-то пытался проникнуть в палату к пострадавшим на пожаре. Есть предположение, что это была попытка убить этих людей, поскольку они видели, как погиб Дергачев, видели, от чьей руки.

— Зачем же мне было его убивать? Вы об этом подумали, уважаемый товарищ следователь?

— Подумал, — невозмутимо кивнул Демин. — Вам не нравилось, что горячо любимая жена проводила время в столь недостойной компании. Тот вид, в котором вы ее нашли, позволял думать все, что угодно. От горячей любви и не менее горячей ненависти вы могли потерять самообладание, схватить, что попадется под руку.

— Воля ваша, — повторил Борисихин, замыкаясь. — Найти вы ничего не найдете… Разве что свидетельства убогости нашего существования.

— А это я знаю и без свидетельства. На слово поверил вам и вашей жене.

— Как вы, оказывается, можете разговаривать, — покачал головой Борисихин.

— Как это принято говорить в ваших кругах — с кем поведешься, с тем и наберешься, а? — рассмеялся Демин невесело.

Жигуновы жили в общежитии, занимали небольшую комнатку в конце коридора. Демин даже обрадовался, застав дома только жену. С ней-то ему и хотелось поговорить. Что произошло между отцом и сыном, почему они не жили в большом добротном доме, почему сын не хотел, чтобы жена знала о его посещении отца — все это впрямую относилось к расследованию.

— Моя фамилия Демин. Следователь. Вот, пожалуйста, ознакомьтесь, постановление на обыск.

— А что случилось? — на Демина смотрели испуганные глаза молодой женщины. И он увидел в них не только молодость и голубизну, он увидел и жесткость, которая частенько встречается у девушек из заводских общежитий. Какую проходят они здесь закалку, какую жизненную школу? То ли отрыв от близких людей делает их такими, то ли ранняя самостоятельность, необходимость обеспечивать себя…

— Вчера был пожар в доме отца вашего мужа… Кем он вам приходится… Свекор? Значит, в доме свекра. Муж вам рассказывал?

— Я заметила, что он взволнован, места себе не находит, вот опять побежал куда-то… Но о пожаре ничего не говорил. А в связи с чем обыск?

— Положено, — ответил Демин неопределенно. — Положено, потому и обыск.

— Знаете, это будет, наверное, ваш самый легкий обыск. Вот все наши владения, — женщина развела руками. — Правда, на общей кухне еще две кастрюли.

— Нас интересует одежда вашего мужа.

— Вот, — женщина распахнула шкаф. — Это все. Да, и за дверью рабочая спецовка.

Пока Гольцов осматривал одежду, пытаясь найти пятна крови, следы огня или хотя бы остатки строительного раствора, Демин, легонько взяв женщину за локоток, подвел ее к окну.

— Вас зовут Валя, правильно? А меня — Валентин Сергеевич. Так что мы с вами тезки.

— Очень приятно. Вы ничего не хотите объяснить?

— Видите ли, ваш муж знает не меньше меня, а может, и больше. Он расскажет все подробности, которые покажутся вам интересными… Скажите, Валя, как объяснить — у старика хороший дом, из двух половин, с отдельными входами… А вы в общежитии?

— К работе ближе, свои ребята… Я привыкла, — Валя смотрела куда-то в сторону.

— У вас нет детей?

— А куда их девать? — открыто улыбнулась женщина и тут же, спохватившись, покраснела.

— Интересно получается… В доме вы не живете, потому что ехать далеко, а детей нет, потому что в доме не живете… Поймите, Валя, я спрашиваю не из любопытства или потому что время тяну, пока наши ребята безобразничают тут у вас… Это очень важно. Вчера старший Жигунов отмечал день рождения. Потом пожар случился. Когда потушили — один человек оказался мертвым. Это квартирант. А его жена умерла в больнице. Хозяин и один из гостей в тяжелом состоянии… Выживут ли — неизвестно. Ведется следствие, охвачен большой круг людей… Какое-то время вы жили в том доме, верно?

— Да, в самом начале… Недолго.

— Потом переехали сюда. Почему?

— Одним словом не скажешь… Отец Миши оказался… нехорошим человеком.

— Но вы жили в разных частях дома…

— Он не любил, чтобы мы закрывали дверь между половинами… Входил, когда ему хотелось…

— И это все?

— Может быть, я не должна этого говорить… Видите ли, он нехорошо повел себя по отношению ко мне… Как вам сказать… Миша часто ездил в командировки, на неделю, на две… И его отец… В общем, как-то полез ко мне в постель… Я вначале не поняла, думала, он спьяну перепутал комнаты… Оказалось, ничего он не перепутал. Конечно, я рассказала все Мише. У них был разговор, по-моему, он даже ударил отца… И в тот же день мы уехали.

— Так, — Демин прошелся по комнате, снова вернулся к Вале, — так… С тех пор вы не общаетесь?

— Нет. Уже около года.

— Михаил не ходит к отцу? Вы ему запретили?

— Как я могла ему запретить… — проговорила Валя, не поднимая головы. — Это дело его совести… Но мне было бы неприятно. Он это знает, и сам сказал, что больше к отцу не пойдет. Здесь, конечно, нам нелегко, общежитие молодежное, шумное, с получением квартиры тоже дело тяжелое, долгое, ведь Михаил прописан в том доме… Не будешь каждой жилищной комиссии рассказывать, верно?

— Да, положение не из приятных… А как вообще Михаил относился к отцу после всего случившегося?

— Он был взбешен.

— У него не было желания помириться, выяснить отношения?

— Он до сих пор цепенеет, как только зайдет речь об этом, как только ненароком всплывает тот случай. Может быть, это плохо, но я думаю… стоит ли такое поведение отца такого осуждения со стороны сына?

— То есть вы на старика в меньшей обиде, нежели сын?

— Во мне он вызывает жалость, ну, скажем, омерзение. Это чувства пассивные, они не влекут никакого продолжения. А вот ненависть, которая прорывается иногда в Мише, это уже серьезнее.

— За ней может быть и продолжение?

Валя быстро взглянула на Демина, и он почувствовал, как в ней что-то захлопнулось. Она поняла, что сказала лишнее.

Подошел Пичугин и подчеркнуто скромно остановился, ожидая, пока Демин обратит на него свое внимание.

— Ну, что у тебя? — повернулся к нему следователь, воспользовавшись паузой в разговоре.

— Находочка странная, Валя… Посмотри вот… Зелененький такой шарфик, теплый, наверно, но почему-то под ванной валялся, далеко так, закрытый тряпками… Оно бы ничего, Валя, но… пятнышки всякие на шарфике… Не по мне все это.

Демин взял шарф, повертел его, задержался взглядом на буроватых подсохших пятнах, вопросительно посмотрел на Валю. Как, дескать, понимать?

— Не знаю, откуда он у нас, — растерянно проговорила Валя. — Смотрю, висит на вешалке… Грязный… Я и сунула под ванну… Мы туда все грязное белье складываем… Миша ведь не ночевал дома прошлую ночь. Он пришел в таком виде, что я его выставила… Так плохо все получилось, так плохо… Он уже разделся, хотел идти в ванную… А на меня будто нашло что-то…

— И вы его вытолкали в ночь?

— Так уж получилось… Думаете, Миша как-то замешан в этом пожаре?

— Вот видите, Валя, — усмехнулся Демин, — мы с вами одного и того же опасаемся, и оба про себя думаем, что это вовсе не исключено, верно?

Валя ничего не ответила. Смотрела на шарф широко раскрытыми глазами, и Демин вовсе не был уверен, что она услышала его вопрос.

Судя по изумленному виду Тетрадзе, он не ожидал гостей. В квартире оказалась и красавица парикмахерша. Она сидела в комнате, наслаждаясь прекрасным цветом телевизора, а Тетрадзе, подпоясавшись передником, орудовал на кухне.

— Хороший гость — всегда радость! — воскликнул он несколько деланно. — Неужели наши запахи дошли до вашей организации?

— Запахи еще идут, а вот слухи уже дошли, — ответил Демин.

— Слухи? О хорошем человеке могут расходиться только хорошие слухи! — Тетрадзе не желал отказываться от шутливого тона. — Прошу к столу, гости дорогие!

— Обыск, Тетрадзе! — вздохнул Демин непритворно, поскольку совсем не прочь был присесть к столу. — Вот постановление, вот наши товарищи, сейчас придут соседи, они будут понятыми…

— Соседи?! Как нехорошо! — ужаснулся Тетрадзе. — Кто угодно, но только не соседи… Может быть, из другого дома, а, Валентин Сергеевич?

Демин посмотрел в полные ужаса глаза Тетрадзе и сжалился.

— Юра, — обернулся он на площадку к Гольцову. — Отбой. Не надо этих. Пригласи из другого дома. Уж очень хозяин просит.

— Спасибо, дорогой! — Тетрадзе прижал руки к груди.

— Может быть, я уйду? — спросила парикмахерша. — Здесь намечается что-то очень серьезное…

— Оставайтесь, — сказал Демин. — Вы нам не помешаете. Вот мы, правда, уже помешали, но постараемся уйти побыстрее. Шашлык не успеет остыть, это я вам обещаю.

Пришли понятые — двое мужчин, которых Гольцов поднял из-за домино в дальнем конце двора. Пришли, судя по всему, с удовольствием. Охотно сели на предложенные стулья, переглянулись, словно в ожидании представления, поудобнее сложили руки. Тетрадзе жаловался на качество баранины, на то, что настоящий шашлык из нее не получится, но зато сухое белое вино попалось удачное и если Демин пожелает, он и ему может достать или уж, по крайней мере, скажет, где такое вино бывает. Все эти слова создавали легкую атмосферу, весьма далекую от опасных преступлений. Даже понятые, насмотревшись на улыбки хозяина, расслабились и успокоились.

— Так, с формальностями покончили, — сказал Демин. — Теперь к делу. Меня интересует ваша одежда.

Тетрадзе направился было на кухню, чтобы еще раз взглянуть на шипящие в духовке шашлыки, но вдруг как-то осекся в движении. И, когда он обернулся, его лицо было не столь беззаботным, как минуту назад.

— Прошу вас, вот шкаф…

— Шкаф потом, — сказал Демин. — Ребята, — обратился он к Гольцову и Пичугину, — вешалка, прихожая, ванная. А я пока сяду за протокол.

Однако протокол пришлось отложить. Из прихожей зашел Пичугин и осторожно положил на спинку стула брюки. Демин быстро взглянул на них, обернулся к Тетрадзе. Тот держал в руках великолепные шашлыки на шампурах. Демин заметил отборные кусочки мяса, прожаренную корочку, прослойки из кружочков лука, заметил и потому не сразу смог совладать с собой.

— Простите, Тетрадзе, но вынужден оторвать взгляд от ваших шашлыков, хотя, признаюсь, это нелегко…

— Вы можете воздать им должное, независимо от того, что найдете в этом доме, чего не найдете… Что покажется вам подозрительным, что не покажется… Шашлыки стынут, Валентин Сергеевич, а все остальное может подождать.

— Ну что ж, если понятые не возражают… Но сначала один вопрос… Это ваши брюки?

— Да. Здесь живет только один мужчина, — с достоинством ответил Тетрадзе.

— Вы вчера были в них?

— Да. Хотя я мог и не отвечать на ваш вопрос, поскольку мы договорились только об одном, а это уже второй.

— Ничего, — усмехнулся Демин. — Зато потом их будет меньше. Скажите, Тетрадзе, чем вы объясните происхождение буроватых пятен на ваших брюках, а также вот эти выжженные места?

— Как я понимаю, вы задали вопрос не для того, чтобы я на него ответил, вы задали вопрос, чтобы объяснить уважаемым гражданам понятым, за что задерживаете меня. Правильно?

— Совершенно верно.

— Хорошо. Эти пятна, как вы, очевидно, догадались, возникли вчера в доме Жигунова.

— Тамаз! — парикмахерша отвернулась от него. — Значит, ты…

— Я сказал только то, что сказал, — с достоинством произнес Тетрадзе. — И ни слова больше.

— Вы поедете с нами, Тетрадзе, — сказал Демин. — Эта женщина прописана здесь?

— Нет, она моя гостья. Моя любимая уважаемая гостья, которая, как я надеюсь, станет в этом доме хозяйкой.

— До того момента я должен опечатать квартиру. Прошу ключи, документы. Можете захватить с собой белье, туалетные принадлежности.

— Но сначала я должен сделать заявление, и вы запишите мои слова в протокол.

— Внимательно вас слушаю.

— Я не имею никакого отношения к пожару, убийству и вообще ко всему, что вчера случилось в доме Жигунова.

— Откуда вам известно, что в доме произошло убийство?

— Еще не придумал, — усмехнулся Тетрадзе.

— Хорошо, так и запишем.

Демин зачитал протокол, понятые поставили свои подписи. После этого оставалось лишь опечатать квартиру. Тетрадзе сел на заднее сиденье и словно окаменел. Он даже не оглянулся на сиротливо стоявшую у подъезда парикмахершу.

Демин спал плохо, утром чувствовал себя невыспавшимся, разбитым. Подобное случалось с ним, когда дело разрасталось, теряло очертания, когда с каждым допросом возникали все новые участники событий, единственно верного пути не было, а все достигнутое казалось второстепенным.

С детства запомнилась ему сказка, даже не сказка, а один ее мотив. Было совершено какое-то преступление — убила злая мачеха девушку и зарыла ее в темном лесу. Вырос на этом месте куст бузины. Как-то пришел в лес мальчик, срезал ветку, сделал из нее свирель. И запела свирель человеческим голосом, и узнали люди о злодействе…

Каждый раз, принимаясь за очередное дело, Демин искал улики, слова, показания, которые бы человеческим голосом рассказали о преступлении. Он ловил себя на том, что многие предметы действительно как бы говорят ему что-то, но невнятно, намеками. Иногда ему удавалось сразу понять их, но чаще приходилось долго маяться и гадать — что же хотела сказать свирель, что значило то или иное слово, след, событие…

И сейчас, листая тощую папку уголовного дела, Демин видел и молчаливую ухмылку слесарного молотка, слышал хриплый хохот пламени, тонкий писк зеленых ворсинок на ветру, но ничего внятного услышать не удавалось, и это убеждало его в том, что работы предстоит много, что до развязки далеко, что будут неожиданности, поскольку события не связывались, не объяснялись просто и ясно.

А все должно объясниться просто и ясно…

Захлопнув дело, Демин позвонил в криминалистическую лабораторию.

— Евграшкин? — узнал он заведующего. — Демин беспокоит… что слышно со строительным раствором?

— Значит, так, запоминай… В обоих пакетах совершенно одинаковый раствор. Словно насыпан из одного совка. Судя по обстоятельствам дела, туфли побывали в одной луже.

— Ясно. А что ты скажешь о штанишках гражданина Тетрадзе?

— Штанишки пострадали совсем недавно, совсем вчера… На них кровь еще не просохла.

— Все-таки кровь, — обронил Демин.

— Более того, кровь принадлежит не одному человеку, а по крайней мере, двоим. По группам совпадает с кровью Свирина и Дергачева. Кроме того, штанишки слегка обгорели. Прямое соприкосновение с огнем. Я тебя порадовал?

— Скорее озадачил.

— Стараемся! — рассмеялся Евграшкин.

Демин положил трубку и тут же позвонил медэксперту…

— А, Демин! — обрадовался Кучин. — Я уже звонил тебе спозаранку, но телефон молчал.

— Знаешь, твой бодрый голос внушает мне большие опасения.

— Чего же ты опасаешься?

— Даже не знаю, но в этом деле меня все время подстерегают какие-то странности…

— Считай, что ты с ними еще не сталкивался. Ты как там, сидишь, стоишь? Если стоишь — усаживайся попрочнее, ухватись за батарею парового отопления и держись. При вскрытии Дергачевой… найдено золото.

— Не понял?

— Внутри у нее оказалось золото. Она проглотила знак зодиака. Между прочим, Водолей. Хороший такой золотой кулон, без цепочки, правда.

— От чего наступила смерть?

— Удар по голове твердым тупым предметом, перелом основания черепа, кровоизлияние. Небось уже ищешь кулончик-то?

— Впервые слышу, — признался Демин. — До сих пор в деле золото не возникало. А оно, оказывается, вона где…

— У тебя такой растерянный голос, что я, пожалуй, не буду больше ни о чем спрашивать. Но через денек-второй обязательно позвоню. Интересно, куда ты этот кулончик сумеешь пристроить. Будь здоров.

Демин положил трубку, да так и остался сидеть, не выпуская ее из руки. Дело приобретало новый оборот. До сих пор все его мысли вертелись вокруг Жигунова, Тетрадзе и Борисихина. Теперь явно наметился поворот…

Мог ли совершить преступление молодой Жигунов? Отец поступил очень некрасиво по отношению к его молодой и горячо любимой жене. Это мы установили. Около года назад старик, выпив лишнего, воспылал запоздалыми чувствами к молодой женщине. Сын дал старику по физиономии и покинул его дом. Год назад. Следовательно, страсти позади, чувства пришли в некое спокойствие. Пьяный отец приходит к нему на работу. Сын вынужден отвести его домой. На работу не вернулся. И Свирин, который его сопровождал, тоже не вернулся. Остались в доме старика. Зачем? На что надеялся молодой Жигунов? Помириться? Вряд ли. Решил, что хватит обижаться на отца? Может быть. Во всяком случае, жене он об этом не говорил. Можем ли мы, не нарушая закономерностей событий, допустить, что именно Жигунов совершил преступление? Можем. Если предположить, что отец припомнил прошлое, посмеялся над сыном или над его женой, тот мог потерять самообладание. В таком случае как объяснить количество пострадавших? Убрал свидетелей? Для этого нужно слишком уж озвереть. Жигунов не похож на человека, который может пойти на подобное. Не отвергая такой возможности, сомневаясь в ней, почти в нее не веря, тем не менее отбрасывать ее не будем…

Теперь, гражданин Тетрадзе, поговорим с вами. Здесь все сложнее. Старик задолжал вам две тысячи рублей. Он пообещал продать дом и не продал, обманул. Деньги спустил, вел себя оскорбительно. Ваши горячие кавказские кровя всколыхнулись. Могли ли вы, гражданин Тетрадзе, потерять самообладание? Могли. У вас серьезные основания ненавидеть старика. И если на вашем пути оказались его пьяные гости, которые, вполне возможно, вели себя без должного к вам уважения, вы вполне могли совершить то, чему все мы являемся печальными свидетелями. Правда, ваша подруга утверждает, что вы ушли вместе с ней. Поверим, почему бы не поверить красивой женщине? Идем дальше. Вы расстались с ней вскоре после того, как покинули дом, но не вернулись ли вы снова? Простите, гражданин Тетрадзе, за подозрительность, но как объяснить появление столь ужасных следов на ваших брюках? Разговор у нас об этом впереди, но что бы вы ни сказали, какие бы доводы ни привели и каких бы свидетелей ни поставили передо мной, перешибить столь красноречивые доказательства вам будет трудно. Плохи ваши дела, гражданин Тетрадзе. Мужайтесь, Тетрадзе.

А что движет вами, уважаемый товарищ Борисихин? Что заставляет поступать так или этак? Жена? Вы ее любите? Да, похоже на то. А она вас? Возможно. Итак, вы ищете свою жену. Нашли у Жигунова. Вам говорят, что здесь ее нет, вы не верите, расталкиваете пьяных гостей, бегаете по комнатам. Из этого можно заключить, что состояние ваше было весьма далеким от спокойного. Вы видели стол, пьяных людей, во второй половине на кровати находите свою жену, отнюдь не в лучшем виде. Другими словами, вид ее позволял думать все, что угодно. Это повод для безрассудных действий или не повод? Это повод, Борисихин. Тут уж самый тихий человек схватится за молоток. Тем более что во дворе вам сказали — на эту ночь жена кем-то уже облюбована. А теперь давайте обсудим ваше, несколько странное поведение после пожара. Вы были в больнице и скрываете это. Иначе как объяснить, что строительный раствор на ваших туфлях полностью совпадает с раствором, оставшимся на моих туфлях? Если у вас такое объяснение найдется, с удовольствием его выслушаю. Что вам понадобилось в больнице? Почему вы крались к палате, в которой лежат пострадавшие?

Демин не успел ответить себе на свой же вопрос — раздался звонок. Это был Гольцов.

— Валя! Мы тут кое-что узнали о Дергачеве. Если тебе интересно, могу… А?

— Давай, Юра!

— Значит, так… Этот тип когда-то закончил коммунальный техникум. Последние несколько лет работал слесарем при домоуправлении. Имел обыкновение просить взаймы — двадцать копеек, полтинник, не больше. Но и не отдавал. Год назад женился. Жена примерно того же пошиба. Работала в ресторане официанткой. Как сам понимаешь, небезукоризненно. Не всегда сил хватало смену до конца выстоять… Но жили мирно.

— Ладно, Юра, спасибо. Встретимся, поговорим подробнее.

— Но я не сказал главного, — обиженно проговорил Гольцов. — У меня такая новость, такая новость…

— Слушаю тебя, Юра, внимательно.

— Передо мной сидит человек, который утверждает, что Дергачев продавал золото.

— Не понял?

— Я так и знал, что ты с первого раза не поймешь. Повторяю. На своем участке, в доме, который он обслуживает, Дергачев продавал золото.

— Кольцо?

— Кольца, — поправил Гольцов. — Кулоны, цепочки.

— Ты говоришь о том самом Дергачеве, который клянчил у жильцов двугривенные? — совершенно ошарашенно спросил Демин.

— И гривенники тоже.

— Кто же сидит перед тобой?

— Слесарь из того же домоуправления. Очень хороший человек, разговорчивый, знающий, мы с ним подружились, верно, Коля? Он подтверждает мои слова.

— Откуда у Дергачева золото?

— Этого Коля не знает. Он говорит, что сказал бы, но не знает. И не потому, что слегка навеселе, вообще не знает.

— Я вижу, у тебя хорошее настроение?

— И у Коли тоже! — рассмеялся Гольцов.

— Приезжайте. Жду.

— Коля не может. Он на дежурстве. Вот освободится, тогда с удовольствием. Если хочешь, он по телефону даст показания.

— Не надо. Я выезжаю.

— Отлично! Мы в двенадцатом домоуправлении. Это рядом со сквером, знаешь? Подъезжай, я встречу.

Слесарный участок располагался в подвале пятиэтажного дома. Спустившись по ступенькам, Демин и Гольцов оказались в сумрачном помещении, огражденном массивными бетонными блоками. Тут же тянулись трубы отопления, в темноте светили глаза бродячих кошек, полюбивших этот подвал за недоступность и тепло. Человек, который возился с какой-то трубой, зажатой в тиски, и был, очевидно, слесарем Колей.

— Давайте знакомиться, — начал Демин. — Валентин.

— Николай, — слесарь протянул сильную сухую руку, улыбнулся смущенно, как бы извиняясь за нетрезвый вид.

— Что-то отмечали? — спросил Демин.

— Отмечали… За упокой души Тольки Дергачева выпили.

— А-а… Тоже надо. Говорят, разбогател ваш Дергачев перед смертью?

— Черт его знает! — воскликнул Николай. — Сами диву даемся. Вечно в скверах бутылки подбирал, здесь отмывал, потом сдавать носил… А позавчера смотрю — золото в руках. Откуда, спрашиваю? Да так, говорит, по наследству досталось.

— Раньше не видели у него золота?

— У Дергачева, что ли? Да я никогда не видел у него десятки одной бумажкой. Собрались как-то по случаю женского праздника… И Дергачеву кто-то по шее дал за то, что не внес трешку за общий стол. Не было у него трешки. Правильно, — Николай медленно водил в воздухе указательным пальцем, высчитывая, когда же разбогател Дергачев. — А позавчера, значит… Да, позавчера он был при деньгах. И золотом хвастанул, не удержался, слабак. Как я понимаю, такими вещами хвастать не стоит. По-честному они достались или еще как — все равно не стоит показывать всякой шелупони, вроде меня.

— Ну! — запростестовал Демин. — Это вы напрасно!

— Не надо, — раздельно произнес Николай и выставил вперед ладонь. — Кто я есть — известно! Меня любят, когда вода потечет, когда кран прорвет, когда канализация на голову польется… И так далее. А если у человека все в порядке — он знает мне цену. И я тоже ее знаю. Невысокая цена.

— К Дергачеву в тот день приходил кто-нибудь?

— Да, был один тип… Говорит, Дергачева ищу, не здесь ли работает… Отошли они в сторонку, пошептались, пошушукались… На мой взгляд, так он и принес золото.

— Как вы думаете, зачем?

— И думать нечего — для продажи. Не носить же, — Николай рассмеялся. — Представляю себе Дергачева в золоте!

— Почему вы решили, что для продажи? Может быть, он хотел передать кому-то?

— Так ведь Толька тут же мотанулся по нашим жильцам! Мы бываем во всех квартирах, знаем, где можно золото предложить, где ничего предлагать не надо… К слесарям многие поверхностно относятся, алкаши, дескать… А напрасно, мы жильцов хорошо видим, с полуслова понимаем.

— Ему удалось что-то продать?

— А как же! Он сам мне сказал! В общем, такие у него дела — зашел в пять квартир, в трех купили. Чем не психолог! Обойдите сейчас двадцать квартир и не сможете продать ни одной золотинки.

— Не пойду, — сказал Демин, смеясь. — На слово поверю. Вы не знаете, кому именно продал?

— Если так, чтоб меня к этому делу не припутывать, то могу поделиться соображением…

— Договорились.

— Зайдите в двадцать третью квартиру, в восемьдесят седьмую, в девяносто пятую загляните… Авось вам и повезет.

— Вы видели золото, можете описать эти вещички?

— Издалека, и то в его руках… Обычные вещицы.

— Вы бы не назвали их старинными?

— Кто их знает, нет у меня ни старого золота, ни нынешнего. Вон продают обручальные кольца по восемьдесят копеек, переложи их в другую витрину — по мне без разницы. Десять лет женат, и как-то без колец обходимся. Время от времени, правда, жена поднимает вопрос, но как только дойдет до покупки — бац! — повышение цен. И опять колечки вне досягаемости, — сказал Николай без сожаления.

— Много было золота у Дергачева?

— Если говорить о том, что я видел… В ладошке все вмещалось. Вещиц семь-восемь… Попросил я у него, продай, дескать, знак зодиака, дочке хотел подарить… Бери, говорит, три десятки с казенной цены ради большого уважения к тебе, это ко мне, значит, сброшу… Но там и без трех десяток для меня многовато оказалось.

— Не взяли? — уточнил Демин.

— Нет, не взял. В двадцать третьей квартире остался зодиак.

— Это вам Дергачев сказал?

— Нет, сам догадался. Он пришел от них, из двадцать третьей, а я и говорю, мол, дай кулончик, дома жене покажу, может, и возьмем. А он мне в ответ, что, дескать, был кулончик, да весь вышел. Вот я и догадался, что загнал его Толька. А золото вона как обернулось — погиб парень. А не должон был погибнуть, не должон, — задумчиво проговорил Николай. — Рановато ему…

Демин прошелся по мастерской, потрогал тиски, молотки, взвесил на руке разводной ключ, поковырялся в ящике с инструментом.

— Ладно. Теперь о том посетителе, который пришел вчера к Дергачеву.

— А я его не знаю. Первый раз видел.

— Очень хорошо. Значит, запомнили.

— Запомнил. Высокий, молодой. Волосы до плеч, чистое лицо, бровастый…

— Одежда?

— Ну… По нынешним временам неплохо одет… Кожаная куртка черная, джинсы — все как положено.

— Рост?

— Вот тут не ошибусь — длинный парень.

— Возраст?

— Лет двадцать, может, на год-два больше.

— Дергачев — честный человек? — повернул разговор Демин.

Николай с удивлением посмотрел на следователя, видно, не смог быстро переключиться на новую тему, помолчал и уже этим погасил неожиданность вопроса.

— Трудно сказать, — проговорил Николай с какой-то скорбной улыбкой. — Каждый в это слово вкладывает свое. К примеру, я скажу вам одно, вы поймете другое, по-своему… Среди отчаянных воров есть честные люди, по-своему, конечно, честные. Дергачев… Так и остался должен мне пятнадцать рублей, хотя отдать обещал еще полгода назад. Но у меня нет обиды, все правильно, я сам не торопил. Вот он золото бросился по квартирам предлагать, как я понимаю, нечестное было золото… Но Дергачева считаю честным человеком. Он не подлый. Пообещает — сделает, попросишь — не откажет. Он мог догадываться, что это золото краденое, но я не могу себе представить, чтобы при расчете Толька попытался бы обмануть, зажулить десятку… Нет, как-то я в халатике своем четвертную забыл, в кармане. А потом приболел, не было меня здесь недели две. Прихожу — халатик на месте, а четвертной нет. И спросить не с кого, народу здесь бывает до чертиков — пацаны забегают, жильцы, иногда ребята из других домов в домино собираются поиграть, местные умельцы приходят постругать, привинтить… В общем, не у кого спросить. Я и не спрашивал. Дергачев сам признался. Халат, говорит, как-то надел, а в нем деньги, пришлось выпить за твое здоровье, поскольку болен ты и остро нуждался в дружеской поддержке. Потом отдал, все деньги отдал.

— Другими словами, честность внутри узкого круга?

— Да, — простодушно подтвердил Николай. — Да. А много ли стоит честность другая, за пределами узкого круга? Мы живем с этими вот людьми, общаемся, делимся своими невысокими, может быть, даже низменными интересами, но именно эти люди и определяют нашу жизнь… Разве для меня было бы важнее, чтобы тот же Дергачев был честен не ко мне, а к… председателю исполкома, которого не знаем ни он, ни я?

— Но есть честность и по большому счету, — заметил Гольцов.

— Самый большой счет — это честность перед самим собой, — резковато ответил Николай. — Главное, чтобы ты сам себя в бессонную ночь не упрекал в подлости и гнидности. Вот это самый страшный счет. Чтобы люди, с которыми ты каждый день встречаешься, не проклинали тебя, не плевали вслед. Вы знаете более высокий счет?

— Сдавайся, Юра, — сказал Демин, чтобы разрядить обстановку. Он увидел, что Николай уж больно всерьез произнес последние слова. — Сдавайся, Юра. Нет более высокого счета, чем честность перед самим собой. Потому что здесь никакие отговорки тебя не спасут, никакие оправдания не помогут.

— Вот именно! — обрадовался Николай пониманию.

Положив крупные ладони на холодное стекло стола, Рожнов, не перебивая, слушал Демина. Время от времени он отрывал ладони от стола и внимательно рассматривал их, словно по линиям пытаясь узнать судьбу людей, о которых шла речь.

Когда Демин замолчал, Рожнов поднялся, подошел к окну и сильным ударом ладони распахнул форточку. Сразу потянуло свежим весенним воздухом. С утра подморозило, сверкало солнце, и кабинет был залит каким-то нарядным светом.

— Итак, задержаны трое, — сказал Рожнов.

— Да. Борисихин был в больнице и скрывает это. Брюки Тетрадзе несут на себе следы преступления. А у Жигунова найден зеленый шарф… тоже в крови.

— Чем они это объясняют?

— Ничем. Собираются с мыслями. А я собираюсь поговорить с ними на эту тему. Все эти детали выяснились только вчера вечером.

— Да-да, я знаю, ты не сидел сложа руки, потому и не дергал тебя. Работа проделана большая. Ну и что? Кто преступник? Жигунов? Тетрадзе? Борисихин?

— Во всяком случае, есть основания подозревать каждого из них.

— Опять согласен. Не исключаю, что кто-то из них действительно преступник. Тетрадзе ограблен полупьяным опустившимся стариком. Две тысячи рублей — это серьезные деньги даже для Тетрадзе, и он может пойти на нечто рисковое, чтобы попытаться их вернуть… Я правильно понял положение?

— В общих чертах… правильно.

— Вот видишь, — не без самодовольства заметил Рожнов. — Борисихин тоже имеет основания поступить жестоко по отношению к этой компании. На кону — жена. Он ее любит, у нее уйма достоинств, правда, есть и небольшой изъян — выпивоха. Но застать жену в пьяной компании… лежащей на кровати, да еще без юбки… Чем она объясняет эту легкомысленную подробность?

— Очень просто… Когда была за столом, нечаянно опрокинула на себя тарелку с яичницей… Кое-как застирала, повесила на батарею просохнуть, сама прилегла и заснула, не сняв сапог. Экспертиза подтвердила — на юбке действительно остатки яичницы.

— Да, наверно, во всем, что касается яичницы, она — сама искренность. Но бывает так просто маленькой правдивой деталью покрыть большой грех, тебе не кажется? Впрочем, ладно. Это пусть выясняет Борисихин. Но если он все выяснил в тот же вечер, руки у него чесались, это точно… А Жигунов?

— Ну что ж, отец его поступил безнравственно. Жена погорячилась, рассказала обо всем мужу. Ее можно понять — девчонка, широко раскрытые восторженные глаза… И вдруг притязания пьяного старика… Ужас. Умом можно тронуться. Но прошел год… За такое время страсти обычно гаснут и на их месте остается в душе выжженное пятно. На этом выжженном пятне, Иван Константинович, очень даже запросто могут тлеть горячие угли. Долгие годы.

— Да? — оживился Рожнов. — Кстати, тебе никогда не приходилось ступать босой ногой в такой вот пепел вчерашнего костра? О! — Рожнов горестно покачался из стороны в сторону. — Меня до сих пор пробирает дрожь, едва вспомню. Угли попали даже между пальцами… Вся шкура слезла, Демин, представляешь. Поэтому у меня одна ступня гораздо моложе другой. Ну, ладно, теперь о главном, — сказал Рожнов, положив ладони на стекло. — Все, о чем мы только что говорили, — интересно и увлекательно. Но…

— Появилось золото, — вставил Демин.

— И пока ни один из твоих преступников никак на золото не выходит. Все их взаимоотношения золота не касаются. Кулоны просто так, от хорошего или плохого настроения, не глотают. Это можно сделать только в критическом положении, когда нет времени, чтобы бросить кулон в щель пола, заткнуть за надорванные обои, вдавить в хлеб или колбасу. Отсюда вывод — нам не известны главные события, происшедшие в тот день. Мы знаем события второстепенные, о которых можно говорить даже следователю, если он слушает, если ему это интересно.

— Намек понял, — усмехнулся Демин.

— Никаких намеков. — Рожнов показал Демину раскрытые ладони. — Установленные события объясняют поведение всех действующих лиц, соответствуют их характерам, их судьбам, их прошлому. И задержанные, и оставленные на свободе неплохо вписываются в события, которые тебе известны. Но золото, Демин! Оно никуда не лезет, ни к кому не прикладывается, оно стоит особняком и освещает все события зловещим желтым светом, если позволишь мне выразиться так красиво.

Демин и сам понимал, что если найдены три человека, которые с равным успехом могли совершить преступление, то, вполне возможно, его не совершал ни одни из них. Нет, золото еще молчало. Заговорили строительный раствор, кое-что выболтали брюки Тетрадзе, что-то прошептал шарф, злобно хмыкнул молоток, оставшийся на месте пожара, оказался весьма разговорчивым напильник, которым заперли пострадавших… Но золотая свирель молчала.

— Ты отдавал кулончик на эскпертизу? — неожиданно спросил Рожнов.

— А как же… Ребята подтвердили, что это золото, проба, говорят, невысокая, пятьсот с чем-то… Цена около двухсот рублей.

— Это цена нового кулона? — уточнил Рожнов.

— Дело в том, что он как раз новый, Иван Константинович.

— В каком смысле?

— Неношеный. Если он и принадлежал кому-то, то хозяин берег этот кулон, держал в шкатулке, в сафьяне, в ватке. Но в последние дни кулону досталось больше, чем за всю предыдущую жизнь, — он побывал в небрежных, чужих, грубых руках.

— Это все можно узнать по его внешнему виду? — усомнился Рожнов.

— Ничего сложного, Иван Константинович. Кулон неношеный, потому что на нем нет потертостей, смазанных линий, мелких царапин, которые возникают даже при самом бережном отношении. Достаточно положить его на стеклянную полку, опустить в шкатулку, где есть брошки, кольца, цепочки, и на кулоне возникают мельчайшие царапины. Здесь же их нет. Зато есть глубокие, свежезазубренные. Такое впечатление, что этот кулон какое-то время болтался в кармане вместе с мелочью, ключами… Понимаешь? Вот его увеличенная фотография, на ней все видно. — Демин вынул из папки большой снимок, сделанный Савченковым. В сильном боковом свете кулон выглядел очень выпукло. Фигурка Водолея пересекалась глубокой царапиной, которую можно было сделать разве что гвоздем. Зато остальная поверхность кулона оказалась совершенно чистой, а если и просматривались какие-то вмятины, то они были скорее всего фабричного происхождения. Кулон сказал еще не все, но он уже не молчал. Из темноты событий Демин слышал его тихий прерывающийся голос.

— Какие мысли вызывает у тебя этот кулон? О чем ты думаешь, глядя на него? — с улыбкой спросил Рожнов.

— Прежде всего, Дергачевы — это не те люди, которые запросто могут иметь золото, хранить его, носить. А если учесть, что Дергачев продавал его по цене ниже государственной, вывод напрашивается до неприличия простой — золото краденое. Помня о том, что оно неношеное, что у Дергачева видели чуть ли не дюжину подобных вещиц, украли это золото не у частного владельца. Где-то витрину ребята пообчистили.

— Не слыхал, — Рожнов озадаченно вскинул брови, полистал папку с ориентировками. — У нас больше года не было. Надо спросить у соседей. Вокруг пять областей, первые запросы к ним.

— Уже разосланы, — сказал Демин.

— Молодец. Да, почти все твои приятели называют высокого молодого человека, молодого и красивого, который тоже принял посильное участие в торжествах.

— Называют, — подтвердил Демин. — Кроме того, у забора возле лаза на соседнюю улицу найден след в снегу, наши знатоки утверждают, что след оставил человек высокого роста, где-то под сто девяносто. Сорок четвертый размер.

— Может быть, я заблуждаюсь, — не спеша проговорил Рожнов, — но, по невежеству, сдается мне, что люди молодые и красивые, а если высокие, то вообще… Сдается мне, что у них вырабатывается повышенное требование к жизни, к окружающим… Заметь, я говорю не вообще о человечестве, а о наших с тобой клиентах. Если заморыш может спокойно пребывать в тени и не чувствовать себя при этом уязвленным, то человек высокий стремится занять в своей группе положение, соответствующее его росту, его заметности… Это идет еще с мальчишеского возраста — самый высокий, значит, самый сильный, самый умный.

— Наверно, здесь есть какая-то закономерность, — задумчиво проговорил Демин. — Высокие утверждаются внешностью, поступками заметными, а коротышки берут реванш не видимыми миру усилиями, если не хитростью, то четкостью, грамотностью поведения.

— Все это и правильно, и условно, и растяжимо, — сказал Рожнов, снова укладывая ладони на стекло и тем как бы прекращая свободное течение беседы. — Как бы там ни было, меня тревожит этот долговязый. Сам он не появляется, не находит нужным, может быть, у него есть основания опасаться нас с тобой, а?

— Будем искать, Иван Константинович. Его никто не знает в этой компании. Не исключено, что он приезжий. И вполне возможно, сейчас уже где-нибудь на южных берегах или на лыжных курортах…

— Ты слишком хорошо думаешь о нем или же выдаешь собственные заветные желания, — усмехнулся Рожнов.

— Это все, что мне остается, Иван Константинович.

— Подобная публика не стремится на лыжные курорты, они даже не знают, где находится Бакуриани и как туда добираются. Их образ красивой жизни иной… Все проще, Демин, все куда проще.

— Бывают исключения.

— Они подтверждают правило. Нужен словесный портрет. Займись. Нужен хороший, добротный, подробный портрет. Причем в популярном исполнении, чтобы его можно было зачитать дружинникам, участковым, соседям. И это… Не может быть, чтобы твои герои ничего не знали о золоте. Поспрошай у них настойчивей, найди покупателей Дергачева — боюсь, что события золотишком заверчены… Кстати, почему ты не носишь обручальное кольцо, молодишься?

— Да все не соберусь! Купить сразу два кольца… Хлопотно! — Демин рассмеялся. — Вот ставку повысят, тогда поговорим. А ты тоже без кольца, Иван Константинович?

— Знаешь, не могу привыкнуть… Мне душно в нем, — смутился Рожнов.

Демин положил перед собой чистый лист бумаги и написал на нем два слова «словесный портрет».

Надо же, каждый день пользуемся словесным портретом, даже не сознавая того. Описываем друзей, знакомых, продавцов, с которыми поругались, девушек, с которыми познакомились, описываем обидчиков и благодетелей, самих себя описываем, договариваясь о встрече по телефону. И настолько поднаторели в этом, что по двум-трем словам безошибочно узнаем человека в тысячной толпе. Достаточно бывает сравнить кого-либо с птицей, с погодой, предметом домашнего обихода, и мы уверенно находим его в чужих коридорах, приемных, кабинетах…

Итак, кого ищем? Ищем молодого человека высокого роста, весьма уверенного в себе, учитывая, что в незнакомой компании он вел себя, можно сказать, нагловато. Одет по нынешней моде, как он ее понимает, джинсы, черная куртка, непокрытая голова. За всем этим выстраивается не только внешность, но и некие представления о его духовном мире, вкусах и привязанностях. Он пришел в дом, где у него нет друзей, нет ровесников. Дергачев старше его лет на пятнадцать, их могут связывать только деловые интересы. Ни Борисихин, ни молодой Жигунов его не знают. В тот день, когда они встретились, Дергачев продавал золото, а его жена проглотила золотую вещицу. Значит, играли, играли золотые страсти. Возвращаемся к долговязому. Он и внешне отличается — если все остальные уже потеряли желание приодеться, выглядеть достойнее, то у него джинсы, куртка, прическа… Смеясь, он заявляет мужу, что берет на ночь его жену… Чтобы пойти на это, надо быть готовым отстоять силой право так себя вести. Значит, он знал, что Борисихин чужак и с ним можно так разговаривать. Выходит, был в близких отношениях с Дергачевым. Но тот убит. Получается, это сделал не долговязый? Борисихин? И в больницу он приходил, хотя упорно это отрицает… Тетрадзе? Жигунов?

Телефонный звонок прервал его раздумья. Звонил дежурный.

— Валентин Сергеевич, здесь женщина… Хочет пройти. Ее фамилия Борисихина.

— Пусть идет.

Войдя в кабинет, Борисихина улыбнулась Демину, как хорошему знакомому. Глядя на ее оживленное лицо, трудно было представить, в каком состоянии она была недавно.

— Разрешите?

— Всегда вам рад! — искренне ответил Демин.

— Надо же… Никогда не знаешь, куда тебе нужно стремиться, где тебе рады, а где только терпят!

— Садитесь. Внимательно вас слушаю.

— О, Валентин Сергеевич, если бы вы знали, какие жестокие слова произносите! Внимательно вас слушаю… Дежурное начало, правда?

— Не совсем, — смутился Демин. — Я сказал это от всей души.

— Так привыкаешь к этим… «Привет, старуха! Стакан хильнешь? Ну, ты и жрать здорова…» Так привыкаешь, что, когда слышишь нормальную человеческую речь, охватывает оторопь, не верите? Плакать хочется. Начинаешь понимать, что мимо проходит что-то важное, даже не то чтобы важное… Настоящее.

— Но муж к вам хорошо относится, — осторожно отметил Демин.

— Муж? — Борисихина сморщила нос. — Знаете, с ним странное происходит… Может быть, он и любит меня… Хотя нет, скорее любил. Думаю, кончилось, но он не хочет себе в этом признаться. Нет, это не любовь. Может быть, забота, привычка, сострадание, ответственность… Валентин Сергеевич, вам не кажется, что все эти слова рядом со словом «любовь»… как бы это… не тянут? Они слабее даже вместе взятые. И потом в них ощущается какая-то снисходительность. Сами по себе и сострадание и забота — прекрасны. Но когда заменяют любовь — они ужасны. А вот грубость и любовь совместимы, да?

— Знаете, мне трудно сразу так вот переключаться.

— Даже нетерпимость, подозрительность можно принять, как вполне приличные спутники любви… Если она настоящая, конечно.

— Если она настоящая, ей ни к чему ни подозрительность, ни грубость… Вы сказали, что с вашим мужем происходит что-то странное? — напомнил Демин.

— Ишь как у вас… Одна неосторожная фраза, и ты уже на крючке, — Борисихина склонила голову, как бы напоминая себе, что здесь надо держать ухо востро. — Я имела в виду наши отношения. Он так уверен в моем падении, в том, что оно окончательно… Представляете, он заранее простил мне будущие грехи. И даже те, которых мне никогда не совершить. И эта уверенность в том, что я всегда буду нуждаться в его прощении… Она все испортила. Даже когда я возвращаюсь домой совершенно чистая перед ним во всех смыслах слова, он смотрит на меня со скорбью обманутого. Это тяжело, Валентин Сергеевич. Так хочется дать ему основания для этой скорби.

— Наверно, это не самое лучшее, что есть в вашей семейной жизни, но у меня такое впечатление, что вы еще что-то хотели сказать.

— А! Я и забыла… Мне кажется, — сказала Борисихина раздумчиво, — что я уже видела его раньше, этого долговязого. Во всяком случае, он показался мне знакомым. Я его видела, недалеко от рынка.

— Он был один или с приятелями?

— Не хочу сбивать вас с толку — не помню. Возможно, я тогда была не совсем трезва, за мной это иногда водится, — доверчиво улыбнулась Борисихина. — Но если вам интересны мои зыбкие и расплывчатые воспоминания, смазанные временем…

— Для меня сейчас нет ничего важнее! — заверил ее Демин.

— Если так. — Борисихина забросила ногу за ногу, сощурилась, словно каким-то колдовским манером вызывая в себе исчезнувшие образы. — Он был не один… С ним были такие, как и он… Шалапуты.

— Чем они занимались?

— Шатались. Шатались от выпивки, шатались по улице, вообще, знаете, есть люди, у которых образ жизни шатающийся. Или, скажем, пошатнувшийся. Себя могу привести в качестве примера.

— Значит, он местный? Из нашего района?

Борисихина вскинула бровь, осмысливая вопрос, задумалась. По ее лицу как бы пронеслась тень колебания, неуверенности. Если парень окажется местным, то возникает соображение солидарности. Нехорошо вроде своих выдавать, какие бы они преступления ни совершили. Потом можно будет с ними поговорить с глазу на глаз, свести счеты, если будет надобность, выяснить отношения, наказать, но самим, без привлечения посторонних…

— Да, похоже, что местный, — сказала Борисихина. — То ли они искали развлечений, то ли уже нашли их… Чтото в этом роде. Знаете, есть сопляки, уверенные в какой-то своей значительности, в каком-то превосходстве… Может, папа с мамой вбивают им в головы эту чушь, а может, иначе им жить неинтересно. Ходят, ржут на всю улицу, жрут прямо из бутылки… Причем норовят так повернуться, чтобы видно их было с того угла и с этого. И чем больше люди возмущаются вокруг, тем им радостнее…

— Знаю, — коротко сказал Демин. — Он показался вам сопляком?

— Он и был сопляком. Не исключено, что я видела его даже не в этом году… Поэтому…

— Вы не помните имя? Ведь в тот вечер у Жигунова его как-то называли?

— Ха! Вы тогда не видели меня… Вам повезло, Валентин Сергеевич!

— Вам тоже немного повезло, — заметил Демин. — Иначе мы не сидели бы с вами в этом кабинете.

— Да, — кивнула Борисихина. — Я запросто могла лежать в одном холодном помещении под простыней.

— Ну уж коли у нас получился такой разговор, рискну задать один вопрос…

— Все, что касается меня, — пожалуйста! — с готовностью ответила Борисихина.

— Это касается не только вас. Если не сможете по каким-то причинам ответить — ваше дело. Но буду признателен, если ответите. Суть заключается в расхождении некоторых данных… Ваш муж утверждает, что весь день после пожара он добросовестно отработал на заводе металлоконструкций.

— Значит, так оно и было! — несколько поспешно воскликнула Борисихина. — Завод — это не контора какая-нибудь, человек на виду… Он ведь работает в конструкторском бюро.

— Я был на этом заводе, немного знаком с работой конструкторов. Они имеют право, может быть, это их обязанность — бывать в цехах, где изготавливаются металлоконструкции. В чертежах то ошибка, то оплошность, то рацпредложение в бригаде созрело, то меняют марку металла, ставят уголки, которые есть, вместо положенных по проекту… Все это необходимо утрясти с конструктором. Короче — они могут уйти, и никто на заводе не поручится, что в данный момент он в цеху, а не между цехами, идет в контору, а не к себе домой. Еще короче — у нас есть доказательства, что ваш муж около часа дня был в больнице.

Борисихина передернула плечами, исподлобья посмотрела на Демина.

— Простите, но это… Очень важно? В этом таится какое-то зловещее значение? Объясните, я никак не соображу.

— Все очень просто. В больнице лежат люди, пострадавшие на пожаре. Старик Жигунов, Свирин, там же была и Дергачева, но на следующий день, как раз, когда там вертелся ваш муж, она умерла.

— Он что-то ей сделал?

— Не похоже. Но он там был. Зачем ему понадобилось приходить в больницу тайком, через служебный ход, в рабочее время?

— А вы можете ответить на этот вопрос? — с улыбкой спросила Борисихина.

— Могу. Но боюсь, что ни вам, ни вашему мужу мое предположение не понравится.

— Рискните.

— Хорошо. Вам муж, взбудораженный тем видом, в котором он вас застал, нанес опасные для жизни травмы нескольким людям. Чтобы замести следы преступления, поджег дом. Но Жигунова и Свирина удалось спасти. Говорить они не могут, но когда заговорят, назовут преступника. Чтобы этого не случилось, ваш муж пробирается в больницу, чтобы убить оставшихся в живых участников застолья. Но ему это не удается. Вспугнутый нашим сотрудником, он скрывается.

— Боже, в каком ужасном мире вы живете! — воскликнула Борисихина. — Скажите, Валентин Сергеевич, а вы сами верите во все это?

— Полностью принять эту версию мне не позволяют некоторые другие факты. Но и отказаться от нее я не имею права, да и не хочется, она многое объясняет.

— Слушая вас, я не могла поверить, что речь идет о моем муже, мне все время приходилось делать над собой усилие, чтобы помнить, что рассказываете вы не о преступнике международного класса, а о Борисихине… Нет-нет, так он вести себя не мог.

— Вы плохо знаете своего мужа, — заметил Демин. — Мы вообще плохо знаем людей, которые живут рядом. Часто судим о людях дальних стран, мельком увиденных на экранах телевизора, куда точнее и глубже, нежели о человеке, которого видим каждый день. Что-то мешает взглянуть на них пристальнее, нас устраивает поверхностный взгляд. Наверно, потому, что с близкими мы не решаем мировых проблем, и даже обыкновенных производственных дел не решаем. С близкими людьми мы утрясаем быт — очереди, магазины, стирка…

— Как бы там ни было, все, что вы рассказали, заставляет меня иначе взглянуть на своего благоверного. Я, кажется, начинаю его уважать. Глядишь, и до любви дело дойдет, — добавила Борисихина. — Неужели это бывает — чтобы столь злодейские поступки могли вызвать уважение и даже любовь к человеку?

— Дело не в злодействах. Просто вы убедились, что он способен на сильные страсти, на отчаянные поступки, что он решителен, когда дело касается вашего достоинства…

— А что говорит обо всем этом мой муж?

— Молчит. Не был, говорит, в больнице, и все тут. Я спрашиваю, может быть, кто-то сходил туда в его туфлях… И это отрицает. Не могли, говорит, с моих ног похитить туфли так, чтобы я этого не заметил. Я, говорит, не то что некоторые, с которыми подобное может случиться.

— Так он еще и шутит?! — восхитилась Борисихина. — Никогда бы не подумала.

Привели Тетрадзе. Он был бледен, густая щетина с невероятной скоростью покрыла почти все его лицо, придав ему скорбный и запущенный вид.

— Положение таково, — начал Демин. — Экспертиза утверждает совершенно уверенно, что на ваших брюках следы огня и кровь, которая по группам принадлежит двум пострадавшим людям — Жигунову и Свирину. Вам не хочется уличить экспертов в невежестве?

— Нет, не хочется. Ваши эксперты очень грамотные люди, и я искренне уважаю их за мастерство и добросовестность.

— Спасибо. Я обязательно передам им ваши слова. Но в таком случае, как вы объясните появление на ваших брюках столь зловещих следов?

— А! — Тетрадзе безнадежно махнул рукой. — Так ли уж важно, что я скажу, как объясню… Не поверите. И правильно сделаете. Такие следы, такие следы… Я даже не знаю, чем их можно обесценить.

— Вы убивали этих людей?

— Нет.

— Поджигали дом?

— Что вы, Валентин Сергеевич! Как можно поджечь дом, в котором живут люди! И потом… Тогда я еще не терял надежды этот дом назвать своим.

— Что же произошло?

— Произошло то, что Тетрадзе оказался в опасности. По собственной глупости. Следы — это одно, но против меня говорит и долг старика. Две тысячи я ему отдал, а он мне отвечает, что вернет, когда у него будут деньги… Ха! Будто я не знаю, что, когда у него будут деньги, он их тут же пропьет. И правильно сделает, что еще остается старику… Но мне-то, мне обидно! А если мне обидно, думаете вы, Валентин Сергеевич, значит, у Тетрадзе есть основания для опасного преступления. Две тысячи рублей! Подумаешь! Если вы мне понравитесь, если вы у меня попросите, я подарю их вам, не задумываясь!

— Вы это серьезно? — жестко спросил Демин.

— Вполне! А… — Тетрадзе осекся, склонил голову к плечу, словно пытаясь понять перемену, происшедшую в Демине, и, наконец, улыбнулся. — Простите… Получилось так, что я предлагаю вам деньги. Нет-нет, я только говорю о своем отношении к деньгам. Как я могу предложить деньги столь уважаемому мной человеку! Послушайте, как все произошло, Валентин Сергеевич. Вы мне не поверите, но я к этому готов. Вдвоем с моей женщиной, очень красивой женщиной, вы ее видели, приходим к Жигунову. У того гости. Говорить невозможно. Я ему о долге, о доме, о его обещании, а он мне в ответ — садись, дорогой, гостем будешь, семьдесят мне исполнилось. Что делать? Надо садиться. Сели. Я тост сказал, хороший тост, всем понравилось, все выпили. Еще тост, еще выпили. Пора уходить. Ушли. Я проводил женщину домой, потом сел в такси и поехал к Жигунову. Подумал, что гостей уже нет и мы можем поговорить…

— Значит, вы все-таки вернулись?

— Совершенно верно. Расплатился с таксистом, подхожу к двери и вижу — в окнах огонь. Бросаюсь в дом, затаптываю…

— Что горело?

— Газеты на полу. Большая куча бумаги, тряпок… Такое впечатление, что кто-то стащил в кучу… Потом вижу — лежат люди в крови. Я оттащил в сторону старика, Свирина, а потом испугался… Зайдет человек — что подумает? Подумает — Тетрадзе преступник. И я поступил не как мужчина… Убежал. И вот мне наказание.

— В котором часу это было?

— Стемнело уже. Март, рано темнеет.

— Вы загасили огонь полностью? Он не мог снова разгореться?

— Разгореться? — Тетрадзе потер щетину. — Нет, не мог.

— Вы ушли в калитку?

— Конечно. Куда же еще? Я не знаю другой дороги.

— Вас кто-нибудь видел?

— Думаю, что нет. Когда выходил, подождал, пока пройдут люди, сразу свернул в переулок. Старался, чтобы меня не видели. Ну что, верите, Валентин Сергеевич?

Демин вздохнул, прошелся по кабинету, снова сел. Ему хотелось верить Тетрадзе. В его голосе было что-то такое, что вызывало доверие, даже в выражении лица чувствовалась горькая искренность. Возможно, за ней стояло сожаление в содеянном…

— Неважно, верю ли я вам, Тетрадзе… Ну верю, ну не верю… Следствие идет, улики против вас никто не отменил. Терпение. Будем работать. Помогайте. Я с радостью отпущу вас, но мне нужны основания. Преступник нужен, Тетрадзе. Только он спасет вас. Скажите, когда вы вернулись в дом, там никого не было в полном здравии?

— Нет, — подумав, ответил Тетрадзе. — Я обошел весь дом, да что там обошел, я его обежал не один раз… Когда я увидел этих людей, среди них женщина… Они так веселились за столом, и вдруг… Я растерялся…

— Значит, только эти четверо?

— Да, хозяин, Дергачевы и этот маленький мужичок.

— А когда вы приходили к Жигунову в первый раз, кто был за столом?

— Я уже рассказывал… Рассказывал правду, поэтому смогу только повторить. Если бы я врал, то кто знает, сейчас бы сказал что-то другое…

— Нет. — Демин покачал головой. — Я сам предложил вам — спасайтесь. Помните за столом высокого молодого парня с длинными волосами?

— Помню.

— Вы его знаете?

— Первый раз видел.

— Опишите его.

— Вы сами, Валентин Сергеевич, описали его… Высокий, молодой, длинные волосы, усики…

— Стоп. Подробнее об усиках, слышу об этом впервые. Прошлый раз вы говорили, что усов у парня не было.

— Разве это усы?! Усики! Неважные, жидковатые. Концы вниз, по нынешней моде опущенные, их не мешало бы подровнять сверху, укоротить снизу. Хорошо подстриженные усы встретишь не часто… Вот и свои я уже не могу назвать хорошими. — Тетрадзе горестно потрогал пышные усы.

— Что еще можете сказать о том человеке?

— Он был с деньгами, — с неожиданной уверенностью сказал Тетрадзе. — Да. В тот день я вообще все, что касалось денег, замечал хорошо. Хотя сам о деньгах говорить не люблю, что-то в этом нехорошее, это все равно, что обсуждать женщин. Настоящий мужчина этого делать не будет, хотя может любить и то и другое.

— И что молодой человек? — Демин слегка подправил направление мыслей Тетразде.

— За столом возник разговор, что неплохо бы еще выпить… И тогда этот парень вынул из кармана двадцать пять рублей… Надо было видеть, как он это сделал… Последнюю четвертную так не отдают.

Демин представил эту маленькую сценку. Молодой парень почти швыряет деньги, уверенный, что их обязательно кто-то подхватит и тут же побежит исполнять поручение.

— За водкой бегал Свирин?

— Это получилось как-то само собой, словно заранее все знали, что бежать ему. Хотя и Дергачев, и Михаил Жигунов были моложе, — произнес Тетрадзе с осуждением.

— За столом как-то отметили щедрость парня?

— Старик сказал, что, мол, заходи почаще, жаль, не знали тебя раньше. Парень ответил, что не огорчайтесь, еще узнаете.

— Это была угроза или похвальба?

— Скорее похвальба.

— Не возникло никакой напряженности, взаимного недовольства?

— Нет, все смеялись над молодой женщиной, она быстро опьянела, ее увели в другую комнату, потом за ней пришел муж, ругался, ему не хотели отдавать жену, предлагали выпить…

Позвонил Пичугин и пожаловался, что ему не удалось найти никого, кто купил золото у Дергачева. Он обошел все квартиры, многие утверждали, что слышали, будто Дергачев якобы продавал кому-то золото, но кому — неизвестно.

— Костя, ты не нашел такого человека или же его нет вообще? Продавал Дергачев золото или не продавал? Покупателей нет вообще или они не признаются?

— Таятся, Валя. Поняли, что золото придется вернуть. Милые такие тетушки, заботливые, чаем угощают, ужасаются, когда я им про пожар рассказываю, но как только заходит разговор о золоте — смыкаются уста, Валя! И ни звука. Глазами моргают и молчат.

— Сработала система отбора. Дергачев ведь не всем подряд предлагал, не каждый купит ворованное. Он был неплохим психологом. А то, что оно ворованное, догадаться нетрудно — по дешевке сбывал. Ну что ж, вышлем официальные повестки.

— Думаешь, поможет?

— Попробуем. Составь списки наиболее вероятных покупателей. Слесарь назвал несколько квартир, сам пораскинь умишком. Повестки оформим по всей строгости, с печатями, с подписями, предупреждениями и так далее. Пусть распишутся в получении. Сегодня и провернем. Еще одно… Дергачев прожил у старика Жигунова что-то около года, так? Нужно срочно узнать, где он жил до этого. Понимаешь? Точный адрес. Это несложно. Договорились?

— Вас понял, — сказал Пичугин и повесил трубку. В кабинет вошел Рожнов и, не проронив ни слова, положил перед Деминым бланк с печатным текстом. Это был ответ из Рязанской области. «На ваш запрос, — прочитал Демин, — сообщаем, что второго марта сего года ограблен районный универмаг в Касимове. Похищено большое количество часов наручных, сувенирные товары, ювелирные изделия. Преступники скрылись, ведется расследование».

— Ровно десять дней назад, — сказал Рожнов. — И больше нигде ничего.

— Надо ехать, Иван Константинович. Ювелирные изделия… Понятие растяжимое. У них должны остаться документы, накладные, бирки, в конце концов… А у нас есть кулончик… Вдруг совпадет?

— Ну, что ж, поезжай. Дорога недальняя, обернешься быстро. Тебе ни о чем не говорит список похищенного? Смотри — ювелирные изделия, сувенирные товары, это совсем из другого отдела, часы наручные…

— Да что тут думать, Иван Константинович! Новички работали. Дорвались до витрин и давай сгребать все, что под руку попадется. Ошалели они там, в универмаге, что ли? Что такое сувениры? Кувшинчики, платочки, карты игральные, свистульки, рюмки… Выбор, слава богу, так беден, что все по пальцам можно перечислить.

— Ты забыл, еще сумки с портретом Пугачевой, — напомнил Рожнов.

— Что вы, это большая редкость! Завозить такой товар опасно — витрины снесут, продавцов затопчут! Жертвы будут, Иван Константинович!

— К жертвам нам не привыкать, — обронил Рожнов. — Как ты понимаешь эту зловещую находку при вскрытии? — Рожнов уселся верхом на стул, положил руки на спинку.

— Как понимаю… Глотают золото не часто и каждый раз делают это, чтобы вещь спрятать, когда нет времени, нет возможности спрятать иначе. Не исключено, что Дергачева попросту сперла этот кулончик или, взяв, не нашла в себе сил отдать. Или боялась, что отнимут. Нынче к золоту отношение… как бы это сказать… усугубилось. Обладание золотой вещью — признак достоинства. Мало быть красивой, умной, образованной — нужно золото. Человек может вести нищенский образ жизни, но золото нужно. Образование, успех, молодость не звучат без золота. Женская рука без кольца — вызов, брошенный общественному мнению, подругам, соседям, коллегам! Вызов!

Рожнов поставил стул к стене, направился к двери. Остановившись у самого выхода, обернулся.

— По-моему, тебя маленько занесло. Хочется выглядеть не хуже других, вот и все.

— В чем не хуже? Можно выглядеть очень ярко, кстати и некстати цитируя древнегреческих поэтов или средневековых монахов. Можно потрясать прыжками в высоту или поднятием тяжестей. Разве нет? Можно навсегда запомниться смелостью суждений, крамольным образом мыслей и даже ежедневными пробежками по пять километров.

— Видишь ли, Демин, нам с тобой приходится иметь дело с самыми заурядными представителями рода человеческого. И если уж они чем то отличаются от прочих, то своей нетерпеливостью в получении благ. Прыгнуть выше головы — это тяжелая работа, не каждому по плечу. Да не все и стремятся к подобным прыжкам. Большинству вполне достаточно выглядеть, а не быть. Но все дело в том, — Рожнов поднял указательный палец, стараясь придать значение своим словам, — что быть проще, нежели казаться. Понимаешь?

— Откровенно говоря — смутно.

— Ты просто не привык думать, все ищешь, ловишь… Если человек что-то собой представляет, если он художник, мастер, спортсмен из ряда вон, он уже есть. Он может обойтись и без золота, без джинсов, без машины. У него все тут! — Рожнов гулко постучал громадным кулаком по необъятной своей груди. — Если ничего собой не являешь — ты вынужден казаться. А это очень накладно, Демин, казаться. Ты уже не можешь позволить себе ходить как все люди, и ты вынужден обтягивать свой зад заморским брезентом, гоняться за кольцами и кулонами со знаками зодиака, копить деньги на машину, а если совсем дурак, вынужден ходить по улице с включенным магнитофоном, водить на поводке диковинную собаку… Вынужден. А эти синие портки дороговаты, машины не дешевле, золото тоже денег стоит… И человек теряет самообладание, его охватывает нетерпение. Он не видит усилий, которые затрачивают люди, чтобы добиться чего-нибудь. Усилия — они неприметны. А когда человек добивается результата… Вот результат видят. А у нее, у шелупони, нет результатов, и не будет, она это очень остро чувствует. Не будет. По молодости это раздражает, с годами наступает озлобление. И так хочется одним махом достичь всего, на что другие кладут годы. Одним махом. И все, ты на белом коне. И пусть другие догоняют. Вспомни, с кем мы имеем дело чаще всего? Это люди, потерявшие самообладание. Им кажется, что только от решительности зависит их будущее, только от их дерзости зависит, как скоро прискачет белый конь, на котором можно разъезжать по жизни.

Не ожидая ответа, Рожнов вышел. Но тут же дверь снова распахнулась.

— Тут к тебе посетители, — сказал Рожнов, пропуская в кабинет пожилую женщину. — Поговори с человеком. Час, говорит, не может дождаться. Нехорошо.

— С начальством беседовал, — Демин развел руками. — Выслушивал важные указания. Не мог же я прервать…

— Ладно-ладно! Больно все умные стали. Завтра с утра можешь выезжать. Пока.

Женщина подошла и осторожно положила на край стола листок бумаги. Демин издали узнал повестку, которую вчера разнесли по квартирам.

— Вот пришла по вашей бумажке…

— Очень хорошо. Мы ждали вас.

— Уже кто-то приходил? — не удержалась женщина от вопроса.

— А как же! Мы со многими говорили. Надеюсь, что и вы кое-что интересное расскажете, а? Простите, как вас зовут?

— Нина Тихоновна. Скворцова. — Женщина полезла в сумочку, вынула бумажный пакетик, развернула его и рядом с повесткой положила золотое кольцо.

«Почин есть! — обрадовался Демин. — Завтра будет с чем ехать. Трудно было сказать наверняка, но и эта вещица казалась новенькой. Ничего, эксперты разберутся».

— Откуда оно у вас?

— Купила, — просто ответила Скворцова. — Пришел человек, предложил… Я и купила.

— Кто предложил?

— Не знаю, стоит ли называть… Будет ли это с моей стороны порядочно…

— Дергачев?

— Он, — кивнула женщина. — Уж коли вы сами знаете… Надеюсь, я не совершила ничего предосудительного, купив у него это кольцо? Дело в том, что у меня внучка… День рождения… Хотелось порадовать…

— Сколько вы за него отдали?

— Право же, не знаю, что вам и ответить… — Видимо, вопрос показался Скворцовой грубоватым. — Я как-то не привыкла давать отчет в собственных расходах, мне кажется, это личное дело каждого человека, и спрашивать об этом…

— Спрашивать об этом неприлично? — с веселой злостью спросил Демин.

— Если вы уж так выразились, то… Мне остается только согласиться.

— Спасибо, Нина Тихоновна, за то, что вы со мной согласны. Теперь послушайте меня. Стыдить вас и уличать в предосудительных поступках я не буду. Не мое это дело. У меня задача проще — убийцу найти. Нина Тихоновна, покупая золотое кольцо у Дергачева, как вы себе это объяснили? Учитывая вашу порядочность, воспитанность… Ведь он запросил цену меньше государственной Как вы себе объсняете предложение Дергачева?

— Он сказал, что ему очень нужны деньги… Именно в тот день… И я подумала, почему бы не выручить человека…

— Значит, стремление выручить? А почему бы вам не предложить ему деньги взаймы? Почему желание выручить связывать с наживой?

— Ну, знаете! — Скворцова подобрала губы и распрямилась. — Я сюда пришла не за тем, чтобы выслушивать оскорбления!

— И я сижу здесь не для того, чтобы оскорблять людей, — жестко ответил Демин. — Может быть, я не прав, но хоть иногда надо называть вещи своими именами. Хотите выручить человека? Прекрасно! Но ведь вы даете гораздо меньше денег, нежели оно стоит. Свою порядочность и доброту вы оцениваете в несколько десяток, верно?

— Я могу идти? — поднялась Скворцова. — Вы все мне сказали?

— Нет, Нина Тихоновна. Сядьте, пожалуйста. Давайте все-таки поговорим, не обижаясь друг на друга. Я спросил, сколько вы отдали за это кольцо, вовсе не для того, чтобы считать ваши деньги. Это важно для дела. Кольцо краденое, вы это знаете.

— Откуда?!

Демин подошел к женщине и со всей возможной мягкостью снова усадил ее на стул.

— Почему Дергачев продал кольцо по дешевке? Почему он понес его к вам? Не к вашим соседям, а именно к вам? Стоит оно примерно двести двадцать, вы за него отдали вряд ли больше двухсот? А?

— Сто восемьдесят, — сказала Скворцова и отвернулась, словно ее вынудили сделать недостойный поступок.

— Вот видите… Дергачев продал в тот вечер не только это кольцо. И произошло слишком быстрое превращение выпивохи в состоятельного человека. В тот же вечер Дергачев был убит.

— А мне говорили — пожар… Боже-боже! — Скворцова уставилась на кольцо почти с ужасом. — И эту вещь я хотела подарить своей внучке.

— Да, подарок не очень… На нем не только отпечатки пальцев преступника, на нем и кровь.

— Он уверял, что нашел его! — с отчаянием воскликнула женщина.

— Не признаваться же, что украл, — усмехнулся Демин. — Составим протокол. Кольцо придется пока изъять. Его судьбу решит суд. На этот случай я дам вам расписку. Скажите, Нина Тихоновна, вы уверены, что Дергачев продал вам именно это кольцо?

— Не понимаю…

— Возможно, у вас есть другие кольца, и когда вы собрались к нам, то случайно перепутали… Такое могло быть?

— Нет. Я купила это кольцо. Но неужели Дергачев… Всегда такой вежливый… И поздоровается, и расспросит… До чего обманчиво внешнее впечатление… Как же ему удалось?

— Что удалось?

— Как я понимаю, он совершил кражу?

— Нина Тихоновна, пока мне об этом ничего не известно. Мы сейчас работаем, надеемся на успех. Скажите, у него еще были какие-то золотые вещи?

— Как вам сказать… Право же, затрудняюсь…

— Нина Тихоновна, давайте говорить откровенно. Мы давно занимаемся этим делом, многое удалось выяснить, и если я спрашиваю, значит, это нужно для дела, поймите.

— Ну что ж, скажу… Были у него кулоны, несколько кулонов.

— Знаки зодиака?

— Вот видите, вы все знаете и без меня! — обрадовалась Скворцова. — Были перстни с янтарем, с розовыми камнями, с опалом…

— Вы их узнаете?

Скворцова задумалась. И эта маленькая заминка многое сказала Демину. Значит, торг с Дергачевым был достаточно продолжительным. И Демин услышал, как где-то совсем рядом, прерываясь и замолкая, выводила свою мелодию свирель — золото заговорило, неуверенно, неразборчиво, но оно уже не молчало.

— Право же, затрудняюсь сказать твердо и…

— Прекрасно вас понимаю! — воскликнул Демин. — Речь идет не о том, чтобы среди десятка колец с янтарем узнать именно то, которое предлагал вам Дергачев. Достаточно будет, если среди разных колец, украшенных зелеными, синими, красными камнями, большими и малыми, вы укажете примерно такое же, какое предлагал Дергачев. Если вы скажете, что у того колечка тоже была ажурная решетка, на ней был укреплен вот такой же глупый камень…

— Какой? — вскинула брови Скворцова.

— Простите, — смутился Демин, — это чисто личное Мне розовый цвет почему-то кажется глуповатым.

— Знаете, это так и есть. Он всеядный, — доверчиво улыбнулась Скворцова. — Синий цвет пойдет не каждому, нужно определенное мужество, чтобы решиться надеть кольцо с синим камнем. Белый многим кажется простоватым. А розовый годится всем, его охотно носят и пожилые, и девушки, его можно подарить, ничем не рискуя.

— Значит, кольца и кулоны, которые показывал Дергачев, вы узнаете?

— Разумеется, — Скворцова уверенно повела плечами

— Они все новые? Современные?

— Да. Это был основной их недостаток.

— Почему недостаток?

— В них нет культуры изготовления. И основная ценность этих вещей заключалась в сырье. А как ювелирные произведения они ничего собой не являли. Загляните в любую витрину, и вы увидите точно такие. Штамповка для массового потребителя.

— И тем не менее одну вещицу вы купили, — напомнил Демин.

— Цена подошла, — простодушно улыбнулась Скворцова. — И потом, не себе покупала, внучке. А ей требуется именно это. Она не знает других вещей и по наивности… а может, еще по какой причине именно ширпотреб считает достоинством. Странное стадное чувство охватывает людей, и я никак не могу понять, откуда это… Ее мечта — не отличаться. Конечно, толпа не терпит каких-то особенностей, но ведь ценность каждого человека именно в отличии от прочих, верно? А молодые люди носят похожие кольца, читают одни книги, слушают одних певцов. И в конце концов и сами становятся какими-то… штампованными Более того, вы не поверите — гордятся этим!

На следующее утро Демин выехал в соседнюю область. Он собирался в поездку, как в небольшое путешествие, — ему было приятно собирать бритвенные принадлежности, укладывать чемоданчик, с особенным удовольствием он положил во внутренний карман пиджака объемистый блокнот, который сам переплел и обрезал в городской типографии.

Водитель был хмур и неразговорчив, он, видимо, к этой поездке относился иначе, во всяком случае, радости в его глазах Демин не увидел. Ну и ладно, подумал, на второй сотне километров разговоримся. Но все-таки не удержался, спросил:

— Что хмур-невесел? Что буйну голову повесил?

— А! — крякнул водитель. — Скажи, Валя, почему так получается… Встречаешься с десятками людей, с кем-то ругаешься, с кем-то ссоришься, а самые обидные и злые слова всегда слышишь от близких людей, почему?

— Ошибаешься, Борис Григорьевич… Слова близких мы не можем пропускать мимо ушей, они цепляют нас не потому, что самые злые, а потому, что их произносят близкие люди.

— Нет, Валя, нет! Близкие знают твои болевые точки, и когда подворачивается случай, бьют не беспорядочно, как в очереди, бьют, хорошо зная, где тебе будет больнее, чем они смогут тебя унизить, знают, что тебе напомнить, во что тебя, дурака, мордой ткнуть. Ладно. Поехали.

И водитель действительно замолчал километров на сто. Глядя на заснеженные поля, на такие вымерзшие и несчастные деревья, что, казалось, никогда им уже не оттаять, никогда не зазеленеть, глядя на дорогу, Демин попытался было еще раз продумать сложившееся положение, но вскоре оставил это занятие — не было новых данных.

— Что, Валя, вздыхаешь? — спросил водитель. — Завяз?

— Не то чтобы завяз… Но и выхода не видать.

— Может, слишком торопишься?

— А как же иначе, Борис Григорьевич… Надо торопиться. Пока преступник в панике, пока он не очень соображает, пока везде видит опасность, вздрагивает…

— Думаешь, дрожит?

— Уверен. Видимо, многое нарушилось в его планах, если он вынужден был уходить, оставляя за собой гору трупов… А упустишь время, он успокоится, следы растворятся, сотрутся временем.

— А ему чего проще — садись на самолет и дуй в теплые края… В Ялте весна, в Сочи уже загорают… Деньги, как я понимаю, у него есть… Надоест в одном месте, переезжай в другое, третье, а там, глядишь, и лето не за горами… О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, — пропел водитель с улыбкой. — Кто побывал, тот не забудет никогда-а…

— Если он поступит так, это будет большая ошибка. Бегство его выдаст. Внезапно покинув свое место, он обратит на себя внимание. Нет, его задача в другом — остаться и отвести от себя подозрение. Ему нельзя даже к родственникам в гости съездить… Что значит взять да и поехать? А работа? А прописка? А соседи? А семейные отношения? А обоснования, объяснения, отпуск? Ведь у него, кроме всего прочего, должно быть законное основание тратить деньги. Вы даже не представляете, как привязан человек к месту, к людям, к обстоятельствам а если уж говорить по-ученому — ко времени и пространству.

— А если он вообще беглый? — спросил водитель. — Приехал, сделал свое черное дело и отбыл восвояси, не обрывая никаких связей. И сидит себе где-то, приходит в себя, попивает коньячок, телевизор смотрит и придумывает всякие ответы на твои вопросы, если ты, конечно, на него выйдешь.

— Вот этого я боюсь больше всего, — признался Демин. — Ну, ничего, будем работать.

В городском управлении Демина уже поджидали Тощий, с прямыми жесткими волосами начальник даже не улыбнулся при встрече. Вышел из-за стола, крепко пожал руку и снова вернулся на свое место.

— Что привело вас, Валентин Сергеевич, в наши края?

— Слышал, у вас интересные события происходят, — сказал Демин. — Универмаги грабят, золото уносят…

— Случается, — улыбнулся начальник. — Но вы тоже не скучаете?

— Все недосуг, Александр Николаевич. — Рассказав о следствии, Демин положил на стол две золотые вещицы в целлофановых пакетиках. — Вот этот кулон найден при вскрытии, думаю, проглочен он при весьма драматичных обстоятельствах.

— Ого! Весело живете!

— А вот это колечко попало к нам в более спокойной обстановке. Принесла женщина, которая купила его у одного человека.

— А как оно попало к этому человеку? Он что-нибудь говорит, как-то объясняет?

— Нет, он ничего уже не объяснит. Убит. Вечером того же дня, когда продал это кольцо. Есть основания полагать, что он продал еще с полдюжины таких же колечек… Их найти не удалось. Хотелось бы знать — не из вашего ли универмага эти колечки? Кто их там взял? И куда дел? И кто ему помог?

— Скромное желание, — рассмеялся начальник. — Значит, так… Вот Георгий Петрович Шестаков, — он показал на своего сотрудника, который все это время скромно сидел в сторонке, — занимается универмагом У него уже есть кое-какие успехи Если не шутит, конечно. Верно, Жора?

— Сегодня берем, Александр Николаевич! — энергично воскликнул Шестаков. — Мгновенно!

— Желаю успеха, — с сомнением проговорил начальник. — Введите Демина в курс дела, познакомьте с обстоятельствами. Сверьте по вашему списку, не эти ли вещицы мы ищем. Пока все

Универмаг представлял собой довольно унылое двух этажное кирпичное здание со стеклянными дверями. Двор был огорожен деревянным забором

— Все очень просто! — Шестаков шагал широко, не смотря на малый рост, жесты его были размашистыми и уверенными. Он старался идти чуть впереди, оглядываясь и давая пояснения. — Все очень просто! Универмаг они взяли с тыла. Смотри — над дверью небольшая узкая решетка, созданная неизвестно для чего. Если бы спросили у меня, то мой ответ таков: строители специально предусмотрели будущую кражу. Другого смысла в этой решетке нет. Что делают наши воры? Сковыривают решетку — она держалась на двух гвоздях, даже не на шурупах, а на гвоздях, представляешь? И проникают в подсобные помещения. Внутри висячие замочки величиной со спичечный коробок. Их назначение неизвестно.

— Вы в самом деле собираетесь сегодня задерживать кого-то по этому делу?

— Что значит кого-то?! — возмутился Шестаков. — Вора. Одного из двух

— Их было двое?

— Условно считаем, что двое. А там кто их знает. Один работал в перчатках, второй — без. Смысл этого новшества от меня ускользает. Что один работает в перчатках, а второй без, что оба без перчаток, значения не имеет. Следы оставлены. По этим следам мы его и установили. Сейчас этот шпак дохлый гостит, отдыхает, — Шестаков посмотрел на часы, — а примерно через час будет у себя. Тогда мы к нему и наведаемся. В порту работает. Присоединяешься?

— Можно.

— Вот она. — Шестаков показал на решетку, прислоненную к стене универмага — А дыра уже заделана Пока гром не грянет — мужик не перекрестится. Верно? По этому коридору они прошли внутрь и оказались в торговом зале. Вот этот зал. — Шестаков распахнул дверь. — Там в углу расположен ювелирный отдел.

— Их интересовал именно этот отдел?

— Ха! — расхохотался Шестаков. — Их интересовали все отделы, понимаешь? Все. Среди похищенного полторы сотни наручных часов, компасы, морской бинокль… Даже воротник от женского пальто пытались оторвать, да испортили, разорвали пополам. То ли нервные такие, то ли торопились… До чего дошли — футбол по телевизору здесь смотрели.

— Кто играл?

— Вот этого не знаю! — опять рассмеялся Шестаков. — Это мне ни к чему.

— Напрасно, — заметил Демин. — Если в таком положении включают телевизор, чтобы взглянуть на матч… Это может оказаться интересным. А как узнали, что они смотрели телевизор?

— Очень просто! Утром приходят продавцы на работу, а на экране программа «Время». Смотри — не хочу. Телевизор они так и не выключили, шпаки дохлые!

— Не играл ли в это время «Спартак»? — озадаченно проговорил Демин.

— А если играл?

— Тогда один из грабителей — наш.

— Ох, ты мудёр, ох, мудёр! — с восхищением покрутил головой Шестаков. — А мне и в голову не пришло. Ну, ничего, зато я в другом силен — на задержание иду. Оставил Бузыкин свои пальчики, оставил. Не иначе, как пьян был, шпак дохлый. А ведь всего год, как назад вернулся. Неужели там ничему не научился? Ведь за три года можно образование поправить?!

— Еще подучится, — заметил Демин, — много золотишка взяли?

— Продавцы насчитали около пятидесяти предметов. — По-моему, завысили. Соблазн больно велик. Одним махом спихнуть на кого-то десяток колец — как удержаться? Продавцы первыми пришли в магазин, увидели, что кто-то уж до них побывал…

— А разве не положено золото на ночь в сейф прятать?

— О! — Шестаков схватился за голову. — Если бы все мы делали, что положено… Не спрятали. Объяснений нет, — он подошел к самой витрине и продолжал так, чтобы слышала девушка за прилавком. — Лень им, видите ли, в сейф золото прятать. Это ведь надо все в коробочку сложить, отнести вон в тот угол, открыть сейф, закрыть… А там ухажер уже об витринное стекло свою физиономию расплющил… Верно, Люба? — спросил он у продавца.

— Вам виднее, — холодно ответила девушка.

— Люба, — подошел Демин, — вас можно на минуточку отвлечь? Посмотрите сюда, — он положил на стекло кольцо и кулон. — Среди пропавших изделий не было таких?

Девушка склонилась, осторожно потрогала длинным ноготком изделия.

— Кажется, были…

— А может быть, это они и есть?

— Трудно сказать… Они все одинаковые… Хотя… — Она задумалась, замолчала.

— Хотя? — напомнил ей Демин.

— От пропавших вещей остались бирки… На них указан точный вес кольца, кулона, перстня… Если это колечко взвесить и сопоставить с оставшимися бирками, то, возможно, на одной из них будет указан именно этот вес, цена… Ну и так далее

— Люба, вы знаете, что вам цены нет?

— Конечно, знаю, — улыбнулась девушка. — Только мне редко напоминают об этом… Так редко, что иногда забываешь.

— Я готов напоминать вам об этом каждый день! — воскликнул Демин.

— Не возражаю, — сказала девушка, твердо глядя Демину в глаза. И только тогда он понял, что далековато зашел в обмене шуточками, что пора возвращаться на грешную землю.

— Ох, Люба!

— То-то и оно! Осторожней со словами, товарищи следователи.

— А ты, дорогуша, с золотишком поосторожней! — пошутил Шестаков. — Бойкая девица! — сказал он, выходя из универмага.

— Да, — согласился Демин. — Девушка красивая.

Шестаков внимательно посмотрел на Демина, хотел что-то сказать, но промолчал. И всю дорогу, пока они ехали в управление, рассказывал лишь о проведенной следственной работе.

— Представляешь, Валентин, что отмочили эти шпаки дохлые, эти воры. Сняли решетку, свалились в дыру и оказались на складе обуви, у них там в коридоре стоят ящики с туфлями, ботинками и так далее. Начали с того, что переобулись. И наша собака опростоволосилась. Ушли в новых туфлях.

— Переобулись? А куда они дели старую свою обувку?

— Прямо в универмаге и бросили.

— Вы приобщили эту обувь к делу?

— А как же! Мгновенно!

— Какой размер обуви? — спросил Демин и почувствовал, что волнуется.

— А черт ее знает!

— Ну, приблизительно… Тридцать пять, сорок, сорок пять…

— Одна пара около того будет, это точно. Если и не сорок пять, то сорок три — наверняка.

— Длинного ищу, Жора.

— У вас и портрет разработан?

— Ищем молодого человека с усиками, волосы по плечам, пользуется успехом у девушек, может говорить с ними весьма прямо, причем ему нужно от них совсем немного…

— Другими словами — все? — уточнил Шестаков.

— Да, можно сказать и так.

— Одет?

— Как в лучших домах! Джинсы, черная куртка. Улыбчивый. Но это качество не от душевного здоровья, а от сознания собственного превосходства. А как вышли на Бузыкина?

— О! Все очень просто! Отпечатки. Он наследил, как… Как я не знаю кто! Снимаем отпечатки, отсылаем куда надо, запрашиваем — нет ли такого товарища на учете. Отвечают — как же нету, есть! Бузыкин Степан Васильевич. Мы в свои архивы — есть Бузыкин. Более того, прописан, все честь по чести. Работает на барже мотористом. Мы в порт. Есть такая баржа? Есть. Где она? Вон она, говорят нам, на ремонте. Профилактический ремонт перед летней навигацией. А Бузыкин на ней работает? А как же, говорят нам, лучше всех работает. Весь в краске. Как бы нам его повидать? — спрашиваю. Нет ничего проще, отвечают. — Вечером придет из отгула — видайтесь с ним сколько хотите.

— А живет он где? — спросил Демин.

— На барже и живет. В кубрике. Койка у него там, ключ, все как у порядочных.

— Обыск делали?

— Не стали. Хотелось, ох, хотелось, но не стали. Боялись вспугнуть. Вдруг он, шпак дохлый, сидит где-нибудь на берегу да в бинокль, который в универмаге спер, наблюдает за баржей. Чего не бывает! Прикинули — строений вокруг до черта, есть где спрятаться, понаблюдать.

— Как же он про отпечатки не подумал?

— Знаешь, Валентин, этот Степа Бузыкин вообще думать не любит, да это у него, откровенно говоря, не очень и получается.

Машина въехала во двор управления, и Демин с Шестаковым сразу же направились в лабораторию. Тщательно взвесив кольцо и кулон, они прошли в кабинет к Шестакову. Достав из сейфа том уголовного дела, Шестаков быстро, едва ли не одним движением руки, открыл его в нужном месте. К отдельному листу бумаги был приклеен акт инвентаризации и конверт с бирками пропавших золотых вещей. Разложив их на столе, оба принялись сличать указанные веса с только что полученными результатами взвешивания.

— Есть! — закричал Шестаков. — Смотри! До десятой доли грамма! О чем это говорит? О том, что ваше золотишко уперли из нашего универмага! — воскликнул Шестаков. — Придется вернуть, а, Валентин Сергеевич?

— Вернем. Мы у вас за золото Бузыкина выкупим. Да, если не возражаешь, я бы хотел с начальством связаться… А?

— Ради бога! — воскликнул Шестаков, придвигая телефон.

Демин не мог не улыбнуться умению Шестакова все свои чувства выражать возгласами. В конце каждого его замечания, слова, ответа можно было ставить восклицательный знак. При этом маленькие черные глазки Шестакова оставались серьезными, даже печальными. Это впечатление усиливал крупноватый, сдвинутый набок нос. Шестаков носил жилетку, правда, от другого костюма, яркий галстук завязывал таким громадным узлом, что он подпирал подбородок. Туфли у него были на высоких каблуках, шаги он делал неестественно большие, видно, из желания казаться внушительным. Да и говорил Шестаков не совсем своим голосом, старался сделать его солиднее, громче. Тоже проблемы, подумал Демин, набирая номер телефона Рожнова.

— Иван Константинович? Демин беспокоит. Как вы там без меня?

— Тяжело, Валя, но перебиваемся. Даже кое-какие достижения имеем. Борисихин вот покаяние написал.

— Борисихин?! — не смог сдержать возгласа Демин. — И в больнице он был?

— Был. Признался. И Жигунова он ахнул по темечку.

— Так… А кто остальных? Тоже он?

— Нет. Берет на себя только старика.

— А старик-то жив?

— Более того, пошел на поправку. Говорить не может, но глазками моргает.

— Охрану не сняли?

— Обижаешь, Валя, — укоризненно протянул Рожнов. — Как можно! А что у тебя?

— Золото здешнее, Иван Константинович. Конечно, возможны огорчительные неожиданности, но все совпадает до десятых долей грамма. А что Тетрадзе?

— Настаивает на первоначальных показаниях.

— Жигунов не вспомнил, где ночку провел?

— Вспомнил. Но не скажу, говорит. Мне, говорит, выгоднее промолчать. Такой вот странный товарищ.

— Ладно, разберемся. Запишите… Бузыкин Степан Васильевич… Не появлялся ли он в наших краях? Предположительно один из участников кражи в универмаге. Пока все. Завтра позвоню, — Демин положил трубку.

— Хорошие новости? — спросил Шестаков.

— А бог их знает, какие они… Жизнь покажет.

«Надо же, — подумал Демин, — каждый день совершаем десятки поступков, встречаемся с людьми, высказываем догадки, возмущение, восторги, и все это проходит и проходит мимо. Но стоит произойти чрезвычайному событию, и в любом из наших поступков можно увидеть нечто необъяснимое, загадочное, в каждом слове нетрудно уловить второй смысл, наши отношения с близкими для постороннего человека уже не кажутся простыми и ясными, в них обнаруживается недоговоренность, ощущается стремление что-то скрыть, представить в ином свете, ввести в заблуждение. И делаем мы это без злого умысла, без корыстных намерений, потому что попросту невозможно всем и всегда говорить правду — это настолько усложнило бы, обострило наши отношения, что мы перестали бы понимать друг друга. А когда не происходит ничего из ряда вон — самые странные поступки и слова кажутся естественными и жизнь течет своим чередом. Что же получается — преступление переоценивает человека, его личность, характер? А допустимо ли пересматривать суть человека на основе чего-то случайного?»

Зазвонил телефон, и Шестаков быстро поднял трубку, хотя дотянуться до нее ему было куда труднее, нежели Демину.

— Да! Шестаков! Слушаю! Понял! Выезжаем! Пока! Бузыкин на барже! — повернулся он к Демину. — Прилетел, шпак дохлый! Едем?

— Куда деваться — надо.

Машина с оперативной группой была уже наготове, и через несколько минут Демин смотрел сквозь ветровое стекло на синие весенние сумерки, на вечерние огни города, на прохожих. Опять подморозило, время от времени под колесами слышался звонкий хруст тонкого льда. Постепенно улицы становились темнее, фонарей поубавилось, и вот уже впереди, на фоне закатного неба показались черные прочерки портовых кранов. Они были неподвижны, и только слабая лампочка на каждой стреле словно предупреждала, что остановка временная, что скоро опять начнется летняя страда, опять здесь будут толпиться баржи, катера, теплоходы.

Из машины вышли у ворот порта.

— Баржа у четвертого причала, — предупредил Шестаков. — С берега проложена доска с перекладинами. Наш человек уже там, в случае чего подскажет.

Доска оказалась на месте, никто с нее не свалился в холодную мартовскую воду, и через несколько минут на барже было уже человек пять. Шестаков дал знак следовать за ним и уверенно пошел вдоль борта. Приблизившись к одному из иллюминаторов, он приложил палец к губам, заговорщицки подмигнул — здесь, мол. Демин осторожно заглянул в каюту. Но ничего не увидел, только слабый свет электрической лампочки, закрытой стеклянным колпаком, просачивался сквозь иллюминатор. Увидев, что все в сборе, Шестаков решительно толкнул дверь. Но она оказалась запертой. Тогда он громко постучал.

— Кто? — раздался голос из-за металлической двери.

— Свои, Степа, открывай! — Шестаков подмигнул Демину. «Вот какие мы тут находчивые!»

В каюте помедлили, видимо, человек не знал, как ему быть. Наконец дверь открылась. Несколько оперативников тут же вбежали в каюту, оттеснили невысокого плотного парня к стенке, убедившись, что оружия при нем нет, усадили на лавку. Единственное, что Демин смог прочитать на его лице, было любопытство. Как ни вглядывался он в пухловатое лицо, не нашел даже признаков беспокойства, возмущения, испуга. «Или действительно слегка туповат, — подумал Демин, — или же его самообладание не в пример нашему…»

Оперативники тем временем под лежаком нашли объемистый портфель. Когда Шестаков начал открывать его, по лицу Бузыкина пробежала не то виноватая, не то шалая улыбка. Ну, дескать, держитесь, сейчас вы такое увидите.

Шестаков, торопясь, пощелкал замками, откинул ремни, раскрыл портфель. И словно окаменел. Он без выражения смотрел то на Бузыкина, то внутрь портфеля. Подойдя, Демин заглянул и не смог сдержать возгласа удивления — портфель до половины был набит часами. Разных форм, расцветок и систем, они были ссыпаны в портфель и сверкали в слабом свете лампочки, создавая ощущение нереальности происходящего.

— Твой портфель? — сурово обернулся Шестаков к Бузыкину.

— Даже не знаю, что и сказать, — Бузыкин, кажется, всерьез задумался над тем, что ответить этому следователю на высоких каблуках. — Если скажу, что впервые вижу этот портфель, — начал он рассуждать вслух, — вы мне не поверите. Это ясно… Еще и смеяться начнете… С другой стороны, вроде и грех без единого слова отказываться от портфеля, от его содержимого… Второго такого не будет.

— Значит, ты знаешь, что там лежит! — радостно воскликнул Шестаков.

— Этого я не сказал, — улыбнулся Бузыкин. — Я только сказал, что жаль отказываться от портфеля, не зная даже, что там лежит.

— Кто еще живет в этой каюте? — круто повернулся Шестаков к капитану.

— Бузыкин живет… Больше никто.

— Вот этот вопрос уже ничего, получше первого, — заметил Бузыкин. — Но что касается портфеля, я еще не решил.

Увидев на стене футляр, Демин взял его, раскрыл. Внутри оказался хороший, сильный бинокль. В кармашках для светофильтров лежали два золотых колечка. Демин положил колечки на стол. Бузыкин взглянул на них довольно равнодушно.

— Хороший бинокль, — сказал он, глядя на внушительное черное сооружение с фиолетово поблескивающими просветленными линзами. — Мечта детства, можно сказать, — вздохнул Бузыкин с таким надрывом, что трудно было усомниться в его искренности. — Многие годы мечтал плыть на корабле, — он обвел каюту взглядом, — смотреть в бинокль на берега, махать рукой девушкам, а они стоят на берегу и провожают тебя грустными глазами. А ты уже смотришь на колхозное стадо, на кирпичный заводик, на рыбаков… Обвалилась мечта, обрушилась. И только пыль на том месте, где стояло голубое сверкающее здание.

— Между прочим, бинокль числится среди похищенных вещей, — заметил Шестаков. — Как ты это объясняешь?

— Если числится, — рассудительно заметил Бузыкин, — значит, пропал. А скоро навигация… Эта старушка, — он похлопал по стенке каюты, — тихо заскользит по вечерней реке, и дорожка от красного солнца будет сверкать за кормой, и никто не остановится у перил с биноклем в руке, и девушки на берегу не помашут платками… Не будут они радостно смущаться под взглядом этих больших фиолетовых глаз. — Бузыкин смотрел в иллюминатор, и казалось, его совершенно не интересуют набившиеся в каюту люди.

— Откуда эти кольца? — спросил Шестаков.

— Кольца? — удивился Бузыкин. — Вон что вас волнует… Возьмите их себе. Подумаешь, кольца… Бинокля жалко! А можно было смотреть вперед и видеть далеко-далеко — первый бакен и второй… И встречную баржу я бы узнал задолго до того, как поравнялись бы бортами… Стоишь на носу, ветер треплет волосы, на тебе замызганные штаны, а плечи, грудь голые, залиты солнцем, зной струится по всему телу, и в руках у тебя эта глазастая штуковина, и ты смотришь вперед на тыщи километров…

Демин подошел к Бузыкину, сел рядом, подождал, пока тот замолчит.

— Невеселая история, — заметил он сочувствующе. — Но как знать, кое-что может вернуться…

— Да! — Бузыкин с интересом посмотрел Демину в глаза. — Нет, все опять становится мечтой, как и двадцать лет назад. Вот что обидно. Как и двадцать лет назад…

— Скажи, Бузыкин, а как получилось, что ты так наследил в универмаге? Отпечатки твоих пальцев на каждом шагу!

— Оплошал, — сказал Бузыкин. — Оплошал. Он говорит мне: какой смысл надевать перчатки, если весь универмаг захватан покупателями. Я был чуть выпивши… И поверил. Поверил.

— А сам-то он работал в перчатках, — заметил Демин.

— Да, я уж потом увидел. Спрашиваю — чего перчатки не снимаешь, если уж здесь все так захватано… А он говорит, что стекло, дескать, порезаться можно… И опять я ему поверил. Простоват. — Бузыкин виновато развел руками. — Сейчас все понимаю, а когда на деле — волнуюсь. В душе ведь я честный человек, может быть, вам это смешно покажется, но я очень хороший работник… Скажи, Михалыч, хороший я работник?

— Неплохой, — кивнул капитан.

— А ботиночки неплохие, — Демин показал взглядом на ноги Бузыкина. — Сколько отдал?

— Не помню, на руках брал… — Бузыкин спрятал ноги под лежак.

— Похоже, финские? — спросил Демин.

— Кто их знает:… Носились бы хорошо, а там пусть хоть мандриковские.

— В универмаге точно такие пропали, — сказал Шестаков.

— И что это доказывает, опровергает, кого в чем уличает?

— Остановись, Бузыкин, — Демин похлопал парня по массивной коленке. — Эти ботиночки продавцы припрятали. Не пустили в продажу. Нарушили закон. А накладные и прочая документация остались. Понимаешь?

— Что, и здесь влип? — обиженно спросил Бузыкин.

— Похоже на то, парень, — кивнул Демин. — Похоже на то.

— Вот непруха пошла! — искренне воскликнул Бузыкин. — Даже на чужих преступлениях летишь! Надо же, а я гвоздь в стену вбил, хороший гвоздь выбрал, все по каюте ходил, место подыскивал, где бы это, думаю, бинокль повесить? И почему, вы полагаете, я повесил именно здесь? О, расчет правильный… Плывет баржа мимо зеленых берегов, мимо золотых пляжей, на которых девушки загорают и руками машут, а ты, к примеру, у борта стоишь, и возникло в тебе желание с девушкой познакомиться… Протягиваешь руку в иллюминатор, снимаешь бинокль с гвоздя, а он новенький, кожей от футляра пахнет, на солнце синими искрами играет…

— А ведь в самом деле неплохо! — воскликнул Демин. — После твоих рассказов самому захотелось на этой посудине в плаванье пойти!

— Точно? — обрадовался Бузыкин. — Берите бинокль! Не жалко!

— Я бы взял, да вот товарищ не позволит, — Демин кивнул на Шестакова. — Он розыск ведет, понимаешь? Для него этот бинокль — вещдок, важное вещественное доказательство.

— Так осквернить вещь! — горько воскликнул Бузыкин. — Бинокль обозвать таким словом! Вещдок! Ужас!

— Скажи, Бузыкин, а как зовут приятеля, о котором ты рассказывал?

— Какого приятеля?

— Ну, который уговорил тебя без перчаток работать?

— А-а… Мне приятно, конечно, что вы прониклись моей мечтой заветной, но назвать его не могу. Он со мной поступил нехорошо, но это наше дело. А вот так запросто, взять да выложить… Нет. Совесть не позволяет.

— А в универмаг лезть позволяет совесть?! — гневно воскликнул Шестаков, нависнув над Бузыкиным небольшим своим телом.

— Позволяет, — кивнул Бузыкин. — Очень даже позволяет.

— Жаль, — сказал Демин. — Приятель твой человека убил. И не одного. Так что вторая статья появляется… Укрывательство. И мечта твоя голубая отодвигается на неопределенное время. Такие дела, старик.

— Точно ухлопал? — спросил Бузыкин серьезно.

— Потому я и здесь. Из Москвы… Приятель оттуда?

— Да, он нездешний, — осторожно сказал Бузыкин. — Хочется мне ответить на ваш вопрос, честно говорю — хочется, но совесть не позволяет. Чувствую, что нехорошо это будет. Я подумаю, ладно?

— Подумай, конечно, — согласился Демин. — Только недолго. Пока он еще кого-нибудь на тот свет не отправил. Нервный он какой-то, твой приятель, сдержаться не может… Тебя вот продал, видно, знал, что согласишься за него отсидеть.

— Да не надо меня уговаривать! — махнул рукой Бузыкин. — Я должен сам все обдумать, принять решение в спокойной обстановке, чтобы не ссылаться потом на горячность, поспешность… Да и вам важнее, чтобы решение мое было искренним, а не случайным. Правильно?

— А ну-ка встань! — подошел к нему Шестаков и извлек из карманов Бузыкина пачку денег, папиросы, авторучку, замусоленный блокнотик и большой перочинный нож.

Наибольший интерес представляла, конечно, записная книжка, но разобраться в наползающих друг на друга записях, фамилиях, поверх которых были написаны телефоны, было непросто, и Демин решил отложить это до более удобного случая.

— Ну, скажу, кто он, этот мой сообщник, — сев на лавку, снова начал рассуждать вслух Бузыкин. Шестаков хотел было прервать и уже на цыпочки встал, чтобы сказать что-то резкое и значительное, но Демин успел его остановить. — Скажу, заработаю себе пару очков, однако судья все равно даст мне сколько положено, и единственное, что я заработаю, так это ее материнскую улыбку, когда она будет отправлять меня в те самые места. Одобрение общественности тоже на моей стороне, но суть… Суть останется прежней. Ну, заложу я Серегу, — Демин и Шестаков быстро переглянулись, — заложу, расплачусь с ним, и что же — уподоблюсь ему? Не хочется. Совесть не позволяет. Гордость. Достоинство, — Бузыкин вскинул брови, сам удивляясь, куда это его занесло, но тут же, словно убедившись, что все правильно, повторил, — да, и достоинство. Ведь надо же за что-то уважать себя. Раньше мечта меня грела, утешала и какие-то надежды давала… Сейчас нет мечты, злые люди разрушили, бинокль отняли… Ну что эти люди, отпустить меня не отпустят, так только по плечику похлопают, молодец, дескать, старайся и там, за колючей проволокой, тоже будь послушным и усердным, план выполняй, пример подавай… Вот и все, что они могут мне сказать. Назови я его, а они потом очную ставку… И как мне Сереге в глаза смотреть?

— От очной ставки можешь отказаться, — быстро вставил Демин.

— Обещал один мальчик жениться, — протянул Бузыкин. — Да позабыл, кому обещал…

Все дальнейшее произошло в две-три секунды. Усыпив настороженность оперативников неторопливыми словами, расслабленной позой, ленивыми, замедленными движениями, Бузыкин вдруг резко прыгнул к двери, оттолкнув понятых, выскочил на палубу, захлопнул дверь и чем-то подпер ее снаружи. Все оказались запертыми. Было слышно, как он пробежал по гулкой металлической палубе к перекидной доске, как спрыгнул на берег, но тут же шаги снова зачастили по доске.

— Шпак дохлый! Он думал, на дураков напал, — удовлетворенно проговорил Шестаков. — Я же оставил двух ребят на берегу. Куда ему деваться… В мартовскую воду не прыгнешь — без подготовки больше минуты не продержаться.

Капитан подошел к иллюминатору, покрутил какие-то винтики и распахнул его. Но выбраться на палубу никто не успел. В иллюминаторе показалась улыбающаяся физиономия Бузыкина. Он некоторое время молча рассматривал оставшихся в каюте, и улыбка его становилась все шире и радостней.

— Ну что, курепчики? Попались? Бдительность у вас хромает, товарищи следователи, вынужден буду доложить начальству. — Встретившись взглядом с Деминым, он вежливо поманил его пальцем.

— Еще пришибет чем-нибудь! — предупредил Шестаков.

Но Демин все-таки подошел. Бузыкин дал знак, чтобы тот наклонил голову и прошептал на ухо:

— Нефедов. Только я ничего не говорил. — И уже громко добавил: — Пойду выпущу вас. А то еще попытку к бегству пришьете.

У двери послышался грохот отодвигаемого ящика, и дверь открылась. Бузыкин вошел, стараясь держаться на расстоянии от оперативников, от Шестакова, только мимо Демина прошел без опаски, оставив его за спиной. Снова сел на лежак.

— А то смотрю, уже кое-кто засыпать начал… Дай, думаю, распотешу.

Демин присел к столику и начал перелистывать рассыпающуюся записную книжку Бузыкина. Найдя страницу, помеченную буквой «н», он увидел адрес, а ниже два слова «Нефедов Сергей». Посмотрел на Бузыкина Тот еле заметно кивнул, дескать, все правильно, это он и есть.

— Ну что, подъем? — спросил Шестаков.

— Да, ночевать вам здесь тесновато будет, — ответил Бузыкин, поднимаясь.

Почти всю ночь Демин провел в машине. Дневная оттепель сменилась привычным ночным заморозком, дорога покрылась коркой льда, и водитель ехал не быстрее сорока километров в час, часто останавливался, чертыхался вполголоса, стараясь не разбудить подремывающего пассажира.

Перед самой Москвой Демин проснулся. Дорога сверкала льдистым покрытием, в ней отражались фары машин, зарево от огней большого города.

— Что, Валя, отдохнул?

— Скорее в себя пришел.

— Но съездил-то не зря?

— Да вот четвертого в преступники наметили.

— Ничего, образуется. Лишь бы домой добраться. Как раз к началу рабочего дня поспеваем. Если не перевернемся, конечно. Куда поедем?

— К Рожнову. Надеюсь, стерпит он мою суточную щетину. Опять же усталый вид подчиненного заставляет таять сердце начальника, верно, Борис Григорьевич?

— Судя по обстоятельствам дела, — усмехнулся водитель.

Когда въехали в город, было уже светло и первые прохожие осторожно шли по обледенелым тротуарам, кое-где дворники посыпали дорожки песком, весенний туман пропитывал улицы, наполнял ветви деревьев, обещал оттепель.

— А все-таки останови, — тронул Демин плечо водителя, когда они проезжали мимо парикмахерской. — А то как говорит мой новый друг Бузыкин, совесть не позволяет.

— Во! — злорадно протянул водитель. — Побаиваешься начальства!

— Не о нем думаю, о себе! Как говорит Бузыкин, надо за что-то уважать себя.

Когда Демин минут через двадцать вернулся, водитель крепко спал, склонив голову на руль. Но едва хлопнула дверца, он поднял голову и, еще не проснувшись, легонько тронул машину с места. Глянув на Демина в зеркало, удовлетворенно кивнул.

— Теперь, я вижу, убивцу не уйти!

Рожнов слушал, не перебивая, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза.

— Одно меня настораживает, — сказал Демин, — не пытается ли Бузыкин пустить нас по ложному следу?

— Нет, он сказал правду. На Нефедова мы вышли и без тебя. По твоим наводкам, но без тебя. Ты давал задание навести справки о прежнем месте жительства Дергачева?

— Да, я хотел узнать, где он жил до того, как поселился у Жигунова. Там могли остаться хорошие следы

— На, прочти. Это рапорт Пичугина.

Демин взял несколько листков, исписанных мелким корявым почерком. Из рапорта следовало, что, когда Пичугин пришел на квартиру, где раньше снимал комнату Дергачев, хозяин рассказал, что несколько дней назад к нему заходил высокий парень — хотел видеть Дергачева. Узнав, что тот переселился, молодой человек в «чрезвычайном огорчении», как выразился Пичугин, ушел.

— Кто этот хозяин, который сдавал комнату Дергачеву?

— Некий Мисюк. Он вызван сегодня к десяти, и ты сможешь поговорить с ним подробнее. Мы навели справки. Вполне добропорядочный, несколько, правда, унылый человек. Но за это решили его не привлекать, унылость уголовно ненаказуема.

— Если учесть, что Дергачев прожил у Жигунова около полугода, — медленно проговорил Демин, — следовательно, долговязый все это время его не видел, не получал писем и поздравлений и сам ему не писал. Значит, был в отъезде. Или же он чужак.

— Он наш, — невозмутимо сказал Рожнов. — Мисюк его знает, он раньше частенько захаживал к Дергачеву.

— Значит, ищем Нефедова?

— Да. Ищем. Нефедова. Могу сообщить — он уехал из города почти год назад. С выпиской и прочими формальностями. Выехал якобы в Архангельск. Но там такового не числится.

— Ого! Вы тут поработали!

— Это было несложно.

— У Бузыкина в записной книжке указана улица Пржевальского.

— Правильно. Там сейчас живет его мать, отец, брат… Вчера вечером провели обыск. Пусто. Сегодня на одиннадцать вызвана мать Нефедова. Отец в командировке. Будет дней через десять. Проверили — он действительно в командировке.

— Значит, Нефедова ищем, — повторил Демин. — Высокого, молодого, красивого Нефедова. Портреты есть?

— Сколько угодно! — Рожнов бросил через стол конверт.

Демин вынул несколько снимков. На него смотрел молодой парень, которого красивым можно было назвать лишь с большой натяжкой. Сдвинутые к переносице темные густые брови придавали лицу несколько угрюмое выражение. На другом снимке Нефедов улыбался — у него были ровные белые зубы, но улыбка опять же была нерадостная, он словно смеялся над кем-то, видел чью-то оплошность. Еще снимок — Нефедов, судя по всему, с друзьями, выше всех чуть ли не на голову.

— Его приятелей мать знает, дала адреса, — заметил Рожнов. — Поколебалась, правда, но дала. Этакая… Женщина с прошлым.

— В каком смысле, Иван Константинович?

— В том смысле, что этот ее образ жизни — не пер вый, не единственный. Что-то у нее было в прошлом… Может быть, семья другая, муж другой, увлечения, слабости другие… Сам посмотришь. Да, работает Она в жилищно-коммунальном отделе, занимается пропиской, выпиской и так далее.

— А Нефедов прописан где-то?

— Об этом ты мне расскажешь, когда потолкуешь с его мамой. И еще одно — в инспекции по делам несовершеннолетних работает инспектор Потапов. Ты поговори с ним, он хорошо знает Нефедова, не один год занимался им… Потапов предупрежден, ждет твоего звонка.

— Вы говорили, Борисихин повинился?

— Там что-то странное… Он берет на себя старика. Так и говорит — старик на моей совести. Остальных не трогал. А в больницу ходил, чтобы узнать о старике, о его здоровье. Отложи пока Борисихина. Подождет, никуда не денется. Отработай Нефедову.

— Значит, эти трое все еще подозреваются?

— Да, — кивнул Рожнов. — Не думаю, что все виновны, но пока у них есть свои маленькие секреты, и, похоже, эти секреты для них важнее свободы. Пусть поразмышляют о ценностях человеческих. У того, прости меня, штанишки в крови, Жигунов никак не вспомнит, где ночь провел, а Борисихин вообще решил малой кровью отделаться — старика, дескать, маленько зашиб… Раны-то у всех одинаковы!

Утром Демин ехал в переполненном вагоне метро и думал о предстоящих делах. Необходимо вызвать на допрос всех троих задержанных. Человек, который никогда не был в заключении, очень болезненно переносит лишение свободы даже на несколько дней, и тут возможны самые неожиданные превращения. Потом позвонить Шестакову. У того должны быть новости. Потом всех вытеснил пристальный и тяжелый взгляд Нефедова с фотографии в уголовном деле.

«Ну что, Нефедов… Кажется, я начинаю тебя понимать, дорогой друг. Это говорит о том, что мы скоро должны встретиться».

«С нетерпением жду этого момента», — почти услышал Демин.

«Все ерепенишься, хорохоришься, ершишься… А между тем дела твои далеко не блестящи. При том положении, в котором ты оказался, деньги уйдут очень быстро. Сколько тебе мог передать Дергачев? Тысячу, ну полторы — это самое большее. Правда, у тебя еще оставалось золотишко. Но ты ведь его тоже спустишь по дешевке. В магазинах золота нет, однако, нарасхват оно не пойдет. Нынче вообще люди не склонны брать вещи, в которых они сомневаются. Дубленку с рук возьмут охотно, ее качество на виду, а золотое кольцо… С чего видно, что оно золотое? Придется тебе, Нефедов, побегать, поунижаться… Для тебя это, как я понимаю, тяжело. Куда тебе деваться? Друг, с которым служил в армии… Позабытый всей родней дядя? Кто еще? Девушка, с которой когда-то обменялся адресами? Гостиницы? Побоишься гостиниц. Ты трусоват, Нефедов. Боюсь, что и дел натворил ты из-за трусости. А может, ты чист? Но в касимовском универмаге был. Ботиночки там свои оставил, в Москву с золотишком приехал… Главное начать, Нефедов, дальше пойдет легче, ты просто не сможешь остановиться. Пойдешь на все, чтобы скрыть содеянное, да ты уже пошел на многое. Такие дела, Нефедов, такие дела…»

— С Лагодехами разговаривал, — сказал Рожнов на следующее утро. — Там тебя ждут. Добираться лучше всего через Тбилиси. Самолетом, а дальше автобусом. К вечеру того же дня будешь на месте.

— И там действительно живет родня нашего Тетрадзе?

— Живет, — кивнул Рожнов. — За домом установили наблюдение.

— Не верится, что Нефедов там появится…

— Уже появился, — невозмутимо сказал Рожнов. — Местные товарищи заглянули в гостиницу, она там единственная. В этой гостинице одну ночь провел некий гражданин по фамилии Нефедов.

— Наш Нефедов?

— Трудно сказать, — усмехнулся Рожнов. — Не забывай — это маленькая кавказская гостиница. Скажи спасибо, что еще фамилию постояльца записали. Когда-то я был в Лагодехах, — мечтательно произнес Рожнов. — Какой там базар! Обязательно посети. С гостиницей, местным уголовным розыском, родней Тетрадзе — решай сам, можешь всем этим и пренебречь, а вот базар надо посетить. Какие там орехи! Мешками стоят… И что самое удивительное — покупают мешками!

— Мешок — не знаю, но пару килограммов привезу, — пообещал Демин, поднимаясь.

— Думаешь, это очень много — два килограмма? — невинно спросил Рожнов. — Там самые дешевые орехи Не разоришься и на трех килограммах.

— Даже сейчас, в марте?

— Особенно в марте. Они за зиму просохли, стали легкие, ломкие, шершавые, их на килограмм идет столько… О! Возьмешь в кулак, — Рожнов посмотрел на свою ладонь так, словно на ней уже лежал крупный грецкий орех, — возьмешь вот так, сдавишь, и он хрустит, кожура лопается, раскалывается, а внутри мерцает золотистый плод, знаешь, будто мозг с хорошими глубокими извилинами.

— Уговорили, Иван Константинович. Только насчет мозга — напрасно. Когда говорят про мозг в хрупкой скорлупе, у меня возникают другие мысли.

Подобные командировки были нечастыми, и Демин откровенно наслаждался перелетом в Тбилиси, с волнением смотрел на проплывающие внизу вершины Кавказского хребта, кто-то из знающих пассажиров показал на одну из вершин, и по самолету прошелестело слово «Казбек». Демин тоже не удержался от того, чтобы с почтением произнести это слово, но тут помимо его воли вершину заслонили печальные глаза Тетрадзе и уже не покидали его, когда он пересекал на автобусе всю Грузию с запада на восток, приближаясь к небольшому грузинскому городку с непривычным названием Лагодехи.

На автовокзале, едва Демин вышел из автобуса, к нему подошел маленький смуглый человек в громадной фуражке с неизменными усами. Протянув сухонькую ладошку, он спросил:

— Товарищ Демин?

— Точно. Здравствуйте.

— Очень рады, что вы приехали. Мы вас ждем. Моя фамилия Мамукелашвили. Будем работать вместе. В гостинице заказан номер.

— В той самой, где останавливался Нефедов?

— У нас одна гостиница. Вот машина, прошу вас, — Мамукелашвили предупредительно раскрыл дверцу.

— Что-нибудь удалось установить? — спросил Демин уже в машине.

— Я думаю, — Мамукелашвили помялся, прикидывая, как вежливее ответить, — может быть, мы будем сначала кушать, а потом работать?

— А если одновременно?

— О! Наш начальник в таких случаях рассказывает об одном плакате, который он видел в Америке. Висит у дороги плакат такого примерно содержания… «Водитель, если ты одной рукой обнимаешь девушку, а другой ведешь машину, знай, что и то и другое делаешь плохо».

— Очень правильный плакат, — ответил Демин. — Убедительный.

— Мы немного подготовились к вашему приезду, — как бы мимоходом заметил Мамукелашвили. — Товарищи уже ждут… И… будет хорошо, если мы сначала немного познакомимся… Это всегда хорошо.

— Ну что ж, мне остается только подчиниться местным обычаям.

— Это не местные обычаи, — с осуждением сказал Мамукелашвили. — Это всеобщий закон. Его все должны соблюдать, хотя некоторые, — он сделал презрительную гримасу, — уклоняются. О! Лучше бы они другие законы нарушали. Этот закон нельзя нарушить. А чтобы очистить вашу совесть, могу сказать, что горничная в гостинице вспомнила этого Нефедова. Он был очень невежливый и очень высокий.

— Это он, — коротко сказал Демин.

Двухэтажное здание гостиницы с козырьком над крыльцом и дребезжащими дверями было окружено зарослями каких-то кустов. Демин направился было к окошку администратора, но Мамукелашвили взял его под локоть и провел прямо к лестнице на второй этаж. Номер оказался просторным, может быть, даже излишне просторным. Посреди комнаты стоял круглый стол, уставленный фруктами, виноградом, были здесь и столь любимые Рожновым грецкие орехи. Демин не удержался, взял один — орех оказался непривычно крупным и легким.

— Пробуйте, пробуйте, товарищ Демин, — услышал он голос позади себя, в номер входил плотный человек в форме майора милиции. Пожимая руку, Демин отметил, что ладонь его почти такая же крупная и сильная, как у Рожнова. — Чикковани, — представился вошедший. — Надеюсь, не обидитесь за то, что поселили вас в том номере, в котором ночевал Нефедов?

— Он останавливался здесь? — Демин уже со значением осматривал номер.

— Очевидно, у человека были деньги, номер большой, хороший. Может быть, не самый лучший, — тонко улыбнулся майор, — но просторный, тихий. Нам приятно, что мы сможем сразу ввести вас в работу.

— Пусть так, — согласился Демин. — Товарищ Мамукелашвили сказал, что Нефедов был очень невежливый человек. В чем это выразилось?

— Отвечаю сразу, — сказал майор. — Он спал вот на этой кровати. Она была ему мала… Видите? В такую кровать, на такое покрывало — вы посмотрите на это покрывало! — он ложился, не раздеваясь. Забрасывал ноги на спинку кровати, вы посмотрите, какая спинка, какая отделка! Наша фабрика изготовила, да! Он упирался ногами в стенку, в эти прекрасные обои, видите, как он их запачкал?

И Демин услышал, как тонкий голос свирели зазвучал в этом залитом солнцем номере. Да, на стене отпечатались подошвы Нефедова. Не очень внятно, но отпечатались, и эксперты всегда могут сказать, не те ли это ботинки, которые он позаимствовал в касимовском универмаге. Что-то шумно говорил майор, молча и сноровисто суетился Мамукелашвили, появился еще один гость. Демин знакомился с ним и что-то ему говорил, а в душе его пела свирель.

— Валентин Сергеевич, если вас смущают запачканные стены, вы должны нас простить — не подумали… Мы попросим гостиничных работников, и они все приведут в порядок.

— Ни в коем случае! — воскликнул Демин. — Более того, я прошу вас вырезать эту часть обоев. Мы составим протокол о том, что они взяты, когда, при каких обстоятельствах, и я увезу их с собой. Нельзя разбрасываться такими следами!

Майор со значением оглянулся на своих товарищей, те в ответ молча развели руками и уставились на Демина с неподдельным восхищением.

— Полностью с вами согласен.

Майор доложил обстановку. За домом семьи Тетрадзе установлено наблюдение. Никто к ним не приезжал.

— Следовательно, можно сделать вывод, — сказал Демин, — Нефедов переночевал в гостинице один раз и уехал. Возможно, с кем-то из своих сообщников он встретился днем и тут же отбыл. Можем мы такое допустить?

— Мы навели справки, — заметил майор. — Семья Тетрадзе — очень хорошие люди. Допустить, чтобы они были связаны с преступником…

— Они могли купить у него золото, даже не зная, что он преступник.

Майор изобразил на лице недоумение.

— Тогда пришлось бы признать, что тот Тетрадзе, которого вы задержали в своем городе… очень плохой человек. Но я с ним знаком… Он всегда вел себя достойно.

— А у нас он весь в крови! — воскликнул Демин. — Брюки, туфли, пиджак!

— Мне говорили, что он полюбил красивую женщину, — растерянно заметил Чиковани. — Он прислал родным ее фотографию, она действительно красивая женщина. Но кровь… Как объяснить кровь? Может быть, его обидели, оскорбили?

— Ну и что? — спросил Демин. — Обидели и оскорбили. Дальше?

— Может быть, оскорбили его женщину? — предположил Мамукелашвили, словно это все объясняло. Демин видел, что его хозяевам никак не хотелось признать в своем земляке опасного преступника.

— А как вы объясните появление здесь Нефедова? — спросил Демин.

— Ах да… Нефедов, — все горестно закивали головами. — Нефедов.

— Можно считать доказанным, что Нефедов побывал в универмаге, его карманы набиты золотом, он хочет от него избавиться. Тетразде как-то замешан в событиях того вечера… Нефедов приезжает сюда, на родину Тетрадзе…

— Ну что ж, будем работать, — сказал майор Чиковани. — Это все, что я могу вам пообещать, уважаемый Валентин Сергеевич.

Командировка заканчивалась безрезультатно. Следов Нефедова обнаружить не удалось. И в последний вечер, с трудом избавившись от тиранического гостеприимства хозяев, Демин прогуливался по городку, постепенно приближаясь к площади. Был теплый вечер, распускались листья, горы вокруг светились в солнечных лучах. Пройдя переулками к центру Лагодех, Демин постоял у деревьев, похлопал ладонью по их шершавой коре, словно приласкал какое-то живое существо. Скользнув взглядом вверх, он убедился, что вершины гор еще освещены, а здесь, внизу, уже наступили весенние сумерки.

И вдруг где-то рядом зазвучала свирель.

Ее голос, сначала слабый и почти неуловимый, становился все громче, настойчивей, уверенней. Демин с удивлением оглянулся, еще раз окинул взглядом улицу, розовые верхушки гор, всмотрелся в лица идущих мимо людей. Вернулся, чтобы найти то место, где зазвучал голос свирели, снова прошел мимо домов и заборов, на которые только что смотрел, — голос звучал все настойчивее. Демин отметил и телефон-автомат, откуда можно позвонить при необходимости, и маячившую где-то возле водопроводной колонки фигуру милиционера, неторопливо болтавшего с черноволосой девушкой, легковую машину — ее водитель стоял невдалеке, поигрывая ключами…

Что же его насторожило?

Парни, затянутые в тесные одежды, громко смеялись, утверждая себя, еще громче орал их магнитофон. Нет, здесь все спокойно. Демин шел вдоль ручья, поддавая маленький камешек, стараясь, чтобы тот не улетел слишком далеко. На скамейке сидят несколько ребят, девушки. Им некуда спешить. Да, ребятам здесь привольно, не нужно бежать на автобусы, троллейбусы, ловить такси, часами пересекать ночной город, проводив девушку домой. Они все живут вокруг этой площади.

Один из парней вытянул ноги и, положив руки вдоль скамейки, что-то негромко говорил девушке на ухо, а та, склонив голову, слушала. Чтобы не споткнуться, Демин перешагнул через ноги и понял, что больше всего ему хочется посмотреть на лицо парня, у которого такие длинные ноги и такие крупные ботинки. Подошва из черной резины вполне может оставить следы на гостиничной стене. Скользнув взглядом по лицу парня, Демин посмотрел на девушку и прошел мимо. Черная куртка, очень хорошо. Вязаный воротник. Тоже хорошо. В вязаных воротниках всегда скапливается много разных вещей — в них застревают собственные волосы, иногда пыльца цветов, веточки, елочные иголки… Длинные волосы. Взгляд насмешливый, удовлетворенный, еще бы, такая девушка! И усики. Реденькие тонкие усики. Рост явно за сто восемьдесят. Он нездешний, понял Демин. Он не из этого города. В его глазах вызов приезжего наглеца, который еще не получил отпора.

Осторожно оглянувшись, Демин увидел Мамукелашвили, тут же нырнувшего за дерево.

— Здравствуйте, товарищ Мамукелашвили, — зашел Демин с другой стороны дерева. — От кого это вы прячетесь?

— Как вам сказать, — смутился тот. — Человек вы новый, задание у вас опасное… Мы с майором подумали, что легкая страховка не помешает.

— Вы здесь всех знаете?

— Многих, — улыбнулся Мамукелашвили.

— Посмотрите на скамейку за моей спиной. Там в центре сидит парень в черной куртке, видите? У него длинные волосы, маленькие усики, он вытянул перед собой ноги, обутые в ботинки примерно сорок четвертого размера, — все это Демин проговорил с улыбкой. Глядя на них со стороны, можно было подумать, что встретились два приятеля и, не торопясь, обмениваются скудными новостями.

— Это не наш. Я его вижу впервые, — Мамукелашвили тоже улыбался благодушно и расслабленно.

— Мне кажется, что он и не собирался сюда приезжать, — заметил Демин.

— Почему?

— Он взял бы с собой что-нибудь полегче. В этой куртке жарко, душно. Вечер такой теплый…

— Да, вы правы, Валентин Сергеевич.

— И ботинки эти слишком тяжелы для такой погоды, вам не кажется?

— Кажется! — заверил Мамукелашвили. — Очень кажется.

— Будем брать?

— Зачем? Он с друзьями, кто знает, на что они способны. Сыграем на его мужском самолюбии. Я позову девушку, она местная, и сверну с ней вон в тот переулок, где стоит милиционер возле колонки. Парень пойдет следом, чтобы узнать, где девушка. Там мы его и возьмем. Нас будет трое. Справимся, а, Валентин Сергеевич?

— Не годится.

— Почему? Все получится, вот увидите!

— Он где-то живет, у него вещи, улики… Надо знать, где он остановился.

— Думаете, не скажет, если задержим?

— Я бы не сказал, — улыбнулся Демин.

— Понял. Буду здесь через пять минут. Тут все рядом.

И Мамукелашвили все с той же улыбкой неторопливо удалился в переулок. А Демин, оттолкнувшись плечом от дерева, продолжал свой путь по площади, не забывая время от времени поглядывать в сторону скамейки. Через пять минут он снова оказался у тех же деревьев, но подошел к ней с другой стороны, чтоб не перешагивать через бесцеремонно вытянутые ноги парня. Мамукелашвили шел с двумя приятелями явно выше его и сильнее. Чуть поодаль шли еще двое. Вот они остановились на перекрестке, перебросились несколькими словами и через минуту разбрелись по площади, взяв скамейку в невидимое кольцо.

— На случай, если он вздумает поймать такси или уехать куда-нибудь на автобусе, — сказал подошедший Мамукелашвили, — вон под теми деревьями стоит наша машина. Светлые «Жигули».

— Остается выяснить самую малость, — сказал Демин. — Действительно ли это Нефедов или же мы его придумали.

— У вас нет его портрета?

— Портреты есть… но на некоторых он еще школьник с короткой стрижкой и, конечно, без усиков, на некоторых в таком ракурсе, что только эксперты могут сказать наверняка… И все-таки, все-таки… Это он. Значит, у Тетрадзе остановиться не решился. Смотрите, поднимается… И ребята вместе с ним. Выходит, это одна компания. А девушка остается.

— Они пошли выпить вина, — безошибочно определил Мамукелашвили.

— Вы знаете эту девушку? — спросил Демин.

— Не знать такую девушку… Преступно. За это сажать надо.

— Может, подойти к ней?

— Попробую, — Мамукелашвили легкой вечерней походкой приблизился к скамейке, радостно воскликнул и присел. На лице его светилась неподдельная улыбка, он болтал без умолку, и Демин с нетерпением ждал, когда же он наконец даст возможность девушке сказать несколько слов. Но вот заговорила и она. Мамукелашвили осуждающе качал головой, дескать, нехорошо с заезжими чужаками разгуливать в такой хороший вечер, девушка что-то отвечала, смущалась, видимо, обещала в дальнейшем все свои симпатии отдавать только местным.

Показался Нефедов. Теперь Демин уже не сомневался — это был он. В его походке, во взгляде проступала настороженность. Не так ведут себя люди, чувствующие полную безопасность. Мамукелашвили тоже его заметил, но остался сидеть. Нефедов хмуро посмотрел на него, сел с другой стороны от девушки, неохотно протянул руку. Видно, девушка предложила им познакомиться. Демин уже хотел было уйти еще на один круг по площади, но вдруг услышал радостный крик Мамукелашвили.

— Валя! Валентин! Иди сюда!

Ничего не оставалось, как подойти. Приближаясь к скамейке, Демин чувствовал, что волнуется.

— Знакомься, Валя… Это Мария, или, как у вас говорят, Маша. А это Сергей.

— Валентин, — Демин пожал руку Маше, на секунду ощутив ее узкую ладошку, потом Нефедову. У того рука была сильная, сухая.

— Сергей, — сказал Нефедов, пытливо глянув Демину в глаза.

А через два часа, исколесив Лагодехи вдоль и поперек от заповедника до автобусной станции, они подошли к дому Марии, где и остановился Нефедов. Дом был двухэтажный, сложенный из громадных горных булыжников, скрепленных цементным раствором. Глухой забор продолжал стену дома. В темноте журчал невидимый ручей, пахло южными цветами, и небо над Лагодехами казалось нарядным от изобилия звезд. Пора было прощаться. Осторожно оглянувшись, Демин увидел, что на углу покуривают двое ребят, по переулку медленно идут еще двое.

Открылась калитка, показалось недовольное женское лицо. Пока Нефедов что-то объяснял, оправдывался, Мамукелашвили дал знак, и в калитку вслед за Деминым вошли еще четверо. Небольшая лампочка, подвешенная к углу дома, после темной улицы казалась яркой и сильной.

— Не переживайте, мамаша! — куражился Нефедов, не замечая, что окружен. — Доставил вашу дочку в целости и сохранности, такую дочку беречь, мамаша, надо…

И вдруг осекся, заметив что в небольшом дворе людей гораздо больше, чем он ожидал увидеть. Мамукелашвили легонько отодвинул Машу в сторону, за пределы круга, в центре которого стоял Нефедов. Прямо перед ним лицом к лицу оказался Демин. Девушка, не понимая, что происходит, хотела было снова войти в круг, но на этот раз ее развернул и подтолкнул в спину один из оперативников.

— Иди к маме, девочка, — сказал он с таким чувством правоты, что Маша, слегка опешив, все-таки отступила к матери.

— В чем дело, ребята? Что происходит? — Нефедов попытался шагнуть назад, к калитке. — Что вам нужно?! — закричал он. — Вы что, из-за Марии?

— Спокойно, — Демин тронул его за локоть. — Не надо шуметь. Поздно уже, люди спят.

— В чем дело?! — взвизгнул Нефедов, и уже по этому крику можно было догадаться, в каком взвинченном состоянии он находился все время.

— Ваша фамилия? — спросил Демин.

— Ты что, ошалел? — спросил тот. — На фига тебе моя фамилия?!

— На всякий случай. Чтобы не было недоразумений.

— Нефедов моя фамилия. Ну?!

— Тогда все правильно. Недоразумений не будет. Вы арестованы, Нефедов.

— За что?!

— Вы подозреваетесь в убийстве и поджоге. Да, чуть не забыл — и в краже.

В ту же секунду Нефедов рванулся в сторону, оттолкнув оперативника, в отчаянном прыжке преодолел несколько метров, но в последний момент Демин успел подставить ему ногу, и тот с размаху упал на камни мощенного двора. Оперативники тут же свели ему руки за спину и защелкнули наручники.

— Ах, какой нервный человек! — осуждающе произнес Мамукелашвили, подойдя к Маше, в ужасе приникшей к матери. — Кричит, бегает, прыгает… Как нехорошо!

— А теперь обыск, — сказал Демин. — Покажите, пожалуйста, где он у вас жил.

— Орехи привез? — спросил Рожнов.

— А как же! Из личного сада майора Чиковани. Велел кланяться. Будет несказанно рад, если напишете, как понравились орехи.

— А на базаре был?

— А как же, Иван Константинович! На базаре я проводил большую часть своего времени.

— И что же тебе там понравилось?

— На такой вопрос принято отвечать — люди. Но я отвечу иначе — цены. Три рубля за килограмм великолепных орехов платил. На свои командировочные я мог даже барана купить, но нас не пустили бы в самолет.

— Ничего, — сказал Рожнов. — Одного барана привез, и за то спасибо. С меня причитается. Если не грамота, то благодарность обязательно. Что Нефедов?

— Думаю, сегодня заговорит. До сих пор говорил я, выкладывал свои козыри и предлагал ему подумать. Он все внимательно выслушивал, кивал и молчал. Это еще там, в Лагодехах. А теперь ему предстоят очные ставки, куда деваться? Тут уж в молчанку не поиграешь.

— Ну, ни пуха. — Рожнов поднялся. — Похоже, нам с тобой придется завтра к генералу съездить, доложить об успехах.

— Требует?

— Интересуется, скажем так. У него уже куча жалоб на тебя скопилась. Допрашиваешь уйму людей, все невинные, всех посадить вроде собираешься… Такие дела.

За несколько дней, прошедших после задержания, Нефедов сильно изменился. Похудел, исчезла вызывающая нагловатость, стал сдержаннее. Но Демин понимал, что и это его настроение вряд ли продлится долго. Нефедов был еще в состоянии бега, когда удавалось уехать, улететь, скрыться, удавались знакомства с людьми. И даже собственное молчание ему пока нравилось, он, похоже, видел в этом свидетельство силы.

— Здравствуйте, Нефедов, — приветствовал его Демин. — Прошу садиться. Как самочувствие?

— Нормально. Но сказать мне нечего.

— Сомневаюсь. Хочу познакомить вас с некоторыми материалами следствия.

— Дело ваше.

Нефедов забросил ногу за ногу, скрестил руки на груди и уставился в зарешеченное окно. Там светило солнце, мимо стекол падали капли воды, они сверкали и звонко били в жестяной карниз. Сквозь открытую форточку доносились суматошные крики воробьев, голоса улицы, шум машин. Все это были звуки свободы.

— В Рязанской области задержан ваш приятель Бузыкин, — сказал Демин, листая уголовное дело. — Моторист. В его каюте под кроватью найден портфель, а в нем полторы сотни наручных часов.

— Вот дурак-то, господи! — не выдержав, произнес Нефедов.

— Не надо так о приятеле… Вы вели себя не лучше. Не умнее, во всяком случае. Бузыкин дал показания. Опознал вас на фотографии. Есть люди, которые видели, как вы вручали золото Дергачеву. Другими словами, у меня есть все основания предъявить вам обвинение в краже.

— Ну-ну! — поощряюще улыбнулся Нефедов. — И что же это за основания?

— Все расскажу. Уж коли вы не хотите разговаривать со мной, придется мне доложить обстановку. Да, Нефедов, скажите, куда делся ваш пушистый зеленый шарф?

— Не помню такого.

— Материнский подарок не помните? Нехорошо. Вас видел в зеленом шарфе человек, у которого жил Дергачев. Мисюк его фамилия. Вы к нему заходили, искали Дергачева. В тот день на вас был зеленый шарф. Где он?

Нефедов передернул плечами, ничего не ответил. Не понимая смысла вопроса, не зная, что стоит за ним, он остерегался говорить что-либо.

— Дело в том, что в вязаном воротнике вашей куртки найдены ворсинки этого шарфа. Вы носили его достаточно долго. Допускаю, что всю эту зиму вы проходили в зеленом шарфе. Тяжелый случай, Нефедов. Ваша мамаша сказала, что она сама вязала этот шарф. В деле есть остатки шерсти, она передала их следствию. Скажу больше — судьба шарфа мне известна. Мне нужно ваше объяснение — где вы его потеряли? Не хотите ничего сказать? Ладно… Но только учтите, что следы шарфа найдены на месте преступления, в доме Жигунова, где совершено убийство.

— Не знаю никакого Жигунова.

— Ну это вы совершенно напрасно! — рассмеялся Демин. — Вас видели там многие. И хорошо запомнили.

— Вы тут без меня могли все, что угодно, подтянуть, подделать, состыковать! — сказал Нефедов напряженным голосом, и Демин явственно услышал не только отрицание, но и растерянность, услышал вопрос — действительно ли доказано, кто его видел, кто остался жив?

— Что вы, Нефедов! Такое серьезное преступление нельзя оформить вот так походя, между прочим состыковать и подделать. Событие из ряда вон, я должен представить суду надежные доказательства. Вот завтра-послезавтра начнем очные ставки, вы увидите многих участников того развеселого застолья. Все они с нетерпением ждут встречи с вами. Ведь вы для них — спасение. Они уверяют меня в полной своей невиновности, а я, конечно, сомневаюсь, поскольку есть против них некоторые… соображения. Но теперь, когда появились вы собственной персоной, у них засверкали глаза, забрезжила надежда.

— Все на меня валят?

— А как же! Естественно. А вы будете валить на них. Куда вам деваться… Вот Бузыкин приедет, он уже в дороге, с ним потолкуете. А там, глядишь, понадобится следственный эксперимент, и мы снова вас рассадим за столом, в том же порядке, в каком вы сидели у Жигунова… Вместо погибших сядут наши товарищи, понятые… Уцелевшие сами сядут на свои места.

— Стращаете? — усмехнулся Нефедов.

— Упаси боже! Объясняю положение, в котором вы оказались. Должен сказать, что у меня нет большого желания встречаться с вами каждый день и смотреть, как вы здесь комедию ломаете. В ближайшую неделю я буду беседовать с людьми, которые жаждут поговорить со мной, которым просто не терпится дать правдивые и чистосердечные показания. А у вас будет возможность подумать, сопоставить, прикинуть… Кстати, не хотите взглянуть на снимки? У нас прекрасный фотограф… Вот дом во время пожара, вот тот же дом после пожара… Пострадавшие… Здесь, правда, невозможно разобрать, кто жив, кто мертв и вообще кто есть кто, но представление получить можно.

Демин видел, как вздрагивали снимки в длинных пальцах Нефедова, как солнечные блики, упав на отглянцованные поверхности, мелькали на его лице. А тот смотрел и смотрел на фотографии, словно забыв, что их надо вернуть. Демин не торопил его, понимая, что именно сейчас Нефедов, возможно, принимает самые важные решения. Наконец, спохватившись, он положил снимки на стол. Ну что ж, подумал Демин, он не сможет их забыть, они все время будут у него перед глазами, и это тоже хорошо, а то, похоже, до сих пор преступление виделось ему в неких соблазнительных поворотах — выпивка, ссора, в которой он, конечно же, оказался сильнее других, и даже пожар за спиной казался просто внушительным зрелищем…

— Где же это я прокололся? — проговорил Нефедов растерянно.

— О, не стоит об этом думать! — воскликнул Демин. — Вы прокалывались на каждом шагу, так что не надо искать какой-то одной оплошности. На следующий день после пожара мы уже знали, что вы в нем замешаны. И в Лагодехах вас ждали, и еще в нескольких городах. Полная обреченность, Нефедов. У вас не было шансов. Ни одного. Честно говорю. Вы являете собой ужасно примитивного преступника. Может быть, вас подводит самоуверенность, может быть, самовлюбленность, не исключаю даже, простите, недалекость. Чего стоит один только факт — Бузыкину вы предлагаете работать без перчаток, чтобы он оставил следы, а сами в перчатках шарите по универмагу. Какая разница. — найдем мы ваши отпечатки или отпечатки Бузыкина? Недомыслие… Но все это не меняет дела. В мире действуют совсем другие законы человеческого общения, нежели это вам кажется.

— И какие же это законы? — Нефедов постарался придать своему голосу снисходительность.

— Могу сказать, хотя вы мне и не поверите… Понимаете, Нефедов, все-таки жизнь движут порядочность, доброта, великодушие, если хотите. Как бы вы к этому ни относились, но это так. А здесь вы оказались потому, что эти законы нарушили. Могло случиться так, что из универмага вы бы ушли безнаказанно и из горящего дома могли уйти более удачно. Чего не бывает на белом свете… Но от стула, на котором сейчас сидите, вам было не уйти. Да, ведь я не сказал — во время пожара погибли двое, Дергачев и его жена. Как утверждают эксперты, смерть наступила от удара твердым предметом по голове. Старик Жигунов и Свирин…

— Какой Свирин? — встрепенулся Нефедов. — А, так его фамилия Свирин…

— Так вот, эти живы, поправляются. Не думаю, что они расскажут что-то новое… Их показания нужны скорее суду. Слова очевидцев — это серьезное доказательство, тем более слова потерпевших.

— Живы, значит, — проговорил Нефедов, и трудно было понять, произнес он эти слова с облегчением или с сожалением.

— Не сегодня завтра можно будет поговорить с ними, — заверил Демин. — Вот вы все молчите, молчите, а я все говорю, говорю… Наверно, неправильно веду допрос, но не молчать же нам обоим, верно? Конечно, молчание — не самое худшее поведение в вашем положении, но я бы не назвал его и наилучшим. Надо защищаться, Нефедов, а вы ведете себя безвольно. Вам надо сделать все возможное, чтобы хоть на год уменьшить наказание, на два…

— Этого я постараюсь добиться хорошим поведением там, за проволокой! — с вымученной удалью воскликнул Нефедов.

— Да? — удивился Демин. — Тут вы просчитались. Есть статьи уголовного кодекса… Осужденные по этим статьям ничего не заслуживают хорошим поведением. Да, хочу рассказать вам еще одну следственную тайну… При вскрытии Дергачевой был обнаружен золотой кулон украденный в универмаге.

— Так она его проглотила?! — Нефедов вскочил со стула и, шагнув к столу, уперся в него длинными руками. — Она его проглотила?!

— Проглотила, — кивнул Демин, не понимая, что же так потрясло Нефедова.

— О! — Нефедов приложил ладони к лицу. — Значит, Дергачев был прав… Он меня не обманывал… А она молчала… проглотила и молчала, когда все это заварилось…

И тут с Нефедовым произошло еще одно превращение — согнувшись пополам, он хохотал, не в силах разогнуться, по лицу, искаженному судорожным смехом, катились слезы. Обессилев, Нефедов присел на стул, слезы, выдавленные смехом, теперь уже катились по его плачущему лицу.

— Подлая баба, подлая баба, — повторял он.

Залитые слезами глаза Нефедова, казалось, видели происшедшее в доме Жигунова, но только теперь он понял смысл всего происшедшего — так показалось Демину Где-то рядом была разгадка. Но в этот день Нефедов не произнес ничего связного.

Заговорил он только на следующее утро.

Заглянув в кабинет начальника, Демин поразился — Рожнов сидел в темном костюме и белой сорочке, смущенный парадным своим нарядом.

— Что происходит, Иван Константинович? Куда это вы? Никак, к ордену приготовились?

— К генералу приготовился. Неплохо бы тебе привести себя в порядок.

— Думаете, будет орден?

— Даст он тебе орден. Догонит и еще раз даст. Чтоб знал, как людей пачками задерживать.

— Я это делал только с вашего позволения.

— Ладно, ладно… Ввел начальство в заблуждение, осрамил, можно сказать, а теперь бумажками прикрываешься… Нехорошо. Подумай лучше, как оправдываться будешь.

— Ничего, Иван Константинович, авось. Картина преступления ясна, подтверждена показаниями, документами, экспертизами. Выдержим генеральский натиск.

— Говоришь, ясная картина? — Рожнов откинулся на спинку стула. — Хорошо, давай прокрутим еще раз, чтобы уж быть уверенными. Итак, что произошло?

— Преступление совершил Нефедов. Кто такой Нефедов? Красавец квартального масштаба, который решил однажды, что успех у девочек и в своей компании дает ему право на вольную жизнь. Драки, пьянки, озорство на грани хулиганства и так далее. Мать не в силах справиться с ним, отправляет к тетке. Заметьте — к старой женщине отправляется детина на третьем десятке лет. Там он знакомится с Бузыкиным. Вместе забираются в универмаг. Берут всякую дребедень, но помимо этого — золото. Нефедов решает, что началась новая жизнь. Он приезжает сюда, пытается продать золото. Подключает Дергачева. Вечером в доме Жигунова они встречаются, чтобы рассчитаться. Необходимо учесть обстановку в доме — весь день приходят и уходят гости, чужие люди, но все тянутся друг к другу, потому что… не к кому больше тянуться.

— Короче! — бросил Рожнов, — Из-за чего драка?

— Дергачев не может полностью рассчитаться с Нефедовым. Клянется, что отдал все, роется в карманах своей фуфайки и не может найти золотого кулона. Нефедов ему не верит. Дергачев действительно не виноват, он не знал, что его подруга жизни, хлебнув лишнего, обшарив фуфайку и найдя там золотой кулон, в спешке проглотила его, видя, что вещицу ищут. Дальше вообще все просто — ссора, оскорбления, драка, и Нефедов в беспамятстве или еще там как-то хватает подвернувшийся молоток и бьет Дергачева по голове. К нему бросается жена Дергачева, ей тоже достается. Старик спит пьяный, Свирин — единственный свидетель. Нефедов, решив, что семь бед — один ответ, укладывает и его. Стаскивает в кучу тряпье, бумагу, поджигает и уходит. Через некоторое время, увидев, что дом не загорелся, возвращается. На этот раз все вспыхнуло очень хорошо. Дальнейшие события вы знаете. На пожар приезжает следователь Демин и все ставит на свои места.

— Прекрасно, — кивнул Рожнов. — А за что ты арестовал Борисихина?

— А разве он сам не написал покаяние?

— Написать-то написал, но только кое-кто не прочь это покаяние истолковать не в твою пользу — дескать, угрозами и принуждением заставил человека оговорить самого себя.

— Он написал это покаяние, когда я был в командировке, — улыбнулся Демин. — Меня в это время не было в Москве.

— Кое-кто готов поверить объяснению, что написано оно было раньше, а дата поставлена позже.

— Так, — усмехнулся Демин, — теперь, значит, мне предстоит защищаться и доказывать, что я не верблюд.

— Может быть, ты и в самом деле не верблюд, но это действительно нужно доказать.

— Нет. — Демин покачал головой. — Нет, Иван Константинович, доказывать это не надо. У нас, слава богу, презумпция невиновности. А если кто-то хочет доказать, что я верблюд — прошу. Я готов выслушать его доказательства.

— Ошибаешься. Презумпция невиновности защищает Нефедова, Борисихина и прочих. Но не тебя.

— Я что — рыжий?

— Слегка.

— Доказывать невиновность мне не придется по той простой причине, что Борисихин в своем покаянном письме написал правду. И эта правда вписывается в общую картину преступления. Когда он выволакивал из дома свою жену, старик мелко и пакостно похихикал над ним. И Борисихин, не сдерживаясь, ударил его. Поленом. Об этом он и написал. И не отказывается от написанного. А на следующий день, узнав о происшедшем, побежал тайком в больницу, чтобы узнать, жив ли старик, не убил ли он его. Он пробирался со двора черным ходом, перемазался в штукатурке и, естественно, дал мне повод задержать его. Кроме того, заметьте, никто не мог подтвердить, что в эту ночь он был дома.

— И молодого Жигунова ты тоже задержал за то, что он ночевал неизвестно где?

— С Жигуновым все сложнее. При обыске у него нашли зеленый шарф, а ворсинки от этого шарфа — на заборе. На шарфе пятна крови. По группе — кровь отца.

— Как ты это объясняешь?

— Когда Борисихин уложил старика в снег, Жигунов вместе с Нефедовым втащили его в дом и, конечно, перемазались. Вот и все.

— Знаешь, меня смущает зеленый шарфик… Ведь его видели на Нефедове, а нашли у Жигунова!

— Все просто, Иван Константинович. Шарф принадлежал Нефедову. И он был на Нефедове, когда тот приходил к Мисюку. Он оставался на Нефедове, когда тот с Жигуновым втаскивал старика в дом. В доме Нефедов разделся и шарф, естественно, снял, оставил на вешалке. Жигунов уходил изрядно выпивший. По ошибке прихватил шарф и пришел с ним в общежитие. Но жена, увидев, в каком состоянии муж, выгнала его. Жигунов ушел, как говорится, в ночь. Вытолкав его из дома, жена выбросила вслед за ним пальто и шапку, а шарф остался на вешалке. Жигунов провел ночь у своей прежней девушки, но молчал об этом. Не столько меня, сколько жены опасался. И, таким образом, дал мне основания заподозрить его в убийстве.

— И Тетрадзе дал тебе основания? — спросил Рожнов.

— Да. И Тетрадзе. Старик выманил у него две тысячи и отказался их вернуть. Горячая кавказская натура могла возмутиться? Могла.

— А как вымазался в крови Тетрадзе? Откуда пепел на его обуви?

— В деле об этом сказано подробно. Застав в доме уйму гостей, Тетрадзе решил зайти позже. И пришел как раз в тот момент, когда разгорался ворох бумаг и тряпок, подожженных Нефедовым. Увидев окровавленных людей, пылающую кучу, Тетрадзе…

— Оцепенел? — подсказал Рожнов.

— Совершенно верно. Оцепенел. Но быстро пришел в себя. Затоптал огонь и сбежал, справедливо рассудив, что если его застанут здесь, то, конечно, решат, что все натворил он. Сбежал в калитку. Он не знал о существовании выхода через сад. Об этом выходе знал сын старика, Михаил, он и оставил на заборе ворсинки. Нефедов, отойдя от дома, заметил, что пламя погасло. Тогда он вернулся, поджег снова и, убедившись, что огонь набрал силу, ушел.

— Это он сам тебе рассказал?

— Не надо, Иван Константинович, все понимаю. Вы хотите сказать, что, возможно, и Тетрадзе, и Борисихин, и Жигунов все-таки как-то причастны… Проверил. Сопоставил. Все сходится. Поработал один Нефедов. Он сам рассказал, и все его слова подтверждены. И потом, заметьте — поведение всех подозреваемых вписывается в общую картину. Мы могли им верить или не верить, но они говорили правду.

— Да, а большой след у калитки? Кто его оставил?

— Понятия не имею, — улыбнулся Демин. — Может, пожарные, может, милиция… Но, скорее всего, Нефедов.

— Почему Нефедов поехал в Лагодехи?

— Ему больше некуда было ехать. Он понимал, что все его родственники отпадают, их тут же возьмут под присмотр. А уехать он хотел надолго. Во время пьяного застолья Нефедов выудил у Тетрадзе сведения о родне, так что тот почти и не заметил этого! Но, приехав в Лагодехи, сообразил, что сразу появляться у родни не следует. Этот вариант Нефедов просто держал в запасе.

— А что золото? Мы можем похвастать, что все вернули государству?

— Похвастать можем, но вернули не все. Чуть больше половины. По дороге в Грузию Нефедов сумел сбыть еще несколько вещиц. Ну, а остальное нашли при обыске в том доме, где он остановился. И где спрятал — в собачьей будке. Там собака — с тебя ростом, Иван Константинович!

— Ладно, — хмуро сказал Рожнов, недовольный сравнением с собакой. — Пошли. Генерал ждать не любит.