Прошло уже больше двух месяцев с момента появления странного ночного гостя, и я подумал, что Машка права, лучше мне все записать, от и до. Вдруг я что-нибудь забуду, когда стану совсем взрослым? А если все будет записано, то спустя и двадцать, и тридцать лет я восстановлю в деталях эту историю. Хотя, мне кажется, я и через сто лет буду помнить любую мелочь. Такое не забывается. Но все равно, занесенное на бумагу, оно надежней.

Значит, так. В январе мне исполнилось четырнадцать лет и в тот день мы с отцом пошли посмотреть, как пойдет та сталь, которую все так долго ждали и которая никак не давалась, просто чудо какое-то! Отец надеялся, что, может, долгожданная сталь наконец получится, станет подарком ко дню моего рождения, подарком не только мне, но и всем. Возможно, отец загадал, что все должно получиться хорошо. И по всем законам производства все должно было получиться хорошо, говорю вам. Почему вот уже больше недели выходящая сталь не отвечает требующимся от нее характеристикам, никто разобраться не мог, даже самые лучшие специалисты. И химики в лаборатории при производстве только разводили руками.

Я постоял на рабочей площадке мартена, поглядел, как жидкая, до огненного цвета раскаленная сталь льется в формы. Это зрелище, доложу я вам! Мартены у нас большие, тонн по четыреста весом, и когда сталь пускают по формам, создается впечатление, что настоящие огненные потоки текут в каком-то невероятном царстве. Люди в специальных защитных масках на фоне огненных рек кажутся почти прозрачны ми черными тенями, чем-то нереальным. По-моему, к этому зрелищу нельзя привыкнуть, даже если видишь его изо дня в день на протяжении многих лет и знаком с ним чуть ли не с пеленок. Все равно невольно будешь робеть перед огненным великолепием, которое сами же люди и сотворили. Оно будет представляться тебе колдовством, принадлежностью какому то другому миру.

Но возвращаюсь к тому, с чего начал.

В тот морозный январский день настроение у всех было довольно мрачное. Хотя производство, где работал отец, вы пускало особые марки и сорта стали, легированные, нержавеющие, бронебойные, и на сталь эту всегда был спрос, про давали ее и в Америку, и в Европу, однако уже три месяца сталеварам не платили зарплату, и ходили разговоры, что и в этом месяце никто не получит ни копейки. Здесь, как я понял (а я уже достаточно взрослый, чтобы многое понимать), сошлось несколько причин. И общий кризис, и большая путаница, возникшая после приватизации и акционирования нашего производства. Что-то оказалось сделано формально неправильно, и теперь между несколькими претендентами на владение комбинатом шла яростная борьба, с обращениями в суды, от гражданского до арбитражного, с требованиями признать предприятие банкротом и ввести внешнее управление, арестовать все счета комбината, чтобы люди, считающие себя обманутыми при дележе акций, могли получить компенсацию…

И самое главное, что-то сбилось в самом процессе производства. Директору удалось пробить очень хороший государственный заказ для армии, после которого многое должно было наладиться, и деньги даже должны появиться, но вот уже неделю шел сплошной брак — сталь не отвечала требуемым характеристикам. Никто не мог понять, в чем причина, потому что все делалось как обычно, и так, как надо. Наши специалисты головы себе ломали в своих лабораториях, анализируя образцы, предлагали попробовать то одно, то другое, чтобы выправить положение. И все равно ничего не получалось.

Отец обрадовался, когда сталь пошла, он очень хотел верить, что день моего рождения станет переломным. Но дядя Коля Мезецкий, ближайший друг отца и сталевар с феноменальным опытом (он был постарше отца и довольно значительно) мрачно покачал головой.

— Опять не то идет, все не то… На оттенок погляди.

Сам я этих «оттенков» различить не мог, как ни пыжился. Для меня все было одно — огненная река как огненная река, безумно красивая и страшная, затихающая, когда разливается по формам, и меняющая цвет, как обычная речка при ярком закате меняет цвет от красно-золотого к серо-синему, а потом погружается в сумерки. Но дядя Коля умел видеть то, чего никому больше не было дано. Один перелив в этой огненной реке мог рассказать ему больше, чем всем нашим специалистам со всеми их химическими анализами, хотя они могли распознать на своих современнейших приборах с компьютерной диагностикой состав стали буквально до миллионной доли процента.

— Не может такого быть! — горячо возразил отец. — Все по науке сделано, все правильно.

Дядя Коля опять покачал головой, будто хотел что-то ответить, но не стал. Последовала короткая пауза.

— И что делать, если и сегодня сталь не получится? — спросил отец. — Зубы на полку класть?

Дядя Коля вновь ничего не ответил. Он продолжал всматриваться в расплавленный металл, а отец, пожав плечами, пробормотал:

— Чертовщина какая-то… Все ведь правильно делаем. Абсолютно правильно.

Дядя Коля тряхнул головой — как от забытья очнулся.

— Бывает так, что сталь иногда не терпит лишней правильности, — сказал он. — Да, такое бывает. У стали свой характер, и кто с этим характером считаться не хочет, того она наказывает, будь ты хоть семи пядей во лбу и воображай, что у стали от тебя секретов нет… Такое на нашем производстве несколько раз было. Я беру только те разы, в которых тайна сохранялась, а не те, когда не могли справиться с новой технологией. Скажем, когда у нас бессемеровская сталь не пошла — причиной была чистая технология. Точнее, ошибки в освоении неведомой технологии. Мы же бессемеровский конвертор первыми в России запускали, в 1865 году, почти одновременно с Воткинским заводом. Только почему-то про Воткинский завод все помнят, а про нас забыли. И что? Тоже, как и воткинцы, несколько лет осваивали новый процесс, ничего не клеилось, и нормальная бессемеровская сталь у нас пошла лишь в 1872 году, когда уже первые мартены начали ставить… Но там было понятно, откуда неудачи. Точно так же и лет за пятьдесят до того. Тогда методом проб и ошибок всякий раз изготавливали хорошие огнеупорные тигели. Муторная же это была работа! До тех пор мучились, пока не появились разработки Аносова. Это все от незнания происходило, от отсутствия опыта, от объяснимых, в общем-то, причин — ничего таинственного в этом не наблюдалось.

— А когда таинственное наблюдалось? — спросил я.

Мезецкий вздохнул.

— Первый раз — аж в 1774 году, когда до нас добрались посланцы от Пугачева во главе отряда в тысячу человек и велели срочно лить пушки в помощь крестьянскому царю. И ничего не получилось, не пошел из печей пушечный металл… Глава отряда, выждав неделю, решил, что литейщики саботируют сознательно, и уже вздумал весь завод перевешать, но Бог миловал — подошел полк, посланный Суворовым, и после жаркого боя мятежников перевешали. Потом в 1850 году, перед самой Севастопольской войной металл шел хрупкий и на разрыв непрочный, про пузыри не говорю. Мы к тому времени уже тигельный способ досконально освоили, и труды Аносова все были опубликованы, и разработки Обухова и Ухациуса были доступны, а все равно будто заклинило… Тогда говори ли, будто металл обиделся, что Николай 1 приказал ружья и пушки кирпичом чистить, да еще держать их полуспущенными, чтобы все громко звякало при исполнении артикула. Ну, это все у Лескова в «Левше» описано… Потом случалось такое в самом конце XIX века, и в 1912 году, и в 28-м. А последний раз металл взбунтовался в 61-м году. И всегда была серьезная причина, идущая от людей, и получалось, что хоть трижды правильно металл выплавляй, а толку не будет, пока не поправишь людские дела. Те самые, которые, кажется, на металл и влиять-то никак не могут… А еще был случай на моей памяти, задолго до 61-го года, когда решение нашлось, только было оно таким же необъяснимым, как и неудачи. Я тогда совсем пацаном был, меньше тебя, но…

Дядя Коля осекся, будто не хотел сейчас вспоминать тот случай, которому был лично свидетелем.

Он всю историю нашего производства знает от и до и так умеет рассказывать о давних событиях, с такой доверительной интонацией, будто он сам в то время жил и лично все видел. Это, наверное, оттого, что он потомственный сталевар. У него и дед, и прадед, и совсем далекие предки лили металл, с самого основания наших заводов.

Я спросил:

— Интересно, а почему для Пугачева металл не захотел идти? Пугачев, вроде, за народ воевал…

— Воевать-то воевал, — сказал дядя Коля, — но наворотил таких зверств. Чуть что не по нему — пожалуй в «пеньковый галстук». А самое главное, — по мне, во всяком случае, — что он не соображал по сути жизни. Зацепил по неразумию-то, чего зацеплять нельзя. Помнишь «Капитанскую дочку» Пушкина?

— В школе проходили, — сказал я.

— Там Пугачев рассказывает сказку про ворона и орла?

— Еще бы! Нас эту сказку заставляли разбирать, в чем, мол, ее главный смысл, и мы даже сочинение про нее писали.

— Ну и в чем ее главный смысл? — спросил дядя Коля.

— А в том, что жизнь надо прожить ярко, — ответил я. — Пугачев, значит, такую сказку рассказывает, что орел у ворона спросил, почему, мол, мы, орлы, живем всего по тридцать лет, а вы, вороны, по триста лет? А ворон и ответил, что вы, орлы, свежей кровью питаетесь, а мы, вороны, — мертвечиной. Переходи, орел, на мертвечину и триста лет жить будешь. Орел подумал и сказал — мол, не по мне это. Лучше, говорит, всего тридцать лет прожить, да зато вдоволь свежей крови напиться. Пугачев и завершает, что и я, мол, как тот орел…

— То-то и оно, — сказал дядя Коля. — А если подумать, то тут получается большая неправда. Во-первых, орел не меньше ворона падок на мертвечину. Во-вторых, и ворон за свежей кровью охотится. В-третьих, если припомнить, какие птицы жрут мертвечину, то окажется, что среди них есть и такие, которых люди считают «благородными» и «чистыми». Возьми хоть чаек. Все из себя белые и светлые, а если приглядеться — как наши городские голуби. Лесной голубь — это, может, другое дело, тут я не судья, не приглядывался к ним, а вот те голуби, что на помойках промышляют — они, спрашивается, чем живут? Кстати, по драчливости, злобности и подлости городской голубь сто очков вперед даст и орлу, и ворону. И вообще, ворон — птица мудрая, в чем-то на человека похож. Мы ведь тоже не живьем свиней и телят поедаем. А «свежей кровью» жить это означает, по сути, жить одним убийством. Какое уж тут благородство…

Говоря все это, он продолжал смотреть на идущий металл.

— Ладно, лекции твои нам известны. Если ты такой умный, то скажи, чем мы-то сталь обижаем? — не без недовольства ввернул отец. — И как все можно исправить?

— Есть у меня одна догадка… — проговорил Мезецкий. Очень похоже на то, что старики рассказывали. И чему я в определенном смысле сам побывал свидетелем в малолетстве. Только… догадкой этой я делиться пока не могу, слишком она вам покажется несуразной, вы меня сразу в маразматики определите, скажете — пора на пенсию, слюни пускать.

— А все-таки? — меня одолевало любопытство. — Я вам поверю, честное слово!

— Поверишь или нет, вопрос десятый, — сказал он. — Главное, я все равно пока ни единой приметы не вижу, что прав. Из тех примет, которые так или иначе должны промелькнуть. Я пока сужу по общему состоянию, так сказать, по тому редчайшему состоянию, о котором слышал от двоюродного деда. Да и он не по личным впечатлениям мне о нем рассказывал, а передавал рассказ еще более старого мастера.

— А что это за такое особое состояние? — спросил я.

— Ну, такое, когда марево над металлом кажется глухим, необычным, которого, вроде, по всем законам физики и химии быть не должно…

— А приметы? — продолжал выпытывать я.

— Приметы броские, только… только очень быстро все происходит, можно и проглядеть. Например, вдруг увидишь, как металл на долю секунды вздыбится крутой волной.

— Да как же это может быть? — не выдержал отец. — Не забивай парню голову всякой чушью!

— Вот видишь, я толком и не рассказал ничего, а ты уже объявляешь мои слова чушью, — усмехнулся Мезецкий. — Лучше помолчу.

Он кивнул сам себе, а отец сказал:

— Ладно, нам пора… Через пятнадцать минут заканчивается наша смена. Заглянешь к нам Петьку с днем рождения поздравить?

— Как не заглянуть, коли приглашаете, — сказал Мезецкий.

Я знал, что родители сумели собрать просто отличный праздничный ужин, хотя с деньгами у нас, сами понимаете, напряг был огромный. В основном все свое, с собственного огородика. Этим больше бабушка с дедушкой занимались, закатывали банки самых разных салатов — и свекольный, и из помидоров и сладких перцев, и другие. В этом году мы еще закатали банок тридцать мяса долгого хранения, вроде тушенки, когда зарезали двух козлят. И с картошкой нам повезло, и с разными ягодами — варенья должно было хватить до весны, если не лопать его ложками. Бабушка очень здорово сладкие пирожки с вареньем печет — и с клубничным, и с вишневым, и с крыжовенным. Лучше любых тортов получается, хотя от торта я бы тоже не отказался.

Если поглядеть на наш домик на окраине, и не подумаешь, насколько нам трудно живется. И ухоженный он, и мебель есть чешская и румынская, и телевизор японский, и видео… словом, полный набор. Все это было куплено, когда сталеваровские заработки отца были солидным, когда еще лихорадить не начало, а товары в магазинах уже появились. Хотя и недолгим получилось это хорошее время, но ведь оно было! А если было однажды, то опять должно вернуться — так нам всем кажется.

Бабушка с дедушкой у нас в основном трудятся на огороде и по хозяйству. Мама им тоже помогает, особенно в последнее время, когда на почте, где она работает, делать, прямо скажем, нечего: писем и посылок почти не приходит, а подписка на газеты и журналы, как говорит мама, «еле теплится». Поэтому там, где раньше трудились трое, теперь достаточно одного. Вот они и подменяют друг друга, и пока кто-то сидит на почте, остальные спешат по своим огородам, чтобы побольше успеть. А кто живет в новых многоэтажках и огородов не имеет, те изобретают себе какой-нибудь другой приработок.

Главное, на почте хоть зарплату платят. Зарплата, конечно, с гулькин нос, но на хлеб, муку, соль и сахар вполне хватает, да еще и за электричество с телефоном вовремя заплатить, и мелкие дырки заткнуть… Ну, и у бабушки с дедушкой пенсия есть, хотя и малюсенькая, но приходит довольно регулярно. Отцу-то по зарплате задолжали уже колоссальные суммы, и мы, конечно, надеялись, что заживем совсем иначе, когда ему начнут гасить долги и перебои с его работой кончатся.

Летом, в каникулы, я тоже помогал на огороде. И отец брался по выходным за лопату либо за молоток — картошку окучить, сарай подремонтировать или еще что сделать.

Вот так и живем.

А в тот вечер мы с отцом и с дядей Колей Мезецким вы шли на улицу и даже поежились. Мороз был ядреный, звезды крупные и будто пронзают холодом. Совсем забирает после жаркого мартеновского цеха, хотя одеты мы были тепло. Бабушка наша всю шерсть собирает, и козью, и с нашего пса. Он на ньюфаундленда смахивает, но явно не чистых кровей, а шерсть у него темная, густая и длинная. Кличка — Лохмач, она сразу придумалась. Бабушка шерсть с него мешками набирает. Потом она сама эту шерсть прядет, и козью тоже, и вяжет нам всем носки, варежки, свитера, шарфы — такие теплые — не передать! И хотя такая одежка толстая и немного колючая, но должен сказать, вполне красивая и даже стильная.

Я все это рассказываю к тому, что в шерсти домашней вязки замерзнуть сложно, но мы в тот вечер все равно почувствовали себя зябко, и было такое ощущение, что мороз еще усиливается.

Вышли мы не в лучшем настроении. Первые проверки уже показали, что и сталь, отлитая нынешней сменой, скорее всего, опять окажется не такой, какой ей следует быть. Но отец, помня о дне моего рождения и о том, что сегодня ничего от него зависящего больше сделать нельзя, постарался отрешиться от всех рабочих проблем. Во всяком случае внешне.

— Настоящий крещенский мороз приближается! — заметил он.

До Крещенья было два дня. Так уж угораздило меня родиться…

— Угу, — согласился Мезецкий, глядя на звезды. — Раньше в эти дни девки гадали. А в крещенский сочельник много чего происходит, так испокон веку повелось.

— Вот бы нам в крещенский сочельник хоть немного деньжат подкинули, это всем чудесам вышло бы чудо! — невесело усмехнулся отец. — Ребята о забастовке толкуют. Ты сам-то что думаешь?

Мезецкий пожал плечами.

— Кого мы нашей забастовкой напугаем?

— Может, кого и напугаем, — сказал отец. — Во всяком случае говорят, если пойдет шум и приедут корреспонденты, то, может, что-то и сдвинется. А еще, говорят, надо создавать пикеты, вроде заградительных отрядов, на случай, если суд выдаст бумагу на арест комбината или на назначение управляющего и явятся судебные приставы с милицией…

— Не знаю, к чему это может привести, кроме крови и новых бед, — сказал Мезецкий. — Сталь нам надо выдать, сталь. Если докажем, что способны поставить военным эту новую чудо-сталь, то никто комбинат не позволит обидеть. И военные ведомства, и правительство сами позаботятся, чтобы все наши проблемы остались в прошлом. А если провалимся, то на нас рукой махнут и позволят похоронить за милую душу. Ума не приложу, где у нас происходит осечка.

— Тебе-то зачем голову ломать? — сказал отец. — Пусть дипломированные специалисты ломают головы, на то они и есть. — специалисты иногда не видят, — задумчиво отозвался дядя Коля. — Металл, он как живое существо, с ним одними формулами не обойдешься, его иногда и почувствовать надо…

— Удивляюсь я тебе, Николай, — сказал отец. — Сталевар ты замечательный, и металл чувствуешь как никто, спорить не буду. Сколько раз твоя интуиция нас выручала. Но вот что умничаешь ты больно много, это тоже факт. Знаешь, что ждет тот кувшин, который повадился по воду ходить? Там ему и битым быть, так-то.

Но дядя Коля его не слушал — он глядел на что-то, привлек шее его внимание.

— Ты чего? — начал было отец, но потом и он, и я поглядели в ту же сторону, куда смотрел дядя Коля.

У третьего по счету от нас фонаря на слабо искрящемся снегу сидел огромный черный ворон. Черен он был настолько, будто кто-то взял да и отправил на землю кусочек космической тьмы. В то же время эта чернота была густой до того, что казалась радужной. Словно она играла всеми красками. Бывает такое — может, вы замечали.

— Красивая птица, — с промелькнувшим в голосе уважением заметил отец.

— Не просто красивая, — сказал дядя Коля. — Ты на отлив его перышек погляди, на отлив… Отлив, вот именно! — он хлопнул себя по лбу. — Вот что, вы идите, а мне надо вернуться в цех. Я чуть попозже вас догоню!

И он заспешил назад.

— Чудак… — сказал отец и положил руку мне на плечо. — Ладно, пойдем.

Я поглядел туда, где сидел ворон, но птицы уже не было: она улетела, пока мы отвлеклись на дядю Колю.

И мы отправились домой.

— Николай, он и правда талант, — задумчиво говорил отец, пока мы шли. — Мощный талант. Может, равных ему сейчас и нет. С металлом на «ты», будто знает волшебное слово. Но есть у русских талантов такая беда: любят соваться, куда не следует. Так, похоже, весь наш народ устроен. Хотя, может, этот особый отлив у оперения ворона и подсказал ему, чего не хватает нашей нынешней плавке. Мне тоже этот отлив напомнил какой-то сорт стали… Вот только не соображу, какой.

На том мы и притопали домой, а там уже накрыт стол и ждут нас. Гости должны были начать собираться через часок, и мы с отцом успели еще в баньку, дед ее заранее натопил. У нас и городская ванная есть, со всеми удобствами, но банька приятней, мы всегда по праздникам стараемся в баньке попариться. И дрова в основном на баньку запасаем. Хотя печку тоже топим. У нас давно уже магистральный газ, с колонкой, поэтому и газовое отопление налажено, но печка есть печка. Пироги-то в ней получаются лучше, чем в газовой духовке.

После баньки мы как раз успели к столу: буквально через пять минут подошли первые гости.

— Мезецкий придет? — спросила мама у отца, расставляя на столе салаты.

— Да кто его знает, — сказал отец. — Похоже, ему в голову очередная идея засела, поэтому, думаю, не появится, пока ее не опробует.

— Что за идея? — заинтересовался дядя Витя Губкин, пришедший первым вместе с женой и сыном Васькой, моего возраста, с которым мы очень дружили. Ваське до четырнадцати лет оставалось всего два месяца с хвостиком.

— Спроси чего полегче, — ответил отец. — Ждать не будем. Прошу за стол!

Гости расселись и выпили сначала за Петра Найденова за меня, то есть — чтобы все у меня было хорошо, и чтобы трудные времена миновали, и чтобы я стал славным продолжателем рода Найденовых… Ну и все в том же роде.

Кроме Васьки, было еще двое ребят, моих друзей: Славик Верстаков и Олег Прошва. Мы целиком захватили один угол стола и болтали о своем: о фильмах, передачах и прочем. У взрослых были свои разговоры, они тоже веселились, выпи вали и закусывали.

Потом все начали расходиться. Было одиннадцать вечера, а Мезецкий так и не появился.

— Где его носит, черта лысого? — сказал отец, поглядывая на часы. Но добродушно так сказал, посмеиваясь: — Неужели посреди ночи припрется?

— С него станется, — заметила мама.

Мне дали посидеть почти до полуночи, а потом погнали спать: завтра в школу.

Я проснулся около двух часов ночи, разбуженный тихими голосами, которые доносились до меня из соседней комнаты. Разговаривали тихо, но в интонациях была та напряженность, которая способна разбудить и мертвого. Такие волны тревоги распространяются далеко-далеко, проникая даже сквозь толстые стены.

Я поднялся и босиком, на цыпочках, прокрался к двери, чуть приоткрыл ее и осторожно выглянул.

В большой комнате сидели отец, дядя Коля Мезецкий и кто-то третий, кого я никогда раньше не видел. Здоровый такой мужик, а кожа на лице у него была странного сероватого оттенка, но не бледная, а скорей с синеватым отливом. Он слушал, о чем говорят отец и дядя Коля, и иногда кивал, не произнося ни слова.

— Да ладно! — горячился дядя Коля. — Приютишь его на ночь, и вся недолга! Что, убудет тебя от этого?

Отец хмуро поглядел на незнакомого мужика.

— Поверить не могу! — сказал он. И вдруг бросил мужику нож из нержавейки. — На, держи!

Мужик внимательно осмотрел ножик, повертел его в руках.

— Сталь-то так себе, — сказал он.

— Допустим, — согласился отец.

Мужик провел пальцем по лезвию — и застыл, будто вслушиваясь в нож: так доктор пальцами щупает запястье больного, чтобы услышать пульс.

И мне показалось, что нож под его пальцами начал раскаляться до красноты — а может, это так на нем блеснул свет люстры.

— Теперь будет нормально, — сказал он. — Подтачивайте его иногда, и тогда можно им хоть бычьи кости перерубать, хоть волос на воде.

Это я понял. Дядя Коля как-то рассказывал, до чего разные свойства могут быть у одного и того же металла — и в частности у той старинной стали, которую называли булатом. Все зависит от того, для каких целей он делается и какие добавки, соответственно, в него идут. И вспоминал он тогда такую историю. Некогда сошлись на Святой Земле Ричард Львиное сердце и халиф… Саладин, по-моему, точно не помню. Стали они выяснять кто из них лучше владеет мечом. Ричард Львиное Сердце взял да играючи разрубил мечом пополам огромную тяжеленную колоду, а халиф пустил плавать по воде волос — и разрубил его. Так вот, если бы халиф попробовал колоду разрубить, то он бы только меч попортил. А если бы Ричард Львиное Сердце попробовал разрубить плавающий по воде волос — он бы этот волос просто в воду вмял, не поддался бы тот его грубому мечу. В общем, Ричард Львиное Сердце и халиф решили, что они достойны друг друга, и разошлись друзьями. А все дело было в разных сортах стали.

Выходит, и не знакомый мужик знал эту историю. И имел в виду, что теперь этот нож соединил в себе самые разные качества. Я задумался, как такое может быть, а дядя Коля сказал:

— Ну что, приютишь его на одну ночь? Потом-то мы ему отдельное жилье справим. А сутками напролет в цеху торчать ему не стоит. Вон что в год Сталинградской битвы из этого вышло… Лучше обозначить, что он и отдыхает нормально, и питается нормально.

— Отчего же не приютить? — сказал отец и указал незнакомцу на «гостевой» диван в нашей большой комнате:

— Располагайся.

— Да я лучше так посижу, — ответил мужик.

— Что ж, сиди. — Отец почему-то спорить не стал, а желание нежданного гостя провести всю ночь сидя его не удивило.

— Ладно, — кивнул дядя Коля. — Тогда я пошел. В семь утра за вами зайду, по пути на работу.

— Пойдем, провожу тебя. — Отец поднялся, и они с Мезецким направились в прихожую.

На какое-то время мужик остался один. Он сидел, совершенно не шевелясь, и я видел его затылок, круглый и будто литой. Короткие волосы неопределенного цвета плотно прилегали к черепу.

Потом он медленно повернул голову — и посмотрел прямо на меня, на ту щелочку в приоткрытой двери, откуда я выглядывал.

Его неподвижные и бездонные, как зимние колодцы, глаза остановились на мне, и казалось, будто они видят меня на сквозь. И, как в зимних колодцах, когда, заглядывая в них, видишь ледяную неподвижную воду, тронутую ледком, и ледок на бетонных кольцах — в глазах этих угадывался скрытый жар. Вот именно не тепло, а жар, существование того перепада температур, когда и не разберешь, отчего на коже возникает резкий ожог — от огня или от лютого мороза.

Никаких эмоций… Если, конечно, не считать проявлением эмоций эти отсветы в глазах, наводившие на мысли и о жид кой стали, и о жидком гелии.

Я отрянул, тихо прикрыл дверь, вернулся в кровать, лег и попытался уснуть.

Как ни странно, у меня это получилось. Я провалился в глубокий сон, в котором спрятался от напугавшего меня ночного гостя.

Продрых я основательно, чуть в школу не проспал. А все потому, что лег поздно, да и объелся на кануне за праздничным столом, честно признаюсь. Наверное и то, что я среди ночи вскакивал, тоже сказалось. Уроки у нас начинались в полдевятого, а я проснулся в во семь. Хорошо, до школы идти пятнадцать минут быстрым шагом, а если бежать со всех ног, то можно успеть и за пять.

Отец, естественно, уже ушел на работу, а я, собираясь впопыхах, поначалу и не вспомнил о ночном госте. Лишь потом, когда я уже одетый спешно заглатывал чай с бутербродом, у меня воз никло воспоминание. И таким странным показалось мне все увиденное ночью, что я задумался, не сон ли это был. Я уже почти твердо решил, что сон, но потом подумал, что надо все-таки проверить. Выдвинул ящик буфета, в котором лежали ножи, ложки и вилки, и вынул тот нож, который ночной гость якобы вертел в руках.

И вот тут мне стало не по себе.

На лезвии ножа проглядывали тончайшие причудливые узоры, очень похожие на те, которые можно увидеть на на стоящей дамасской стали. А еще, если верить специалистам, такой тончайший узор различают на древних самурайских мечах или на старинной индийской стали, которая называется «вуц». Ее варили с добавкой стеблей особого растения, которые при горении выделяют очень много кислорода… Но чего не видел, того не видел, хотя иногда очень хочется взять в руки настоящий восточный клинок.

Вообще у нас многое оценивают с профессиональной точки зрения. Помню, как смотрели мы по видику один фильм, довольно старый, но все равно стоящий, — «Знамена самураев». Про самурая, который сначала был разбойником, а потом задумал объединить под властью императора всю Японию, разделенную тогда на враждующие княжества. И есть там сцена, когда вражеская конница атакует — и вдруг выбегают воины с огромными мечами. Рукоять каждого такого меча держат человек по пять, если не больше. Они вращают эти мечи горизонтально, вокруг себя, крутясь вместе с ними, и рассекают ноги лошадей, точно бритвой или серпом. Лошади со всадниками так и летают вокруг них! Убойная сцена, но отец на нее посмотрел под своим углом зрения.

— Ты только представь себе, — сказал он тогда, — что должна быть за сталь, чтобы клинок длиной поболее пяти метров и шириной около полуметра стоял ровно и горизонтально, не изгибаясь! И при этом не имел лишнего веса, был удобным в обращении, да еще легко затачивался, чтобы быть острее бритвы. А прочность какая — ведь конскую ногу так перерубить — это тебе не шутки! Для этого нужна совсем особая сталь. И как, интересно, они такую сталь сумели выплавить в те дикие времена, когда и толкового тигельного литья, поди, не существовало?

Словом, о многом у нас судят по-своему. Но возвращаюсь к ножу.

Я поглядел вокруг, на чем бы его испробовать. У нас была доска для разделки мяса, толстая и твердого дерева. Я провел ножом по ее закругленной ручке. Нож пошел по дереву легко легко, и сразу образовался завиток длинной стружки.

Я глядел на лезвие, все еще не веря своим глазам. Отошедший завиток стружки я смахнул в мусор и, быстро оглянувшись, сунул нож в школьную сумку — такой нож я просто обязан был показать друзьям.

Случай выдался на большой перемене. Мы побежали на школьный двор играть в снежки, и я отозвал в сторонку Ваську Губкина и Борьку Полянова.

— Идите сюда! Такое увидите!

Они, заинтересованные, подошли. Я достал нож, который перед этим незаметно переложил из сумки в большой внутренний карман моей зимней куртки, и продемонстрировал им.

— Ну и что? — спросил Васька.

— А вот что! — я поискал глазами, на чем бы этот нож испробовать. Неподалеку рос мощный тополь, сейчас весь замерзший, даже с ледяной корочкой. И я струганул по его стволу. Каменное от мороза дерево поддалось очень легко, щепка отлетела на снег.

— Видите?

Потрясенные, они молча кивнули.

— А теперь слушайте!

И я стал рассказывать им всю ночную историю.

— И что ты думаешь? — спросил Борька. — По-твоему, это какие-то фокусы Мезецкого?

— Не знаю, — ответил я. — Но мне кажется, Мезецкий как то причастен к этой истории, факт. Понимаете, перед тем, как отстать от нас, он говорил о каком-то особом способе получить хорошую сталь. И еще сказал, что нам об этом способе рассказывать не будет, потому что ему никто не поверит, хотя, говорит, он сам однажды, совсем мальчишкой, был свидетелем, как этот способ сработал…

У ребят все больше разгорались глаза.

— Он, по-твоему, какое-то старинное колдовство имел в виду? — спросил Васька. Спросил с такой интонацией, как будто уже заранее знал ответ.

— Не знаю, — повторил Я. — Но разобраться нам с этим стоит, точно. Вы поглядите, какой на этом ноже узор — в точности, как узоры на оружии в альбомах по старинному металлу. Он даже самурайский меч напоминает, разве нет?

Ребята закивали, а Борька протянул руку:

— Дай-ка попробовать, а?

Он взял нож, взвесил его в руке, потом ухватил за кончик лезвия и, примерившись и качнув нож, кинул его в ствол де рева. Нож завращался, как пропеллер, очень быстро и равно мерно, так, как вращается хороший нож, с идеальным центром тяжести, глубоко вошел в ствол и, немного повибрировав, застыл.

— Класс! — сказал Васька.

Я подошел к дереву и попробовал вытащить нож. Я думал, он застрял так, что придется тянуть его изо всех сил, двумя руками. Но, к моему удивлению, нож оказался у меня в руке, едва я его потянул, безо всякого напряжения.

— Говоришь, этот незнакомый мужик только подержал нож в руке, и нож будто раскалился, а потом стал вот таким… могучим? — спросил Борька. — И мужику при этом больно не было?

— Вот именно, — кивнул я. — Во всяком случае, это то, что я наблюдал… Если бы вы видели этого мужика! Особенно его глаза… Ну точно стальные! И весь он какой-то неестественный, что ли.

— Прямо терминатор какой-то получается, — хмыкнул Васька. Хотя он и пытался изобразить насмешку, я видел, что ему немного не по себе.

— Терминатор — это робот, — напомнил Борька. — И за любым роботом стоит человек, который его сделал. Получается, Мезецкий должен был успеть его смастерить.

— Но когда и как? — сказал я. — Сделать такого фантастического робота — это не один день и даже не одна неделя. А здесь прошло всего несколько часов, прежде чем появился этот мужик.

— Тогда это колдовство! — решительно заявил Васька. О Мезецком давно говорят, что он такое умеет, что обычному сталевару не по плечу. Может, у него договор есть с духом каким-нибудь… Или он знает от прадедов старые заклинания на металл, которые все давно позабыли. Ведь говорят, что и двести и даже сто лет назад литье никогда не начинали без заклинания, чтобы все получилось.

— Вот бы выведать у него эти заклинания! — вздохнул Борька.

— Пока мы можем сделать одно, — сказал я. — После уроков надо идти на комбинат. Если этот незнакомый мужик и впрямь существует, он должен там работать.

На том и порешили, тем более, что перемена уже кончалась. После уроков мы двинулись в цеха.

На вахте нас отлично знали и спокойно пропустили. На строение у вахтера было приподнятое.

— Сталь пошла! — сообщил он. — Ночью! Теперь все будет нормально. Идите посмотрите, как радуются ваши отцы.

Мы прошли в литейные цеха, к мартенам. Там были и директор комбината, и главный инженер, и почти все металлурги, даже те, кто работал в другую смену. Слишком долго ждали этого события, слишком много от него зависело. Вот все и задержались, чтобы увидеть первую сталь своими глазами.

А на рабочей площадке мартена, из которого должна была пойти очередная порция стали, стоял Он, наш таинственный ночной гость. На высоте, среди огненных отсветов, его фигура смотрелась просто фантастически, будто этот человек и впрямь из иного мира, инопланетянин какой-то.

— Вон он! — шепнул я ребятам.

Ночной незнакомец махнул рукой, и ковш для разливки стали пошел. Казалось, любые механизмы здесь ни при чем, ковш просто повинуется взмаху его руки.

И сталь начала разливаться по формам… Незнакомца окликнули:

— Александр, спустись на минутку!

Это его позвал дядя Коля Мезецкий. А стоял дядя Коля рядом с генеральным директором.

Мы подошли поближе. Ночной гость спустился с рабочей площадки.

— Разрешите представить, — сказал директору дядя Коля. — Отличный сталевар, я еще его отца знал. Вчера вечером приехал в наш город, работу ищет. Я и поставил его в ночную смену, на свой страх и риск… Ну, как он работает, сами видите.

Директор хмурился.

— Странно все это… — пробормотал он. — И меня предупредить следовало…

— Да зачем было вас беспокоить? — возразил дядя Коля. — А дело было такое, что хуже не вышло бы. И, согласитесь, Александр оказался нашим счастливым талисманом.

— Гм… — директор внимательно разглядывал нового сталевара. — Александр, значит?

— Александр, — отозвался тот. — Александр Ковач. А можно Пасло. У меня отец был венгром, и меня в детстве называли Пасло.

— Хорошо, Пасло. — Директор слегка улыбнулся. — Я так понимаю, тебе нужна работа. Как ты умеешь работать, мы видели. А почему ты на прежнем месте не остался, если такой хороший работник?

— Развалилось у нас все, — ответил Ковач.

— Где это — «у вас»?

— В Казахстане.

— В Казахстане? — Директор опять нахмурился. — Так ты, выходит, беженец?

— Нет, — ответил Ковач. — Не беженец. В том смысле, что документы у меня в порядке. Я российское гражданство за собой сохранил, российский паспорт выправил, поэтому и уехал без проблем. Законно нахожусь на территории России. И трудовая книжка у меня есть…

Директор, слушая его, кивал и понемногу светлел лицом.

— Вот с жильем у него проблемы, — вмешался дядя Коля Мезецкий. — Может, устроите?

— Где же я его устрою? — недовольно отозвался директор. — Сам знаешь, с заводским жильем у нас…

— Да хоть в инженерном доме, — предложил дядя Коля.

«Инженерным домом» назывался старинный, середины девятнадцатого века, двухэтажный дом на четыре квартиры. По преданию, его построили специально для иностранных инженеров, то ли английских, то ли французских, которых пригласили тогдашние владельцы, чтобы настроить производство на новый лад, передовой для тех времен. Кажется, именно эти специалисты и добились первой качественной бессемеровской стали, которая до них никак несколько лет не шла, хотя и все оборудование было закуплено, и с новыми технологиями разобрались. Но главное, по тем временам дом считался очень хорошим, со всеми удобствами, а в наши дни находился уже в аварийном состоянии, и потому никто в нем не жил. Там и крыша разваливалась, и полы под ногами проседали, и трубы текли, и в печах сыпался кирпич, засорял дымоходы (дом так и оставался на печном отоплении, с девятнадцатого века, хотя газ в него провели лет сорок назад). В общем, дошло до того, что, как ни плохо было у комбината с жильем, а пришлось из этого дома выселять все восемь семей, которые тогда в нем жили (по две семьи на одну бывшую «инженерную» квартиру), и подбирать им другое жилье в домах, принадлежавших комбинату («на балансе комбината», как говорят взрослые). И хотя отдельных квартир не получилось и пришлось жить в коммуналках, но люди были счастливы, что крыша не течет, зимой всегда тепло и плесень на стенах не появляется. А «инженерный дом» запер ли и «поставили на капремонт» — короче, собирались привести его в нормальный вид, когда будут средства. А это означало, что дом просто забросили, потому что где взять деньги, когда даже на зарплату их не хватает? Там уже и стекла были повыбиты, мы туда лазили иногда поиграть и посмотреть, не найдется ли чего интересного, особенно летом.

Впрочем, было несколько событий, после которых мы этот дом начали избегать. Во-первых, Пашка Свистунов однажды там чуть ногу не сломал, когда под ним провалились гнилые ступеньки лестницы на второй этаж. Хорошо, он за перила успел уцепиться, и мы его вытащили, подстраховали. А если бы он сорвался — вообще неизвестно, чем дело кончилось бы. Но это еще ничего, к таким приключениям нам было не при выкать. Вон, Сашка Мальцев руку себе покалечил, палец ему оторвало, когда он в лесу самопал испытывал. И все равно это не отвадило его от самопалов, и никого из нас не отвадило. Так и с заброшенным домом — чем он был опасней, тем казался нам интересней.

А вот то, что в этом доме водились привидения, нас испугало. Я сам видел нечто похожее: два горящих глаза, мохнатая шапка, черная борода… Конечно, можно допустить, что я встретил обычную кошку, хотя как у кошки могут быть глаза на таком большом расстоянии друг от друга? Кто-то предположил, что это была не кошка, а сова… Ну не знаю. Только я точно видел, как это нечто мелькнуло и исчезло. И ведь не я один видел подобное. Кто-то даже разглядел однажды мужика с разлохмаченной бородой, в старинном кафтане и с саблей, а глаза у него горели как уголья. Может, конечно, приврали, но не думаю, что уж так сильно. А если еще учесть, что дом построили как раз на том месте, где казнили пугачевцев — ну тот отряд, который пожаловал на наш завод с приказом лить пушки для пугачевского войска — то совсем призадумаешься.

И жильцы этого выселенного дома тоже рассказывали, что иногда у них происходило что-то странное. А один мужик даже поведал нам, что как-то поздно ночью он пошел на кухню водички глотнуть, а поперек всей кухни, в лунном свете, льющемся через окно, лежит тень виселицы с качающимся на ней человеком! Он сначала испугался, потом рванул к окну и успел разглядеть высоченную виселицу, торчащую прямо перед окном, и на ней чернобородого мужика, который слегка раскачивался от ветра. Виселица сразу исчезла, и тень от нее тоже пропала.

Правда, жена этого мужика намекала, что ему все это почудилось с пьяных глаз и что тень была от ветки клена, который рос перед окном кухни — но тут опять-таки, понимай, как хочешь! Уж больно истово клялся этот мужик, что к тому времени он протрезвел и оставалась только сухость в горле.

Я к тому все это рассказываю, чтобы вы хорошо себе представляли, про какой дом говорил дядя Коля Мезецкий.

Директор поперхнулся.

— Да как же он в этом доме будет жить? Ты соображаешь, что говоришь?

— Соображаю, — сказал дядя Коля. — Я ему про этот дом все рассказал, он согласен. Может и сам подтвердить. Да очистим мы ему одну квартиру на первом этаже, стекла вставим, печь малость переложим. Мишка Сухов согласен одну печь бесплатно отремонтировать, вы же знаете, как он печи кладет. Скинемся по нескольку досок с каждого двора — вот и материал на ремонт полов. А трубы и у меня есть, правда, старые, малость ржавые сверху и тонковатые, но утечек не дадут. Я думал их на огород провести, для полива, но обойдусь. Мы в один день управимся. И к тому же Ласло готов каждый день работать в две смены, ему дома и бывать-то особо не придется.

— А к холоду я привычный, — подал голос Ковач. — Если есть хороший спальный мешок, могу и печку не затапливать.

— Ну-у, не знаю… — Директор задумчиво покачивал головой. — Такого хорошего работника и в такой хлев селить… Впрочем, с жильем у нас и впрямь напряженка и, если он действительно согласен…

— Согласен, — сказал Ковач.

— Главное — сделать ему штамп о прописке, — сказал дядя Коля. — А с остальным мы разберемся.

Директор опять задумался.

— Ладно, сделаем, — решил он наконец. — Хоть сегодня заселяйтесь.

— Так мы прямо сегодня и начнем.

— В темноте?

— А что? Темнота — не помеха. Главное, распорядитесь, чтобы дом опять подключили к электричеству, хотя бы одну квартиру. А мы уж постараемся за сутки управиться, чтобы к Крещению все было готово…

— Ладно, — повторил директор и поглядел на Ковача. — Но если тебе там будет плохо, сразу обращайся ко мне. Чтобы по том не говорили, будто мы обижаем хороших работников.

— Обращусь, — сказал Ковач. И безо всякого перехода спросил: — Так, значит, я сейчас еще одну смену отстою?

— А потянешь? — усомнился директор.

— Потяну, — коротко ответил новый сталевар и добавил: — Я же должен отработать и за тех, кто будет мне дом чинить.

Директор прищурился.

— Ты ври, да не завирайся. И не заносись выше небес. Ты уже две смены отстоял, на третью идешь. И хочешь сказать, что сумеешь заменить пять человек?

— Сумею, — очень спокойно, без эмоций, сказал Ковач.

— А потом тебя на «скорой помощи» из-за перегрузок организма, да? И мне — по шапке за несоблюдение правил техники безопасности и медицинских норм?

— Ничего со мной не случится, — уверенно заявил Ковач. Никаких перегрузок. Можем поспорить.

— Поспорить? Детский сад какой-то! — фыркнул директор. Но сталевары, собравшиеся вокруг за время этого разговора, зашумели:

— А что? Почему не поспорить? Нормальное дело!

— Яи сам за него поспорить готов, — сказал дядя Коля Мезецкий.

Директор огляделся.

— Глупость какая-то… Ну… давайте поспорим, если всем вам этого хочется. На что?

— На зарплату вовремя! — выкрикнул кто-то. Мне показа лось, это был Васькин отец.

Директор повеселел.

— Ну теперь-то это самое простое. А ты что готов поставить, если проиграешь?

— Я не проиграю, — отчеканил Ковач.

— А все-таки?..

— Что ж… — Он задумался. — Если проиграю, то никогда не могу уйти по собственному желанию, пока вы сами меня не отпустите.

— Годится! — кивнул директор.

И они ударили по рукам. Ковач огляделся. Его взгляд на секунду задержался на мне и моих друзьях — и, мне показалось, я различил в его взгляде такой же стальной блеск, как и ночью.

Нам очень хотелось остаться и посмотреть, чем кончится пари — ведь Ковачу предстояло отработать еще восемь часов, но наши отцы нас заметили и поманили к себе.

— Получилось! — сказал отец, обнимая меня за плечи. — Теперь заживем!

— Такой случай можно и отметить, — сказал отец Борьки, дядя Сережа Полянов.

— Точно! — согласился Васькин отец, дядя Витя Губкин. — Зайдем в «Звездочку».

— И пацанов чем-нибудь порадуем, — кивнул отец. — Только не мороженым, конечно.

«Звездочка» была чем-то средним между кафе и забегаловкой. Там стояли столики, а по вечерам даже включали музыку и обслуживали официанты. Напротив был маленький зальчик, там «стояли», давали спиртное в розлив под легкую закуску — бутерброд с котлетой или несколько ломтиков селедки на тарелке. Можно было взять и молочный коктейль, и мороженое, и песочные пирожные.

— А почему не мороженым? — спросил Васька.

— В такой-то мороз? — ответил его отец.

— Мы привычные, закаленные! — сказали мы с Борькой. То есть я сказал «привычные», а он — «закаленные».

Наши отцы рассмеялись.

— Ладно, пошли. На месте разберемся. Времени у нас мало, дел полно — надо срочно ремонтировать «инженерный дом».

Мы вышли с территории комбината, прошли две улицы и завернули в «Звездочку». Там наши отцы взяли нам по пирожному, себе — по сто граммов водки, одну полуторалитровую бутылку минералки на всех нас шестерых и заняли единственный «сидячий» столик в самом углу.

— Ну, за успех! — сказал Борькин отец, поднимая свой стакан.

— И за нового работника! — добавил мой отец.

Они выпили, и дядя Витя Губкин, плеснув себе немного минералки в опустевший стакан, сказал:

— И все-таки интересно, откуда он взялся?

— А ты не понял? — прищурился мой отец.

— Понять-то понял, но все равно не верится, — отозвался дядя Витя. — Хотя, конечно, когда он эту стопудовую болванку в одиночку своротил…

— А я скажу, что без Мезецкого тут не обошлось, — сказал ДЯДЯ Сережа Полянов. — По своей воле Ковач не появляется. Хотя… лучше об этом помалкивать. Но мне все равно интересно, почему…

— Ты прав, что нужно помалкивать! — перебил его мой отец и быстро глянул на нас. — И без того разговоров не оберешься, особенно когда он пари выиграет…

— Хочешь сказать, если выиграет? — поправил его дядя Витя.

— Когда выиграет, — твердо ответил отец. — Ладно, хватит болтать. Пошли.

Мы отправились домой. Сумерки сгущались, хотя было всего лишь около четырех: зимой дни совсем короткие.

— А все-таки кто он? — спросил я у отца, когда мы остались вдвоем. — Кто?

— Александр Ковач, кто же еще.

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — буркнул отец.

Дома он сразу же, пока мама разогревала борщ, пошел в сарай и стал вынимать половые доски, выбирая попрочнее. А я, воспользовавшись моментом, положил на место взятый утром нож. Хорошо, что его никто не хватился, иначе бы мне многое пришлось объяснять.

Отец ушел сразу после обеда. Доски он погрузил на большие санки, на которых мы перевозим дрова, и повез их в сторону «инженерного дома». Еще он взял молоток, пилу и по горсти гвоздей разных размеров.

А я уселся за учебники. Но мне с трудом удавалось сосредоточиться на уроках, мысли мои витали где-то далеко-далеко.

Очень он странный, этот Александр-Ласло Ковач, думал я.

Его появление, да еще так кстати — настоящая тайна. И вовсе не из Казахстана он приехал, врет все. Но в то же время зачем ему врать?

Возможно, пришло мне в голову, он врет не ради себя, а ради дяди Коли Мезецкого…

Однако при чем тут дядя Коля? Или, вернее, почему надо врать ради него?

Впрочем, документы у этого Ковача есть, и нормальные документы…

А может, пришло мне в голову, это вовсе не его документы? Может, он от кого-то прячется? И вообще — он преступник, а дядя Коля помогает ему скрыться — в память о его отце, которого дядя Коля знал?

Я вспомнил холодный, одновременно бездонный и непроницаемый взгляд Ковача.

Похожий взгляд был у двоюродного брата моего отца, дяди Степы, когда он заезжал к нам по пути домой, возвращаясь из лагерей, где провел восемь лет. Отец поспешил его спровадить, хотя и не грубо, дал в дорогу домашних консервов и немного денег и сделал все, чтобы дядя уехал рано утром, только переночевав. Но дядин тяжелый взгляд я запомнил, и еще наколки, которыми был покрыт его торс: дядя долго парился в бане, потом вышел в предбанник, взял у меня полотенце и подмигнул мне, его мускулы заходили, а на них — бесенята и всякое прочее, изображенное на наколках, зашевелилось, как живое. Потом он сидел за столом, ел много и жадно и вел странные разговоры, которых я почти не понимал, а отец сидел напротив и разглядывал стол, стараясь не поднимать глаза на своего двоюродного брата. А еще отец прикрикнул на меня, увидев, что я верчусь рядом, и велел немедленно идти спать.

Хотя нет, у дяди Степы взгляд был тяжелый совсем по-другому. В нем, если хотите, не было холодной несгибаемости, превращающейся в полыхающее пламя, как у Ковача. Холод в его глазах и оставался холодом, и был он скорее не стальным, а свинцовым… Да, точно. Если искать сравнение через различие в металлах, то взгляд дяди Степы мог ударить, будто свинцовый кастет, но не мог рассечь, как закаленный клинок. И в огне легкоплавкий свинец его взгляда потерял бы форму. Пожалуй, приблизительно так.

А потом, нельзя забывать и о ноже, который Ковач преобразовал чудесным образом, и о том, что благодаря Ковачу пошла наконец нужная сталь… Что-то такое он сделал со сталью, что-то такое наколдовал!

И упоминание о том, что он в одиночку поднял стопудовую болванку — это же больше ста пятидесяти килограммов весом… и уверенность отца, что Ковач выиграет пари, отстоит третью сталеварскую смену подряд, без сна и отдыха… и еще. Почему Лохмач не залаял, когда дядя Коля привел к нам ночью незнакомого человека? Лохмач лает на всех незнакомых. Вы ходит, сразу признал Ковача за своего?

Так кто же он все-таки? Я должен был разобраться и стал соображать, у кого бы мне об этом спросить.

В итоге, мне в голову пришли две идеи. Во-первых, можно порасспрашивать нашего учителя истории и обществоведения про всякие легенды металлургов. Нашему историку было лет пятьдесят, и он, конечно, немного чокнутый, но безвредный. Носится с идеей школьного музея истории родного края, и нас в теплое время водил на экскурсии вместо того, чтобы заниматься в классе, особенно если у него получался сдвоенный урок. Мы, конечно, были совсем не против. Куда лучше бродить по улицам или за городом и слушать всякие байки, чем париться за партой. Еще он постоянно подбивал нас находить разные старые вещи для школьного музея, который затеял, и все втолковывал нам, что любая мелочь может оказаться бесценной и рассказать о том, что иначе осталось бы тайной навеки. Его искренне огорчало, что мы проявляем «мало инициативы». Положим, эту самую инициативу мы проявлять старались. Например, когда у Губкиных делали большой ремонт, то под старыми обоями обнаружились газеты аж тридцатых-сороковых годов. Васька тут же рассказал об этом Якову Никодимовичу, и наш историк примчался весь вне себя и уговорил васькиных родителей немного помедлить, буквально один вечер, пока он отпарит газеты, с нашей помощью, конечно. Мы вместе с ним аккуратно мочили эти газеты теплой водой и снимали со стен, а потом вывешивали просушиваться на веревочках, за прищепки, как постельное белье. Конечно, некоторые газеты порвались, но в основном их удалось снять почти целехонькими и, когда мы все высушили и сложили, набралась вполне порядочная стопка. Потом Яков Никодимович часть этих газет выставил в школьном музее, положив под стекло, и был безумно доволен. Он говорил, что в них есть такие упоминания и о ежедневном быте, и о довольно крупных (по местным масштабам, во всяком случае, а газеты в основном был местные) событиях, которых больше нигде не найдешь.

Я вспомнил, что дядя Коля Мезецкий обмолвился, будто нечто подобное появлению Ковача в наших краях уже происходило. И если кто мог знать о давних историях, похожих на нынешнюю, так это Яков Никодимович.

И еще я подумал о Машке, дочке гендиректора нашего комбината. Она училась с нами в одном классе вплоть до последнего года, и мы с ней дружили. В прошлом году родители перевели ее в другую школу, единственную в городе гимназию «с углубленным изучением английского языка и компьютеров», но Машка нос не задрала, и мы продолжали общаться. Она даже сказала мне, когда мы в последний раз встретились, что ждет меня в день своего рождения, который у нее в марте, и чтобы я ни в коем случае не забыл.

Может быть, наша дружба сохранялась благодаря собакам. у Машки был боксер, Ричард, славный пес, но отчаянно драчливый. С людьми-то он был миролюбив и даже незнакомых готов был обслюнявить с головы до ног (все знают, какие боксеры слюнявые), но с собаками становился просто бешеным и любому встречному псу стремился доказать, что он сильнее и главнее. А с нашим Лохмачом почему-то не дрался. Может, потому, что они вместе гуляли с двухмесячного возраста, а может, драться с ним было неинтересно: Лохмач был крупнее и к тому же спокойный. Он просто давал Ричарду завязнуть зубами в своей длиннющей густой шерсти и либо отпихивал его, чтобы тот отстал, либо приседал, чтобы Ричард перекувырнулся через него и через собственную голову, а потом невозмутимо отряхивался.

Но, скорее всего, это была просто большая собачья дружба.

И когда наши собаки гуляли вместе, Машка спокойно могла отпустить Ричарда с поводка, чтобы он побегал и поразмялся. Во-первых, когда он носился с Лохмачом, то совсем не обращал внимания на других собак, даже оказывавшихся в опасной близости, а во-вторых, если все-таки намечал себе жертву для драки, Лохмач всегда успевал остудить его пыл, либо встряхнув за шкирку, либо попросту оттеснив от противника. Лохмач отлично понимал, что лишний шум и лишняя ругань обозленных владельцев других собак нам с Машкой ни к чему. Ричард, по-моему, это тоже понимал, но не всегда мог справиться со своим характером.

Вот я и подумал, что надо бы поговорить с Машкой, и пусть она ловит все разговоры о Коваче, которые будет вести ее отец, да и сама при любом удобном случае не стесняется спрашивать. Если, например, у Ковача с документами что-то окажется не в порядке, то Машка первой об этом узнает. И вообще она сумеет выведать много полезного и интересного.

Решив, как мне действовать, я оставил недоделанные уроки на потом, а сам оделся, сказал своим, что хочу немного погулять с Лохмачом, взял поводок и вышел из дому.

Лохмач жил в конуре, на цепи. Цепь была достаточно длинной, чтобы он мог вольготно разгуливать возле дома, но, конечно, побегать так, чтобы как следует размять лапы, она ему мешала. Вот и надо было хотя бы раз в день прогуляться с ним до пустыря и там спустить с поводка и дать побегать.

Сторожем он был отменным, но жил в конуре не только по этому. Ему там больше нравилось, чем в доме. Мы несколько раз пытались забрать его в дом, когда морозы были лютые, под пятьдесят градусов, но он буквально минут через пятнадцать начинал проситься назад, показывая всем своим видом, что в жарко натопленном помещении ему, видите ли, не по себе, особенно возле печки, и что он за лето достаточно страдает, чтобы сейчас иметь право на здоровую прохладу.

В принципе Лохмач мог бы обойтись и без цепи, но приходилось держать его на привязи по двум причинам. Во-первых, он вполне серьезно относился к своим обязанностям сторожа и, хотя обычно на входящих во двор не кидался, а только лаял, предупреждая нас, но разок-другой были неприятные инциденты. Например, он почему-то возненавидел одного из наших соседей. И на дядю Степу он рычал и рвался с цепи так, что, похоже, всерьез был настроен его покусать, если бы до него добрался. Почему-то не понравились ему и грузчики, которые доставляли нам бетонные пасынки. Одного он даже исхитрился тяпнуть чуть выше колена, когда тот неосторожно приблизился на длину цепи. Сами понимаете, что компенсировать это нам пришлось с лихвой. Словом, надо было держать его на цепи, потому что нельзя заранее предсказать, какой человек ему придется не по душе.

А, во-вторых, если Лохмач оказывался без цепи, то в любой момент мог сбежать, учуяв, что одна из соседских собак в интересном периоде, и наплодить щенят. Когда же появлялись щенки, то их хозяева шли к нам с требованиями, чтобы мы их либо топили, либо пристраивали.

Итак, я взял Лохмача и отправился с ним за пустырь на окраину парка, отведенную под «собачью площадку», где Машка больше всего любила выгуливать Ричарда.

Машка с Ричардом были там.

— Привет! — обрадовалась она. — Я уже собиралась домой, потому что морозище жуткий, и Ричард жалуется.

Ричард и правда поджимал то одну, то другую лапу и нервно подергивал кожей — шерсть-то у боксеров не ахти. Я спустил Лохмача с поводка, он помчался, врезался в Ричарда и тот мигом забыл, что ему холодно. Наши псы стали носиться кругами и петлями, а я сказал Машке:

— Ты слышала, что сегодня было?

— Насчет новой стали и нового работника?

— Точно. Твой отец ничего не говорил?

— Как же, говорил. Он очень доволен. Зама с главным инженером уже отправляет в Москву, в командировку, выбивать следующий госзаказ. Если хочешь знать, дела были еще хуже, чем все думали. Теперь-то можно об этом рассказать, потому что теперь все изменится.

— А что такое?

— Я случайно услышала обрывок разговора, и отец запретил мне хоть словечком кому-нибудь обмолвиться. Наше пред приятие собирались объявлять банкротом и передавать под внешнее управление. На выполнение заказа у нас оставалось буквально несколько дней.

— Вон как… — протянул я. — Но как же можно было такое скрывать?

— Отец сказал, — объяснила она, — что, если это станет известно, рабочие вполне могут объявить забастовку, а от забастовки будет только хуже — лишний козырь для тех, кто хочет прибрать предприятие к рукам.

— Но если бы он растолковал…

— Он сказал, что будет сам выкручиваться до последнего, чтобы паники не возникло.

Я пожал плечами.

— С этими взрослыми делами не разберешь, кто прав, а кто нет. Одно ясно: этот Александр Ковач всех нас спас. Я имею в виду, если сталь и правда благодаря ему пошла, как об этом все говорят. Вот только не могу себе представить, как мог один человек всего за несколько часов сделать то, что сотням людей не давалось больше месяца — и это еще не самое странное- тихо сказала Машка, опустив глаза и ковыряя снег мыском сапожка.

— А что же самое странное?

— Самое странное, что у нас на производстве уже по меньшей мере дважды появлялся человек по имени Александр Ковач. И оба раза он спасал нас в самый последний момент…

— А ну-ка, — я напрягся, — давай подробней.

— Понимаешь, отец поднял старые дела, хранящиеся в отделе кадров… Конечно, не он сам поднял, ему кадровики доложили, когда стали оформлять прием на работу, что по архивам у них проходят еще два Александра Ковача, и почему-то оба раза на особой отметке. То ли из-за неясностей с трудовыми книжками, то ли еще из-за чего. Отец велел все эти старые дела ему отдать и теперь сидит, изучает их… В его комнате дым коромыслом: много курит и все время что-то бормочет. Я зашла сказать, что иду гулять с Ричардом, он даже головы не повернул, только рукой махнул: ступай, мол. Ты можешь понять, что бы это значило?

— А за какое время эти дела, ты не заметила? — поинтересовался я.

— Одно, по-моему, чуть ли не военного времени, а второе… Второе, кажется, еще старее.

— Да… — сказал я. — Очень странно. Послушай…

— Что?

— Твой отец не считает, случаем, что это — один и тот же человек? Который… ну, не старится, что ли?..

— Спятил? — Она прищурилась. — Или ты знаешь что-то еще, о чем не хочешь мне рассказывать?

Я покачал головой.

— Ничегошеньки я не знаю. Только одно могу сказать. Ты этого Ковача видела?

— Нет.

— А я видел. Я был сегодня в цеху. — Про ночного гостя я решил пока ей не рассказывать. — Так вот, на него только поглядишь — и сразу возникают разные вопросы.

— Да что в нем такого особенного? Двухголовый он, что ли?

— Разумеется, не двухголовый. Но он… Знаешь, это сложно описать. Просто найди случай побывать в цехах и поглядеть на него.

— Ну, хорошо, — сказала Машка не без недоумения в голосе. Знаешь, мы, пожалуй, пойдем домой. Ричард совсем замерз, даже несмотря на беготню. Да и меня мороз пробирает.

— Тогда до завтра, — сказал я. — Ты завтра во сколько выйдешь гулять?

— Приблизительно в это же время.

— Я постараюсь так же.

Мы попрощались, и я, взяв Лохмача на поводок, медленно пошел домой. После того, что мне рассказала Машка, любопытство меня совсем обуяло. Можно сказать, грызло и жгло. Кончилось тем, что я, не доходя до дому, свернул на улицу, на которой жил Яков Никодимович. Я чувствовал, что просто не выдержу, если буду дожидаться до завтра, чтобы перехватить его в школе и задать кое-какие вопросы.

Яков Никодимович жил в восьмиэтажном доме, недавно построенном, на четвертом этаже. Мы с Лохмачом поднялись к нему, не пользуясь лифтом. Лохмачу подобные прогулки вверх-вниз полезны.

Некоторое время я простоял у двери Якова Никодимовича в раздумье, не решаясь нажать звонок. Стоит ли дергать учителя? Но в конце концов, он же старый холостяк, детей у него нет, и время не позднее… Никого, кроме него самого, я не потревожу, а он будет только рад, что у меня есть интерес к истории родного края.

И я позвонил в дверь.

Никодимыч, естественно, удивился, увидев меня.

— Найденов, ты? Что случилось? — Он не без опаски покосился на Лохмача. — И почему ты с собакой?

— Так вышло, — ответил я. — Просто вопрос у меня возник.

И я выпалил с ходу:

— Вам никогда не встречалось такое имя Александр Ковач?

Яков Никодимович поглядел на меня очень пристально.

— Ковач? — переспросил он слегка изменившимся голосом. И распахнул дверь пошире. — Заходи. Только пса оставь в прихожей, чтобы в комнате не натоптал.

Лохмач покорно уселся в коридоре, возле самой входной двери, на коврике для вытирания ног, а мы с Никодимычем прошли в комнату. Он указал мне на кресло у круглого стола, где лежали всякие бумаги и стояла чашка недопитого чаю, а сам сел в кресло напротив.

— Ковач… — задумчиво повторил он. — Да, это имя давно меня интересует. А что произошло? Почему тебе так спешно понадобилось узнавать насчет Ковача?

— Ну, тут много чего сошлось, сказал я. — Завтра, наверное, все будут знать про сегодняшние дела, и вы тоже. Я-то сам не хочу рассказывать, потому что не очень понимаю, что творится…

— Ясно. — Он разглядывал свою чашку с недопитым чаем, потом кивнул. — Ты хочешь, чтобы я был «табула раса» и не подгонял трактовки того, что случилось когда-то, под нынешние события, так?

— Чего-чего?

— Я говорю, ты не хочешь невольно подсказать мне, что я должен говорить, да? Чтобы я не подстраивался под тебя и не придумал чего-то, чего не было, сам того не заметив. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так вот, с этим Александром Ковачем, вернее, с Александрами Ковачами, история интересная. Кстати, упоминание о части этой истории промелькнуло в старых газетах, которые вы мне тогда помогли спасти… Очень странная была заметка. В газете за декабрь сорок шестого года, да. В ней говорится, что слухи о трагическом происшествии с неким Александром Ковачем, якобы погибшим в мартеновской печи, не имеют под собой никаких оснований. Компетентные органы ведут рас следование, поскольку есть все посылки считать, что Александр Ковач был американским шпионом, ускользнувшим от справедливого возмездия.

— И все? — спросил я.

— По-моему, этого более чем достаточно. Дело в том, что упоминание о некоем Александре Коваче как о зачинщике бес порядков и главе мятежников встречается в газетной хронике нашего города аж за 1909 год. Тогда на нашем производстве была крупная забастовка, и владельцы (заводом владела тог да компания «Ярилов и Сыновья») привезли целый эшелон штрейкбрехеров. С помощью полиции и войск они попытались выгнать бастующих с территории завода, чтобы на их место поставить привезенных рабочих. Произошло настоящее побоище. И, судя по скупым газетным отчетам, забастовщикам удалось взять верх над войсками благодаря Александру Ковачу, который их организовал и сам пошел в бой впереди всех… Странно, не правда ли? Регулярные части, отлично вооруженные и подготовленные, разогнаны практически безоружными рабочими. И еще более странно то, что произошло потом. Вместо того чтобы вызвать подкрепление, расстрелять бунтовщиков и отправить на виселицу или на каторгу заводил, хозяева идут на попятный и договариваются с бастующими, выполняя большинство их требований. А у «Ярилов и Сыновья» нрав был крутой и рука тяжелая! В общем, очень все это непохоже на их обычное поведение.

— Да, странно выглядит, — согласился я.

— Поехали дальше. Я проштудировал газеты и установил, что в обоих случаях появление человека по имени Александр Ковач было связано с важными государственными заданиями. В 1909 году под угрозой срыва находился заказ на особую сталь для броненосца нового типа, который должен был стать гордостью российского военного флота. Сразу после забастовки эта особая сталь, которая долго не давалась, пошла. А в заводской газете военных лет, в одном из выпусков за конец октября 1942 года, если быть точным, я нашел упоминание о «недавно появившемся на заводе сталеваре Александре Коваче, одном из героев, благодаря которым был вовремя выполнен заказ на особо прочную бронь для тяжелых танков нового типа…» И еще упоминалось, что ради этого важнейшего дела Александр Ковач совершил настоящий подвиг, отработав почти без отдыха и сна много смен подряд и лично работая за мартенами, пока нужная сталь не пошла.

— Годится! — вырвалось у меня. По-моему, я даже прихлопнул ладонью по столу, и ложка в чашке с недопитым чаем зазвенела.

Никодимыч прищурился.

— Хочешь сказать, то, что сегодня в ночь сталь нужного сорта наконец пошла, напрямую связано с появлением нового Александра Ковача?

— Похоже на то, — ответил я. — Очень похоже.

— Совсем интересно! Надо бы мне на этого Ковача взглянуть… А может, и поговорить с ним.

— А что еще вам удалось узнать? — спросил я.

— Видишь ли, я так уж пристально этой темой не занимался. Отметил про себя, что стоит дальше покопать, но… Интересных тем много, на все времени не хватает. Я и о посещениях нашего города Аносовым или о декабристах, которые здесь отбывали ссылку после каторги, собрал еще не все материалы, а ведь это темы магистральные. Да и в период Гражданской войны есть еще белые пятна, и в тридцатых годах… Но теперь я этим займусь, обязательно займусь.

— Не понимаю только, — заметил я, — как он сначала был героем труда в войну, а потом раз — и стал американским шпионом.

— Это как раз объяснимо, — сказал Яков Никодимович. Явно на производстве что-то произошло, какое-то ЧП, и чтобы избежать ответственности, произошедшее списали на погибшего либо исчезнувшего Ковача: мол, он был американским шпионом, и это его диверсия. В те времена подобное проделывалось запросто.

— А ЧП, похоже, было очень крупным, если газета об этом пишет с такой неохотой, да еще «слухи опровергает», — сказал я.

— Похоже, — кивнул Яков Никодимович.

Я встал.

— Спасибо вам.

— Пока не за что, — ответил он.

— Как это не за что? Вы очень много интересного мне рассказали!

— Ну на все-то твои вопросы я ответить не смог…

Он проводил меня до двери, и я в дверях уже спросил:

— Как, по-вашему, почему про тех, прошлых Ковачей никто ничего не помнил и не изумился, что опять появился человек с таким же именем, да еще в самый что ни на есть нужный момент, как и в прошлые разы? Ведь это были люди, которые такое творили, что надолго должно было остаться в памяти, разве не так? А у нас про историю завода рассказывают много чудес, их-то за двести с лишним лет порядком поднакопилось, но фамилия Ковач никогда не мелькала, даже мимоходом.

Он кивнул.

— Правильно ставишь вопрос. Мне это тоже покоя не дает. Такие события так и просятся в легенду, но почему-то среди легенд, окружающих наш город и наше литейное производство, о них не найдешь ни словечка. Да, мне это кажется чуть ли не самым странным и загадочным, особенно теперь. Я попробую разобраться.

Я еще раз пожелал ему спокойной ночи, и мы с Лохмачом помчались домой.

Дома я быстро доделал уроки и, забравшись в постель, постарался уснуть.

Но мне не спалось. Я снова и снова вспоминал все, что произошло за сутки, начиная с появления ночного гостя, и гадал, что бы это могло значить. Кто он такой, этот Ковач? И почему, действительно, все следы появления человека с этим именем всякий раз бесследно исчезают из памяти города, хотя он всегда возникает и пропадает при таких удивительных обстоятельствах, что их просто обязаны были запомнить?

И я решил, что мне надо самому поближе познакомиться с Ковачем. Познакомиться в одиночку. Я чувствовал, что стою на пороге такой тайны, раскрыть которую я должен один, не делясь даже с ближайшими друзьями. И пусть уж они меня простят.

Я догадывался, что отец что-то знает. Или предполагает, по крайней мере. Но он явно не хочет ничего рассказывать.

Может ли быть такое, думал я, что и в 1909, и в 1942, и сейчас появлялся один и тот же Ковач — нечто вроде духа стали или бессмертного сталевара, приходящего на помощь в трудные времена?

Многим, наверное, эта мысль показалась бы глупой выдумкой, но мне она представлялась вполне возможной и реальной.

С этой мыслью я и уснул. И сны мне снились соответственные.

На следующей день в школе я был довольно рассеян. С трудом дождавшись окончания уроков, я побежал к комбинату.

А в нашем северном городе вовсю шли приготовления к Крещению, которое за последние годы стало у нас одним из настоящих праздников. Прежде всего, это был праздник зимнего купания — праздник «моржей» и всех тех, кто ведет здоровый образ жизни, иногда ради укрепления здоровья переживая довольно острые и даже неприятные ощущения. На реке, пересекавшей город и делившей его на две части, уже были развешаны цепочки разноцветных фонариков на шестах, установлены палатки с самоварами, пирожками и прочими закусками, лотки с мелкими сувенирами, домики с обогревом для тех, кто рискнет окунуться в прорубь, в Крещенскую воду — самую святую воду в году. И сами проруби были прорублены в толстом льду, — квадратные, как небольшие бассейны, и лесенки были приготовлены, чтобы в эти проруби удобно было спускаться. Словом, все было сделано, чтобы праздник прошел как надо.

Я немного полюбовался на всю эту красоту и побежал дальше.

У ворот комбината была припаркована мощная машина, «форд эксплоер», из тех крутых джипов, в которых, наверное, хоть на войну поезжай. За рулем джипа сидел здоровый мужик. Когда я притормозил, чтобы получше рассмотреть великолепный автомобиль, он заметил это, глянул на меня своими свинячьими глазками, и мне показалось, что сей час он мне скажет: мол, проваливай, и не мельтеши тут — но он, наоборот, удовлетворенно хмыкнул. Видно, ему польстило, что я восхищен его навороченной тачкой, хотя я вообще мало видел в своей жизни, поэтому на меня бы произвела впечатление и машина попроще.

Я, осмелев, даже остановился и стал рассматривать джип внимательнее. Да, машина — мечта, серебристо-серая, на высоких колесах, с могучими бамперами. С первого взгляда вид но, что все в ней пригнано по разуму и по делу, до последней детальки. Толстый мужик ухмылялся так, будто хотел сказать: завидовать — завидуй, а у тебя самого до такой машины еще нос не дорос. И настолько наглая и победоносная была его ухмылка, что мне захотелось показать ему язык. Но я не стал этого делать. Мужики в таких тачках обычно не понимают шуток. Если бы он попробовал выбраться из джипа, чтобы накостылять мне, я бы, конечно, десять раз удрал. Но вдруг у него хватило бы дури вытащить пистолет и выстрелить в меня? Такой народ очень часто при стволах.

Из ворот комбината вышли двое, в дубленках, и направились к джипу. Один — высокий и худой, другой — невысокого роста, с резким лицом и слегка раскосыми глазами, немного похожий то ли на китайца, то ли на японца. Высокий сразу забрался в джип, а раскосый, прежде чем открыть дверцу, бросил на меня пристальный взгляд, от которого мне стало не по себе.

— Поехали, Бегемот, — сказал он толстому мужику.

Что ж, Бегемот — вполне подходящее прозвище для толстяка водителя, подумалось мне.

— Договорились с директором? — спросил этот самый Бегемот, заводя мотор.

— Нет, — ответил раскосый. — Упертый, гад. Ничего, мы его упертость ему же и…

Он захлопнул дверцу, и больше я ничего не расслышал. Джип отъехал со стоянки, развернулся и покатил по улице.

Но и услышанного мне было достаточно, чтобы понять: у Машкиного отца назревают серьезные неприятности из-за того, что он отказался выполнить какие-то требования этих мужиков. Эти мужики мне с самого начала не понравились, а теперь уже вызывали отвращение.

Эх, подумал я, и почему жизнь так устроена, что такие замечательные машины достаются не нормальным людям, а всяким тварям вроде этой троицы?

Малость погрустнев, я пошел в цеха.

На подходе к мартеновскому цеху я увидел директора Машкиного отца, то есть, — и Ковача. Директор шел, оглядываясь, Ковач следовал за ним, со своим никаким выражением лица. Похоже, директор подыскивал местечко, где он мог бы поговорить с Ковачем без свидетелей.

Сам не знаю, что меня дернуло, — наверное, дикое любопытство, — но я поспешил спрятаться в закуток, который был чем-то вроде подсобки: в нем хранились всякие противопожарные принадлежности: огнетушители, шланги, ломики, выкрашенные в красный цвет ведра и все такое.

И точно! Едва я успел втиснуться между стеной и стендом пожарной безопасности, прислоненным к этой стене наискосок, как директор завернул в этот закуток, ведя за собой Ковача.

— Здесь нам никто не помешает, — сказал он. — Я не хотел тебя в кабинет приглашать, слишком это выглядело бы… для всех заметно, что ли. А поговорить нам требуется.

— О чем? — раздался голос Ковача.

— О том, что ты со мной делаешь. Ну, хорошо, три смены отстоял, выиграл пари. Но на четвертую зачем остался? Что хочешь доказать? Добиваешься, чтобы на меня наехала инспекция по охране труда? Они, знаешь, что со мной сделают, если до них дойдет, что ты провел в цеху почти двое суток без сна и отдыха? Такими штрафами обложат, что всем отзовется, ведь эти штрафы пойдут из заводских денег, не откуда-нибудь!

— Хорошо, — сказал Ковач, — я больше не буду делать ничего такого, что может вам повредить, и стану уходить вовремя, не привлекая к себе внимания. Но ведь пари я выиграл, так?

— Разумеется, выиграл, — согласился директор.

— И когда люди смогут получить деньги?

— Несколько дней придется подождать, — сказал директор. — Всего несколько дней, чтобы успеть оформить все эти бумажки, не больше. Если, конечно, все будет в порядке.

— А что может быть не в порядке? — поинтересовался Ковач.

— Что-то… — Пауза, а потом директор будто взорвался: — Да ты, что ли, возьмешься мою семью защищать?

— Может, и я, — сказал Ковач.

— Как же! — фыркнул директор.

— Доверьтесь мне, — сказал Ковач. — И ничего не бойтесь. Кто-то угрожает вам и вашей семье?

— Допустим. — Похоже, директор начинал жалеть, что его «прорвало».

И пошел день за днем. Ковача я видел мало, потому что он все время пропадал в мартеновском цехе, возвращаясь в свой «инженерный дом» лишь к ночи. Правда, загадок он мне задал достаточно, и я днями напролет размышлял над ними, строя самые фантастические догадки, кто же он такой и что успел повидать в своей жизни. В один из вечеров, оказавшись дома, Ковач рассказал мне (точнее, я вы тянул это из него, после каждого его односложного ответа задавая новые и новые вопросы), что он был не только в Америке, но и во многих других странах. Однако рассказывать про эти страны он не очень умел.

Мы с Машкой почти каждый день встречались, гуляя с собаками, но я так и не набрался духу заговорить с ней о том, что меня тревожило. Может, я откладывал бы и откладывал этот разговор, но получилось так, что она сама заговорила на эту тему.

— Ты знаешь, — сказала она, — я вчера поймала удобный момент, чтобы расспросить отца о Коваче. Сказала, мол, он уже знаменитостью стал и все им интересуются.

— И что отец? — спросил я.

— Можно сказать, отмахнулся. Буркнул, что пока сам еще не разобрался, что он собой представляет, но видно, мол, мужик он порядочный. Хотя… Ну, я привязалась к этому «хотя». Он и рассказал мне, предупредив, что я могу не понять. Но я все поняла. Не знаю, почему взрослые считают, что какие-то вещи нам недоступны.

— Так что ты узнала?

— Понимаешь, отец считает, что тот Александр Ковач который работал у нас в военные годы, это отец или дед нашего Александра Ковача. Потому что странно получается, что спустя много лет на том же самом производстве появляется сталевар с теми же именем и фамилией. И еще выясняется, что отец теперешнего Ковача знал Мезецкого да и некоторых других старых работников. Он говорит, по рассказам родителей. И скорее всего, Ковач приехал сюда, когда в Казахстане ему стало совсем плохо, потому что наш город ему почти родной. А уехали его родители, решил мой отец, после какой-то истории, потому что с тем, прошлым Александром Ковачем была какая то странная история, его то ли арестовали, то ли расстреляли. В архивах отдела кадров сохранилась только отсылка к личному делу, а само личное дело в сорок шестом году «органы» изъяли. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал я, припоминая разговор с Яковом Никодимовичем.

— Ну так вот. Отец обратился в архивы «органов» и попросил дать ему личное дело того Ковача для ознакомления. А ему ответили, что оно недоступно.

— И?..

— Вот тебе и «и»! Что может быть такого в этом деле, чтобы оно и сейчас оставалось секретным?

— А может, оно не секретное? Может, им просто лень его было искать? — предположил я.

— Не знаю. Но странно все это…

— Да, странно.

Я старался сложить хоть какую-то картинку из того, что мне было известно. Сначала Ковач был «героем труда». Потом его хотели арестовать как «американского шпиона». Интерес но, откуда они взяли, что он именно американский шпион, а не чей-то еще? Ковач рассказал мне, что был в Америке, но очень давно, что Америка, мол, уже совсем стала другой страной, непохожей на ту, которую он видел… Могли его записать в шпионы за то, что он побывал в Америке? Но тогда, получается, Ковач побывал там больше пятидесяти лет назад! Сколько же в таком случае ему лет? А если он побывал в Америке с отцом, которого потом за это арестовали, то… Все равно, даже если считать, что Ковач повидал Америку пятилетним (будь он еще младше, он вряд ли что-нибудь запомнил бы), ему должно быть сейчас около пятидесяти! А выглядит он лет на тридцать максимум. Или он так хорошо сохранился?

И не надо забывать, что в сорок шестом году на производстве произошло какое-то крупное ЧП, какая-то трагедия, и эту трагедию напрямую связывали с Ковачем. Стоило понимать так, что он сам погиб, когда пришли его арестовывать…

Но в этой картинке, которую я пытался сложить, еще оставались и вопросы, и белые пятна, поэтому я решил пока не делиться с Машкой моими выкладками, а спросил:

— Твой отец будет и дальше пытаться что-нибудь узнать?

— Конечно! — сказала Машка. — Он, по-моему, и взволнован, и растерян… и даже немного напуган. Он очень хочет докопаться до правды. А еще…

— Да?

— Отец теперь требует, чтобы из школы домой я возвращалась на машине, которую он присылает, и чтобы я из дому никуда не выходила, только гулять с собакой. По-моему, он нервничает, даже когда я гуляю с Ричардом, хотя Ричард только с виду раззява, а защитить меня всегда сможет, если кто-то нападет. Не знаю, связано это с тайнами вокруг Ковача или нет.

— Возможно, это связано совсем с другим, — сказал я.

— С чем же?

— С тем, о чем ты мне недавно рассказывала. С людьми, которые хотели обанкротить комбинат, и у них это не получилось. Очень вероятно, твой отец боится их мести.

— Ты думаешь?

— Я предполагаю. О таких случаях довольно часто рассказывают в криминальных новостях. Ты и в самом деле будь поосторожней.

— Может, ты и прав… — Машка поежилась. — Ужас! И поду мать, что многие девчонки мне завидуют, что я, мол, дочка директора крупного комбината и живу очень хорошо… Знали бы они! Мне часто хочется, чтобы отец был простым сталеваром или инженером. Мы жили бы намного хуже, но зато не было бы всех этих проблем.

— Родителей не выбирают, — сказал я.

Хотя я говорил серьезно, ее это почему-то очень рассмешило.

— Ну ты даешь! Совсем как воспитатель… или даже директор школы!

— Ты рассказала о том, что касается военных лет, — перебил я ее, чтобы она дальше не стала надо мной подтрунивать. — Но ведь и до того возникал какой-то Александр Ковач, намного раньше.

— Да, сохранилась отметка, что на заводе был такой сталевар в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Но, кроме этой отметки, ничего найти не удалось. Отец ищет.

— Если он что-нибудь найдет и ты узнаешь об этом, расскажешь мне?

— Конечно!

Машка узнала кое-что новенькое дня через три.

Было воскресенье, и она сама ко мне забежала, часов в одиннадцать утра. Через плечо у нее были перекинуты коньки. Когда Лохмач залаял, приветствуя ее, а мама меня позвала, я, выскочив на крыльцо, глазам своим не поверил.

— Ты?..

— Я! — Она улыбалась. — На каток пойдешь?

— Да, конечно, одну секунду!

Я быстро схватил коньки, оделся для катка и выскочил на улицу.

— Я не просто так тебя позвала, — сказала Машка. — У меня есть новости! Но не могу же я просто так прибежать к тебе и рассказать их, безо всякого предлога? Надо соблюдать тайну, верно?

— Конечно! — согласился я. — А что за новости?

— Отец вчера пришел очень довольный. Он говорил с начальником местного управления ФСБ и кое-что узнал. Очень интересная история с предыдущим Александром Ковачем! В годы войны он считался одним из лучших сталеваров, и действительно, — в том, что удалось вовремя выплавить особо прочную бронебойную сталь для танков, в основном его заслуга! А сразу после войны того Ковача почему-то решили арестовать как американского шпиона. И кончилось все это непонятно чем. Считается — он погиб, когда его арестовывали. Начальник управления сказал отцу, что архивное дело показать ему не имеет права, но отец вполне может обратиться с запросом о полной реабилитации — о полном посмертном оправдании, то есть несправедливо обвиненного Александра Ковача. Тогда разрешат и дело поднять. А нашему теперешнему Александру Ковачу это может пригодиться — вдруг он такой странный потому, что до сих пор обижен за своего отца или, там, деда — кем ему этот прошлый Александр Ковач приходится. Он наверняка будет очень рад, если справедливость наконец восстановят! — Машка тараторила быстро-быстро, я порой не успевал понимать некоторые слова, но основное улавливал и поэтому не просил говорить помедленней. Я и сам был захвачен. — А насчет того, совсем давнего Ковача, отец думает, что могло быть приблизительно то же самое! Он говорит, тот Ковач работал во времена первой пяти летки, а тогда на заводы хлынуло много беженцев из деревень, и среди них были раскулаченные, которые это скрывали. А еще повсюду искали вредителей. Во вредители могли записать из-за сущих пустяков, и может, тот давний Ковач из-за чего-то подобного и пострадал. Тогда понятно, почему все сведения о нем уничтожены, кроме случайного упоминания в одном из списков сталеваров, представленных к наградам. Если все так, отец это раскопает и тоже добьется реабилитации того Ковача!

— Здорово, — сказал я.

— Правда, есть одна странность, — сказала Машка.

— Какая?

— Отец сразу сказал нашему Ковачу, что будет добиваться реабилитации его предка, а Ковач совсем не обрадовался и даже заявил, что ему это не нужно и что лучше этим вообще не заниматься. Отец, по-моему, немного расстроился…

— Да, занятно, — кивнул я. — Интересно, почему Ковач не хочет, чтобы копались в истории его семьи? Впрочем…

— Что? Ты тоже что-то знаешь?

— Я случайно узнал, что во время ареста Ковача, в сорок шестом году, в мартеновском цехе произошло что-то чрезвычайное. Может, история была настолько крутая, что Ковач не хочет, чтобы и сейчас ее раскопали?

— Откуда ты это знаешь?

— От Якова Никодимовича. Я ему тоже задавал кое-какие вопросы по истории завода…

— Никодимыч в своем репертуаре? — рассмеялась Машка. — Ну да, он чудак, конечно, но знает очень много. Что он еще тебе рассказывал?

— Обещал поискать. Может, уже и нашел. Прошло больше двух недель.

Машка размышляла, хмуря брови.

— Мне не верится, будто Ковач боится, что все узнают про его отца или деда, которые могли быть виноваты в большой аварии — тогда ведь и люди погибли. Что-то другое его смущает… Но что?

— Может, еще узнаем. Так твой отец собирается заниматься этой реабилитацией, даже несмотря на то, что Ковач его чуть ли не послал?

— Собирается. Отец считает, что в Коваче до сих пор может говорить обида. С завтрашнего дня он начинает готовить документы.

— Вот тогда, думаю, все и выяснится. А я попробую еще раз Никодимыча потрясти.

— Попробуй обязательно.

Мы дошли до катка и два часа катались с огромным удовольствием: выделывали на льду кренделя и восьмерки, и нам было весело, как редко бывает. Был момент, когда Машка, не вписавшись в поворот, с разгона врезалась в меня, и я ее удержал, проехав назад метра на три, но на ногах устоял — и в груди у меня что-то екнуло… Мне не хотелось отпускать Машку, когда она опять обрела равновесие, а она поглядела на меня так серьезно, как будто это поняла.

Домой мы стали собираться только, когда осознали, что совсем выдохлись и проголодались. Машка взяла нам в кафе палатке при катке (вот когда я с горечью подумал, что это я должен ее угощать, но у нее есть карманные деньги, а у меня нет) по половинке пиццы и по пластиковому стаканчику горячего чая.

Домой мы шли не спеша, чувствуя гудение в ногах.

— Послушай, — сказала Машка. — А почему бы нам не на пасть на Никодимыча прямо сегодня, в выходной? Он наверняка дома. Попробуем его как следует потрясти.

— Да его и трясти не придется, — рассмеялся я. — Ты же знаешь, он всегда рад слушателям.

— Вот и двинем к нему после обеда, а?

— Хорошо! — Я безумно обрадовался. Получалось, мы с Машкой проведем вместе целый день до вечера. Такого еще не бывало. — А потом и с собаками погуляем. Я через часок за тобой зайду?

— Только домой за мной не заходи, — сказала Машка. — А то мои обязательно будут поддразнивать меня насчет «женихов». Давай в три часа около моего подъезда.

Мы расстались на перекрестке, на котором наши пути расходились в разные стороны, и я весело побежал домой. За обедом я попросил вторую порцию картошки с грибами и «смолотил всю еду», как мои в таких случаях говорят, мгновенно и в полтретьего, с запасом, вышел из дому.

Я шел не спеша, придумывая, что сказать Машке умного, интересного или смешного, чтобы перед ней блеснуть. К ее дому я подошел без десяти три и остановился через двор от ее подъезда, у детского грибочка, засыпанного снегом, решив, что глупо болтаться у самого подъезда, лучше я выжду не сколько минут, а потом подойду.

В три часа уже начинало смеркаться, но было еще довольно светло. И — ни одного человека во дворе.

Я рассеянно огляделся, и мое хорошее настроение как ветром сдуло: я увидел тот самый «форд эксплоер», в котором к Машкиному отцу приезжали бандиты. В нем, насколько я мог различить, сидела вся троица — Кореец, Гильза и Бегемот.

Джип стоял так, что я его отлично видел, а от Машкиного подъезда он был загорожен двумя коробками гаражей — и при этом сами бандиты за движением вокруг подъезда вполне мог ли наблюдать.

«Машке ни в коем случае нельзя выходить из дому!» — подумал я и побежал к подъезду. До трех часов оставалось еще несколько минут — вполне достаточно времени, чтобы пере хватить Машку у лифтов, вернуть ее домой, и пусть ее отец вызывает милицию…

Но и Машка вышла чуть пораньше, когда трех еще не было.

Она сошла с бетонных ступенек подъезда на тротуар, стала оглядываться, увидела меня. Джип бесшумно тронулся с места.

— Беги домой! — закричал я, размахивая руками. — Беги!

Она сначала не поняла… а потом было уже поздно. Джип остановился рядом с ней, бандиты выскочили и быстро запихнули ее в машину. Я успел добежать, попробовал ухватить Машку, уже исчезавшую в салоне джипа, за ногу и вытащить ее наружу. Гильза врезал мне так, что я отлетел на тротуар. Дверцы захлопнулись, джип поехал, набирая ход. Я вскочил, вцепился в ручку двери. Машина резко прибавила в скорости, меня несколько метров проволокло по асфальту, потом пальцы разжались, и я покатился кувырком. Когда я очнулся, абсолютно обалдевший, моя куртка была разорвана, через щеку и скулу тянулась кровоточащая ссадина, а джипа уже не было.

Я немедленно вскочил на ноги и, не раздумывая, помчался к «инженерному дому», к Ковачу.

Почему я так поступил? Уже потом я думал, что разум нее и логичнее было бы поднять шум, рвануть к Машкиным родителям, вызвать милицию… Но я не сомневался, что милиция тут не поможет, помочь может только Ковач. Не сомневался — и все, называйте это как угодно: глупостью, верой в Ковача, верой в чудо…

До его дома я добежал за рекордное время. Перемахнул через все ступеньки разом, распахнул входную дверь, толкнул дверь квартиры, и она открылась — Ковач очень часто не запирал дверей, когда был дома.

Я пробежал через прихожую, ворвался на кухню. Ковач сидел за столом, совершенно неподвижный, руки со сжатыми кулаками лежали на столе… Он был настолько похож на монумент, что я в растерянности остановился. Мне уже доводи лось видеть подобные его состояния, но я никак не мог к ним привыкнуть.

Ковач медленно повернул голову в мою сторону, и опять по его лицу пробежала эта странная волна, будто он из состояния глубокой заморозки возвращался к реальности.

— Там! — выдохнул я. — Они Машку схватили!

— Кто они? — спросил он. — Какую Машку?

— Директорскую дочку! — И добавил неожиданно для себя: — Ты ж обещал директору защитить его семью, я слышал!

Он встал, Поглядел с высоты своего роста на мою разорванную и испачканную куртку, на ссадину на щеке…

— Обещал, — проговорил он. — И выполню обещание.

Мы с Ковачем вышли из дома в зимние сумерки. Он ступал медленно и размеренно, но я с трудом за ним поспевал.

Выйдя на улицу, Ковач огляделся.

— Ее в ту сторону повезли! — показал я. Он коротко кивнул:

— Я знаю.

«Откуда он может знать?» — подумал я.

Ковач поднял голову, вглядываясь куда-то в небо. Я поглядел туда же.

Высоко в темном небе, в свете луны и ярких, как светлые искры, зимних звезд, появилось какое-то темное пятнышко. Оно начало резко, почти пикируя, снижаться и оказалось огромным черным вороном. Спустившись метров до двадцати, ворон хрипло каркнул и полетел в сторону от дороги, наискосок через поля и через замерзшую реку. Ковач немедленно зашагал в том же направлении.

Он шагал, а не бежал, и его шаги были не очень-то энергичными, но я почти сразу отстал. Мне оставалось идти по следам Ковача — глубоким вмятинам в плотном снегу. Наст был жесткий, обветренный, и казалось странным, что он так проламывается под Ковачем. После меня следов на нем не оставалось. Разве что еле заметные оттиски в свежей поземке, которую намело поверх наста всего-то на миллиметр другой.

Я бежал вдоль цепочки следов, бежал изо всех сил. Сердце у меня в груди колотилось так, будто готово было вот-вот вы прыгнуть, дыхание сбивалось. В какой-то момент я понял, что сейчас упаду и не встану.

Бегай я так на школьных соревнованиях, я стал бы чемпионом школы. Но Ковача я догнать не мог. Да что там догнать разглядеть! Было впечатление, что он понесся с реактивной скоростью и что теперь уже за десятки, если не за сотни кило метров от меня.

Я перебежал замерзшую реку, прошел стороной мимо редких домишек деревушки Коржеево (которая считалась почему-то городским предместьем), нырнул в перелесок. За этим перелеском была большая развязка шоссейных дорог, с кольцевой городской там был выезд на главные трассы, ведущие на запад и на север.

В перелеске стояла мертвая тишина. Снег несколько раз скрипнул под моими ногами, и мне стало жутко. Казалось, кто-то подкрадывается ко мне со спины. Я взмок, пот застилал мне глаза. На секунду я остановился, чтобы снять шапку и вы тереть лоб, и сразу почувствовал, как ноги у меня отнимаются, будто обрадовались, что я больше не заставляю их работать на полную мощь.

Разозлившись на собственные ноги, я опять побежал. На выходе из перелеска, возле насыпи у западного шоссе, меня пронзила такая боль под солнечным сплетением, что я согнулся чуть ли не впополам, и, кто знает, мог бы и упасть, если бы не ухватился за молодую березку.

Воздух теперь входил в меня и выходил с хриплым свистом, как в старом велосипедном насосе. Он был морозным, этот воздух, но почему-то только на выдохе чувствовалось, как он холоден. На вдохе он казался мне обжигающе горячим.

Я кое-как выпрямился, поглядел на звезды. Сколько же я пробежал? Когда мы с Лохмачом ходили гулять на замерзшую реку, к самому Коржееву, то путь в один конец занимал у нас около часа. А я еще поле одолел, и этот лесочек… в обычном темпе ушло бы, наверное, часа два. Мне же казалось, что я пробежал все расстояние за секунду. Неудивительно, что мне стало плохо…

С высокой ветки старой березы, росшей метрах в трех от той, на которую я опирался, на меня посыпались крупные пушистые хлопья снега. Я вздрогнул и поглядел вверх. С ветки смотрели жуткие, странные глаза невиданного зверя. Лишь секундой позже я сообразил, что это сквозь ветки горят две звезды, а их зеленоватый оттенок — дальний отсвет в небе. По том оттенок стал красноватым, и я догадался, что на развязке шоссе переключается невидимый мне светофор.

Мне было здесь не по себе. На какой-то миг создалось полное ощущение, что две звезды светят не с прозрачного высокого неба, а из глубоких глазниц примостившегося на березке и почти слившегося с тенями существа, и что это вовсе не звезды, а хищные глаза. Да еще Ковача я потерял из виду. Я поглядел на глубокие вмятины его следов. Они рас полагались цепочкой, на абсолютно равном расстоянии одна от другой. Мне подумалось, если приложить линейку, все расстояния между следами окажутся одинаковыми до миллиметра. Есть такое выражение — «как заведенный». Теперь я намного лучше понимал, что оно означает. Ковач двигался именно как заведенный, на одной скорости, не снижая ее и не прибавляя, не зная усталости. Следы говорили об этом предельно ясно.

Чуть подальше, впереди, цепочка следов поднималась на шоссе.

На что он рассчитывал? На то, что, срезав довольно большой угол, успеет перехватить джип, которому еще надо попетлять по городским улицам, прежде чем выскочить на трассу? И откуда он знал, что джип направится именно на эту трассу?

И вправду ли я видел черного ворона, который подсказал Ковачу направление?

Мне вспомнился черный ворон, появившийся в день моего рождения. Увидев его, дядя Коля Мезецкий тогда почему-то спешно повернул назад, на комбинат, бросив нас.

Есть ли тут какая-то связь?

Боль немного улеглась, и я двинулся дальше. Бежать я уже не мог, еле шел. Мне хотелось выбраться из-под темных деревьев на открытоe шоссе. Если потеряю следы Ковача, подумал я, буду голосовать на дороге. Какая-нибудь машина, идущая по направлению к городу, меня подвезет. А в городе я сделаю то, что надо было сделать с самого начала: обращусь в милицию.

Я подошел к крутому склону. Надо мной в свете луны и звезд блестел край стального рельса — страховочного перильца для автомобилей. Он сверкал как длинное и очень узкое лезвие, а стойки, держащие его, казались черными-пречерными.

Вмятины, оставленные Ковачем на склоне, мне очень пригодились: снег там был отшлифован ветром и потому очень скользкий, подниматься по такому снегу — все равно что забираться на ледяную горку. Следы Ковача служили мне ступеньками. Правда, от одной ступеньки до другой мне приходилось очень и очень тянуться: расстояние между ними было около метра.

Я проделал с половину пути, когда через страховочные перила перевалилась темная масса — как мешок с картошкой — и, покатившись вниз, сшибла меня и увлекла за собой. Я заорал от ужаса, масса тоже заорала… Это была Машка!

— Машка! — Я схватил ее за руки. — Ты?

Она перестала вопить. Какое-то время — мне показалось, очень долго, хотя и нескольких секунд, возможно, не прошло она глядела на меня совершенно ошалело, будто не узнавая.

— Петька… — пробормотала она наконец. — Он велел мне прыгать…

— Ковач?

— Да.

— А сам он где?

— Он велел мне бежать подальше. Сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась, но при этом на шоссе не показывалась… Кажется, они хотят его убить…

— Те, кто тебя похитил?

— Да… Их главный… Он крикнул, чтобы они в него не стреляли… Никаких огнестрельных ранений, все должно вы глядеть несчастным случаем…

— Погоди, — сказал я. — Сиди тут.

— Постой, ты куда?..

Но я уже опять карабкался наверх. Добравшись до рельса, я ухватился за него, подтянулся, выглянул на шоссе… и заорал от ужаса.

По шоссе ровным шагом шел Ковач, а на него несся могучий джип машкиных похитителей — тот самый «форд эксплоер».

Джип был метрах в двадцати, когда Ковач остановился и повернулся к нему лицом. Я замер. У джипа включились слепящие фары дальнего света, и в этом свете, бьющем по глазам, огромный силуэт Ковача будто растаял и превратился в черную ниточку. Я зажмурился, разжал руки и покатился вниз. Но прежде чем шоссе исчезло из моих глаз, я успел заметить — или мне почудилось? — как джип наехал на эту черную нитку, и его будто рассекло ножом — он начал разваливаться на две половинки…

Машка сразу в меня вцепилась:

— Что там?

— Кажется… — я спохватился, что говорю с закрытыми глазами, и осторожно их открыл. — Кажется, они его задавили…

Ко мне вернулись силы, и я вскочил на ноги.

— Пошли назад! По следам, по которым я пришел! Они сейчас начнут тебя искать, нам надо уйти подальше и добраться до людей…

Внезапно на шоссе грохнул взрыв и вверх взметнулся высокий столб пламени.

Мы оцепенели.

— Они… они раз бились, да? — едва слышно проговорила Машка.

— Кажется, да, — ответил я. — Пошли отсюда.

— А Ковач?

Я немного замялся.

— Он либо жив, либо нет. В любом случае нам здесь делать нечего. Не надо, чтобы милиция задержала нас как свидетелей катастрофы.

Машка поглядела на шоссе, над которым тускнели последние отсветы пламени догорающего джипа, и отвернулась:

— Пошли.

Мы побрели назад, через перелесок.

— Что с тобой было? — спросил я. — Как Ковач тебя нашел?

— Я не знаю, — ответила она. — Меня запихнули в машину и сразу бросили на пол. Я не видела, куда мы едем, и меня никто не видел. По-моему, мы долго кружили по городу: они проверяли, нет ли за нами погони. Но в конце концов, мы выехали на окружную дорогу. По рекламе, мелькнувшей при повороте, я поняла, что мы сворачиваем на западное шоссе. И тогда начались странности…

— Какие?

— Машина резко затормозила, а те трое, что меня похитили, заорали от испуга. Они смотрели вперед, уже не обращая на меня внимание, и я решилась немного приподняться. При сев на полу, я увидела в просвет между спинками передних сидений, что на лобовом стекле распластался огромный черный ворон, закрыв обзор водителю… А тот весь белый был. Другой выхватил пистолет. Тогда третий, раскосый такой, толкнул его под руку и гаркнул: «Ты что, спятил, из-за какой-то птицы машину калечить?» Водитель скинул скорость. Ворон, словно нехотя, отлип от лобового стекла и резко взлетел вверх. Водитель опять прибавил скорости — и сразу же притормозил, увидев, что ворон опять пикирует на лобовое стекло. «Да что ему надо? — возмутился тот, который хотел стрелять. — Откуда он взялся, этот псих?» «Псих, он псих и есть, — сказал раскосый. — Сейчас в лепешку разобьется при столкновении! Не сбрасывай скорость, а наоборот, прибавь!» Водитель и прибавил. Ворон ударился в стекло с таким глухим стуком, что меня жуть взяла.

Машка прижала руки к груди, вспоминая произошедшее.

— Только он не расшибся и не размазался по стеклу, этот ворон, он был жив и глаза у него были разумнее некуда! В общем, водителю все равно пришлось затормозить. «Опоздаем», — сказал он. «Опоздаем — подождут», — ответил раскосый, который запретил стрелять. Похоже, он у них главный. Джип остановился, раскосый открыл дверцу и вылез. Он хотел схватить ворона, но тот опять взлетел. Тогда раскосый вернулся в машину, и джип опять поехал, но не быстро: ворон хоть больше на стекло и не кидался, но все время кружил рядом и как будто примеривался, чтобы кинуться. Мы про ехали эстакаду, потом эту насыпь, и впереди, на небольшой стоянке, показалась другая машина. Она мигнула фарами, и наш джип мигнул в ответ. Ворон в этот момент как будто исчез. Мы остановились недалеко от той машины, раскосый схватил меня и выволок наружу. «Выходим, — сказал, — пересадка». И только мы выбрались из джипа, появился Ковач. Он вырвал меня у похитителей, толкнул и крикнул: «Беги! Прыгай через рельс!» Я побежала. А когда оглянулась, увидела, что Ковач взял джип за передок, приподнял и развернул на шоссе так, чтобы он и второй машине перегородил дорогу, и сам не мог быстро развернуться и погнаться за мной. Потом Ковач тоже побежал, а из той, другой машины закричали: «Да мочите вы его, дураки! Только не стреляйте, не стреляйте!..» Я прыгнула через рельс и скатилась прямо на тебя. А ты что видел?

Мы уже вышли из лесочка и двигались по полю. Огни домишек Коржеева были совсем близко. Но мы его обошли стороной, спустились на реку и по льду пошли к нашему берегу.

— Сам не разберусь, что я видел, — сказал я. — Что-то… да, что-то очень непонятное. Главное, ты цела.

— А Ковач? Он погиб?

— Понятия не имею, — хмуро ответил я.

В тот момент я был уверен, что да, Ковач погиб, но мне не хотелось расстраивать Машку. Она и так много перенесла. И, честно говоря, у меня просто язык не поворачивался сказать вслух, что он погиб. А еще я припоминал этот странный момент, когда мне почудилось, будто джип, налетев на Ковача, оказался разрезан на две части… И я сказал:

— Я сорвался вниз за секунду до того, как джип на него наехал. Мне показалось, Ковач успел отскочить, но точно сказать не берусь. Завтра узнаем.

— Завтра?.. Да я сегодня не усну! Интересно, сколько времени прошло? Родители наверняка уже волнуются и ищут меня… Как, по-твоему, им надо поаккуратней рассказать о том, что случилось, или все, как есть?

— Скажи просто, что тебя пытались похитить, но ты вырвалась и убежала, — посоветовал я. — Даже твоим предкам лучше не знать, что в сгоревшем джипе были твои похитители. Во первых, их удар хватит от одной мысли, что ты могла сгореть вместе с ними. А во-вторых, твой отец…

Договорить я не успел. Мы как раз перешли реку, поднялись по протоптанной тропинке на пустырь, а на пустыре…

— Ковач! — завопили мы.

Он стоял и ждал нас.

Мы с Машкой подбежали к нему.

— Ура! — сказал я. — Ты не погиб!

Он смотрел на нас своим ничего не выражающим взглядом.

— Погиб? — переспросил он. — Почему я должен был погибнуть?

— Но я же видел, как они наехали на тебя…

— Не наехали, — сказал он. — Не успели. Их занесло на скользкой дороге, и они вылетели под откос, за секунду до того, как меня сбить. Взрыв слышали? Пламя видели?

— Да, — закивали мы.

— Вот так. — Он кивнул. — А я успел отскочить. — И указал в сторону города: — Пошли.

Мы встали по бокам от него и зашагали. Теперь я спокойно, без напряга, двигался с ним вровень. Казалось, его скорость не поменялась, а шаги были такими же размеренными и широкими.

— А кто был во второй машине? — спросила Машка.

— Это мы еще выясним, — спокойно сказал Ковач. — А родителям надо обязательно сказать, что тебя пытались похитить. — И что ты меня отбил?

— Скажи. Но не все. Только то, что я оказался рядом. Про схватку с бандитами на шоссе и про аварию говорить не надо. Иначе всякое может выйти. Милиция будет выяснять, почему сгорел джип и три человека погибли. Мне совсем не хочется давать показания. А сказать милиции, что я хорошо запомнил тех, кто пытался тебя увезти, и всегда смогу их опознать — это я готов.

— Но кого же ты будешь опознавать, если они уже… — начал я.

— … мертвы? — договорил он за меня. — Это неважно. Главное, чтобы знали, что я видел их лица.

— Зачем?

— Чтобы комбинат не остановили. Сталь должна идти. Всегда должна идти сталь и всегда мартены должны работать.

Я не очень понял, как все это увязывается вместе, одно с другим, но решил не уточнять.

— А про тебя, — он повернулся ко мне, — мы будем молчать.

Как будто тебя и не было.

— Почему? — спросил я.

Он только слегка пожал плечами, даже не пожал, а лишь шевельнул: мол, к чему задавать глупые вопросы, когда и так все понятно.

— Ты ведь тоже получаешься свидетель, — догадалась Машка. — А бандиты из другой, уехавшей машины могут мстить за тех, которые погибли. Они начнут тебя трясти, и милиция тоже — всем будет интересно узнать, что произошло, а заодно и проверить, совпадают ли твои рассказы с нашими… Ну мне-то рассказывать нечего, — добавила она другим тоном, многозначительным. — Я просто ничего не помню от испуга.

— Правильно! — И Ковач приказал мне: — Беги домой.

Я побежал в одну сторону от перекрестка, до которого мы дошли, а они повернули в другую. Когда я оглянулся, они миновали уличный фонарь и словно сгинули во тьме.

История с Машкиным похищением наделала много шуму. Директор написал заявление в милицию, обратился в прокуратуру, требуя серьезного расследования и поимки виновных, а для своей семьи завел охрану. Наняли охрану для себя и семей и его зам, и главный инженер комбината. Теперь, когда мы с Машкой встречались во время «собачьих» прогулок, в некотором отдалении от нее маячили два мордоворота, и оба держали свои правые руки как бы слегка спрятанными за пазухи — готовы были в любой момент вы хватить пистолеты.

Машка рассказала мне, что у ее отца был долгий разговор с Ковачем, но о чем, она не знает. Кажется, отец благодарил Ковача как мог. а Ковач хмуро отнекивался что, мол, он все-таки недоглядел не вмешался заранее, чтобы вообще никаких историй не было.

— Интересно, что он имел в виду? — сказала Машка.

Я только пожал плечами, хотя я-то знал. Я навестил Ковача на следующий день, и он еще раз строго повторил мне, чтобы я держал язык за зубами.

— А если будут проблемы, — сказал он, — ищи меня в цехе. Я в основном буду теперь там. Но лучше не вертись около меня. Любой человек, с которым я слишком часто буду общаться, может сейчас попасть на заметку. Не хватало мне еще и тебя отбивать у бандитов.

Я понял, и в те дни с Ковачем мы виделись очень мало. К тому же в школе пошла такая запарка, что бегать в цех к отцу я почти не мог.

Яков Никодимович ходил по школе хмурый и задумчивый.

Иногда он рассеянно кивал мне — мол, ищу и стараюсь, но что ему удается отыскивать, я не знал. Наверное, особых успехов у него пока не было.

Еще Машка рассказала, что следователи долго беседовали с ней, показали ей кучу фотографий, но она сказала, что никого не узнает, хотя лица ее похитителей, погибших в джипе, и мелькнули среди фотографий.

Связь с разбившимся джипом все-таки установили, но объяснили ее по-своему. Вот статейка из местной газеты, которую я вырезал и сохранил — одна из многих статей, появившихся на эту тему:

«… Джип „форд эксплоер“ врезался в дорожное заграждение, а потом слетел с откоса с такой силой, что казалось, будто его разрубили пополам. Погибшие были опознаны как Владимир Чохин, Леонид Беспалов и Николай Мытный, криминальные „авторитеты“, известные под кличками соответственно Кореец, Гильза и Бегемот. По имеющимся в картотеке фотографиям их опознал сталевар Александр Ковач, незадолго до автокатастрофы отбивший у них дочку генерального директора металлургического комбината Машу Сапакову, которую они пытались похитить. У людей, не знающих Ковача, может возникнуть вопрос, как он сумел в одиночку справиться с тремя матерыми бандитами. Однако те, кто его знает, этому не удивляются. Проработав на металлургическом комбинате совсем недолго, он успел стать легендой из-за фантастической силы и ловкости. Однажды на виду у многих свидетелей он поднял стальную болванку весом в полторы сотни килограммов и пронес ее несколько шагов. Словом, это тот случай, когда даже нескольким вооруженным людям лучше не попадаться на пути у разъяренного силача.

Милиция считает, что картина произошедшего вполне ясна. Увидев, что похищение не удалось, и боясь, что сейчас поступит сигнал в милицию и за ними начнется погоня, похитители помчались прочь из города. В темноте и на скользкой дороге они не справились с управлением, их сперва развернуло, а потом выбросило через заградительный рельс. Произошло это сразу после эстакады, где откос дорожной насыпи очень высок, и шансов выжить у них практически не было. Машину, как уже отмечено, разорвало на куски.

В этом деле остаются неясности. Кому нужно было похищать дочь генерального директора? Чего добивались бандиты? Сам Сапаков отмалчивается. Однако он намекнул, что, скорее всего, это была попытка либо мести, либо шантажа, и связано это с борьбой за металлургический комбинат, которая сейчас уже принимает угрожающие размеры. Одно то, что теперь все руководство комбината и члены их семей живут под круглосуточной охраной, говорит о многом.

Есть также интересные показания самого Ковача. Он утверждает, что неподалеку от того места, где попытались схватить Машу Сапакову, стоял еще один автомобиль, и было впечатление, будто люди, находящиеся в нем, наблюдают за похищением. Ковач не берется утверждать этого наверняка, потому что люди во втором автомобиле ни во что не вмешивались и никак не про являли своего отношения к происходящему, однако говорит, что хорошо запомнил их лица и при случае сумеет их опознать.

В связи с этим милиция обращается к жителям города: если кто-то в момент похищения находился рядом в машине и не решился вмешаться из страха перед вооруженными бандитами, просьба связаться со следователем Александровной Ольгой Павловной по телефону 31-51-64 или сообщите о себе дежурному по телефону городского РУБОП 31-87-25. Наказания не последует, вам будет гарантирована полная анонимность, а ваши показания могут оказаться очень важными.

По нашей просьбе происшествие откомментировал заместитель начальника городского РУБОП подполковник САВЕЛЬЕВ ОЛЕГ АРХИПОВИЧ. Он сказал:

— То, что Чохин, Беспалов и Мытный выполняли чей-то заказ, — вне всяких сомнений. Хотя они и считаются „авторитетами“ и имеют определенный вес в нашей области, у них нет ни каких оснований претендовать на огромный металлургический комбинат. А конечная цель этого неудавшегося похищения напугать генерального директора Сапакова похищением его дочери, чтобы он принял условия банкротства либо акционирования комбината, которые ему сейчас навязывают.

Конечно, нельзя исключать версию, что Марию Сапакову пытались похитить ради выкупа, но тогда остается вопрос, почему это похищение совпало по времени с пиком борьбы за обладание комбинатом.

Еще месяц назад судьба комбината представлялась более или менее определенной. Все шло к тому, что и госзаказ, за который комбинат ухватился как за последнюю соломинку, его не спасет. А это значило, что кредиторы добьются объявления комбината банкротом и введения внешнего управления, чтобы потом, когда комбинат выставят на торги, приобрести его по бросовой цене. Солидные люди отлично понимают, что комбинат, даже в нынешнем его состоянии, это колоссальные возможности и колоссальные доходы. На самом деле нужно приложить совсем немного усилий, что бы комбинат вновь стал прибыльным предприятием и его продукция продавалась не только внутри страны, но и за рубежом. Нынешнее отчаянное положение комбината — это скорее видимость, положение, искусственно созданное, чем по-настоящему безнадежное.

Однако после удачного выполнения госзаказа и получения нового госзаказа, еще более масштабного и перспективного, ситуация изменилась. Комбинат начал расплачиваться с внешними долгами, гасить долги по зарплате, и теперь его вряд ли признают банкротом. Может возникнуть долгая, на несколько лет, судебная тяжба, весьма выгодная для комбината, так как за это время предприятие окончательно встанет на ноги. Но в то же время стало ясно, какой лакомый кусок представляет собой комбинат, и, конечно, у еще большего числа „олигархов“ должно появиться желание его заполучить. В ситуации, когда через суды вряд ли чего-то можно добиться (во всяком случае, в обозримые сроки), они вполне могли решиться на запугивание и бандитские „наезды“, чтобы разрубить узел одним махом. Да, „олигархи“ наверняка обратились к помощи организованной преступности, а это уже наша компетенция, и мы будем заниматься расследованием всех обстоятельств этого дела.

Вы спрашиваете, кто конкретно может стоять за неудавшимся покушением? Ответить на этот вопрос я не могу. Напоминаю только, что большинство прошлых долгов комбината было приобретено по дешевке, и, как утверждает его руководство, приобретено мошенническим способом компанией „МЭЛКС“, которая и выступает с основными претензиями. Это одна из компаний Варравина. Вы знаете, что Варравин уже завладел целым рядом прибыльных предприятий по всей России, и не исключено, что он хочет стать владельцем металлургического комбината. Сапаков и другие руководители комбината утверждают, что часть этих так называемых долгов вообще не долги, а обязательства по взаиморасчетам и по бартеру, которые гасились и гасятся в положенном порядке. Руководство также утверждает, что представители и подставные лица Варравина тормозят и срывают одобренную правительством схему акционирования комбината, при которой доход будут иметь все его работники и лица, действительно вложившиеся в производство. А всяким „жучкам“, которые, пользуясь положением акционеров и совладельцев, станут расплачиваться с комбинатом за сталь по смешным ценам, продавая ее на экспорт в десять раз дороже и кладя разницу себе в карман места не будет. Должен заметить, что из интереса Варравина к комбинату делать выводы о том, что он готов и к криминальным методам борьбы за него, нельзя. Повторяю, прорабатываются абсолютно все версии. Добавлю: вполне вероятно, что Александр Ковач видел машину представителей „заказчика“, наблюдавших, как Чохин, Беспалов и Мытный справятся с похищением. Больше я ничего сказать не могу.

Ситуацию вокруг комбината прокомментировал также известный специалист, доктор экономических наук ГОРЧАКОВ ВЛАДИМИР ВЛАДИЛЕНОВИЧ…»