Небольшой поезд съемочной группы стоял посреди грузовой станции, белый, залепленный только что выпавшим мокрым снегом — платформа для «лихтвагена», дающего электроэнергию, два купейных и вагон-ресторан.

Переступая через рельсы, Денисов напрямую прошел к составу; Антон Сабодаш двинулся следом — грузный, почти двухметрового роста, в кителе, ежесекундно готовом лопнуть. Между вагонами киностудии и площадкой, где остановился милицейский «газик», пролегал десяток подъездных путей.

— По-моему, нас встречают.

Денисов еще издали увидел рядом с «лихтвагеном» на платформе бритоголового плотного человека без головного убора, в стеганом халате-чапане; он словно кого-то ждал. Заметив сотрудников милиции, бритоголовый затушил сигарету, скрылся в вагоне.

По небу ползла темная, грозового вида туча. Был последний день марта.

— Ты видел когда-нибудь его? — спросил Сабодаш.

— Сабира Жанзакова?

— Да.

— Только по телевизору.

— А здесь, на съемках?

— Один раз.

Туча нависла над самой станцией. С минуты на минуту снег мог возобновиться.

У «лихтвагена» снова появился бритоголовый в чапане — видимо, он выполнял функции дозорного: с платформы было хорошо видно всякого, кто направлялся к составу.

— И то издали, — уточнил Денисов, — когда они первый раз приезжали. С режиссером.

— Вот он, кстати.

У вагона показался режиссер — сухощавый человек в дубленке, в жокейской шапочке с козырьком, в белых туфлях. По виду ему можно было дать не меньше сорока; на грубом, с красноватыми пятнами лице бросалась в глаза аккуратная, профессорским клинышком бородка. Шапочка была ему явно мала.

— Сухарев Геннадий Петрович. — Он пожал каждому руку.

— Дежурный. Капитан Сабодаш.

— Денисов, старший оперуполномоченный.

— Так и не появился? — спросил Сабодаш. Режиссер качнул головой.

— Никаких известий.

— Может, к вечеру даст знать о себе…

Ответ Сухарева заставил задуматься:

— Живые рано или поздно объявляются.

Антон насторожился:

— Считаете, с ним что-то серьезное?

— «Я — не сторож брату моему», — процитировал Сухарев. — Скоро сутки, как Жанзакова нет. Можно все предполагать. Прошу.

В тамбуре тянулись провода. Многожильный кабель уходил от «лихтвагена» в купе проводников.

— У нас здесь везде электропроводка, — предупредил Сухарев. — Аккуратнее.

Вдоль коридора тоже был пущен кабель. Актеров нигде видно не было, но когда Денисов и Сабодаш проходили вслед за режиссером по составу, в купе, за закрытыми дверями, чувствовалась жизнь, слышались негромкие голоса.

Середину вагона использовали как павильон — одна из внутренних перегородок была удалена, здесь готовились к съемкам; оператор-постановщик — молодой, крупных форм бородач — возился с камерой.

Помещение, высвобожденное для разговора с сотрудниками милиции, оказалось в соседнем вагоне. Раньше, видимо, его занимали гримеры и художники. На столе в беспорядке были разбросаны краски, цветные лоскуты.

— Садитесь. — Сухарев не предложил раздеться, сам тоже остался в дубленке, в шапочке.

— Вы давно знакомы? — Антон занял место у окна, приготовился записывать, Сухарев и Денисов сели друг против друга ближе к дверям.

— Лет восемь. С тех пор, как стал снимать на «Таджик-фильме».

— Дружите?

Сухарев пожал плечами: — Иногда бывали вместе довольно часто. Иногда не виделись подолгу. Последние годы чаще встречались в Москве, чем в Душанбе. Сабир много ездил. По Союзу и за рубеж.

— Это не первая ваша с ним работа?

— Первая.

— Сколько лет Жанзакову?

— Тридцать пять.

— Холост?

— Женат. Недавно звонила его жена. Она в Мурманске на съемках.

— Вы ей сообщили?

— Терезу я хорошо знаю, — Сухарев потеребил бородку. — Если с Сабиром что-то случилось, она не простит лжи.

Сабодаш задумался.

— Как вы узнали о том, что он исчез? Съемки у вас с девяти?

— Да. Просто не пришел на съемочную площадку. Я послал к нему ассистента. Тот вернулся, сказал, что Сабира в купе нет.

— Жанзаков живет не в гостинице?

— В поезде. У нас несколько свободных купе.

— Вся группа размещена в составе?

— В гостинице тоже. — Режиссер отвечал сухо, почти официально. — В вагонах в основном те, кто приехал со съемочной группой, из Душанбе. Администрация, осветительный цех.

— Жанзаков просил перевести его в гостиницу?

— Никогда.

— Вы не предполагаете, что могло произойти что-то экстраординарное? Неожиданный выезд, срочная телеграмма…

— Сабир поставил бы меня в известность.

— Заболел, попал в больницу…

— Директор картины связался с бюро несчастных случаев. Обзвонил общих знакомых. Отпадает. — Сухарев предусмотрел все варианты.

— Что можно сказать о Жанзакове как о человеке?

Режиссер задумался.

— Общителен. Много читает. Трудно дать однозначную характеристику. Горяч.

— А как актер? — Антон исчерпал первый, самый общий круг вопросов.

Режиссер посмотрел на часы.

— Талантливый художник. Профессиональный мастер, — подбор фраз получался знакомым. — Помогал более молодым коллегам найти себя в искусстве. Хороший товарищ.

Сухарев поднялся, несколькими скупыми движениями навел порядок на столе, сбросил лоскуты, убрал акварели в коробку.

Денисов взглянул в окно, там, казалось, еще больше поскучнело. Наступал его час: Антон уступал ему — оперуполномоченному — место действия.

— Что за фильм вы снимаете?

Сухарев обернулся.

— Это детектив. Убийство. Преступление совершается, когда состав отходит от московского перрона. С прибытием в промежуточный пункт через сутки убийца будет найден.

— Съемки не в павильоне?

— Мы сознательно от него отказались. Три месяца едем эти двадцать четыре часа… — Заговорив о фильме, Сухарев на короткое время оживился, грубоватое лицо его смягчилось. — Все снимаем в движении. Хотя зритель, возможно, этого и не оценит. По восемь — десять часов накатываем за смену. Под вечер все вокруг начинает плыть. Стены и пол. Настоящая морская болезнь.

— Жанзаков? Он в главной роли?

— Не в главной, но в достаточно важной. Он занят в течение всего фильма. Во всех трех сериях.

— Отрицательный герой?

— По ходу действия зрители видят в нем уголовника. В действительности он играет бывшего спортсмена, переживающего личный кризис. Роль, требующая большого актера.

Денисов почувствовал что-то едва уловимое в конструкции фразы.

— У вас есть претензии к работе Жанзакова?

— Это его примерно тридцатый фильм. — Сухарев ушел от прямого ответа. — В последнее время Сабир снимался особенно часто. Кроме того, он сам — режиссер.

В купе постучали.

— Извините! — В двери показался молодой великан-бородач — оператор-постановщик. — Геннадий Петрович! Все готово. Сейчас подцепят локомотив. Может, вначале порепетировать?

Сухарев кивнул:

— Я скоро буду… — Режиссер наконец стянул дубленку, шапочку не снял. Теперь он походил на жокея-любителя. — Вы хотели о чем-то еще спросить?

— Были случаи, когда Жанзаков оставлял группу?

— Два раза. В январе и в феврале. Ездил к старикам в Душанбе.

— Может, он и сейчас там?

— Я дал телеграмму с оплаченным ответом. Домой он не приезжал. И потом, Сабир всегда предупреждал об отъезде.

— Съемки идут к концу? Какие у вас планы?

— Завтра и послезавтра даем людям отдохнуть. С понедельника снимаем финальную сцену. Задействована вся группа. Актеры уже начинают съезжаться. Так что… — Он скрипнул зубами.

— С утра сегодня тоже шли съемки?

— До обеда. Затем сделали перерыв, сначала ждали вас, потом — локомотив.

— Обычно далеко вас увозят?

— Насколько свободны пути. До Белых Столбов. Иногда до Каширы… Ну и погода!

В купе стало совсем темно. С минуты на минуту должен был пойти снег.

Впереди, за вагонами, коротко громыхнула автосцепка — характерный металлический звук пробежал в конец состава. Локомотив подцепили.

— Приготовиться… — послышалось из динамика в коридоре.

— Жанзаков должен был сниматься сегодня? — спросил еще Денисов.

— Маленький кусочек, — Сухарев снова взглянул на часы. — Мы сейчас доснимаем крупные планы. В принципе, Сабира можно было отпустить.

— До понедельника?

— Да, на эти три дня.

Едва ощутимое напряжение металла в вагоне показало, что поезд двинулся. Через секунду это стало заметным: поплыла за окном крыша пакгауза, в обиходе — «Вторые-Третьи весы», дореволюционный с кирпичными брандмауэрами склад — память бывшей Даниловской мануфактуры.

Локомотив правил на второй главный путь.

— Мы хотели бы осмотреть купе, которое занимал Жанзаков. Это возможно?

— Но только вечером, — режиссер взялся за ручку двери. — Kyпe под пломбой. Ассистент по реквизиту держит там пиротехнику. Сейчас он в отделении дороги. Еще вопросы?

— Приходили к нему сюда друзья? Знакомые?

— Были. Я видел. Но кто они? Сабир не всегда знакомил.

— Мужчины?

— И женщины тоже. Я дам один телефон.

— Вы по нему звонили?

— Это подруга Терезы. Она сама сообщит, если что-то будет известно. Сабир и Тереза держат через нее связь.

— Гости наведывались к нему часто?

— Я видел раза три-четыре.

— Актеры? Не помните?

— Нет, по-моему… — Он поморщился, подбирая оттенки. — Осталось впечатление чего-то экзотического.

— От одежд?

— Трудно сказать. В целом. Общее впечатление. — Сухарев поглядывал на небо, на грузовой двор, ненастье за окном могло осложнить съемку.

— Мы хотели бы переговорить с актерами. Может, известно, где Жанзаков предполагал провести вечер…

— Я подошлю свободных от съемки.

Сухарев вышел.

— И суток не прошло, — Сабодаш достал «Беломор». — А они сразу во все колокола!

Денисов не ответил.

Реакция Антона была лакмусовой бумажкой, которая ни разу еще не подвела. Только результат — увы — всегда был с обратным знаком.

Снимали до Белых Столбов.

При возвращении съемки перенесли в вагон, где ехали Денисов и Сабодаш: движение в противоположном направлении требовало изменений. Для этого существовали купе-дублеры.

— Внимание! Приготовиться… — Снова объявили по составу.

За окнами тянулась лесопосадка, пустыри отошли на задний план. Невысокие тополя вдоль линии росли, казалось, словно посаженные вверх короткими пузыристыми корнями.

Денисову удалось по рации связаться с отделом:

— Что-нибудь новое? Прием…

— Новостей нет. «Не задерживался, не доставлялся. Не значится. Неопознанных трупов по городу нет».

— Держи на контроле. Что Душанбе?

— Обещали связаться с родителями.

— Звонков много?

— Насчет Жанзакова? Пока нет.

«Самые крупные маховики: Министерство культуры, Союз кинематографистов, Госкино — пока не приведены в действие, — подумал Денисов. — До понедельника, по крайней мере, есть время».

— Водную милицию запрашивал?

— Купальный сезон, по-моему, не начинался, Денис, — заметил помощник.

— Мог и начаться. «Воздушку»?

— Сейчас запрошу. Конец связи!

Снег все же пошел — крупный, вперемешку с дождем. За окном прояснилось.

Свидетельства актеров, участников группы, оказались одинаковыми: «нет,» «не предполагаю», «думаю, к понедельнику будет на съемках…».

Антон повеселел: главный его тезис получал подтверждение:

— Суток не прошло! А они сразу — во все колокола…

Денисов вышел в коридор. В купе, переоборудованном для съемок, происходило действо: актрисы, обе в форме проводниц МПС, быстро просматривали расшитую квадратами «кассу» с билетами. По сценарию, понял Денисов, требовалось найти билеты свидетелей или подозреваемых, ехавших вместе с убийцей.

Из купе в коридор падал серебристый свет. Несколько раз в проеме появлялась жокейская шапочка режиссера.

Сухарев нервничал: Денисову то и дело было слышно его приглушенное, почти шепотом:

— Так не пойдет! Не пойдет! Поймите! Это не школьная сцена!

Напротив в нерабочем тамбуре несколько актеров расспрашивали о чем-то незнакомого старшего лейтенанта милиции. Присмотревшись, Денисов понял, что это тоже актер: вокруг него хлопотала гримерша — маленькая, с узким скуластым лицом.

«На роли оперуполномоченного, раскрывающего убийство, — подумал Денисов. — Но почему в форме?»

Заметив Денисова и его интерес, старший лейтенант тоже внимательно взглянул на него, одернул новый, с иголочки, китель.

— Внимание! — раздалось на площадке. — Мотор!

Прозвучал хлопок. Чей-то голос невнятно произнес номер кадра.

«В чем, собственно, дело… — Денисов и сам не мог объяснить, что его беспокоило. — Вчера Жанзаков был на съемках. Знает, что сегодня, группа практически может обойтись без него. Что остается?»

Он вдруг понял: «Тревога режиссера. Сухарев знает больше, чем говорит. Потому и бьет в большие колокола!»

Он вернулся в купе.

Скуластая маленькая гримерша рассказывала:

— …Везде его узнают. Останавливают. Простые люди. Особенно ребята. Пэтэушники. Молодежи нравятся мужские качества. И женщины подходят.

— В последнее время с кем вы его видели? Не вспомните?

— Он очень общителен. Вы знакомы с ним?

— Нет.

— После «Подозревается в невиновности» милиция в нем вообще души не чает. Он сыграл там оперуполномоченного Кремера.

— Я имею в виду из тех, кто приезжал в поезд.

Актриса была, знакомая по режиссерским курсам. Еще высокий красивый актер. Кореец.

— Фамилий не помните? — Антон вел тщательно записи.

— По-моему, она снималась на «Узбекфильме».

— Молодая?

— Двадцать с небольшим. Может, чуточку старше.

— Если вспомните фамилию, позвоните, пожалуйста, в вокзальную милицию. Вот телефон…

— Обязательно. Молодая, но уже популярная актриса. По-моему, она снималась в «Прощай, зелень лета!» или в «Семейных тайнах» Валерия Ахадова…

— Еще… Люди подходят совершенно разные. Как-то с час или больше ждала женщина. Недели две назад…

— Азиатка?

Денисов присел сбоку от гримерши, чуть сзади. На фоне окна ему были видны ее черные жесткие прядки, часть крутой, как яблоко, скулы.

— Русская. В возрасте Сабира. Может, украинка… — Вопрос Денисова почему-то ее встревожил. — Я еще спросила: «Что-нибудь передать?» — «Спасибо, не надо…» Я, пожалуй, пойду… — Гримерша так и ушла, обеспокоенная.

Ее сменил актер в милицейской форме, которого Денисов видел в тамбуре.

— Я, наверное, последний, кто был с ним… — старший лейтенант достал платок. — Уф! Словно кирпичи носил…

Антон дал ему отдышаться.

— Вы вместе возвращались со съемок?

— Вчера… — актер вытер разгоряченное лицо.

— Расскажите подробнее.

— Весь день снимали. Привезли в Барыбино. На обратном пути ни мне, ни ему не работать. Пересели в электричку, чтоб быстрее. Приехали в Москву. Все.

В дороге разговаривали?

Нет, по-моему. Я больше дремал. Не высыпаюсь. Маленький ребенок… — Актер улыбнулся: упреки режиссера, незадачи — все позади, — они не испортили ему настроения, не мешали жить. — Не спим. По очереди дежурим с женой.

— Так ни о чем и не говорили? Вспомните.

— Да нет.

— Вы расстались на вокзале?

— Получилось, что мы виделись дважды. С электрички я сразу поехал на «Добрынинскую», в универмаг. Оттуда в магазин. На обратном пути снова встретил Сабира.

— В метро?

— Да, здесь, у вокзала. Он как раз спустился с эскалатора, а мне делать пересадку на радиальную линию.

— Много времени прошло после того, как вы расстались?

— С час. Было уже часов восемь.

— Потом?

— А Жанзаков?

— К переходу, против телеграфа.

— Он не сказал, куда собирается?

— Нет. Я и не спрашивал.

— Простились как обычно?

— «До завтра».

— И он?

— Тоже — «до завтра!».

— Ничего не заметили? Может, смену настроения?

Актер подумал:

— Да нет. Устал — это точно. Но ведь весь день работали!

— Как вы думаете, — спросил Антон, — где мог находиться Жанзаков этот час, пока вы ездили в универмаг? К себе он пойти сразу не мог — поезд киностудии был еще в пути… И никуда не уехал — через час вы встретились там же, где расстались. В метро, рядом с вокзалом.

— Понятия не имею, — он не дал себе труда подумать. — Устал.

Поезд заметно покачивало.

На промелькнувшем путепроводе сверкнула гирлянда электролампочек: в честь прошедших торжеств дорога была празднично иллюминирована. С фарфоровых изоляторов подвески, как во время дождя, стекала вода.

— Куда Жанзаков пошел, когда вы расстались? — Денисов оторвал взгляд от окна. — Влево от перрона? Вправо?

— Вправо.

«Кожевническая улица… — подумал Денисов. — Сберкасса. Цепь маленьких магазинов. Мастерская, кулинария. Юридическая консультация…»

— Из близких друзей Жанзакова вы кого-нибудь знаете? — Сабодаш закончил писать короткое объяснение, подвинул актеру, тот подписал не читая.

— Я учился вместе с его женой. С Терезой. — Он хотел помочь, но не знал чем. — Тогда они еще не были знакомы. Интересная актриса. Пророчили большое будущее…

В окне показались многоэтажные разнокалиберные здания. Поезд шел по Москве, скорость его резко упала.

— Жена Жанзакова еще в Мурманске?

— Завтра ночным рейсом прилетает в Шереметьево. Режиссер дал телеграмму.

— А съемки?

— Они у нее заканчиваются.

Состав неожиданно остановился. Недалеко от вокзала, у одного из безликих многоэтажных домов. В окнах показались люди. На последнем этаже несколько мужчин — без пиджаков, прямо от стола — вышли на балкон взглянуть на укороченный поезд.

— У вас сложная роль?

— Моя роль? — актер смутился. — Как играть! Геннадий Петрович помешан на сверхзадачах. Конечно, он не единственный, сейчас всех это волнует. И чтоб социально остро. Я так понимаю: детектив — это не только про то, кто убил. Это срез социальной жизни на момент преступления. Состояние общества.

Объяснение ничего не дало.

Состав тронулся. Один из стоявших на балконе помахал вниз рукой, вернулся в комнату. В окне квартиры светился экран телевизора.

«Все необычным образом связано, — подумал Денисов. — Кто-то из этих мужчин вчера на улице Горького мог случайно оказаться рядом с Жанзаковым, а до этого в метро в час «пик» стоял рядом со мной или Антоном… А однажды увидит фильм, который вот здесь, сейчас снимают под этим балконом. Мы даже не представляем, как тесно все связаны друг с другом…»

К Жукову мосту ползли медленно — в сгустившихся сумерках, узким коридором между двумя двигавшимися по обе стороны состава электропоездами…

Впереди, наконец, показались входные стрелки. Вокзал выступал освещенной громадой центрального зала, вместившего затейливые постройки начала века и снаружи стилизованного под них. Сбоку, по домам, бежала неоновая строчка из тех, что никогда не задевают: «Пользуйтесь безналичным перечислением доходов по вкладам…»

Что она означала?

Денисов и Сабодаш вышли в коридор. Почти весь состав съемочной группы в ожидании высадки выстроился вдоль окон.

Еще издали потянулись платформы с круглыми каплевидными светильниками, с низким, нависшим над перроном небом.

В начале платформы локомотив резко погасил скорость, но это еще не было остановкой. Помощнику машиниста, как водится, дали выйти — чтобы меньше топать пешком к диспетчерской.

Поезд двинулся дальше.

У купе, служившего съемочной площадкой, показалась жокейская шапочка режиссера. Он нашел глазами милицейских.

— В понедельник, к финалу, желательно знать ваш твердый вывод… — Сухарев поправил аккуратный клинышек, делавший его похожим на старорежимного профессора. — Скажите, — он вдруг изменил официальному тону, — может, надо поставить кого-то в известность? Вам могут придать дополнительные силы…

— Госкино? Оно, по-моему, знает… — Антон надулся, усилив давление на швы кителя. — И министерство тоже. Колесо завертелось.

Сухарева кто-то позвал, он отошел. Сквозь строй съемочной группы к Денисову пробилась маленькая скуластая гримерша:

— Вспомнила! — Она рада была помочь. — Женщина, которая спрашивала Сабира!.. У нее варежки домашней вязки, серые. С одним пальцем… В Москве такие не носят!

— Вы больше ничего не знаете о ней?

— Нет. Варежки вот только… Она приезжая. С Севера. Или сибирячка!

В конце почти полукилометровой платформы состав наконец замер.

Денисов и Сабодаш вышли последними. На платформе, рядом с «лихтвагеном», покуривал знакомый уже дозорный. Прощаясь, он кивнул обоим сотрудникам.

— Сбегаю, возьму папирос, — Антон спрыгнул с платформы.

— Аккуратнее…

По соседнему пути двинулся в отстой фирменный «Лотос». Постельное белье в вагонах успели уже снять, на полках виднелись полосатые оболочки матрасов.

Перронное радио объявило посадку на донецкий. Денисов посторонился, пропуская людской поток. Все было новым и в то же время тысячи раз виденным. Матовые круги светильников вдоль платформ казались отверстиями в плотной, спустившейся сверху завесе.

— Товарищ уполномоченный!

Денисов не сразу понял, что обращаются именно к нему, обернулся. В толпе пассажиров мелькнула шапочка режиссера, он возвращался на платформу.

«Сухарев знает больше, чем рассказал. Он знает что-то важное о Жанзакове…» — Денисов не мог заставить себя назвать исчезнувшего актера коротким, но абсолютно чужим именем — Сабир.

Поезд съемочной группы еще стоял. Бритоголовый в чапане у «лихтвагена» внимательно смотрел в их сторону.

— Вот, — Сухарев протянул вырванный из блокнота листок с телефоном. — Чуть не унес с собой… Она училась вместе с Сабиром на режиссерских курсах.

Денисов понял: речь шла об актрисе, приезжавшей к Жанзакову.

— Фамилия ее — Рудь…

— Жанна?

— Вы ее знаете? — Сухарев удивился.

— Я видел дело администратора киногруппы. Он погиб. Жанна снималась у них в картине…

— Лучше, если вы позвоните ей прямо сегодня. По-моему, в воскресенье у нее начинаются съемки на юге. В Молдавии или Закарпатье… Жанна Рудь!

— Добрый вечер, инспектор!

Денисов узнал актрису с трудом. Кокетливая молодая женщина в коротком пальто, в надвинутой на лоб, с опущенными полями шляпе махнула рукой.

— Опоздала?

— Нет-нет.

Жанна назначила встречу на Пушкинской, в самом центре. Вокруг сплоченной группой держались завсегдатаи, демонстрировали «фирму». Трепались. Над подземным переходом несколько легкомысленного вида девиц, покуривая, стряхивали пепел на головы подымавшихся снизу. Два молоденьких солдата, оба в очках, с погонами военных музыкантов, следили за ними округлившимися от смятения чувств глазами.

— Можем немного пройтись. Я изменила средство доставки… — она взяла его под руку. Впереди, давая дорогу, расступились. За время, которое они не виделись, Жанна заметно прибавила в популярности.

— Сабира я отлично знаю, — она повторила то же, что и по телефону. — Вместе учились, снимались. Потом он и Тереза жили у меня с неделю, пока я ездила в Ташкент на фестиваль.

Жанна двинулась против течения, не упуская ни на секунду из вида ни туалеты женщин, ни взгляды мужчин.

— Сейчас Сабир снимается в детективе у Сухарева.

— Вы его тоже знаете?

— Муж подруги… Привет! — Она на ходу кому-то ответила, улыбнулась. — Понятия не имею, кто это был? Но что с Сабиром?

— Никто не знает, где он.

— Давно?

— Со вчерашнего дня…

— Но это смешно! Извините…

— У нас официальное заявление съемочной группы. Скоро начнутся звонки с самого верха. Популярный актер…

Жанна задумалась.

— А что группа?

— Ничего. Или почти ничего.

— Врагов, насколько мне известно, у Сабира нет. По крайней мере, смертельных. Завести их он мог, наконец, в два счета, как и друзей… Но это от темперамента, от воспитания…

— Из какой он семьи?

— В том, что режиссеров и вообще кинематографистов в ней не было, можно не сомневаться. Как и у меня.

Денисов придержал ее за локоть, впереди приближалась пьяная компания. Один из парней — амбал с бараньими глазами — явно искал, кого задеть; актриса решительно рванулась навстречу. Амбал отскочил:

— Дура!

— Одноклеточное! Кретин! — Она явно осталась довольна собой. — Мой папа всю жизнь после войны проработал в охране завода, на самой прозаической должности. Мама — администратором в гостинице. Вахтер и администраторша! А я решила, что буду актрисой. А теперь еще и режиссером. Примерно то же с Сабиром. Вы хорошо представляете себе наши проблемы?

Денисов мог о них только догадываться.

— Вокруг нас люди, появившиеся в кино раньше, чем научились ходить. Их снимали, что называется, еще в колыбели. Даже в этом детективе, у Сухарева. Кто играет малолетних пассажиров поезда? Сын режиссера, старший внук сценариста. Во скольких фильмах дети успевают еще сняться, прежде чем придут поступать во ВГИК или в ГИТИС? В десяти? В тридцати? И конечно же, они будут приняты, потому что окажутся более подготовленными к конкурсу, чем такие, как я или Сабир… — Из-под легкомысленно опущенных полей шляпы на Денисова смотрели

ставшие пронзительно ясными глаза. — Об этом мы с ним часто говорили. У него в семье аналогичная картина. Он рос в путевом поезде. В Ухте. На Севере… Строительно-монтажный поезд.

— Приходилось бывать?

— И не раз.

Поставленные на прикол старые вагоны Денисов представлял хорошо. Между ними натягивали веревки, сушили белье; тамбурные двери летом затягивали простынями от мух. Ладили громоздкие деревянные стремянки с перилами, чтобы малышам и их вечно беременным мамашам легче было взбираться в вагон.

— Отец Сабира был путевым рабочим, закончил курсы бухгалтеров. Мать учительница. Возилась с детьми. Я не думаю, что у вас в роду тоже все сплошь инспектора… — добавила она вдруг.

— Оперуполномоченные.

— Или оперуполномоченные. Но мы можем за себя постоять. В кино мы приходим не потому, что так за нас решили другие. И нас принимают не за успехи наших родителей…

— Жанзаков не говорил, какие у него взаимоотношения с постановщиком?

— С Сухаревым? Весьма неважные. — Она кивнула кому-то весьма холодно. — Но они же помирились. Сухарев просил прощения.

— А причины?

— По-моему, чисто творческая несовместимость. Разные взгляды.

— Сухарев тоже живет в поезде?

— Дома.

— В Москве?

— Он ведь только состоит в штате «Таджикфильма», а постоянное местожительство его здесь, в столице.

— Что все-таки не устраивало режиссера?

— Ему казалось, что Сабир экономит. Играет не на пределе. Не стремится взять высоту.

— Так и было?

— Что вы! Представьте, что такие, как я, как Сабир, а таких большинство, перестанут тянуться, успокоятся! Вокруг каждый год появляются таланты, о которых я говорила. Вундеркинды. Кого бы вы предпочли, став режиссером?

Денисов не ответил.

— Жанзаков много работал?

— Исключительно. В крохотной роли показать себя! Мы говорили об этом, когда в последний раз виделись.

— Я в полном затруднении, — Денисов мягко, в то же время настойчиво оттеснил ее от другой компании, также искавшей ссоры. — Режиссер располагает информацией, которой не спешит поделиться. А может, «ищите женщину»? — Он взглянул на нее внимательно.

— Нет. Не думаю.

— Я знаю, например, что вы приезжали в поезд. Она рассмеялась.

— Да нет. Я с ним не спала. Вы это имеете в виду? Мужья моих подруг для меня не существуют. Кроме того, меня сопровождал мой друг.

— Премьер корейского театра.

— Все-то вы знаете.

— Что можно сказать о личной жизни Жанзакова? О его жене?

— О Терезе? Порядочная, интеллигентная женщина. Способная актриса. У нее отличные данные, школа. Внешность. Она, правда, мало снималась. Первый ее муж работал в ТАССе. Много лет прожила за границей.

— Они развелись?

— Муж ее умер. В одночасье. Какая-то тропическая форма лихорадки. Нам сюда… — Она показала в сторону троллейбусной остановки. — После его смерти Тереза не сразу смогла оправиться. Потом снова стала сниматься. И вот Сабир, человек совершенно иной по опыту прошлой жизни и как актер. Внезапная, совершенно невероятная любовь. Тут нечего сказать.

— Она — его вторая жена?

— Да. О первой я мало знаю. У нее от Сабира дочь. Я знаю, Сабир материально помогает…

— Где она живет?

— В Ухте. Они там и познакомились.

У остановки актриса высвободила руку, посмотрела на часы.

— За мной могут приехать…

Денисов оглянулся: машин рядом не было. Сверху по тротуару катил на скейте мальчик-мулат с пуделем, прижатым к куртке, он кого-то догонял. Сбоку у кабины автомата стояла небольшая очередь.

— А если Сабир не появится совсем? — актриса нашла взглядом его глаза.

Денисов не ответил.

«Месть, ревность… — подумал он. — Известный набор типовых версий. Вечно варьирующий комплект».

— Ваш друг из корейского театра… Он здесь, в Москве?

— Думаете, он приревновал Сабира ко мне? — Жанна засмеялась. — Он в тот же вечер уехал в Алма-Ату…

— Жанна! — из затормозившего рядом «Жигуля» послышалось сразу несколько голосов. — Скорее! — Сзади машину уже подгонял правивший к остановке троллейбус.

— Успеха! Чао! — Она чмокнула Денисова в щеку, побежала к машине.

— Пока.

Актриса не слышала.

Денисов еще постоял. Пора было идти приниматься за дело. «Сыщика кормят ноги…»

По сторонам текла разномастная московская толпа: приезжие — без головных уборов, в пальто; свои — в дубленках, в зимних тяжелых шапках.

На подножке отправляющегося троллейбуса благообразный старичок натужно выпытывал:

— А потом? Заворачивает направо?

— Налево.

— А, налево…

Водитель терпеливо ждал.

— А следующая остановка будет по ту сторону перекрестка?

— По эту.

Наконец старичок оставил подножку; увидев подходивший троллейбус, замахал водителю рукой:

— Одну минуточку!

Денисов повернул вниз, к Центральному телеграфу.

«Зачем Жанзаков приезжал в субботу сюда, на улицу Горького? — Он был рядом с местом, где актера видели в последний раз. — Почему сразу же не поехал сюда, а сначала пошел на Кожевническую?.. Успел сходить к себе, что-то взять?»

Впереди показался Центральный телеграф, всегда привлекающий взгляд — словно построенный из другого — легкого — кирпича, отличающийся от тяжеловесных соседних зданий.

«Заходил ли туда Жанзаков?»

С санкции прокурора можно было проверить, не давал ли актер телеграмм, не отправлял ли бандеролей, ценных писем, но пока в этом не было необходимости.

«В сущности, кроме подозрений режиссера, в коротком заявлении киногруппы ничего нет. Если бы мне сказали, что я буду разыскивать взрослого человека только потому, что ночь он провел вне дома… В то же время: Сухарев не такой человек, чтобы из-за пустяка оповестить милицию, Государственный комитет по кинематографии…»

У входа в телеграф прогуливались южане. Денисов прошел внутрь. В просторном зале стояла аптечная тишина. Несколько человек в центре кого-то ждали.

«Здесь назначают свидания…»

Большинство посетителей толпилось, однако, слева от входа, у кабин переговорного пункта.

«Нет, — подумал Денисов. — Жанзаков приезжал не сюда, не на междугородную. Все переговоры труппа наверняка ведет с переговорного пункта на Дубининской, там ближе».

Он вернулся к подъезду: прямо перед ним был подземный переход, о котором говорил актер, последним видевший Жанзакова.

«И тем не менее Жанзакова интересовал именно этот участок улицы, иначе он бы проехал дальше, шел бы по другой стороне».

Внезапно Денисова осенило.

«Междугородная-автомат!» Она находилась в нескольких десятках метров. На Дубининской автомата нет. Надо заказывать, ждать… Жанзаков мог приехать, чтобы позвонить, а о дальнейшем судить трудно… Мог кого-то встретить, с кем-то познакомиться… След актера терялся от междугородной-автомата.

Как бывало не раз, он сформулировал мысль, которую не боялся огрубить, и, значит, второстепенную.

Главное же, и только еще проясняющееся, следовало некоторое время как бы даже не замечать, тогда хрупкий побег давал неожиданный рост.

Телефон на углу был свободен. Денисов снова увидел мальчика-мулата со скейтом и пуделем, остановившегося на краю тротуара. Он махал рукой блондинке, показавшейся из подъезда.

«Тысячи граней вокруг… — Обостренное внимание, обещавшее точную мысль, всегда начиналось у него с наблюдения над окружающим. — К этому невозможно привыкнуть. Для большинства — абсолютно спокойный мирный вечер, а кому-то кажется, что он ищет убийцу…»

— Мама! Я здесь! — Крик мальчика со скейтом раздался прямо под ухом.

Денисов снял трубку, набрал номер Сабодаша:

— Что у нас?

— Ты далеко?

— На улице Горького.

— Скоро будешь? Приехал ассистент по реквизиту. Можно осмотреть купе Сабира, — Антон уже называл актера по имени. — У тебя что-нибудь есть?

— Трудно сказать. А вообще?

— Звонят, интересуются. Жанзакова многие знают. Особенно после «Подозревается в невиновности».

— Еще?

— Дежурный по управлению звонил начальнику отдела, соединил с генералом. А всему предшествовал, как я и думал, звонок из Госкино в МВД СССР.

Главные маховики, которые, как Денисов надеялся, не будут приведены в действие до понедельника, в последнюю минуту все-таки заработали.

Разговаривая, Денисов оглядел кабину. Внизу, он не сразу заметил, в самом центре Москвы, свернувшись клубком, вздрагивая во сне, спал щенок.

— Все? — закончил Сабодаш.

— Да. Тебе щенка не надо?

— Щенка? Нет… — он подумал. — Другое дело — змею или крокодила. Мои дамы были бы рады… — У Антона было двое детей, обе девочки. — Значит, встречаемся у поезда «Таджикфильма».

— Сюда, — ассистент по реквизиту, хрупкий, с ломающимся юношеским баском, держался с застенчивостью подростка, но, возможно, это было только манерой поведения.

Переступая через тянущиеся от «лихтвагена» провода, Денисов и Сабодаш прошли в конец вагона. Купе Жанзакова находилось рядом с нерабочим тамбуром и туалетом.

— Это вы обнаружили, что он отсутствует? — спросил Антон.

— Да. Несколько раз постучал, сначала тихо, потом сильнее. Сабир не отозвался. — Он давал объяснения, стоя перед запертой дверью. — Пришлось вернуться к Геннадию Петровичу. Объяснить.

— Как рано это произошло? — Антон выступал в обычной роли, задавая первые самые очевидные вопросы.

— В начале десятого.

— Съемки начались?

— Нет, еще репетировали.

— Потом?

— Геннадий Петрович сказал: «Возьми ключ, открой купе. Взгляни, переоделся ли он для' съемки». По сценарию Сабир снимается все время в одном и том же… — Ассистент по реквизиту был рад вставить несколько слов о том, что было ближе его работе. — На нем пуловер, вельветовые серые брюки и голубая рубашка. Поезд-то как будто всего сутки в пути. А снимаем почти три месяца! Купили несколько одинаковых рубашек, чтобы каждый день свежая!..

— Дальше.

— Открываю… — Он вставил ключ-«специалку», повернул, откатил дверь. — Смотрю… — Ему словно и сейчас показалось странным, что в купе никого нет. — Пусто! Прибрано и пусто!

— Потом?

— Поискал по составу. Нигде нет.

Они вошли. Купе оказалось в полном порядке. Нижние полки были аккуратно застланы, на столике стопкой лежало несколько книг, электробритва.

— Жанзаков занимал купе целиком?

— Да. Вторая полка свободна.

— Вы держите здесь что-то из пиротехники? Смотрели, цело?

— Все на месте. Здесь спирт для протирки камер.

— Жанзаков не выпивает?

— Кажется, нет.

— А раньше?

Он уклонился от ответа:

— Это моя первая картина. Я недавно на студии.

— Где вы раньше работали?

— Учился. В Москве, во ВГИКе…

В соседнем купе слышались голоса. Они прислушались.

— Это у Ольги, — сказал ассистент режиссера. — В фильме она играет проводницу.

— Потом вы сразу доложили режиссеру, что Сабира нет…

— Он следом пришел. Все видел.

— Куда, по-вашему, Жанзаков мог уехать?

— Представить не могу.

— Одежда нашлась? Пуловер, рубашка. — те, что для съемки?

— А вот, под плащом! — ассистент кивнул на вешалку у входа.

— В чем он сейчас?

— На нем финский костюм, серый. Сверху куртка. Синяя, с синим подбоем из искусственного меха. Туфли черные.

— На голове?

— Обычно без головного убора.

Антон заметил:

— Вы ничего не сказали о проводнице. Вагоны ведь вы получили с проводниками, так?

Ассистент закивал:

— Я забыл. Проводница болеет. Сейчас она у себя в Новомосковске.

Денисов оглядел купе. Шторки на окне были тщательно задернуты, у входа висела верхняя одежда. Сбоку на стенке — два эстампа; на одном изображен сельский дом, опушка, овраг, второй — больший размером — оказался натюрмортом, художник изобразил на нем желтоватую, почти прозрачную селедку и свежесваренный рассыпчатый картофель.

«Жанзаков, вернувшись со съемок, сначала прошел в сторону Кожевнической улицы — у него там были дела. Затем вернулся в поезд».

Денисов задержал взгляд на эстампах.

«И на малом полотне можно рассказать о лесе, о доме, и на большое положить селедочную голову и несколько картошин, и тоже рассказать о доме».

Давно, в школе, он хотел быть художником и даже написал несколько натюрмортов, как оказалось потом — подражание Моранди: разнокалиберные глиняные сосуды — кашпо, бутылки из-под рижского бальзама.

«Переоделся, поехал в центр на автоматическую станцию и исчез. У него сложилась промежуточная модель поведения Жанзакова, которая хотя бы что-то могла объяснить. — Связано ли дальнейшее с междугородным звонком или звонками? Может, принужден был срочно выехать? А возможно, были на вечер другие планы…»

Стукнула дверь, в купе появилась актриса — Денисов видел ее на съемках в форме проводницы МПС, теперь на ней был свитер, брюки, заправленные в сапоги.

— Не помешала?

— Наоборот. — Антон одернул тесный китель. — Нам как раз нужен человек, который бы присутствовал при осмотре.

Денисов развернул лежавшую у окна книгу, она называлась «Точечный массаж», вторая, под нею, была «Я умею готовить» Жинет Матьо.

— Жанзаков не болен? Не жаловался?

Ассистент режиссера улыбнулся:

— Сабир? Да здесь он всех здоровее! Спортсмен! Чемпион республики…

— Вы думаете, с Сабиром что-то произошло? — спросила актриса. Почти каждый из съемочной группы уже через несколько минут задавал милиции этот вопрос. — Только пожалуйста! Прошу вас. Не вывешивайте повсюду портрет Сабира и не пишите крупными буквами «Найти человека»! Он появится, вот увидите!

— Оля! Не кокетничай! — ассистент режиссера шутливо погрозил пальцем. — Все скажу Сабиру, когда вернется!

— Прости! Девушка забылась!

— Понимаю: красиво жить не запретишь!

Антон поддержал их настроение:

— Вы снимались в «Москва слезам не верит»? — Актриса ему явно понравилась.

— Вы могли меня видеть… — Она назвала несколько проходных фильмов.

— Я знаю, на кого вы похожи! — вспомнил Антон. — Американский фильм «Кабаре». Я видел во время фестиваля.

— Лайза Миннелли. — Она покраснела от удовольствия. — Мне многие говорят!

— А вы Геннадию Петровичу не звонили? Может, с Сабиром все в порядке? А мы тут головы ломаем и отвлекаем вас! — ассистент режиссера обернулся к сотрудникам. — Вы ужинали? У нас в поезде плов, лепешки… — Несмотря на кажущуюся застенчивость, ломающийся от смущения басок, он был искушенней и опытней, чем казался.

Антон поблагодарил:

— Спасибо, мы ели.

Денисов продолжал осматривать купе. Ему хотелось составить хотя бы общее представление об исчезнувшем актере, которого он собирался искать.

На полочке над постелью Жанзакова лежала толстая, в коленкоровой обложке тетрадь. Денисов перелистал ее. Часть страниц оказалась грубо выдранной, остальные были чисты. На внутренней стороне обложки было записано четверостишье, Денисов показал его актрисе:

— Это почерк Жанзакова?

Она пробормотала неразборчиво:

— «Забудь судьбу мою, забудь, и, если встретишь ты другую, ей не дари любовь такую, какую я должна вернуть…» Чьи-то стихи! Почерк не Сабира!

— Может, кого-то из группы?

— Не знаю.

Ассистент режиссера согласился:

— Незнакомая рука.

С тетрадью лежал пустой конверт. Денисов поднес его к свету — на клеевой поверхности были заметны соскобы. Адрес отсутствовал.

— Не помните, конверт утром лежал здесь? — Ассистент пожал плечами:

— Я его вообще не видел!

Набирая телефон управления в Душанбе, Денисов поймал себя на том, что, как и все вокруг, вдруг подумал:

«А может, все уже разъяснилось? Жанзаков просил кого-то сообщить режиссеру о том, что уезжает, а тот не смог или забыл!»

— Дежурный по управлению… — В Душанбе сняли трубку.

— Из Москвы. Насчет киноактера Сабира Жанзакова…

— В курсе дела. Нет, Сабир не приезжал. Проверили. Как появится, сразу сообщим. — Денисов понял, что его таджикский коллега не очень обеспокоен. — Мог на три дня уехать погостить. Везде друзья, коллеги. Парень — душа. Всегда аншлаг. Сейчас новая работа. Все ждут… — Он оперировал знакомыми словами-предложениями, которые, видимо, ему тоже представлялись точными, а главное, емкими.

Положив трубку, Денисов не испытал облегчения. По привычке взглянул в окно.

Внизу был перрон, ярко освещенные к ночи платформы поездов дальнего следования. Стоя сбоку от окна, можно было увидеть подъездные пути товарной станции, где стоял поезд со съемочной группой «Таджикфильма». Выше над всем, как огромная русская печь, вздымался безликий, с паутиной лестниц, элеватор.

— Денис! — позвонил Антон. — У меня здесь человек, с которым ты хотел встретиться… Караульщик из поезда.

— Бритоголовый?

— Он самый. Поругался со стрелками ВОХР, они доставили. Есть возможность поговорить.

— Трезвый?

— Абсолютно. Сейчас я его к тебе пошлю.

— Тимур Эргашев, отчества нет, — представился бритоголовый. — Я вас видел сегодня. С Геннадием Петровичем. В поезде.

— Что произошло?

— С вохровцами? Ничего особенного. Работают по старинке, да и живут тоже. — Эргашев не испытывал затруднений, говоря по-русски, только акцент был не азиатский.

«Скорее грузинский…» — подумал Денисов.

— Им задачу поставили — штраф собирать за хождение по путям. Не знаю, есть ли у них на это план в рублях?

Денисов пожал плечами:

— Не думаю.

— По идее, быть не должно. Но есть показатели, и они должны их придерживаться, чтобы не было снижения в цифрах! Предупреждение несчастных случаев — дело благородное. Но при чем здесь рубли?

— Что-нибудь случилось?

— Сегодня пацаны шли. Стрелки их даже не остановили! С пацанов ведь ни рубля не получишь. Выходит, главное — штраф! А если под поезд?! Мне с платформы все видно: кто куда идет, кто что делает! Ну, я вступился. Они на меня! — Эргашев махнул рукой. — Ладно! Поймут когда-нибудь.

— Давно на «Таджикфильме»?

— Порядочно.

— По специальности кто вы?

Он туже запахнул чапан.

— Не догадаетесь. Три курса ВГИКа! Актерский факультет. Потом завертело, крутануло. Так и не стал сниматься.

— Вы уезжали из Средней Азии?

— Я? Никогда!

— Акцент грузинский.

— А-а! Это от оператора-постановщика! Он из Зугдиди. Третью картину вместе ставим. Теперь все одинаково говорим. — Бритоголовый рассмеялся.

— Вы из группы оператора?

— Осветитель. По совместительству еще и дежурю. — Он внимательно осмотрел кабинет Денисова, в то время как Денисов оглядел его самого. К бритой голове и безбородому лицу философа и аскета удивительно подходил незатейливый, без воротника халат-чапан.

— Холодный дом. — Эргашев повел головой вокруг. Кабинет был старый, в той части вокзала, которая не перестраивалась. Начальник отдела Бахметьев давно грозил перевести Денисова в новое помещение вместе со всеми, только боязнь потерять площадь, завоеванную милицией чуть ли не сразу после установления в Москве Советской власти, останавливала. Старик, первый начальник уголовного розыска, как-то рассказывал: «В ноябре девятнадцатого в это окно мы выставили пулемет, а пространство вокруг заложили мешками…»

— Про Сабира ничего не слышно? — спросил Эргашев.

— Я хотел вас о нем спросить.

— Мне мало что известно…

— Такое дело. Я мог бы узнать другим способом. Но сейчас уже поздно и некогда. Жанзакова вчера видели на Кожевнической. Там несколько мастерских, сберкасса…

— Он пользовался ею?

— Ему должны были перевести потиражные, с прошлой картины.

— Много?

— Очень много. Он не скрывал!

Денисов задумался.

— Какие у вас взаимоотношения?

Эргашев пригладил наголо бритую, словно отполированную, как бильярдный шар, голову.

— В основном со мной и общается. Вечерами в поезде мы одни. Ну проводница еще, закроемся в купе, у себя. Сидим, говорим. А бывает, на вокзал вместе идем, в буфет.

— Пешком?

— Обычно с электричкой не связываемся. Здесь километр… Идем, обсуждаем.

— У нас немало несчастных случаев на путях…

— Нет, Сабир ходит осторожно. Вырос в вагончиках.

— Вам он нравится как актер?

Эргашев покачал головой:

— Как актер, положим, он по-настоящему развернется только через несколько лет. А может, и никогда.

— Вы ему говорили об этом?

А как же! При этом довольно откровенно. Многое ему и сейчас удается, но он сам не знает, что за счет чего получается. Когда поймет, тогда все и начнется…

— Мне говорили, что он сыграл примерно в тридцати фильмах!

— Третьестепенные роли! Предатель, самбист, десантник. Ни одного глубокого образа…

— Жанзаков был удручен этим? Переживал?

— А вы бы не переживали?

— Я считал, что у него нет особых проблем. Кумир, кинозвезда.

— Это на поверхности. Правильно. Известный актер, в то же время рубаха-парень. Мог уйти с незнакомыми людьми. Принять любое приглашение…

— Мог?

— Он был таким. С первой женой. До Терезы. С Терезой сильно изменился.

— Любовь?

— Она его идеал. Больше всего на свете он боится ее потерять…

Бритоголовый замолчал, Денисов был ему благодарен за эту паузу: личность исчезнувшего актера открывалась с совершенно новой стороны.

— А что его первая жена?

— Сабир о ней мало рассказывает. Росли в одном поселке, учились. Родители их работали тоже вместе, на железной дороге.

— В Ухте?

— Да.

— Переписываются?

— Насчет переписки не слыхал. Но что там непросто — это мне точно известно.

Денисов задумался.

Он вспомнил маленькую скуластую гримершу: «Русская. В возрасте Сабира. Может, украинка… Я еще спросила: «Что-нибудь передать? — «Спасибо, я пойду…» Варежки серые, домашней вязки. С одним пальцем…»

— Она не приезжала в Москву?

— Не знаю.

Эргашев достал сигарету.

— Сабир пересказал мне один фильм. Не очень серьезный, но, мне кажется, он поможет тебе понять…

— Интересно.

— Американский мальчик, сын бедняка-пьяницы, попадает на глаза менеджеру, и тот начинает готовить из него боксера. Через несколько лет вырастает юноша-чемпион, он ничего не знает в жизни, кроме своего ринга, чтения и одиноких прогулок в лесу, окружающем ранчо…

Денисов внимательно слушал.

— …Он чист и даже не подозревает, что босс-менеджер составил на нем состояние, предложив на состязаниях работать под левшу. — Бритоголовый щелкнул зажигалкой. — Однажды на прогулке Мак-Кой, так его звали, встречает такую же молодую чистую девушку. Молодые люди влюбляются друг в друга. По случайному совпадению оказывается, что она — дочь менеджера, которую тоже ограждали от знакомства с темными сторонами жизни.

— И дальше?

— Как водится, вмешалась мафия. Девушку взяли заложницей, объявили, что Мак-Кой, если хочет спасти ее, должен сдаться на восьмом раунде… Там длинная история. Мак-Кой выиграл бой, голубой залив, яхту. Главное — свой идеал: нежное преданное существо, не узнавшее волчьих законов бытия, вдобавок дочь босса… Нынешняя жена Сабира — не из путевого вагончика!

— Ухта — город небольшой. Жену популярного киноактера найти будет нетрудно. В Ухте я все узнаю…

— У нас все равно пока не с чего начать, — рассудил начальник отдела Бахметьев, которому Денисов звонил домой. — Сидеть, ждать у моря погоды мы не можем, да нам и не дадут. Ни министерство, ни Союз кинематографистов. Ты прав. Надо ехать… Прямо сейчас.

— И еще. Если командировка ничего не даст, завтра, к возвращению Терезы Жанзаковой, я тоже успею вернуться и встретить ее в Шереметьеве.

— Предупреди коллег в Ухте, что вылетаешь.

— Обязательно.

— А насчет денег, полученных Жанзаковым, постараемся завтра проверить.

Оставалось решить техническую сторону.

— Поздравляю. Полетишь с аэродрома Быково, — констатировал Сабодаш, обсудив вопрос с дежурными в Быкове и Шереметьеве.

— А в чем разница?

— Ан-24. Вместо двух часов будешь пилить пять.

В Ухте стояло морозное утро.

Денисов приехал в куртке, продрог. У трапа, пока пассажиры покидали самолет, чтобы всем вместе следовать через летное поле, озяб окончательно.

— Товарищ Денисов из Москвы, — объявило радио, — вас просят подойти к справочной…

Встречающих было двое, оба в гражданском. Главной приметой их была неприметность. Денисов сразу узнал своих, хотя они и держались до последней минуты поодаль. Денисов и сам играл в эти игры.

Коллеги также быстро «просчитали» Денисова.

— Барчук, начальник отделения розыска.

— Шахов, старший опер.

— Денисов.

— Мы тут кое-что прихватили… — Вблизи начальник розыска выглядел моложе своего подчиненного, державшего в руке короткий, с искусственным воротником полушубок. — Примерить лучше прямо сейчас… — Барчук избежал официального «вы» и принятого между оперативными работниками «ты».

Денисов сбросил куртку, с ходу сунул руку в меховушку.

— Как?

— Совсем другое дело, можно ехать.

— Я рад.

В машине Барчук объяснил:

— Жена Сабира… — Начальник розыска называл актера как человек, хорошо с ним знакомый, — Овчинникова. После развода вернула свою фамилию, живет в Сосногорске…

— Вы не из Ухты?

— Сосногорский уголовный розыск. Раньше это тоже была Ухта, потом отсоединились.

— Далеко отсюда?

— Пустяки. Сорок километров. Дорога хорошая…

Водитель-милиционер резко, с места, взял старт.

— …Насколько все это серьезно с Сабиром? — Барчук сел рядом с Денисовым на второе сиденье; впереди, с шофером, устроился Шахов.

— Пока полная загадка для всех, кроме, как мне кажется, режиссера… Впечатление такое: вышел позвонить и не вернулся. Так, с книгой, которую читал по дороге, и исчез.

— А что режиссер?

— Забил тревогу в первые же часы.

— Странно.

Денисов вспомнил тетрадь с выдранными листами, обнаруженную в купе Жанзакова, конверт без адреса, заклеенный, потом вновь распечатанный; ничего не сказал. «Это мои трудности…»

— Деньги с ним были?

— Сейчас проверяют.

— Если были — все может обернуться другим. На месте виднее… — Барчук дал понять, что гость может приступить к вопросам, из-за которых прибыл.

— Жанзаков бывал здесь? — Денисов придвинулся, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

— Сабир? В год по нескольку раз! Это было неожиданностью.

— Даже так?!

— Иа-за дочери.

— Любит?

— Не то слово. Обожает! Девчонка делает с ним что хочет. Скажет — «Останься!», он, мне кажется, останется.

— Сколько ей?

— Во втором классе. Еще в музыкальную ходит. В Сосногорске гостиниц нет, а музыкальных целых две.

— Сабир и из-за жены приезжает… — Старший оперуполномоченный обернулся. Он оказался немолодым, рыжеватым, крупный лоб блестел, как в жару. — Хотя она и бывшая. Смекаешь?

Денисов кивнул.

— Она работает?

— В леспромхозе «Сосногорский» экономистом.

— Училась в Москве?

— В Ленинграде, в Лесотехнической академии.

— Мне придется ее допросить.

— Она, наверное, уже ждет, я предупредил.

Шахов говорил чисто, но в разговоре словно пользовался другими лицевыми мышцами, как бывает, когда говорят на чужом языке.

«Местный… — Денисов с интересом взглянул на него. — Из народа коми…»

Города он не увидел. Дома как-то сразу расступились, теперь вокруг было только белесое небо и белый, застрявший наполовину в снегу лес. На больших скоростях по дороге навстречу проносились машины.

Тайга…

— Настоящая тайга километров за пятнадцать отсюда… — Словно уловив короткую внезапную мысль гостя, сказал Шахов. Добавил жестко:

— Мы называем ее «парма»! Хорошие места. Если бы мне, к примеру, предложили в Москве квартиру на Арбате или в Крылатском, я бы все равно не уехал.

— Овчинникова была этой зимой в Москве?

— Шахов кивнул:

Была. Очень недолго. Один или два дня. С отчетом.

— Встречалась с Жанзаковым?

— Этого не знаю.

— А позавчера? Ее видели в Сосногорске?

— Понимаю, — старший опер отер вспотевший лоб платком. — Может, для кого-то это и сгодится как версия… Но мы-то знаем, — он показал на Барчука. — Сабиру от жены ничего не грозило. Она — другой человек. Поговоришь — убедишься… — Шахов первый раз перешел на «ты».

— Жанзаков раньше здесь жил?

— Сейчас расскажу их историю… — Начальник розыска перехватил инициативу. — Они окончили школу в Сосновке. Тут рядом. Поженились. У Зинаиды тогда еще жили родители, вообще-то она коренная москвичка, дочь бывших высланных. Родители Сабира еще раньше отсюда уехали, после реабилитации. Отец его работал в 258-м строительно-монтажном поезде управления Печерстрой, потом с остальными детьми подался в Душанбе. Когда Сабир закончил ВГИК, начал работать, он несколько лет еще ездил сюда. Потом повстречался с другой. Короче, не вернулся…

— Овчинникова живет одна? Я не имею в виду дочь.

— Одна.

— Жанзаков помогает?

— Думаю, да, — Шахов обернулся. — У Зинаиды Андреевны дубленка, и у девочки шубка. Скорее всего Сабир и привез.

— Где он обычно останавливается?

— В общежитии ПМК, куда мы едем. Иногда у жены.

— Там квартира?

— Частный дом. Зимой в этот раз он у нее останавливался… — Старший опер, как и положено, был более осведомлен. — Быстро приехал и быстро уехал… Я его и не видел.

— Что-нибудь с дочерью?

— Сама болела. Зинаида.

— Серьезное?

— На нервной почве. В детстве не получила необходимого. Авитаминоз, вегетативная дистония. Сейчас это у многих.

Денисов подумал:

«Обе отлучки актера во время съемок, о которых рассказывал режиссер, могут быть связаны не с родителями Жанзакова в Душанбе, а с его бывшей женой в Сосногорске…»

— Когда Жанзаков приезжал в последний раз? В феврале?

— В феврале. Он не ошибся.

— Приезжает обычно один?

— Один, но и с друзьями бывал тоже. — Барчук закурил.

— Кроме семьи, он посещает кого-нибудь еще в Сосногорске?

— А как же? У него здесь полно друзей, однокашников! В Ухте! И у нас в отделе. Мне пластмассовые наручники привез…

— Когда из Малайзии приехал… — вставил Шахов.

— Из Вьетнама. Еще фокус показал… — Начальник розыска достал спичечный коробок, укрепил на ладони. — Он ставит его вот так на край стола. Отходит. И вытянутой рукой, но не касаясь коробка, опрокидывает… «Когда-нибудь, — сказал, — буду стоять далеко от стола и только чуть двину пальцами… Отдам мысленный приказ — и он упадет!» У нас все отделение несколько дней пробовало повторить. Никому не удалось.

Разговор утратил остроту.

— Подъезжаем, — Шахов кивнул на дорогу.

Впереди показались прокопченные трубы, снег вокруг тоже был густо покрыт копотью.

— Наш газоперерабатывающий. Переработка нестабильного газового конденсата. Попросту: сажевый завод, продукция на пятнадцать стран…

За заводом и по сторонам тянулся холодный низменный край, отороченный по горизонту невысоким лесом; остроконечные верхушки елей неброской строчкой чертили границы узора.

— А может, Жанзаков, все же, по какой-то причине приехал в Сосногорск? — спросил Денисов. — Девочка дома?

— В школе! Я узнавал… — Барчук погасил сигарету. — Конечно, Сабир человек непредсказуемый… Все может быть. Пока идет разговор с Овчинниковой, мы постараемся снова все проверить. И тогда скажем точно: в Сосногорске Сабир или нет…

Женщина в кресле, ссутулившись, что-то быстро записывала в толстую тетрадь. Увидев Денисова, сразу убрала записи.

— Вы из Москвы? — Голос оказался глуховатым, простуженным. — Овчинникова. Жена Сабира Жанзакова, — у нее чуточку перехватило горло. Она тут же добавила: — Бывшая.

На ней была натуральная рыжеватого цвета дубленка, валенки, но внимание Денисова привлекло другое — на столике, рядом с креслом, он увидел связанные, как носки, теплые, из грубой шерсти варежки.

«Это она! Приходила к поезду «Таджикфильма» в Москве, разговаривала со скуластой гримершей…»

— Денисов, оперуполномоченный. Вы уже знаете?

— Сабир пропал, — глаза ее, маленькие, сухие, следили за Денисовым. — Это правда?

— Да.

— Но, видимо, не вся. Из-за этого вы не прилетели бы в Сосногорск!

— Где мы можем переговорить? Я должен записать.

Общежитие было маленьким, на несколько комнат, удачно спланированное: все двери располагались словно по периметру правильного квадрата, в центре квадрата виднелись раковины умывальников. Был предобеденный час, комнаты пустовали.

— Давайте хотя бы сюда, — она пошла впереди.

В угловой комнате стоял телевизор, несколько кресел, — она предназначалась для отдыха, рядом была кухня. Денисов увидел электроплитку, холодильник.

— Я поставила чай. — Овчинникова оказалась скорой на ногу. Через минуту она уже вернулась с чашками. — Вы сегодня уедете?

— Да, но до этого я должен еще кое с кем встретиться в Ухте.

— Мы, наверное, приедем провожать. Хочу, чтобы Люда увидела вас.

— Дочь?

— При возможности очень важно напоминать ей, что отец существует. Я поняла это. Знакомить с друзьями Сабира, показывать фотографии, вещи. Тогда ребенок не чувствует себя брошенным.

— Девочка тоскует?

— Она ничего еще не понимает. Сабир позволяет ей делать с собой все, что она захочет. — Овчинникова повторила слова начальника розыска.

— Живете вдвоем?

— Втроем. Еще старуха — девяносто лет. Дочь выставила, вот и перебивается с нами.

— Чужая?

— Абсолютно! А дочь родная на соседней улице! Свой дом! И смех, и грех!

— Жанзаков бывает в Сосногорске?

— Когда я болею. Он тогда сам не свой. Может, считает себя виноватым. Трудно объяснить. Говорит, все валится из рук. Я это чувствую. Показывает разным специалистам… Один раз профессора привез, чуть ли не академика. Потом знахаря… — Она заговорила отрывочно. — В то же время, пока здоровье… Такие дни! Их так мало! Мне кажется: у меня на лбу написано «Сабир» — и все видят… Не хочет сделать человека счастливым…

Овчинникова вышла. Заваривала чай она чуть дольше, чем требовалось, когда вернулась — глаза были сухи.

— Сабир физически очень сильный человек, — она разлила чай. — Но духом слаб. Я — маленькая женщина — много раз сильнее его. Он это знает. Как и то, что со мной он становится крепче, независимее. И получается, замкнутый круг. Я поднимаю его, и он уходит. Тереза фактически не стала его другом! Это — как свидетельство успеха! Как награда, которой он добивался. Визитная карточка. Странно, но я даже не ревную. Она старше меня. Это как в его любимом фильме: мальчик-боксер влюбился в дочь спортивного босса… Вам говорили?

— Да. Кстати, почему «Восьмой раунд»?

Сбой в графике отлетов и прибытий, наступивший по причине метеоусловий в Москве, еще давал о себе знать, но когда Денисов прибыл в аэропорт, Шереметьево было уже открыто для полетов.

— Выполняются рейсы за двадцать девятое марта… — голос дикторши звучал в полную силу. — Москва — Сыктывкар, Москва — Вильнюс, Москва — Ленинград…

Мурманский рейс погода в Москве не затронула, жена актера должна была прибыть вовремя.

«Наверняка у нее есть свои соображения!..» — позвонил в отдел: ничего нового по розыску Жанзакова там не было.

Звонить домой он не решился, хотя Лина, возможно, еще не спала, ждала его звонка.

В залах аэропорта было душно.

Денисов поднялся на второй этаж к стеклянной, примыкавшей к взлетному полю стене, здесь казалось прохладнее, бетонные взлетно-посадочные полосы внизу были немилосердно высвечены мощными прожекторами.

— …Пассажиров рейса номер… за двадцать девятое, прошедших регистрацию, просят пройти на посадку…

Радио теперь, казалось, уже не умолкало ни на минуту; аэропорт быстро освобождался ото всех, кто не смог улететь накануне. Из круглого здания, на отшибе, какими художники изображают обычно корабли пришельцев — несколько расположенных друг над другом разнокалиберных тарелочек, — то и дело отправлялась очередная партия пассажиров, ведомая стюардессой.

«Жанзакова за это время могла получить известие от мужа. Прошло больше двух суток. Тогда все, о чем я узнал в эти дни, — тайны чужой семьи, боль покинутой жены, неверное счастье избранницы, раздвоенность Жанзакова, характеристики, воспоминания — суть лишь ненужные отходы процесса розыска…»

Через несколько минут все должно было выясниться.

Проходя зал, Денисов увидел внизу Сухарева; режиссер был не один, в стоявших вместе с ним женщине и мужчине угадывались люди, причастные к искусству, по крайней мере, внешне.

Провожали они кого-то или встречали — было трудно сказать.

Коренастый лысый мужчина был в широких, в крупную клетку брюках, темных очках, в спускавшейся с плеч яркой куртке; мощная комплекция, плоский живот заставляли проходивших мимо держать дистанцию. Женщина в горжетке рядом с ним издалека выглядела много моложе спутников, вблизи — много старше.

Сухарев, как и на съемках, был в дубленке, в белых туфлях; жокейская шапочка с козырьком, казалось, стала еще меньше, держалась на самой макушке.

Узнав Денисова, Сухарев послал ему ничего не значащую улыбку. Денисов кивнул в ответ; он заметил, что режиссер и его спутники приехали без цветов.

«И все-таки они встречают! И именно жену Жанзакова».

Он уже не сомневался, хотя не смог бы привести ни одного убедительного довода — они оставались в подсознании.

«Тайное всегда становилось явным». Для Денисова загадочное действие этого закона проявлялось чаще всего в удивительных внезапных озарениях сыщика. «Сухареву известно о чем-то очень серьезном. Поэтому и его незамедлительное — уже через несколько часов после исчезновения актера — обращение в милицию, этот ночной приезд в аэропорт…»

Сквозь стеклянную перегородку Денисов увидел вспышки сигнальных огней, машина с колпаком на крыше двинулась невидимыми сверху, но, вероятно, точно обозначенными полосами навстречу приземлившемуся лайнеру, и в ту же минуту голос дикторши объявил:

— Произвел посадку самолет… рейс… совершивший полет по маршруту Мурманск — Москва…

Денисов, узнал актрису прежде, чем Сухарев и те двое, что приехали вместе с ним, подошли: на Жанзаковой был меховой жакет, шляпа, длинная, почти до земли, юбка, сумка через плечо. Войдя в зал, где были встречающие, она помахала им рукой.

Тереза выглядела моложе, чем Денисов представлял, и уж, конечно, моложе Овчинниковой.

Денисов остановился чуть в стороне от актрисы, ему было хорошо слышно, как она спросила у Сухарева:

— Не появился? — Голос ее дрогнул, выражение лица стало на мгновение похожим на растерянную гримасу ребенка.

Денисов понял: до последней минуты она верила в возможность простого благополучного исхода, в который он, Денисов, больше не верил.

— Я так надеялась…

— Не надо отчаиваться, Тереза!

— Отчаиваться? Ты меня плохо знаешь… Придется искать самой, поставить все на ноги… — у нее было чуточку злое лицо, удлиненные, в красивых, с тонкой металлической оправой, очках глаза. — К утру мы должны его разыскать.

— Ты без вещей?

— Чемодан в багаже. Подожди, я позвоню, — она сунула Сухареву багажный талон.

Толстяку в яркой куртке Жанзакова ничего не сказала, он виновато вздохнул; женщину, приехавшую с ним, молча тронула рукой.

— Ты скоро? — спросила та.

— Сейчас.

— Пойти с тобой?

— Я одна. Узнаю, как с помещением.

Денисов подошел, когда Жанзакова стояла у автомата, — на другом конце провода трубку никто не снимал, слышались протяжные громкие гудки.

— Денисов, старший оперуполномоченный уголовного розыска, — он представился. — Управление транспортной милиции…

Она молча посмотрела сквозь него, однако все слышала.

— Мне поручили розыск вашего мужа, актера Сабира Жанзакова. Можете на меня рассчитывать.

— Транспортная милиция? — Из всего, что Денисов сказал, она, похоже, обратила внимание на это кажущееся несоответствие. — Почему?

— Съемки и временная прописка киногруппы в Москве на участке нашего обслуживания… — Он объяснил. — Мы проводим первые неотложные действия. Местный розыск…

— А здесь, в Шереметьеве?

— Я приехал, чтобы с вами встретиться.

— Очень хорошо… — У нее поднялось настроение. Видно было, что происшествие представлялось ей до этого делом сугубо личным. — Как вы назвались?

— Денисов.

— Старший оперуполномоченный? По-моему, это как раз то, что сейчас требуется?

— Где мы сможем поговорить? — Денисов посторонился — мимо шли иностранцы, на лацканах меховых курток сверкали цветные блестящие изображения их национального лидера.

— Вы спешите?

— У меня нет других неотложных дел.

— Тогда вам лучше поехать с нами. Подруга оставила мне и Сабиру ключи. — Злое выражение, которое до этого заметил Денисов, исчезло — перед ним стояла стройная, с тонким, умным лицом, модно одетая женщина. Некоторые из проходивших оборачивались, чтобы взглянуть на нее. — Я сейчас звонила: квартира пуста, подруга не вернулась. Там есть телефон, справочник Союза кинематографистов. У нас будет время поговорить.

— Согласен.

Она взглянула на часы.

— Пока приедем, добрые люди в Душанбе, в Ташкенте начнут вставать. Всех обзвоним, все узнаем.

Денисов кивнул.

— Там, в зале, мои друзья. Режиссер, у которого снимается Сабир, — Сухарев Гена.

— Мы знакомы. Второй — в яркой куртке, в клетчатых брюках?..

— Это Аркадий. Не обращайте внимания. Ему нравится шокировать окружающих. Создает ситуации, потом их же описывает. — Она держалась и говорила свободно, не испытывая ни малейших затруднений. — Между прочим, известный драматург. Я вас с ним познакомлю, может, вы даже друг другу понравитесь. — Они двинулись в обратный путь. — Аркадий — человек напористый, за его спиной до определенной поры чувствуешь себя как в танке. Он автор сценария этого детектива, про поезд, в котором Сабир снимается. Мила — его жена, работает в АПН, моя подруга. — Энергичный настрой уже покидал ее. — Постараемся найти Сабира. Вы на машине?

— Да.

— Тогда мы уедем первыми. Аркадий все равно с «Жигулем»… — Жанзакова открыла сумочку. — Ключи здесь. А ребята получат вещи, приедут следом. Больше никого нам не надо, — она положила руку Денисову на локоть. — Есть какие-то частности, не нужно, чтобы и друзья их знали. Согласны, Денисов?

— Через Химки, потом по Кольцевой, — актриса не колеблясь села впереди, к шоферу. — И дальше через Кунцево. — Она что-то поискала в кабине рядом с дверцей, рассмеялась. — Показалось, что еду с «леваком» и надо накинуть предохранительный ремень. Девушка совсем потеряла голову…

Пожилой водитель-милиционер, соскучившись по разговору, спросил:

— Думали, двадцать второй таксопарк? — «Двадцать вторым» обозначали любителей заработать на «подвозе», в Москве официально значился двадцать один таксомоторный парк. — Отчаянные ребята! Особенно у аэропортов. Пользоваться не рекомендую…

Отъехали быстро, так же быстро гнали по шоссе. Город спал. Впереди тянулись к горизонту красные, словно фишки в детской игре, огни. Водителя охватил гоночный азарт, он весь подобрался: по правилам ночной игры надо было оставить все идущие впереди машины позади себя.

— Люблю профессиональную езду, — актриса вынула сигареты. Денисов достал спички. — Особенно по Кольцевой.

— Вы москвичка?

— Родилась в Душанбе. Но с шестнадцати лет, как закончила школу, в Москве. Дядю пригласили преподавать в университете. У меня была золотая медаль, я уехала с ним. Поступать во ВГИК…

— Потом?

— Вышла замуж. Муж был ленинградец, журналист. Почти пять лет прожили в Африке: Нджамена, Бамако, Дакар. В основном, во франкоязычных странах.

— Как там? — водитель ненадолго снизил скорость. — Интересно?

— В то время было много удивительного, я долго не могла привыкнуть. В Бамако, например, белой женщине не дадут на улице нести сумку. Кто-нибудь, совершенно незнакомый человек, обязательно поможет…

Денисов отвлек ее:

— Потом?

— Когда муж первый раз заболел, мы уехали в Ленинград. Московскую прописку я к тому времени потеряла. После его смерти вернулась в Душанбе. Воспитывала сына. Потом познакомилась с Сабиром. С первого дня знакомства мы вместе.

— Взаимоотношения?

— Подруга удивляется: «Сабир влюблен в тебя, как мальчишка!» Это точно. — Жанзакова затянулась, дым сигареты оказался легким, ароматизированным. — Учил французский язык, чтобы писать мне письма! Я как-то сказала, что Митя, мой муж, долгое время переписывался со мной только на французском. Сабир возит с собой на гастроли серебряный прибор — вилку, ложку. Вдруг я заеду! Крахмальные салфетки.

— А ваше отношение?

Она выпустила дым.

— Прошлое, если оно было прекрасным, как мое, нельзя зачеркнуть. Видимо, и нельзя повторить. Все другое. От брака у меня сын, он сейчас с родителями. В этом году заканчивает школу. Он и Сабир, больше у меня никого нет. И ни к кому я не отношусь лучше…

Казалось, она снова повторит в конце: «И все же — прошлое, если оно было прекрасным, как мое, нельзя зачеркнуть. Видимо, и нельзя повторить…»

Денисов больше не касался этой темы. Жанзакова время от времени сама возвращалась к ней.

— Сабир принимал меня как есть. С моими проблемами. Но и сколько я с ним повозилась! Вы бы видели, каким он был! Как себя вел, одевался, разговаривал… Что читал! А какие анекдоты рассказывал…

— Когда вы виделись в последний раз?

— В феврале я была в Москве, а через неделю он прилетел в Мурманск.

— Съемки в самом Мурманске?

— Там недалеко. Он прилетел выступать по линии пропаганды киноискусства. Режиссер дал машину, я его встречала.

— Долго пробыл?

— Три дня. У него было несколько выступлений. «Жанзаков, выходит, совершил в феврале довольно большое турне, — подумал Денисов. — Москва — Ухта — Мурманск. Снова Москва!»

— Кроме того, мы почти через день разговаривали по телефону. Дьявол!..

Встречная машина пронеслась у самого крыла.

— Как люди ездят!

Они выехали на Юбилейный проспект, после Ленинградского шоссе он казался безлюдным унылым проселком.

— Как он звонил вам? Заказывал или набирал по автомату?

— По автомату. Из центра…

«Пока я ни в чем особенно не ошибся. Вот и междугородная-автомат засветилась».

— Сабир избаловал меня звонками. Говорили по полчаса… Вообще в чем-то мне повезло в жизни… Наши отношения с Сабиром чисты, как слеза. Он принес мне счастье, когда уже ни на что не надеялась.

— Когда Жанзаков в последний раз звонил?

— Позавчера, в четверг. После восьми вечера. Быстрые звонки междугородной. Думаю, это он. Я была в ванной. Выбежала — уже поздно.

— И больше звонков не было?

— Он все равно бы не дозвонился. Я уже сдала номер в гостинице. Вчера и сегодня мы снимались в районе, ночевали в финских домиках. Там не было телефона. А разговаривали мы с ним накануне. В среду. Ничего такого, что могло бы насторожить.

— Он не говорил, что собирается оставить съемки?

— Ни разу.

— Может, предложили участие в каком-то фильме?

— Сабир бы сказал.

— У вас есть какое-нибудь объяснение случившемуся? Ссора, ревность…

— Нет. О ревности вообще не может быть речи… Мне все кажется, что он вот-вот даст знать о себе и все объяснит. И все окажется простым — только нам почему-то это не приходит в голову. Я привыкла: за ним как за каменной стеной.

— Не думаете, что с ним могло что-то произойти…

— Страшное? Нет. Физически Сабир очень сильный. Феноменально. В свое время занимался каратэ, кун-фу. Потом тхеквондо — корейской борьбой. Бывший председатель федерации считал, что он наиболее способный из учеников… За это я не боюсь.

— Нам прямо в Крылатское? — Водитель оторвал взгляд от дороги.

— До Рублевского шоссе. Там на улицу академика Павлова.

— Вам уже приходилось жить здесь?

— Куда мы сейчас едем? Конечно! По нескольку недель. Хозяйка — моя лучшая подруга. Сейчас она с мужем за границей. Ее и мужа я тоже знаю по Мали.

— Жанзаков тут жил?

— У него даже есть ключи. Он мог пользоваться квартирой: все равно стоит пустая. Правда, далеко ездить на съемки.

— В ваш приезд в Москву, в феврале, вы приезжали сюда?

— Я жила здесь вместе с Сабиром.

— А может, сейчас вы увидите его? — спросил вдруг шофер, которому по правилам водительской этики следовало делать вид, что он нем и глух.

— Все может быть, отступать некуда! — тон у нее внезапно стал неприязненным, жестким. Денисов понял: мысль о том, что актер по какой-то причине мог эти дни, пока его искали, находиться в Крылатском, приходила и к Жанзаковой, но актриса спешила от нее избавиться.

— Поворот, — она показала рукой.

Шофер понял свою ошибку — ничего не сказал.

— Этот длинный дом. Второй подъезд от угла. Спасибо.

Еще не выйдя из машины, актриса вскинула голову — было поздно, ни в одном из окон не горел свет.

— Ждать? — спросил водитель у Денисова.

— Пока да.

Они прошли в подъезд.

— Код? — поинтересовался Денисов.

— Кода нет. Лифтерша. Наверное, спит. Девятый этаж… — Жанзакова уже волновалась.

— Он знал, что вы прилетаете сегодня?

— Сабир ждет через неделю.

Останавливаясь на девятом, лифт громко щелкнул — мог разбудить весь дом. Тереза подошла к двери напротив, быстро вставила ключ, повернула.

Дверь не открылась.

— Внутренняя задвижка… — актриса побледнела.

Изнутри не доносился ни один звук.

— Лучше вы, — она уступила место Денисову. — Вдруг что-то случилось. Не могу. Выключатель справа — дерните шнур.

Дверь поддалась неожиданно легко. Еще входя, Денисов на весу поймал шнур выключателя, мягко потянул — в прихожей вспыхнул неяркий свет. Впереди была незакрытая дверь кухни, задернутое шторой окно.

Актриса уже взяла себя в руки, шумно ступая, прошла вперед, зажгла везде свет.

— Никого нет.

Квартира была двухкомнатная, улучшенной планировки, как и в большинстве здешних зданий. Мебель, показалось Денисову, куплена недавно, расставлена впопыхах, как попало. Повсюду на стенах висели африканские маски, довольно живописные, искусно вырезанные.

— Смотрите, — позвала Жанзакова из дальней комнаты, — Сабир приезжал сюда!

Денисов прошел в большую комнату. Прямо против двери стояла тахта, которую, уходя, забыли прибрать, подушки в изголовье были смяты, в ногах лежало ватное одеяло. Свежий пододеяльник был тоже измят.

— Я приберу, не против? — актриса, не снимая жакета, взялась за подушки. — И что-нибудь сготовим. В Мурманске мне подарили югославскую ветчину в банках. Вы голодны?

— Нет. Спасибо.

— Сейчас ребята подъедут. Аркадий, тот в любой момент хочет лопать, Милка готовить не любит… — Не переставая объяснять, она сбросила постель в тумбочку. — Кофе должен быть — я оставила две банки. Подкрепимся и начнем искать беглеца. Но сначала переоденусь.

— Я могу позвонить?

— Сколько угодно. Параллельный аппарат в той комнате.

Во второй комнате стояла еще оттоманка, секция с книгами, среди которых, похоже, не было ни одной читаной, все новые — только из издательства. Ни один клочок бумаги не валялся на глазах, нигде не было ни одной старой вещи, из тех, с которыми переезжают в новую квартиру без надежды расстаться.

Хозяева, безусловно, были людьми, лишенными сентиментальных предрассудков, — тем более удивил Денисова предмет, валявшийся рядом с оттоманкой. Денисов поднял его, осмотрел, сунул назад за тахту.

«Огрызок старого деревянного гребня!..»

Гребень был ручной работы, частый, расколовшийся от долгого употребления. Как он здесь оказался?

Телефон в дежурной части был свободен. Трубку взял оперуполномоченный Кравцов. Он подстраховывал Денисова.

— Проверь, заказывали ли отсюда переговоры по межгороду. — Денисов назвал номер, с которого звонил. — С кем? Когда? Кто?

— Вас понял, шеф. — Кравцов был моложе, работал недавно и сохранил манеры и жаргон выпускника Спортивной школы Олимпийского резерва, кем, в сущности, и оставался все это время. — Ждать вас к завтраку?

— Непременно.

Денисов осмотрелся.

Пыли — свидетельство того, что в квартире долгое время никого не было, — Денисов не увидел. В хлебнице на кухне лежал кусочек батона, не успевший до конца зачерстветь. На пустом пакете из-под молока стояла дата: «24».

— Вот и я! — Жанзакова была в вельветовых брюках, в безрукавке, надетой поверх кофточки. Лицо ее выглядело усталым. Денисов подумал, что она никак не моложе сорока. — Сейчас все сделаем…

Из кухонного серванта появилось блюдо, актриса принялась быстро заполнять его крохотными квадратными бутербродами с ветчиной, не забывая проткнуть каждый маленькой, словно игрушечной, шпажкой.

— Подкрепимся и будем звонить. Если бы кто-нибудь знал, как мне противопоказана нервотрепка и как часто именно со мной она происходит!

— У вашего мужа есть деньги?

— Конечно!

— На счете?

— В сберкассе. Одно время он не был в штате, зарплата не шла. Поэтому создавал сбережения. И жил на них, когда бывал в простое.

— У него одна сберкнижка?

— Несколько. Сабир не любит получать наличные. Или истратит, или выпросят — отказать не может.

— Суммы большие?

— Никогда не заглядывала. Во всяком случае, не бедствуем. И у меня тоже есть деньги.

— Предстояли ли ему какие-нибудь траты в ближайшее время?

— Крупные?

— Довольно крупные!

— Нет.

— Может, кто-нибудь попросил?

— Он мог взять деньги для первой жены. Я никогда не препятствовала. Это его дело — там ребенок, тем более девочка. Нужно то и другое. Сабир к ней очень привязан. — Тереза явно не знала о снятых со счета деньгах.

— Не собирались, например, покупать машину?

У меня есть «Жигули». В Душанбе. Правда, никак не приведем их в порядок. Одной машины нам хватит. — Она не придала значения вопросам, мысли ее заняты были другим: — Может, связаться со съемочной группой? Вдруг Сабир появился?

— Я проверю.

Для себя Денисов не делал ставку на звонки в съемочную группу.

«Все равно как человек, который потерял деньги. То и дело он заглядывает в пустой бумажник… Искать надо не там!»

Сухарев, кинодраматург Аркадий и его жена ввалились около трех ночи — голодные, усталые. Под самым Крылатским на Рублевском шоссе у них сломалась машина, около часа простояли на дороге.

— Сплошные напасти… — экзотически одетый кинодраматург снял очки-консервы, сразу же набросился на бутерброды. — От Сабира ничего?

— Нет пока.

— Аркадий, Милочка, — Тереза представила Денисову драматурга, его жену.

— Денисов, оперуполномоченный розыска.

— С Геннадием вы знакомы.

Сухарев церемонно, как перед тем в аэропорту, кивнул, отошел к окну.

— Никуда не звонили? — Аркадий хватал с блюда сразу по нескольку бутербродов.

— Первый звонок — своим. В три! Так я решила. Потом старикам Сабира, в Союз. Дальше как выйдет.

Актриса заварила кофе, в помещении, похожем на мебельный салон, запахло жильем.

— Я пока воспользуюсь телефоном. — Сухарев пошел в комнату.

— Хабибуло может что-то знать, — сказал драматург с набитым ртом. Он назвал еще несколько имен. — Подожди, надо записать всех.

— А Рахим? — спросил Сухарев.

— Мы звонили с Милой. Он в Ашхабаде.

— Тогда Рахим отпадает, — Тереза принялась разливать кофе.

— А вы почему не едите?

Жена драматурга уже несколько минут присматривалась к Денисову, ей не терпелось начать привычный треп.

— Какая ветчина! Как Тереза все красиво сделала! Я думаю, она для вас постаралась! Правда, Тереза? Что бы ни случилось, мужчина, тем более молодой, крепкий, должен есть! Без этого нельзя, вы согласны со мной?

Она чувствовала себя как рыба в воде в беспрестанном варьировании ни к чему не обязывающих полунамеков, недоговорок. Денисов в таком общении всегда проигрывал, как человек, для которого слово и дело были крепко и тяжело связаны, а любой намек становился поводом к наблюдениям и выводам.

— Вы действительно не едите ветчину? Между прочим, зря! Она совершенно свежая.

— Я знаю.

— В чем же дело?

Она делала вид, что не понимает его скованности, несвободы, нежелания есть с людьми неблизкими. Жена Жанзакова взглянула на часы:

— Три. В Душанбе шесть часов. Папа встал. Готовится сесть за письменный стол. — Она пояснила для Денисова: — Он писатель, — Тереза назвала незнакомую короткую фамилию. — Это псевдоним. Каждый день, что бы ни случилось, садится работать. И так на протяжении многих десятков лет.

— В каком он возрасте?

— Он у меня пожилой. Восемьдесят два года. Я была самой младшей в семье. А теперь мой сын.

— Ваши еще ни о чем не знают?

— Не хотела беспокоить. Расстроятся!

— На два дня исчез! — вмешалась Мила. — Аркадий неделями пропадает. Представляешь, сколько я могла подкинуть работы уголовному розыску в наше пятидесятое отделение? В «полтинник»!

— Разное отношение к мужьям, — заметил драматург, не переставая жевать.

— Ладно, — Мила смягчилась, — какая там сейчас погода, в Душанбе?

— Весна. В самом разгаре.

— Папе привет.

В дверь заглянул Сухарев: телефон освободился. Все перешли в большую комнату. Жена Жанзакова подсела к журнальному столику, набрала восьмерку, подождала, затем принялась быстро накручивать диск.

— Занято! Очень странно…

— Ты быстро вращаешь диск, — заметила жена драматурга.

Муж ее не замедлил вмешаться:

— Набирать номер следует совершенно бестрепетно. Спокойной рукой. Все равно как во время стрельбы. Неодушевленный предмет, а все чувствует.

— Пример телекинеза?

— Я наблюдал за одним типом в Лаг-Вегасе…

— Занято! Я же говорю! — Тереза успела набрать номер. — Отец с кем-то разговаривает.

— Дай я! Какой телефон? — Мила взяла трубку. Номер в Душанбе был занят.

— Куда он может звонить так рано?

— А может, ему звонят?

Актриса пожала плечами.

Несколько минут сидели молча, в стекле отражался незамысловатый интерьер с перекошенными лицами африканских колдунов в простенках.

Наконец Жанзаковой удалось дозвониться:

— Папа, это я. Из Москвы… — Тереза говорила по-русски, Денисов решил, что она не знает родного языка, либо не владеет им в совершенстве. — У вас все здоровы? Как ты? Тофик? — Денисов понял, что она спрашивает о сыне. — Как мама? У меня? Тоже, в общем, все в порядке… — Казалось, говорила она одна, а отец, успевал лишь вставлять отдельные слова. Такой разговор требовал навыка — слушать и говорить требовалось одновременно.

— Сабир не звонил? Нет, я его еще не видела. С кем ты сейчас разговаривал — у тебя было занято? — В этом месте Тереза сделала единственную паузу — молча выслушала ответ и повторила: — Звонки, как междугородный, берешь трубку — не отвечает. И сразу гудки. Занято! Три раза так. Папа! Ну, я кладу трубку. Может, перезвонят? Если Сабир, скажи что я у Эллы. У меня все в порядке. Я буду тебе еще звонить через час… У Тофика все нормально? Ну, ладно. Маме привет, Тахмине, Нигине, Джамиле… — Она положила трубку. — Кто-то звонит ему по междугородному, не может соединиться.

— Будем надеяться, что это Сабир, — сказала Мила.

— Я, пожалуй, выпил бы еще чашечку кофе, — осторожно сказал Сухарев.

— Я приготовлю, — Тереза поднялась.

Режиссер тоже встал, не ожидая, следом за ней отправился на кухню.

«С прилетом Жанзаковой, — подумал Денисов, — Сухареву ни на минуту не удалось переговорить с Терезой наедине. И вот теперь такая возможность впервые ему представилась».

Минуты неуверенности и раздумья закончились. Денисов сосредоточился на драматурге и его жене.

— Когда вы в последний раз видели Жанзакова у себя?

— Сабира? По-моему, он был у нас в марте? — Мила взглянула на мужа. — Ты тогда уже вернулся из Братиславы…

Для всех словно существовало два разных человека: «Жанзаков» и «Сабир», и прежде чем ответить, большинство производило в уме простой, но важный обмен.

«Жанзаков» был популярным актером, лауреатом республиканской и ведомственных премий, он снимался в характерных ролях, закончил высшие режиссерские курсы, «Сабир» был другом всех и вся, спортсменом, рубахой-парнем, у него не было комплексов, самозабвенно любил свою вторую жену, эта любовь сказывалась благотворно на его облике, манерах: в последние годы актер стал мягче, интеллигентнее…

«И мало кто знает про его раздвоенность, — подумал Денисов, — то, о чем рассказал бритоголовый. Мальчик-боксер, одержав победу в восьмом раунде, женившись на дочери менеджера, не получил то, о чем мечтал. Потерял дар легко привлекать сердца, истинных друзей, дочь…» — Денисову показалось, что он нашел верную модель.

— Из Брно, — драматург двинул кресло, — не из Братиславы.

— Все едино, — возразила жена. — Значит, это был уже март.

Они сидели втроем вокруг журнального столика. Светать за окном и не думало.

Из кухни, где режиссер все еще пил кофе, не доносилось ни одного звука. Сухарев и жена Жанзакова разговаривали почти неслышно.

— Он пришел к вам один?

— Один. Потом появился оператор со студии Горького… Коля… Он сейчас в отъезде. Сидели, разговаривали…

— О чем? Помните?

— О Будде, махатмах…

Денисов не понял. Аркадий пояснил:

— Коля большой специалист по Индии, увлекается буддизмом, дзенбуддизмом.

— Он шутит, — Мила пересела на тахту. — Знаний там никаких. Все на уровне брошюр атеистической серии.

— Я забыл, что оперуполномоченный может об этом не знать.

Аркадий расстегнул сорочку — под подбородком на шее блеснула довольно толстая цепочка. Животом он налег на журнальный столик, отодвигая кресло назад.

— Махатмы — сейчас общее увлечение…

— Больше никого в тот вечер не было?

— Нет. Посмотрели телевизор. Попили чай. Все по-домашнему.

— Жанзаков о чем-нибудь говорил?

— Больше молчал. По-моему, он ушел первым.

— Лишь уходя, — вмешался драматург, — Сабир поверг Колю в легкий транс. Когда тот демонстрировал осведомленность в древнейшей религии, Сабир процитировал кого-то из наисовременнейших исследователей. Коля так и отпал.

— Вы заходили к нему в вагон?

— Неоднократно. И я, и Мила.

— Кого-нибудь видели из тех, кто может сейчас помочь?

— Жанну Рудь… С ней тоже стоит поговорить. Подруга Терезы.

— В комнате было жарко.

— Вы не откроете окно? — попросила Мила. Денисов поднялся, приоткрыл форточку.

— Так?

— Да, — она сбросила туфли, устроилась поудобнее. — Вам часто приходится вот так, ночами, вести розыск?

— Бывает…

— Как интересно!

Присмотревшись, жене драматурга можно было дать лет пятьдесят и больше, тем не менее морщин на ее лице видно не было, а в какой-то момент оно казалось даже юным.

«Словно маска, — подумал Денисов. — И неизвестно, что за человек за ней. Как относится к тому, что ты говоришь».

— Жена, наверное, вас совсем дома не видит…

Денисов не поддержал тему.

— Чем Жанзаков занимался в свободное время? Как проводил вечера?

— Читал. Я привозил ему книги. У него очень широкий диапазон чтения. Психология творчества, восточная медицина, наука, спорт. Огромный круг интересов. Пожалуй, я еще с таким не сталкивался. Художественной литературы, правда, он читал мало. Ромен Роллан, Маркес. Из последних — Чингиз Айтматов. Гусейнов. Взял из библиотеки Валентина Сидорова — «Семь дней в Гималаях».

Денисов взглянул на часы. Было начало пятого. Надеяться на то, что Жанзаков, дозвонившись до тестя в Душанбе, свяжется сразу с квартирой в Крылатском, не приходилось.

«Профессии юриста и врача похожи, — говорит один из старых оперуполномоченных, наставник и друг Денисова. — Но в отличие от врачей, юрист не может надеяться на то, что человеческая природа в случае казуса обойдется без него и здоровый организм победит болезнь. Под наш лежачий камень вода не подтечет никогда…

— Съемки, вообще работа над фильмом увлекала его? Что он говорил?

Аркадий достал сигарету, огромный живот его колыхнулся:

— Вам приходилось раньше сталкиваться с кинопроизводством?

— Односторонне. Я летал в Бухару в связи с убийством администратора картины. Несколько допросов. Все.

— Не знаю, смогу ли я вас убедить. Говорить об увлечении трудно. Специфичность работы. Сегодня может сниматься конец фильма, а завтра начало или середина.

Сплошная мозаика. От актера требуется высокий профессионализм. Вы не смотрели материал, который мы отсняли? Сценарий тоже не читали?

— Когда он мог увидеть, дорогой! — Мила на тахте пожала плечами.

— Конечно же. «Что-то с памятью моей стало…» Очень интересный сценарий. Мила может подтвердить.

— Твои сценарии — самые интересные, дорогой.

— Спасибо, Милочка. Так вот по поводу фильма. Речь идет о раскрытии преступления, что-то вроде «Восточного экспресса» Агаты Кристи. Сотрудники анализируют преступный почерк и выходят на убийцу. Я месяца два ходил в ваше управление транспортной милиции каждый день. Как на работу…

«Я неточно сформулировал вопрос…» — подумал Денисов. Это не могло его интересовать. И упоминание термина, кочевавшего из одной легкой пьесы в другую, звучало безмерно фальшиво.

— В общем, да.

Так в свое время в уголке Дурова шокировал его ученый ворон, когда скрипучим совершенно человеческим голосом четко произнес:«Во-ло-дя!»

«О чем можно узнать за два даже полных месяца хождений в контору? — Денисов пожал плечами. — Что можно почувствовать, когда не отвечаешь за результат розыска, не обязан ни искать, ни запоминать, ни ломать голову. Не знаешь температуры милицейских отношений?»

— Трудная у него роль?

— Я сторонник сложного. Тогда актеру есть что играть… Когда-то давно я сам играл в детском театре. В «Печальном однолюбе» Симона Соловейчика у меня была роль учителя рисования. Там я рассказываю о том, как даю задание ученикам. Я говорю им: «Человек гуляет с котом. Нарисуйте, что человек думает о коте. А потом — что кот думает о человеке». И они садятся и прекрасно рисуют… Мы привыкли к последовательному показу проблем. Поэтапному. Но, представьте, проблемы накладываются одна на другую. Замкнутый круг. Понимаете?

— Что, это применительно к роли, которую играет Жанзаков?

— Режиссер говорит Сабиру: «Сыграй преступника, который уверил всех, в том числе себя, что он невиновен, хотя знает, что совершил убийство…»

Аркадий неожиданно понизил голос, кивнул на тахту. Мила, которая еще недавно разговаривала, незаметно заснула.

— Но это не все! Там сложная психологическая подоплека. Герой расстался с любимой женщиной, полюбил другую. В то же время понимает, что ничего не в состоянии изменить в своей жизни. Та, первая, не уйдет, будет его любить до конца…

Денисов поднялся, сделал несколько шагов. Ковер мягко пружинил. Денисов не снял обувь, единственный из находившихся в квартире.

«Каждый день снова Жанзаков проигрывал перед камерой свою незадавшуюся жизнь. А вечерами звонил в Мурманск, в Сосногорск. И еще получал втыки от Сухарева… Как у Грэма Грина. То, что Жанзаков выписал: «Если мы можем его выдержать, относясь к тому, кого любим, с милосердием, а к тем, кому изменяем, с нежностью…»

— Как вы подбирали актеров на роль?

Аркадий поднял голову:

— Кинопробы. Актеры снимались в небольших эпизодах. Худсовет утверждал.

— Кто решал, кого пригласить?

— Режиссер. И сценарист. В принципе подсказать актера могли все члены съемочной группы. Руководство киностудии. И вообще со стороны.

— Вам что-нибудь известно о первой семье Жанзакова?

— Очень немного. Развелись. Он никогда об этом не говорил.

— О том, что у него дочь?

— Впервые слышу.

— Парня этого не знаете? — Денисов достал фотографию, заимствованную в Ухте. — Где могли происходить эти занятия?

— Нет, не знаю.

Аркадий и Мила ничем не смогли ему помочь. Несколько минут в комнате было тихо, Денисов взглянул на часы: Тереза и режиссер разговаривали более получаса. О чем мог поведать жене исчезнувшего киноактера человек, бок о бок проживший более трех месяцев с ее мужем?

«Ты — как пес, побитый, безудачный…» — Денисов вспомнил первую жену Жанзакова. — «Сабир даже попросил записать характеристику к нему в блокнот». Что еще? «Звонит. Из Ханоя, из Кельна. Телефонистки удивляются… Один раз профессора привез, чуть ли не академика. Потом знахаря…» И в то же время боязнь потерять Терезу, восхищение, связанное почти с поклонением. Любовь — мания. «Когда узнал, что Митя, мой муж, писал мне на французском, стал изучать язык». «С Терезой стал другим…»

— Кто предложил Жанзакова на роль? Вы?

— Да.

— А точнее?

— Тереза.

— Она читала сценарий?

— Да. Ей очень понравился. Зачем иначе она бы рекомендовала Сабира!

В отличие от всех находившихся в эту ночь здесь в квартире Денисов один был на работе и даже получал вознаграждение за то, что не спал и расспрашивал об исчезнувшем актере. Поэтому мысль его работала в одном, определенном, направлении.

«Жена актера ни о чем не догадывалась, а может, старалась не думать. Самому Жанзакову было тяжело. Невозможность никому довериться, кроме, пожалуй, бритоголового дозорного у «лихтвагена». Неудовлетворенность… А главное, необходимо каждый раз снова проигрывать свои беды у монитора…»

— Роль оказалась Жанзакову не по силам? Я правильно понял?

— Мне не хотелось, чтобы Тереза это знала. Пока Сабир не удовлетворил ни меня, ни режиссера. Кое-что мы даже думаем переснять.

— На этой почве между ним и режиссером были трения?

Аркадий помялся.

— Их отношения нельзя назвать безоблачными?

— Нет, конечно. Геннадий излишне резок. Сабир тоже не всегда сдерживался. Иногда находила коса на камень; Сабир сам режиссер, понимал.

— Доходило до оскорблений?

— Чисто творческие дела… Для Сабира после его ролей каратистов это, конечно, каторжный труд.

Денисов прошел по комнате. Сел. Ситуация упростилась: «Жанзаков был поставлен перед выбором. Возможно, это был крик души. Об этом Сухарев и ведет сейчас разговор с Терезой. А по дороге, в машине, он ввел в курс дела Аркадия и его жену. Так что все не будет для них неожиданностью…»

В телефонном аппарате что-то щелкнуло. Это трудно было даже назвать звонком. Актриса вбежала в комнату, схватила трубку:

— Алло, папа!..

Женский голос в трубке громко произнес:

— Ответьте Нджамене, Нджамена на проводе.

— Это подруга, — вздохнула. — Волнуется, все ли в порядке с квартирой… — Пока абонент в Африке выходил на связь, она пояснила: — Валютный кооператив, они на него работали! В свое время мы сделали глупость, сейчас был бы в Москве свой угол! Да! Да! — Ее словно встряхнуло, когда услышала голос подруги. — Элла! Это Тереза! Все в порядке! Слышишь? Все в порядке… Если слышишь, не трать валюту, клади трубку…

Пока Жанзакова объяснялась, из кухни появился Сухарев, остановился в дверях.

— Элла! — крикнула еще раз Жанзакова. — Все в порядке.

Нджамена отключилась.

— Вы утром заходили в купе Жанзакова? — Денисов подвинул кресло, он и режиссер могли теперь, разговаривая, следить друг за другом.

— В пятницу? Да. Я забеспокоился. Кроме того, нужен был экземпляр режиссерского сценария.

— Экземпляр, принадлежавший Жанзакову?

— Любой. Их всегда не хватает. Приходят актеры в эпизоды, каждый просит. Многие коллекционируют.

Обратившись за помощью к милиции, он тем не менее предпочел скрыть главное.

— А дальше? Вы обнаружили в купе конверт? Вскрыли его. Так?

Сухарев не ответил.

— Что там, в письме или в записке? Вы же знаете. Она у вас с собой?

На несколько секунд возникла неловкая пауза. Решившись, Сухарев достал вчетверо сложенный лист, подал Денисову.

— Читайте!

Денисов развернул. На странице, выдранной из уже знакомой общей тетради, которую Денисов видел в купе, стояло:

«В моей смерти прошу никого не винить. 6 января. Жанзаков».

— Почему вы ее скрыли?

Сухарев снял жокейскую шапочку, провел по жестким коротким волосам.

— Не хотел огласки. Сабир вернется, узнает, что я передал его записку в милицию. Скандал! Кто знает, писалась ли она всерьез? Главное, почему в январе?

«Во время болезни Овчинниковой… — подумал Денисов. — Перед поездкой в Сосногорск».

— Конверт лежал на видном месте?

— В общей тетради. Он выпал. Не знаю, что меня подстегнуло вскрыть. Может, отсутствие адреса.

— Вы считаете, Жанзаков оставил конверт преднамеренно, чтобы его сразу увидели?

— Нет. Если бы не сценарий, я не обратил бы внимания.

— Ничего не могу понять, — Тереза провела рукой по лицу. — Записка написана шестого января. Гена говорит, что с первого по девятое Сабир был свободен от съемок. В Душанбе он прилетел девятого, пробыл всего несколько часов, даже не побывал дома. Повидал моих — и сразу в аэропорт. Отец и мать Сабира видели сына уже в аэропорту. Ничего не понимаю.

— Вы показывали записку ассистенту по реквизиту?

— Нет. Если бы она была написана в марте, я бы показал ему, всем. Сразу бы забил тревогу. Обстоятельства могли перемениться. Да я и не принял ее всерьез.

— Тем не менее решили сообщить в милицию о том, что Жанзаков исчез.

— Я не мог игнорировать полностью. Это на тот случай, если бы она писалась серьезно. Теперь вы знаете все.

Тереза опустилась на тахту, поставила телефон рядом, набрала код.

— Папа! Никто не звонил? А звонки еще были? Были? — Дочь и отец уже не говорили одновременно. — Как по междугородной? Я не исключаю, что это Сабир. Не может дозвониться? Сообщи, если он позвонит. Нет, нет. Все хорошо. У него съемки… Обязательно. Я в Крылатском. Тофик спит? Целуй всех. — Она поспешила закончить, повторила, что в комнате уже знали: — Кто-то звонит, не может дозвониться!

— Может, все-таки он! — Аркадий вздохнул. — Рано паникуем. Записка все-таки написана в январе. Я его после этого двадцать раз видел.

— Ничего не понимаю, — повторила Тереза. — Быть таким преданным. Каждый день звонить, телеграфировать. И скрывать!

— Чуть-чуть подремли. Тебе нужны силы. — Мила зевнула. — Завтра позвоним в Ташкент. Может, Талгат или Венера что-нибудь знают.

Тереза не ответила.

— Давайте выключим верхний свет, — драматургу было жаль Терезу, жену.

Сухарев дернул шнур выключателя, в комнате стало темно, но только в первую секунду.

За многоэтажными зданиями, словно в порту между силуэтами судов, сочился серый свет. День начинался пасмурным, ненадежным. В мойке на кухне неожиданно потекла из крана вода и так же неожиданно прекратила течь.

Денисов поднялся. Здесь, в квартире, ничего больше нельзя было узнать. Уходя, он снова заглянул во вторую комнату. При свете, падавшем из коридора, обломок деревянного гребня был хорошо виден. Он так и лежал под тахтой.

Сухарев вышел следом.

— Может, позавтракаете? Я видел, вы ничего не ели. У Терезы есть буженина, ветчина.

— Спасибо, поеду.

— Заходите, — предложил Сухарев. — Можно домой.

Денисов вежливо кивнул. Он не простил обмана.

Лифтерша спала, закрывшись в своей конторке за дверью.

У подъезда, во дворе, стояло несколько машин, на некоторых были красные — дипломатические — номера.

Машины и тротуар были припорошены только что выпавшим снежком.

Было еще рано. Но единственный во дворе телефон-автомат был уже абонирован.

Пенсионного возраста здоровяк захватил его, чтобы всласть наговориться с кем-то из сверстников, страдающих бессонницей, как и он.

— А что Шурка? — орал он, рискуя разбудить двор. — Ах, подлец! Ну и дубина! Ты ему сказал, что Вова звонил?

Денисов не стал ждать. По классификации говорунов тип этот стоял в первой пятерке.

У соседнего корпуса все аппараты оказались свободны, Денисов набрал номер дежурного.

— Ты из квартиры? — : трубку взял Кравцов.

— В автомате. Можно говорить. В Душанбе звонил?

— Да. Отца Терезы через междугородную никто не заказывал. Видимо, звонили по коду. В этом случае установить вызывающий город невозможно.

— Связь с Душанбе не барахлит?

— Исправная.

— Дальше!

— Через отделение милиции связался с участковым в Крылатском. Дом новый, соседи мало знают друг друга. Хотя, кое-что он обещал. Наконец… — Кравцов был доволен результатом. — Мне удалось проверить заказы на междугородные переговоры из квартиры, где вы сейчас находились. И это несмотря на то, что воскресенье.

— Молодец.

— Шесть раз Сосногорск, Коми АССР. По одному разу — Тарту, Таллин, Вильнюс и Рига. Абоненты в Прибалтике пока не отвечают. Я звонил. Похоже — какие-то учреждения.

— В Сосногорске Овчинникова, микрорайон…

— Точно. Что будем делать? Режиссер явно что-то знает.

— Ты ел?

— Нет, как обещал. Чем кормят?

— У нас? В первом буфете для транзитных пассажиров и во втором глазунья, холодец. Кофе сурового разлива. В четвертом пельмени. Только привезли.

Денисов подумал.

— Четвертый. Все. Еду.

«В моей смерти прошу никого не винить. 6 января Жанзаков».

Запись была выполнена четким, хорошо выработанным почерком, с большой степенью связанности букв. Содержание не допускало разночтений: автор считал, что в обозримый период жизнь его может прекратиться, и брал всю меру ответственности на себя.

Домой Денисов не уехал.

За несколько комнат, в кабинете, спал Кравцов. Денисов не стал его будить, полистал блокнот. Несколько страниц в нем было отведено убийствам, замаскированным под самоубийства. Но были записи, касавшиеся непосредственно самоубийств.

«Что замечательно — воры, бродяги, каторжники, для которых преступление обратилось в ремесло, почти никогда не лишают себя жизни», — удивлялся автор дореволюционной книги «Самоубийство с древнейших времен до наших дней» Булацель.

Его современник в работе с характерным названием «Последние дни самоубийц» заметил:

«Самоубийцы более или менее долго грустят, необыкновенно мрачны, высказывают желание наложить на себя руки…»

Выписки сделаны были, когда Денисов занимался делом Ланца, труп которого был обнаружен на платформе.

Убийство Ланца было раскрыто, а заметки остались, их так и не пришлось использовать.

«В моей смерти прошу никого не винить…» — Денисов убрал бумагу в сейф.

Записка эта только еще больше все запутывала.

«Самоубийце ни к чему деньги, специально запрошенные Жанзаковым со счета в Душанбе…»

Он заварил чай. Позвонил дежурному:

— Кравцов не давал знать о себе?

— Сидит напротив.

— Скажи, чтоб зашел.

Через минуту на лестнице послышались шаги. Скороход, бывший воспитанник Спортивной школы Олимпийского резерва Кравцов входил в кабинет.

— Почти не спал, — мальчишеское гладкое лицо было довольным.

— Что-нибудь удалось?

— Установил абонентов, которым Сабиров звонил из Крылатского.

— Как связь с Прибалтикой?

— Преотличная. Сабир заказывал директоров кинотеатров. — Кравцов достал блокнот, похожий на денисовский «Фише-Бош», подарок французской фирмы — изготовительницы несгораемых шкафов. — Кинотеатры: «Вария» Тарту. В Таллине — «Сыпрус». В Риге и Вильнюсе — «Юрмала» и «Литва». Пока руководства нет на месте, но обещали, что до обеда переговорят с каждым директором,

Кравцов отхлебнул чаю. — Горячий!

Оперуполномоченный одернул манжеты, поправил галстук. Два поколения Кравцовых перед ним, подвизаясь на поприще внешней торговли, учились со вкусом носить вещи, безупречно завязывать галстуки. Приобретенные навыки они передали третьей смене.

— По городу ничего такого не слышно?

— Спокойно.

— Несчастных случаев?

— Ничего нет.

Служившее одновременно столовой и террасой просторное помещение выходило окнами в палисадник; невысокий забор отделял черневший соснами участок под окном от лесного массива.

Денисов перенес вещи в холл.

Чемодан оказался пустым; в сумке лежало несколько книжек, старый свитер хэбэ, вельветовые, сильно изношенные джинсы.

— Это чемодан — Камала. Сумка тоже его… — Мила притворила за Денисовым дверь кладовки. — Обычно мы никогда ее не запираем.

Денисову было странно видеть жену Аркадия в роли хозяйки, да еще огромного дома, в котором живут два человека.

Жанзакову это не смущало: в другой своей жизни, в Нджамене или Дакаре, она, возможно, привыкла и не к таким апартаментам.

— Как назло, оставила дома таблетки с кофеином, — настроение у нее снова упало.

— Иди, полежи. — Мила отправила подругу в комнаты. — А вы посидите. Сейчас я сварю кофе.

«Другого пути, как искать Камала, а через него Эркабая, а уж потом Жанзакова, я не вижу. — Денисов подошел к телевизору, занимавшему широкий простенок, постоял. — Через приятелей, знакомых искать адреса. Ждать ответы на запросы из Каракалпакии. Ничего больше не остается».

Он нажал клавишу. Бодрый голос спортивного комментатора тотчас отозвался:

— …Выходит, можно сочетать спорт и науку? Сейчас вы защищаете кандидатскую, там, глядишь, и докторская не за горами…

Нежно, точно на переводной картинке проступило изображение. К бортику бассейна «Олимпийский» один за другим выходили пловцы — комментатор продолжал витийствовать:

— Каким образом, Саша, вам удается находить время для написания научных работ?

Денисов убрал звук.

За простенком с телевизором в стене было прорублено большое квадратное окно, соединявшее террасу и кухню. По другую сторону окна, у электрической плиты, Мила готовила кофе.

— Сейчас закипит вода…

Денисов вернулся к вещам Досымбетова. Их поверхностный осмотр оказался и самым полным.

Записей, адресов в сумке не было. Несколько ксерокопий, посвященных различным явлениям в области психики, изучению души человека.

«Кришнамурти, Коллинз…» — фамилии Денисов видел впервые. Свитер оказался старым, выгоревшим. Еще в сумке лежали носки, кусок оранжевой материи, книга.

«Сергей Хольст…» — значилось на обложке. Денисов вспомнил, где он видел эту фамилию. — Купе Жанзакова. «Спасибо за мир и тепло, которые пришли с Вами в наш дом…»

Камал и Жанзаков, несомненно, общались, книги Хольста это доказывали.

На новой работе стоял автограф, датированный началом года:

«Да пребудут с нами мир и разум…»

— Кофе готов.

Мила появилась в окне между террасой и кухней. Она успела переодеться. В платье, в цветном фартучке снова выглядела совсем молоденькой, стройной. Квадратное окно «раздачи» гляделось как рамка портрета.

— Подкрепимся и начнем всех подряд обзванивать. Вам покрепче?

— Да, спасибо.

— Я тоже. Кайф должен быть полным. Согласны?

Денисов подсел к журнальному столику, подвинул телефон, набрал номер Бахметьева.

В бассейне «Олимпийский», заметил, начались заплывы пловцов. Вода на дорожках словно кипела.

«Как должен был себя чувствовать Жанзаков, бывая здесь? — подумал он. — Освоился ли скромный юноша со своим положением чемпиона и зятя менеджера…» — Рассказ бритоголового о мальчике-боксере из американского фильма сулил продуктивные ассоциации.

— Бахметьев, слушаю. — раздалось в трубке.

— Мы в Переделкино. Новости есть?

— Камал прописан в Киргизии, в Таласе. Посылаем туда телекс на случай, если Камал и Сабир в Таласе. Кроме того, просим родственников Камала немедленно нам позвонить. Копия — в МВД Киргизии. Ниязов тем временем связывается с Союзом кинематографистов, со студией в Душанбе…

— По поводу съемочной группы?

— Да, по дипломному фильму. Ассистенты, администрация. Консультант по корейской борьбе тхеквондо…

Техническая сторона общего розыска никогда не отличалась сложностью: запросы — ответы — запросы…

«Дело в том, — Денисов ничего не сказал Бахметьеву, — что, не представляя ответ хотя бы частично, не можешь задать вопрос…»

— Сейчас мне позвонил Аркадий Александрович…

Денисов не сразу разобрался. По причине не вполне ясной он мог именовать исчезнувшего Жанзакова только по фамилии, а драматург в его сознании был лишь именем.

— Аркадий?

— Да. Никак не может отыскать телефон оператора — Абдуразакова…

«А не задав нужный вопрос, — мысль сделала оборот на триста шестьдесят градусов, ничего не принеся, — не получишь, может, единственно важный ответ. Хоть раз, перед тем как поставить вопрос, надо оказаться на уровне ответа…»

— Что у тебя?

Он рассказал о книгах, подаренных Хольстом.

— Автор наверняка может что-нибудь знать.

— Записываю. Хольст Сергей Георгиевич… Фамилия редкая. Если он москвич, адресное не упустит. Еще у меня большие надежды на жену Савельева…

— Жену драматурга? — Налицо был полный разнобой в терминологии.

— Да. Аркадия Александровича. Ее многие знают в Переделкино, захотят помочь. Досымбетов, кстати, видная фигура в научных кругах. Его видели вместе с академиком Столповских. Это было в ЦДРИ, в феврале. Кравцов пытается сейчас выйти на него через Академию наук СССР. Извини, Денисов, мне звонят…

— Пока ничего? — жена Аркадия подвинула кресло, переставила ближе телефон. — Тогда я начинаю. С соседей. С Головкиной.

— Сабир Жанзаков знаком с ней? — Кофе остыл, Денисов допил его одним глотком.

— Думаю, нет. Но Камала она знает хорошо, тут уж вне сомнений. Ни слова больше о Сабире, иначе я потеряю нить… — Алло! — Головкина оказалась дома. — Как хорошо, что застала! Можешь зайти? Да… Тереза, жена Сабира Жанзакова. Ты его не знаешь? Нет? Ну, ладно. И один молодой человек… Нет, по-моему, женатый. Жду. Все. — Как все неконтролируемые в конце «пока», «целую», «жду» тоже прозвучало формально. Мила уже думала о следующем звонке. — Теперь подключим телевидение.

— Что-нибудь новое? — На пороге появилась Тереза, она все томилась, никак не могла уснуть.

«Что-то ее мучит, — подумал Денисов. — Не испуг, не страх… — Он вспомнил разговор накануне, когда ехали из аэропорта. — «С ним ничего не может случиться. Карате, конфу. Потом тхеквондо… Бывший председатель федерации считал, что он наиболее способный из учеников… За это я не боюсь!» — показалось, что он нашел. — Чувство вины! Предполагаемой или действительной. Это ее угнетает…»

— Нового мало, — Денисов подвинул чашку.

— Что-то говорили. Я слышала.

— Камал в Киргизии. Нас могут соединить по телефону с Таласом. Есть адрес…

— Да? — Актриса просияла. — Если Сабир там, пусть передадут, чтобы до разговора со мной он ничего не предпринимал. У меня два свободных дня, может, я еще махну к нему в Талас…

На крыльце раздались шаги, скрипнула дверь.

— Хорошо сидите. — Соседка оказалась симпатичной, молодой, с ухоженным лицом, живыми глазами. — Спешу представиться: Алиса Головкина. Очень приятно.

— Далеко собралась, мать? — Мила держалась с ней по-свойски, чуточку бесцеремонно. — Вырядилась, на тебя не похоже…

— Мне еще в магазин… — Головкина была в шубе, в меховой шапке-«эскимоске», со спускающимися на грудь «наушниками».

— Нам нужен Камал, — объявила жена Аркадия. — Давно его видела?

— В начале месяца.

— Здесь? На даче?

— Зачем же? Девушка не обольщает пастырей… — Головкина шутливо потупилась. — В издательстве… «Встреча с интересными людьми». Камал был, как всегда, сама скромность, предупредительность. Собственно, встреча была не с ним — с Журавлевой, с целительницей. Он ей ассистировал.

— Поздно закончили?

— Поздно. Но я не осталась. Приятельница ехала в Переделкино, я с ней укатила… — Рассказывая, она с любопытством поглядывала на Денисова.

— Как Журавлева?

— В порядке. На другой день в редакции рассказывали: пела, читала свои стихи.

— Ничего?

Головкина прикрыла глаза, качнула «эскимоской». Это могло означать от «очень хорошо» до «чушь собачья».

— Не пойму, что всех так называемых феноменов тянет на стихи? И та девушка-вундеркинд, что умела читать кожей, тоже рифмовала… Не знаете? — Она обернулась к Денисову, он покачал головой.

Они еще переговорили, Мила с записной книжкой перешла в комнаты, к параллельному аппарату. Денисов вернул разговор к Камалу.

— Как его найти?

— Это необходимо? — Головкина качнула шапкой-«эскимоской».

— Очень. Пожалуйста, помогите.

— Надо подумать. Особенно, если так просят… — Она пожала плечами, углы губ дрогнули. Развела руками.

Денисов наблюдал: движения лица, плеч были связаны заданной последовательностью. В разговоре она не раз еще повторила всю серию.

— Мог бы помочь Плещеев, поэт. Я знаю: он всем этим очень интересуется. И как человек отзывчив. Сейчас у нас не было бы с этим проблем.

— С ним нельзя срочно встретиться?

— Его нет в Москве. Вот, пожалуй, кто нужен! Аристархов! Этот перед вами не устоит. Журналист, автор научно-популярных изданий. Камал — его кумир! Главное, Аристархов живет в Переделкино.

— Здесь, рядом?

— На другой стороне линии. Мне сейчас придется ему позвонить.

— А телефон?

— Попробую найти. Сто лет не звонила, но… — Она повторила. — Если так просят…

Появившаяся из комнаты жена драматурга перебила:

— У меня на проводе Долинин с телевидения. Правда, он в последний раз встречался с Камалом более двух лет назад. Будете говорить?

— Я не прощаюсь… — За Головкиной хлопнула дверь.

— Алло!

Денисов узнал голос. Многие годы неизменно, почти каждый вечер, звучал он с телеэкрана.

— Добрый день! Не могли бы вы помочь? Нам надо срочно связаться с Досымбетовым.

— С Камалом? Даже не представляю, как это сделать. Все так давно было.

— Кто вас познакомил?

— С Камалом? — Имя звучало для него как давно забытое, Долинин снова повторил его.

— Или где вы встречались?

— На это ответить проще! Я посещал секцию биоинформатики при научно-техническом обществе. Камал как ученый бывал там… Дело прошлое. Я даже раз

прибег к его помощи. — Долинин постепенно разговорился. — В то время о нем только еще начинали говорить как об исцелителе. Сам Камал себя феноменом не считал, первенство уступал старику табибу из Каракалпакии.

— Эркабаю?

— Кажется. Случилось, что я пожаловался на боль в колене, и Камал прямо в лаборатории провел со мной сеанс бесконтактного массажа. Мне как будто стало легче, но боль не прошла. Причиной тому, видимо, моя сильная собственная биоэнергия. Во всяком случае Камал тоже так объяснял.

— Вы еще виделись?

— Нет.

— Вы платили за лечение?

— Нет! Вознаграждения он не принял. Вообще, насколько я знаю, помогает только без платы. Держался в высшей степени достойно.

— Где он жил в то время?

— Один раз я встретил его в районе проспекта Мира, недалеко от «Щербаковской». С пакетом. Видимо, шел в магазин. Но где, что…

«Марьина Роща, — подумал Денисов. — Витаускене тоже ездила туда…»

— Он был один?

— Да.

— Вы не знакомы с Сабиром Жанзаковым?

— По-моему, это киноактер. Нет, никогда не встречал.

Едва Денисов дал отбой, позвонила соседка:

— У Аристарховых все время занято. Может, плохо положили трубку? Пока же я нашла другую знакомую Камала — женщину-врача. У нее двухкомнатная квартира. Камал и Эркабай там останавливались. Валя. Она из Института паразитологии и стерилизации.

— Первый раз слышу о таком. Где она живет?

— Этого не знаю. Высокая брюнетка. В вашем вкусе?

— Не задумывался. А фамилия, телефон?

— Я не нашла. Но, может, попробовать через отдел кадров?

— Только в понедельник, но все равно… — он записал приметы, название института.

— Кроме того, я дозвонилась до Березина. Он химик. Ведет дела с Камалом по линии психологической подготовки альпинистов, — она понизила голос. — Вы довольны своей помощницей?

— Очень.

— Не забудьте объявить благодарность в приказе… Старик Березин должен с минуты на минуту вернуться из Москвы и сразу зайдет. Но попробую все-таки добраться до Аристархова.

— Я очень благодарен.

— С тех пор как у нас на даче функционирует филиал МУРа, — заметила Мила, когда Денисов положил трубку, — нам просто необходим второй телефон… Я скажу об этом Аркадию. — В своем доме она выглядела озабоченной, родные стены словно налагали на нее особые обязательства. — Еще кофе?

— Спасибо, нет.

— Пойду взгляну, как там Тереза.

Через минуту она вернулась:

— Спит. Умаялась бедняга… Так кого вам обещала эта сорвиголова? — Жена Аркадия кивнула на телефон. — За кем она поехала?

— За Аристарховым.

— Вообще-то я познакомился с ним несколько лет назад. На редакционном вечере. Приехала Журавлева, целительница… Вам не надо ее представлять! Академик

Столповских… Все — звезды первой величины…

Аристархову была, видимо, известна профессия Денисова; он коротко-внимательно взглянул на оперуполномоченного, обернулся к Миле и Головкиной. Журналист принадлежал к категории мужчин, в любой аудитории ориентированных главным образом на внимание женщин.

— Их окружили несколько девочек, мальчиков, интересующихся экстрасенсорикой, биоэнергетикой. Камал тогда показался мне очень молодым, держался скромно, но с достоинством…

Обе женщины слушали с преувеличенным вниманием. По едва уловимым признакам Денисов понял, что рассказ обеим известен.

— В то время в наш «Клуб интересных встреч» приглашали много людей, в чем-то незаурядных. К нам приходили занимавшиеся футурологией, знахарством, йогой. Шаманы, колдуны… Конечно, ко всем нельзя было относиться однозначно, но в этом был свой интерес… Когда я подходил, Камал вдруг обернулся и словно увидел что-то вокруг моей головы. Я сразу понял, что это аура. Свечение. Мне уже говорили многие, которые тоже ее замечали…

Журналист оказался на редкость многоречивым.

— …Это происходит от переизбытка биоэнергии. Аура может быть разных оттенков. У добрых и у злых они совершенно различные…

— И что Камал? — спросила Головкина.

— Пожелал мне успеха в моей работе, счастья моим близким. «У вас очень сильное хорошее поле…» — Аристархов поднялся, сделал несколько мягких, пружинящих шагов по комнате. — Засиделся… — Казалось, он контролирует каждое движение. Так же пластично журналист вернулся к столу. — В тот раз мне не удалось представить его главному — они быстро уехали. Столповских, Камал и Журавлева, о которой я много пишу и лично очень уважаю…

— Дима пользуется особым расположением людей биологически незаурядных. — Головкина обернулась к Денисову. — Дело в том, что у него самого, как вы догадались, очень сильное биополе. Феномен!

— Скажете тоже! — Аристархову было приятно. — Просто я помогаю этим людям. А ведь как начиналось? С тем же Камалом. Приходит стеснительный интеллигентный юноша с восточной внешностью и начинает рассказывать. Не считает себя ученым, скорее невеждой. Ироничен, подсмеивается над своими опытами в психорегуляции. В то же время чувствуешь, как в тебя проникает раскованность и тепло.

— Давно вы его видели? — заговорил Денисов.

— Камал а? В начале года. До этого в декабре на научной конференции. Между прочим! Надо было видеть, с каким пиететом относятся к нему ученые! В том числе иностранцы. Один — пожилой, к сожалению, не заметил фамилию и страну на визитке — при всех поцеловал ему руку…

«Рассказы о Камале — его конек… — подумал Денисов. — Наверняка с ними он выступает не только в частных домах! Только меня-то интересует актер Сабир Жанзаков!»

— Камал — личность удивительная. На конференции он был точно таким, как в день нашего знакомства. Слава не вскружила ему голову. Подчеркнуто скромный, независимый. В строгом костюме, сорочка с галстуком… Есть люди, которые утверждают, что Камал получил от старцев «кими», или «чи», как ее называют китайцы, или «ци», тайну так называемой жизненной силы. Без овладения ею нельзя, например, стать выдающимся мастером каратэ. С другой стороны, это дорога к вершинам мастерства в творчестве…

Аристархова снова занесло.

— Главное для овладения чи — пройти путь испытания. Отказ от собственного «я»… «Смири гордость, проси милостыню, унижайся. Ты сильный, а терпи, когда тебя бьет слабый. И сноси удары. И терпи, когда тебе говорят, что ты трус…» Слабому в то же время говорят: «Одолей свою трусость, бей человека, который в десять, в сто раз сильнее и крепче тебя… Бей чемпиона каратэ!»

— Эркабай тоже был на конференции?

— Да. С ним произошел смешной случай. — Аристархов снова обернулся к слушательницам. — В кулуарах группа ученых предложила Эркабаю продемонстрировать опыт телекинеза. Поставили спичечный коробок и предложили, чтобы Эркабай опрокинул его, не касаясь руками…

«Вот это откуда…» — подумал Денисов.

— А Эркабай — дервиш, человек непосредственный и в каком-то смысле ребенок. Он был очень удивлен, спросил: «А зачем, если можно так?» — и ладонью столкнул коробок.

— Не знаете, где Эркабай и Камал обычно останавливаются?

Аристархов подумал:

— Один раз мы встретились в гостинице «Москва». Мы с женой приезжали навестить приятеля. И внизу, в вестибюле, столкнулись с Камалом и Эркабаем. Они возвращались из гостей…

— Давно это было?

— В прошлом году. Кажется, весной…

«Что и требовалось доказать. Аристархов может встретить Досымбетова лишь случайно…»

— Да, весной. В мае. Эркабай показал бусы-стекляшки, ему подарила жена нашего главного, она как раз вернулась из поездки, с Филиппин. «А вы подарите мне что-нибудь?» — спросил Эркабай у моей жены. Ну, вы Лену знаете!.. — Аристархов поднялся, снова сделал несколько неслышных шагов. Выдержал паузу. Манера рассказчика была отработана до мелочей.

«Сколько раз он повторил это? — подумал Денисов. — Сто? Тысячу?»

— У нее особое отношение к моему редактору, к его жене. Не надо объяснять, почему. С ходу сняла с шеи ожерелье, ей перед тем только подарили. Из янтаря…

Эркабай даже охнул. Потом решил отблагодарить. Снял с себя колокольчик… — Аристархов повернулся к Денисову. — Экстрасенсы считают, что могут передавать свою биоэнергию через предметы. Сейчас этот колокольчик здесь, на даче. И знаете? Настоящее паломничество… Женщины подтвердят. Каждому хочется подержать в руках, получить хотя бы толику биоэнергии Эркабая…

«К счастью, задача у меня узкоделовая, — подумал Денисов. — Я не обязан судить о явлениях, в которых и ученые-то пока не разобрались».

— Вам что-нибудь известно о планах Камала или Эркабая? Где они преимущественно бывают?

Аристархов объяснил:

— Зависит от того, кто нуждается в их помощи. Сегодня могут быть в Москве, завтра — где-нибудь в Каунасе. Может, вы не знаете: Камал к тому же специалист по отбору экстрасенсов…

— Вы знакомы с Сабиром Жанзаковым?

— Я слышал эту фамилию, и только. Никогда с ним не встречался.

Раздался телефонный звонок, Мила сняла трубку:

— Да, да. Заходите. Это старик Березин, — объяснила она, дав отбой. — Идет сюда.

Аристархов взглянул на часы:

— Своим я пообещал, что через минут десять вернусь. Счастливо!

Женщины вышли его проводить.

«Ничего существенного… — мысленно подытожил Денисов. — О табибе, знахарях я уже знал…»

Он по телефону разыскал Ниязова, младший инспектор находился на приколе в дежурной части.

— Ничего нового?

— Я нашел тренера по тхеквондо Сабурова. Он живет в Москве, на Даниловском.

Продолжалась та же техническая сторона: запросы — ответы.

«Абсолютно нетворческая работа. Пока все на уровне технического секретаря…»

— А остальная съемочная группа?

— Кто живет в Душанбе, кто — в Ташкенте. У Сабурова, по-моему, телефон выключен. Или никто не подходит. — Удача Ниязова не баловала: заканчивая университет, все еще оставался младшим инспектором.

— Держи руку на пульте: может, Сабуров появится. Предупреди его близких.

— Вы скоро?

— Думаю, да. Дело в том, — он симпатизировал младшему, — что все существенное мы, очевидно, уже знаем. Только не можем в нужном порядке все переставить. И развить.

— Мне не совсем ясно.

Он попробовал объяснить по-другому. Получилось так же путано.

— Мы как пассажиры дальнего поезда, которые сели на промежуточной станции и выходят по дороге. Нам не все ясно про маршрут нашего поезда. Надо еще сообразить, откуда он следует и куда придет. Я стараюсь исходить из характеристики личности Жанзакова и его проблем. И тогда можно что-то предположить, или отвергнуть…

Стукнула дверь. Женщины появились в сопровождении спортивного вида мужчины в щегольской куртке, вязаной шапочке «Adidas».

— Денисов, — представила хозяйка. — Березин Александр Ильич…

Денисов обратил внимание на плоский живот гостя, водянистые глаза. Мужчина и глазом не повел в его сторону, только как-то еще больше приосанился. На вид ему было не меньше шестидесяти.

Денисов знал этот тип:

«Кашне у них не морщит, кепка, в каком бы возрасте они ни были, всегда модная и одета чуть набок. А характер вздорный…»

— Вы и в воскресенье на службе? — Головкина и с ним завела игру. — Сколько можно? В Переделкино, по-моему, больше вас никто не работает. Надо будет пожаловаться Нине Эрастовне…

— Могу предложить чашку чаю? — пропела Мила, направляясь к кухне.

— Что за чай?

— «Липтон».

— Только одну чашку. В этот раз, возвращаясь из Норвегии, я позволил себе маленькое пижонство… — Березин не спеша сел в кресло, вытянул ногу, массируя, потряс голень. — Купил на последние кроны банку лучшего чая. По тамошним представлениям, это безумно дорого. На эти деньги я мог бы купить прекрасное платье дочери. Зато месяц мы с женой кайфовали…

«Словно присутствую на моноспектаклях, — подумал Денисов. — Аристархов, теперь Березин… Столько комплиментов себе и все как бы между прочим!»

— Вы давно видели Камала, Александр Ильич? — Головкина и Мила по очереди заменяли Денисову оперуполномоченного, выбиравшего обычно первый — общий круг вопросов.

— В январе он по каким-то делам заезжал к нам в институт к Цешевскому.

— Они знакомы?

— Шеф тоже занимался скалолазанием. У него такая же неприятность с ногой, как у меня. — Старик снова потряс голень. — Я как-то помянул в его присутствии о Камале. Чем черт не шутит! Мне не помогло — может ему помочь! Цешевский сказал жене, она сразу уцепилась.

— Несу чай…

— Прекрасно…

Он не договорил. Рослый, в дубленке, в теплых сапогах-«луноходах» мужчина вошел в холл, прямиком, тяжело направился к хозяйке. Сбившиеся седые пряди падали ему на лоб.

— С тобой все в порядке, зайчик? Сказали: «У Савельевых что-то стряслось». И у меня сразу точно что-то оборвалось внутри…

— Сабир пропал, — жена драматурга едва заметно отстранилась. — Его видели в четверг с Эркабаем…

— Мужик! Найдется! Я бог знает что подумал. Ты ведь благая, ничего не боишься… Когда едешь, садишься к любому «леваку» и еще кокетничаешь! Здрасс-те… — Он только теперь небрежно кивнул сидевшим.

Мила поспешила представить:

— Денисов, оперуполномоченный транспортной милиции. Сергей Гамазин. Известный поэт. Недавно была его подборка в «Литературной газете».

— В позапрошлом номере, — глядя под ноги, уточнил Гамазин.

— Александра Ильича вы знаете.

— И даже слишком. А почему транспортная? — Гамазин тоже задал Денисову этот вопрос.

— Жакзаков снимается в фильме о транспортной милиции, — Денисов объяснял всем одно и то же. — Действие происходит на колесах. Съемочная группа прописана на нашем участке.

— Я ехал с Камалом в такси, — Березин обернулся, он впервые заметил Денисова. — Это было уже в марте. В первых числах… Вы следователь?

— Розыскник.

«Оперуполномоченный» было понятно не всем, и Денисов в конце концов отказался от него, когда задавали традиционные вопросы: «Вы — следователь?» и «Какая разница между следователем и оперуполномоченным?»

Камал показал мне фотографию Журавлевой, целительницы, с ее подписью: «Учителю от благодарной ученицы».

— Куда вы ехали?

— Он высадил меня у Лесной. Сам поехал дальше. «Третий человек видит Камала в одном и том же районе».

— Не знаете, где он может жить?

— Понятия не имею, — Березин поднялся.

— А телефон целительницы?

— К сожалению, — он развел руками. — Вообще-то она дает телефон только сама. Своим друзьям, близким.

— Я провожу вас, — Головкина как-то поспешно встала.

С приходом Гамазина в холле воцарилась неловкость, он один ее словно не чувствовал.

— Вредный старикан, — заметил поэт, когда Березин и Головкина вышли. — Думаю, он знает, просто не хотел сказать. Как вам звонить? — Гамазин вытащил из дубленки визитную карточку, положил на стол. — Постараюсь без него узнать.

Денисов достал свою — их оставалось совсем немного, на русском и французском, сделанных по оказии:

«Инспектер де инструксьон криминель…» — Поэт остался доволен. — Французский учил? — Он быстро перешел на «ты».

— Немецкий. Это так. По случаю.

— В Москву не надо? Мне в Дом литераторов. Могу подвезти.

— Пока не знаю. Спасибо.

— Соседняя дача. Заходи… — Вошла Мила. — А тебе? — Гамазин обернулся к хозяйке.

— Я с Терезой.

— Вольному воля. — Гамазин на негнущихся ногах протопал к окну в кухню. — Давно я у вас не был. Благоверный твой реконструкцию произвел! — Голос у него был хриплый, явно простуженный.

Поезд съемочной группы стоял на обычном месте — короткий, точно обрубленный. По соседним путям до самых пакгаузов тянулись отцепки вагонов, поданные под выгрузку.

Денисова ждали. На платформе с «лихтвагеном» томился бритоголовый.

— Он там, в купе, — Эргашев успел основательно продрогнуть. В одной руке у него была сигарета, другой придерживал полы чапана. — Парень этот больше молчит, но, по-моему, он все знает.

Они вошли в вагон. Свет в коридоре едва горел. Наступая на тянувшиеся по проходу провода, прошли по составу.

— Сюда!

Купе Жанзакова было открыто. Еще из коридора Денисов увидел похожую на Лайзу Миннели актрису, соседку Жанзакова по вагону, проводницу, ассистента режиссера и еще одного человека, которого Денисов видел впервые. Рядом, у окна, стоял неновый, потрепаный кейс.

— Это Сабира. — Бритоголовый протиснулся за Денисовым, актриса и ассистент по реквизиту сразу поднялись.

— Не будем мешать…

Вслед за ними, болезненно ступая, потянулась проводница.

Человек, доставивший кейс, — невидный, с корявой бородкой, молча рассматривал эстамп на стене; держался он ненавязчиво — ждал, пока к нему обратятся.

Денисов первым прервал молчание:

— Как вас зовут?

— Лаву. Виктор Лаву.

— Денисов. Старший оперуполномоченный. — Он не спешил открывать «дипломат», знал: ничего особенного быть в нем не должно. Иначе бы уже разнеслось.

— Работаете?

— Макетчиком на киностудии.

— Москвич?

— Прописан в Строгино.

— А живете?

— Жил в Переделкино, снимал комнату.

— А сейчас?

— Сейчас опять в Строгино.

— Давно у вас? — Денисов показал на «дипломат».

— Недели три.

— Жанзаков оставил его вам, когда жили еще в Переделкино?

— Да.

— А сегодня? Кто-то посоветовал отвезти сюда, в поезд? Сказал, что Жанзаков исчез?

— Одна женщина, вместе работаем. Актриса. Сейчас ее нет в Москве.

Денисов кивнул.

«Жанна…»

Он был благодарен кокетливой женщине в легкомысленно надвинутой на лоб шляпке, которая нашла время и способ помочь в розыске своего приятеля и единомышленника.

— Она мне передала через наших ребят. Ей кто-то сказал, что Сабир оставил у меня кейс с книгами.

Макетчик замолчал, продолжал рассматривать натюрморт. Он не спешил.

Денисов только мельком глянул на желтую, прозрачную, как янтарь, селедку, рассыпчатый картофель на блюде.

— Давно знакомы с Жанзаковым?

— В общем, да.

— Виделись часто?

— Не очень. В последний раз в начале марта.

Необременительность, которую Денисов в нем отметил, имела и обратную сторону. Денисов представил этот характер: «Одни хвастают тем, что знают. Другие — знают, но молчат, пока их об этом не спросят, и в этом видят особый шик!»

— Как он занес вам кейс? Как было дело?

— Сабир куда-то собирался ехать, шел мимо дачи.

— Один?

— С Камалом.

Макетчик поправил куртку, сшитую скорее всего им самим, — добротную, с верхом из шелка, похожего на парашютный.

— Камал тоже заходил? — Обо всем следовало самому тут же и недвусмысленно спрашивать.

— Он ждал у калитки.

— Вы разговаривали? Может, речь шла об отъезде Жанзакова?

— Он ничего не говорил.

— И где сейчас находится…

— Не имею понятия. Камал, Эркабай… Они — большие друзья, могут знать. — Лаву взглянул на Эргашева. Бритоголовый по другую сторону стола сидел молча; казалось, он даже не шевелится, чтобы не мешать разговору.

— Где они могут быть?

— Этого я тоже не знаю.

— Встречали Камала потом?

— Нет.

— А Эркабая?

— Тоже. Последний раз я видел Эркабая и его маму в феврале, в Москве.

— Он собирался лететь вместе с Сабиром Жанзаковым?

— Да. В Ухту.

Лаву снова обернулся к натюрморту, но что-то на столе привлекало его внимание. Денисов окинул взглядом стол: «Серебряный столовый прибор. Книги. Африканская статуэтка из дерева — подарок Терезы…»

Взгляд упал на грубый, кустарной работы колоколец. Он показал на него макетчику.

— Приходилось держать в руках?

Лаву кивнул:

— Это от Эркабая.

— Давно с ним знакомы?

— Увидел их обоих на дипломном фильме Сабира. На «Ремонте». Сабир пригласил Эркабая и Камала на главные роли… — Макетчик объяснил: — Люди необычные, наделенные сильным биополем. Это его привлекло. Когда мы узнали, что в фильме будут сниматься супермены, группа сбежалась смотреть… Я, правда, был на съемках недолго. Уехал в Дубулты на семинар начинающих.

— Вы тоже занимаетесь творчеством?

— Кинодраматург.

— В разговоре наступил перерыв.

Денисов открыл «дипломат». Как он и предполагал, ничего особенного внутри действительно не оказалось. Несколько популярных брошюр, книга…

Денисов аккуратно перелистал брошюры — ничто в них не привлекло его внимания.

Книга оказалась сугубо медицинской — наставление, посвященное иглотерапии.

На рисунках, диаграммах были отмечены тысячи внешне ничем не примечательных точек человеческого тела, влияющих на самочувствие и лечение. Вся первая глава была испещрена заметками — Жанзаков или кто-то другой читавший обводил карандашом заинтересовавшие его места.

Денисов обратил внимание на одно из них:

«В древнекитайской культуре чи — жизненная энергия, в древнеиндийской философии это — прана — универсальная энергия…»

Страница была заложена листком бумаги со строчками, отпечатанными на машинке:

«…Мастера дзен пинают и бьют своих учеников. Они выбрасывают их из окон домов. Иногда они прыгают на них. Но надо всегда помнить: они не гневаются, это тоже часть их сочувствия…»

Последнее слово можно было разобрать лишь с трудом — каретка, по-видимому, остановилась, несколько букв пробили одно и то же место.

«Страницу заменили, эта осталась недопечатанной».

Денисов вернулся к абзацу о жизненной энергии, дочитал до конца:

" По древневосточным представлениям они обитают как в макрокосмосе, так и в микрокосмосе: чи — как внешняя (в природе), так и внутренняя чи — в человеке». Цитата была густо обведена красным.

Лаву невозмутимо следил, как Денисов читает, он наверняка знал о содержании кейса.

«То, о чем говорил на даче у Милы Аристархов».

В жизни Сабир оказался сложнее, чем представлялся поклонникам, знавшим лишь один — верхний слой его бытия.

Несколько минут сидели молча; ни Лаву, ни бритоголовый не рискнули нарушить тишину.

Денисов постарался вспомнить точнее разговор на даче.

«Овладение жизненной силой… — объяснения Аристархова были слишком путаные. — Дорога к вершинам мастерства в творчестве. «Смири гордость, проси милостыню, унижайся. Ты сильный, а терпи, когда тебя бьет слабый…»

— Я понимаю, — Денисов показал на подчеркнутые абзацы. — Это Жанзаков или Камал… Эркабай, видимо, меньше проводит времени за книгами.

Лаву пожал плечами.

— Он — дервиш. Что-то вроде мусульманского святого. Может, это даже последний дервиш в нашей стране. А кроме того, исповедует суфизм, крайнее философское течение. Отвергает вещизм, меркантильность. Ему ничего не надо.

— Как он живет?

— Вся его одежда на нем — халат, бусы, значки. Брюки и халат он сшил сам. Шлем — из чистого хлопка — связала мать.

— А вещи? Деньги?

— Дервишам запрещается владеть собственностью. Имущество йога, например, кастовый шнур и чаша для сбора пожертвований. У Эркабая — бусы, посох. Сломанные часы — и те нам подарил. Так и живет. Подаянием. Собирает милостыню на кладбище. Лишнее раздает.

— Были там?

— У него дома? Приходилось.

— И на кладбище, — Денисов начал понимать.

— Да. Султан Уаис Баба. Мусульмане считают его святым местом.

— И милостыню просить — Подумав, Лаву кивнул:

— Важно преодолеть сложившиеся представления. О том, что стыдно, что неприлично, что можно, что нельзя.

— А Жанзаков? Ему тоже приходилось собирать подаяния?

На этот раз пауза оказалась дольше.

— Он сам вам ответит. Каждый должен говорить такое только за самого себя, — он взглянул на Денисова. — Согласны?

Денисов понял: «Просил. Конечно же…»

Еще вопрос. Вам приходилось писать: «В моей смерти прошу никого не винить…» Может, чтобы испугать себя? Здесь, в купе, была такая записка.

— Тут другое. — Лаву на секунду коснулся взглядом колокольца на столе, отвел глаза. — Методика овладения биоэнергией только создается, результаты экспериментов непредсказуемы. Понимаете? Было бы справедливым, чтобы в случае моей гибели за меня никто не отвечал…

«Вот и разгадка, — Денисов кивнул. — Сухарев мог не беспокоиться. Не режиссерская придирчивость была причиной записки. И речь не шла о самоубийстве…»

Рисунок поиска, однако, по-прежнему не претерпевал изменений.

«Через приятелей Сабира Жанзакова — к самому актеру… Нет выбора!»

Денисов достал фотоснимок, привезенный им из Ухты.

— Здесь нет ваших знакомых?

Лаву внимательно вгляделся. Атлет, удерживавший ногу на плече партнера, не вызвал у него интереса.

— Сабир… — Он ткнул в тренера. — Да еще — упражнение. «Цапля ловит рыбу…».

— Имя Андрей что-нибудь говорит? — Денисова интересовал хозяин квартиры, в которой Досымбетов в свое время пытался облегчить страдания мужу Виргинии Витаускене.

Он напряг память:

— Камал помогал Йонасу совершенно бескорыстно, взмок от пота… Там три комнаты… Мужу было плохо. Камал говорил с ним. Сказал, что сам много болел, лечился у старцев, у буддистских монахов. Много лет переносил унижение, тяготы. Убирал за ними грязь… В квартире были еще люди. Студенты. Может, аспиранты…

— Небольшого роста, — напомнил Денисов, — с бородкой. Похож на маленького мужичка. Историк или экономист…

— Историк, — сказал Лаву. — Я слышал о нем от Сабира. Но никогда у него не был.

— Кто может его знать, кроме Досымбетова и Юнусова?

Лаву задумался.

— Может, профессор Семенова?

Денисов уже записывал.

— Семенова Нелли Михайловна. Вот телефон…

Денисов взглянул на часы. «Газик» продолжал ждать его у пакгауза, рядом с площадкой, где разгружали негабаритные грузы-тяжеловесы. Он спросил еще:

— В книге по иглотерапии лежит записка, посвященная мастерам дзен: «они пинают, бьют учеников…»

Лаву кивнул головой.

— Я видел, к сожалению, ничего не знаю об этом.

— Жаль. Сейчас вы — в метро? Я довезу.

У купе, служившего съемочной площадкой, они остановились. Бритоголовый включил свет. Перегородка между двумя смежными помещениями была снята, чтобы камере было свободнее работать. Денисов не увидел внутри ни реквизита, ни декораций. Обычное купе…

— Если у двери висит милицейский китель, — объяснил Эргашев, — значит, снимают служебку, где едет оперуполномоченный. Если голубой пуловер, значит, купе Сабира. Зрители подозревают в нем уголовника, а он просто юноша-спортсмен, всю дорогу жмет резиновое кольцо, эспандер, развивает кисть. Сабир, кстати, сам предложил эту деталь, она из старой американской ленты…

— Поговорить им не дали.

— Как хоть они гастриты лечат? — Послышалось шлепанье комнатных тапок. Проводница не ушла, ждала в коридоре, чтобы задать Лаву этот вопрос. — Что они там рекомендуют, те колдуны?

Макетчик ответил серьезно:

— Камал, например, советует витамины группы «В», проросшую пшеницу, физические упражнения…

— К нам приезжал один. Смотрит на тебя и молчит. Как истукан…

«Откуда такое слово? — отметил Денисов. — От «экскурсант»? Или «мутант»? — Беспокоило его, однако, другое. — Не слишком ли я взял крен в личную жизнь Жанзакова? В самом деле. Сосногорск, взаимоотношения с бывшей женой, с нынешней. Методика Сухарева. «Нарисуйте мне, что человек думает о коте. А потом — что кот думает о человеке…» Теперь еще творческая лаборатория экстрасенсов…»

Он отогнал эту мысль, с Эргашевым простился как с приятелем.

— Значит, мальчик-боксер получил дочь босса…

— Вот именно! — Бритоголовый улыбнулся. — Но проблемы-то остались. Как жили на разных берегах, так и остались жить!

— Сейчас, главное, найти его…

Из «газика» Денисов по рации связался с дежурным.

— Что-нибудь есть?

— Снова звонила мать Камала! Ученого! Волнуется. Оставила телефоны академика Столповских, двух литераторов и одного художника, приезжающего в Талас. Я звонил. Столповских нет ни в Москве, ни в Жуковке. Никто не хочет назвать место: «Оставьте телефон, вечером он вам позвонит». У художника не отвечают.

— А остальные?

— Литераторы видели его эпизодически, адресов не знают. Ты — далеко?

— Запиши телефон: профессор Семенова Нелли Михайловна…

Профессор на кухне готовила ужин. Семенова была высокого роста, в длинном халате, подчеркивающем завидную спортивную стать.

— Учтите: Эркабай — суфист. Камал, наоборот, близок к дзенбуддизму…

Весь день Денисову приходилось слушать мудреные вещи, в то время как ему только и требовалось: адрес Жанзакова.

«Чистый розыск! В крайнем случае — адреса людей, которые знают о месте пребывания актера…»

Срок, указанный и Сухаревым, и Бахметьевым, и управлением, истекал.

— Извините, что пришлось вас беспокоить. Да еще дома!

— На кафедре вы бы все равно едва ли меня застали. Я бываю там два раза в неделю. По понедельникам и четвергам.

— А в Институте востоковедения?

— Совсем редко.

— Вы хорошо знаете Сабира Жанзакова?

— Он друг Камала и Эркабая, интересный человек и актер. Несколько лет назад его неожиданное исчезновение меня тоже бы взволновало. Хотя на месте жены я бы никогда не пришла в милицию. Но это — частность… Сейчас угощу вас ухой. Сазан — совершенно свежий, — она быстро управлялась со специями, нюхала, пробовала на вкус. — После режиссерских курсов это был весьма обычный молодой человек. Веселый, мог куда-то закатываться с друзьями. Бог с ним — с тем! Мне привелось теперь увидеть его другим. Изменился круг его знакомств, увлечений. Он стал бывать на лекциях, в консерватории, познакомился с интересными людьми. Безусловно, здесь связь: Камал — Эркабай…

— У Жанзакова интерес к философии?

— Интересует его скорее система психорегуляции актера. То есть в применении к творчеству.

— Не понимаю.

— Я объясню. Ну вот уже совсем простой пример: на сцене два актера, мужчина и женщина. Просто сидят. А вам из зала кажется, что они влюблены, что их властно влечет друг к другу. Понятно? Актер не может не заботиться о психорегуляции…

Денисов вспомнил ночной разговор в Крылатском: «Для Сабира после его ролей каратистов, наемников — это, конечно, каторжный труд…» «Нарисуйте мне, что человек думает о коте…»

— Вы познакомились с ним через Досымбетова?

— Через Камала. А Камала представила наша сотрудница: услышала, что сестра моей матери страдает остеохондрозом. Камал как мог облегчал ее участь, причем совершенно бескорыстно.

— Как вы считаете, где они могут сейчас быть? У кого?

— Камал звонил мне пару недель назад из Ташкента. Он собирался заехать в Бируни к Эркабаю и вместе с ним лететь в Москву…

Семенова вернулась к началу разговора, предпочитая говорить о том, что интересно самой:

— Основной принцип дзенбуддизма — непротивление злу силой. Принципиальное неприятие насилия. У суфистов, как Эркабай, совсем другое. Это одна из философий ислама. Быть одновременно дзенбуддистом и суфистом — все равно что быть мусульманином и христианином… — Она помешала в кастрюльке. — Уха готова. Посмотрите пока… — Она подала номер «Советского экрана». — Вам будет интересно. Последний, самый-самый…

Денисов взглянул на обложку — ее всю занимал Сабир Жанзаков. Репортер сфотографировал его в знакомой уже боевой позе — со вскинутой на уровень лица босой ногой, вынесенным для удара кулаком, с прищуренными азиатскими глазами.

Семенова все делала быстро. В момент из серванта появились тяжелые большие пиалы — «касы». В выборе посуды и мебели чувствовались основательность и привычки человека, связанного с Востоком. Еще раньше, проходя по квартире, Денисов заметил в передней статуэтку Будды, несколько изогнутых металлических кувшинов, ковер с надписью на санскрите.

Накрывая на стол, она не прерывала объяснений:

— Я считаю, что у Эркабая слабое поле.

— Слабое?

— Во всяком случае, не сильнее моего. Не знаю, правда, положительное или отрицательное. Эркабай дал мне кольцо, я не смогла его носить. Чувствовала себя точно побитой. Стоило снять кольцо — и усталость проходила.

— А что Досымбетов?

— Камал? Он бывал здесь несколько раз. Заваривали чай. Скромный, застенчивый юноша. Читал Кришнамурти, пел под гитару. В целом же его философия для меня неприемлема. За год открыть подсознание — то, что с помощью аутотренинга можно достичь лишь через много лет… Вместе с Эркабаем это интересная пара. Вы читали о них?

— О них писали?!

— Подождите, я принесу. — Она ушла в комнаты, вернулась с машинописной страницей. Это была ксерокопия.

Денисов прочитал:

«…В Каракалпакии проживает Эркабай Юнусов. Этот человек наделен необычайными способностями, накладывающими свой отпечаток на весь образ его жизни. Известно, что в последнее время такого рода способности, проявляющиеся в нетрадиционных способах лечения с помощью биотоков рук, в телепатии, телекинезе, становятся предметом пристального научного внимания и исследования…

Молодой ученый Камал Досымбетов установил с ним взаимодействие и ведет записи научного характера…»

Внизу стояла фамилия известного драматурга с перечнем лауреатских и почетных званий.

— Весомо? А вы видели фотографию целительницы, которую она подарила Камалу? Вся Москва о ней говорит: «Учителю от благодарной ученицы».

— Вас связывают дружеские отношения?

— Скорее приятельские.

— Имя Андрей ни о чем вам не говорит? Тоже знакомый Камала…

— Из Марьиной Рощи?

— Да.

— Я однажды была там. Вместе с Сабиром и Камалом.

— Адрес помните?

— Мы ездили на такси.

— Может, фамилию?

— Селистров или Селестров. Может, Селиверстов. Камал ее упоминал. Работает где-то в НИИ…

— Это он. — В последнюю минуту Денисов отказался от ухи. — Я позвоню дежурному. Этот человек может знать, где Жанзаков.

— Звоните.

Он прошел в переднюю, к телефону. Набрал номер. У дежурного было занято. Через коридор виднелась проходная комната, заставленная книжными шкафами. Горные лыжи — в углу; на столике — бронзовое многорукое божество.

Наконец дежурный освободился. Денисов продиктовал:

— Селистров, Селестров, Селиверстов, Марьина Роща, сотрудник НИИ. Пусть срочно прокрутят по адресному.

Вернувшись в комнату, Денисов показал запись о мастерах дзен, обнаруженную в кейсе Жанзакова.

— Можете что-нибудь о ней сказать?

— «Пинают учеников…» — Она надела очки, пробормотала: — «…всегда помнить: они не гневаются, это тоже часть их сочувствия…» Нет. — Семенова решительно сняла очки. — По-моему, это Кришнамурти… Садитесь. Как вы относитесь к зеленому чаю?

— С большим уважением.

— Я заварила… Могу задать вам встречный вопрос?

— Безусловно.

Семенова села напротив. У нее было покрытое легким зимним загаром лицо, едва различимая сетка морщин в углу глаз.

— Мои родители тоже были учеными. Отец занимался в Сорбонне. Мать, как и я, профессор. Кстати, выросла тоже в этом доме. Так вот. Мои родители говорили, что ученый должен овладеть всем богатством знаний. Владимир Ильич считал идеализм тоже ветвью познания. Следите за мной? Немецкая классическая философия, как вы, может, помните, насквозь идеалистическая, но именно она стала одним из источников марксизма…

Денисов внимательно слушал.

— Я ученый. Я не ищу выгод. Не ханжа. Берите чай.

— Спасибо.

Зеленый чай был слишком крепким. Семенова подала его в пиалах. Денисов вспомнил бледный, но прекрасный чай в Бухаре — чайханщики заваривали его словно бы совсем небрежно.

— В Москве, по-моему, никому ни разу не удалось ни заварить, ни попробовать приличный зеленый чай. Так вот… Вы не специалист в вопросах физики, не знакомы с методами получения информации об удаленных объектах по их собственному излучению. Много лет назад так же, с порога, отвергли генетику, объявили кибернетику служанкой реакции. Меня, а вас и подавно, не было еще тогда даже в средней школе. Результаты тем не менее мы знаем.

— Да.

— Сейчас вы выступаете против неизученного пока еще направления в науке. Я чувствую это. Вы заранее против Камала, Эркабая. Что заставляет вас брать грех на душу? Вы специалист своего дела. Ну и занимайтесь им. Честно говоря, в этом и только в этом вы мне глубоко антипатичны. Извините. Теперь я предположу другое. Если эти люди и в самом деле мистификаторы и им удалось обвести вокруг пальца — во что я совершенно не верю — видных ученых, дотошливых журналистов, возникает вопрос: «Зачем?» Ведь денег за лечение они не берут. Хотя брать плату за лечение, по мнению некоторых, это такая же лечебная процедура, как и само лечение. Итак, денег не брали. А что могла дать я?

Денисов не был готов к разговору; Семенова с любопытством следила за ним.

— Я ищу человека, который, возможно, попал в беду. Чистый розыск. Решение научных проблем я оставляю ученым…

В глубине квартиры раздался телефонный звонок.

— Простите, — Семенова вышла. Тут же вернулась. — Это вам. — Звонок в квартиру чужого ее шокировал.

— Мне пришлось оставить дежурному номер телефона. Извините. У нас так принято.

Он снова вышел в переднюю, взял трубку.

— Денис! — крикнул дежурный. — У нас важные новости. Звонила Жанзакова. А ей — из Душанбе — отец…

— Так…

— Сабир нашелся! Позвонил своему отцу, а тот родителям Терезы. В понедельник будет на съемках!

— Он в Душанбе?

— Они соединялись по междугородному. Тереза сказала: это — твой успех. Ты всех всколыхнул, поднял на ноги. Я поставил в известность Бахметьева, дежурного по управлению. Так что… Поздравляю. Отбой воздушной тревоги!

Денисов молчал.

— Удивлен? — спросил дежурный.

«Сработало чье-то безумное везение… — была первая мысль. — Чье? Самых близких? Зинаиды Овчинниковой? Терезы? Что только не приходило мне в голову за двое суток!»

— Теперь слушай! Звонил Сергей Гамазин, поэт. Член Союза писателей СССР. Знаком?

— Да.

— Он договорился с Журавлевой. С целительницей. Чтобы она тебя приняла. Это стоило ему большого труда. Он уговорил ее отменить важную встречу. Понимаешь? Тут телефонным извинением не отделаться. Надо ехать.

— Я буду.

— Ну и насчет Сильвестрова. Ты интересовался им как связью Камала.

— Установили?

— «Сильвестров Андрей Иннокентьевич, сорок два года, эмэнэс, Марьина Роща…» Ниязов выехал к нему до известия, что Жанзаков нашелся.

— Я заеду за ним. Давай адрес… Денисов ждал всего — только не этого. «Сабир Жанзаков жив… С ним все в порядке!» Многорукое буддийское божество на столике в углу улыбалось загадочно и бесстрастно.

Журавлева оказалась молодой, модно одетой — сошла с обложки «Бурда моден». Она сама открыла ему дверь. Глубже, в коридоре, Денисов увидел амбала в спортивном костюме, кроссовках «Пума».

Амбал молча, оценивающе глянул в его сторону.

— Это о вас звонили? — голос у целительницы оказался хрипловатым, однако не грубый, с доверительной ноткой. — Проходите.

Амбал сразу отошел, держался где-то поблизости.

За дверями кухни и комнат, выходившими в прихожую, чувствовалось присутствие многих, может, нескольких десятков людей — сидевших за столами, ужинавших, смотревших видео.

Когда Денисов внизу ставил «газик» место пришлось искать рядом с машинами модных марок.

— Поговорим здесь? Я ненадолго. — Визит, был сугубо деловой; они оба — оперуполномоченный и признанная официально колдунья — это понимали.

— Давайте сюда, — она отступила в прихожую. Денисову с одной стороны была видна часть кухни — широкая полированная столешница, бутылки, ноги людей, торчащие из-под такой же полированной деревянной скамьи. По другую сторону со стены смотрели картины.

Взглядом любителя Денисов тотчас заметил отсутствие натюрмортов и пейзажей, большей частью здесь были портреты, похожие на иконы; интересовали только лица, глаза. Две большие картины изображали сказочных людей-птиц с крыльями за спиной. Денисов помнил их по рисункам в школьном учебнике истории.

«Ассирия! Древнейшее государство Мессопотамии… Кажется, так!»

— Крылья — форма изображения внутренней энергии, — заметила Журавлева, проследив направление взгляда. — Это мои работы.

Из кухни доносились запахи жареного мяса, специй.

— Садитесь с нами.

— Спасибо, я спешу. Вам сказали — я интересуюсь Сабиром Жанзаковым. Он неожиданно исчез со съемок…

— Я никогда не слышала о нем.

— Он дружит с Камалом Досымбетовым. Вы его ученица…

Журавлева остановила жестом. Не оборачиваясь, негромко назвала чье-то имя.

Из комнаты появилась вторая женщина — худая, похожая на стрекозу; все в ней было в тон — от рыжих веснушек до кофейного цвета брюк, включая медный браслет и тяжелую желтую цепочку. Журавлева сказала несколько слов.

Еще две женщины и мужчина пересекли прихожую, направляясь в кухню. Они несли тарелки. Денисов не ошибся — в квартире было много людей, работало одновременно несколько музыкальных устройств: звуки доносились с обеих сторон.

Амбал, который встретил Денисова, подошел ближе, прислушался — за поворотом стены, внизу, Денисов увидел голубые носки кроссовок.

Еще через минуту та же женщина передала Журавлевой фотографию.

— Вот.

Она протянула снимок Денисову. На нем изображена была голова юноши и чьи-то протянутые сзади к голове руки с растопыренными пальцами. Юноша был сфотографирован в профиль, выглядел изможденным, придавленным.

— Таким Камал был несколько лет назад. Я пробовала ему снять головные боли. Это мои руки.

— Меня ввела в заблуждение подпись. Ее многие видели — «Учителю от благодарной ученицы»…

Журавлева не ответила, черные глаза смотрели пристально. Денисов не чувствовал в них гипнотической силы. Понял другое. Целительница хочет о чем-то умолчать, сделав так, чтобы он сам догадался.

— А что Эркабай?

Она снова рукой предложила не продолжать; Эркабай ее не интересовал.

— Не представляю. — Подумав, она добавила: — Как раз сейчас группа видных ученых, как мне известно, обратилась в Моссовет с ходатайством выделить Камалу жилую площадь и прописать в Москве.

Кроссовки за ее спиной шевельнулись.

Журавлева негромко произнесла имя, Денисов не расслышал.

Из комнаты выбежал мальчик. Женщина что-то сказала, подняла ребенка на руки. Она по-прежнему пристально смотрела на Денисова, прижимала сына к груди.

«Меня хотели навести на какую-то мысль, — подумал Денисов, спускаясь по недавно отреставрированной лестнице. — Амбал-телохранитель в прихожей, ребенок на руках… Похоже, Журавлевой кто-то угрожает… Но кто? Аспирант? Камал? Но я не смог понять подсказку…»

Из автомата во дворе он набрал номер квартиры в Крылатском.

— Это Денисов.

— Я узнала вас, оперуполномоченный… — Трубку взяла жена Аркадия. — Мы думали, что вы отсыпаетесь, не хотели будить.

— Но вы тоже на ногах.

— Только-только уложила Терезу.

— Как вы узнали, что Жанзаков нашелся?

— Терезе позвонил Рустам Хаббибулович, отец. А тому — отец Сабира. Сабир сказал, все в порядке, что у него с понедельника начинаются съемки.

— Откуда он звонил?

— Не сказал. Да и отцу Сабира ни к чему. Он считает, что из Москвы. Разговор был короткий: «Как вы? Как мама, сестра?» С родителями проживает его младшая сестренка. «Привет тестю с семейством…» Завтра сам все объяснит. Сейчас позвонил Сухарев — он только теперь приходит в себя. Как вы, оперуполномоченный? — Она была готова к продолжению бесконечного, не затрагивающего ни сердце, ни ум, трепа.

«Только с Гамазиным на даче, — подумал Денисов, — она говорила несвободно и трудно. По-человечески. Тогда я мог бы, пожалуй, спокойно выдержать ее взгляд».

— Все нормально. Спасибо.

Денисов еще постоял. Звонить было некуда. Телефон квартиры Сильвестрова, где находился Ниязов, он не записал.

Странная пара — в рясах, в черных высоких шапках, с окладистыми бородами — прошла в глубь двора. Из-под ряс виднелись начищенные до блеска туфли «Саламандра». Поравнявшись с Денисовым, один из священнослужителей заговорщицки улыбнулся, кивнул на подъезд.

«Сложись обстоятельства иначе, — подумал Денисов, — именно Камал, а не Журавлева, жил бы сейчас в этом доме. Не в этом ли дело?»

В машине Денисов всю дорогу молчал. Он только кивнул, высаживая в Марьиной Роще, водитель, уловив его состояние, сказал как о само собой разумеющемся:

— Сейчас заправлюсь — и сразу на ужин. Я быстро. Здесь рядом, Денис!

Младшего инспектора Денисов нашел на кухне в квартире; о которой рассказывала Витаускене. Самого Сильвестрова дома не было. Ниязов разговаривал с парнем спортивного вида, в куртке, в надвинутом на лоб капюшоне, который тот почему-то не снял.

Лицо парня сразу показалось Денисову знакомым, через секунду он уже знал:

«Атлет с фотографии «Цапля ловит рыбу».

— Костычев, — представил его Ниязов. — Студент МВТУ имени Баумана… Сильвестров позвонил ему в пятницу. Передал через мать, что уезжает, но будет звонить…

Неулыбчивый «закрытый» Ниязов относился ко всему одинаково серьезно. Это сильно ему вредило.

«Нет избирательности. Приходится просчитывать все варианты. И сейчас тоже. Акцент сразу на всем…»

— Сильвестров позвонил?

— Нет. Костычев приезжает сюда уже второй вечер. Ждет звонка. У них так условлено.

— А ключ? — Денисов подвинул свободный табурет. Машину теперь все равно следовало ждать.

— Соседка открыла. Один ключ хозяин постоянно держит у соседей. Любой может войти в его отсутствие… — Ниязов вернулся к студенту. — Давно знаешь Сильвестрова?

— Еще со школы.

— Какой у него предмет?

— Историк, кандидат исторических наук.

— Преподавал?

— Вел курсы каратэ. Мы ходили с ребятами. Давно это было.

Ниязов продолжил расспросы. Отсутствие избирательности и здесь сослужило ему плохую службу. Разговор надолго ушел в сторону.

— Платные курсы?

— Да. Комплекс, построенный на учении античных медиков. О вреде перегрузок, мягкости, которая оказывает сопротивление грубой силе…

Костычев говорил охотно. Капюшон он так и не снял, Денисову был виден его профиль — детская складка губ, нос-закорючка и один крупный, как у скакуна, чистый глаз.

— Сен-сей, как мы его называем, говорил, что изучает с нами курс, основанный на гибкости: уйти, поставить блок…

— Сен-сей?

— Или наставник. Все равно.

— В соревнованиях участвовали?

— Нет. Нам, конечно, пацанам, хотелось, но сен-сей был против. И родители тоже. Занимались бесконтактным способом. Не соприкасаясь. Две трети времени отводилось физической подготовке. Разминке, согреванию, растяжке.

— А потом? Когда каратэ запретили?

— Стали приходить как друзья. Обычно тут собираются интересные люди, говорят о любопытных вещах. Я, например, впервые здесь узнал, что есть феномены, которым достаточно провести руками вдоль тела другого, чтобы узнать о его здоровье, поставить диагноз, а иногда и тут же исцелить. Я имею в виду экстрасенсов.

— Но Сильвестров много старше, — младший инспектор был традиционен.

— Эркабай еще старше!

— Эркабай Юнусов… — Ниязов кивнул. — Знакомы?

— Как-то сидим с ребятами, входит странный, с бусами на шее, в халате. Подошел. «Как зовут?» Поцеловал каждому руку. Потом пригласил к себе — в Каракалпакию.

— Ездил?

— Несколько раз. — Костычев окончательно разговорился. Ему и нечего было скрывать. — Живет с матерью, нигде ее не оставляет. В детстве над ним смеялись: «За мамину юбку держится…» В ауле у него домик. Со всех концов к нему едут. Спит на полу, одежду шьет сам. Никакой роскоши. Ему вообще ничего не надо.

— А деньги? На самолет, например…

— Любой даст. И Камал, и Сабир. А еще подаяния. Особенно на уразу. Каждый готов помочь.

Денисов взглянул на часы:

«Водитель едва ли еще подъехал к заправке…»

Он достал блокнот, перелистал записи.

Теперь, после звонка Жанзакова, большая часть заметок выглядела ненужной, другие — в особенности касающиеся смерти, самоубийств — по меньшей мере странными. Как эта:

«На первых ступенях культуры почти безоружный, встречающий смертельную опасность чуть ли не на каждом шагу, человек свыкся с идеей насильственной смерти, смотрел с большим хладнокровием, чем мы. Этим объясняется удивительное, даже презрительное отношение к смерти у дикарей…»

«Слишком многое я объяснял неустроенностью Жанзакова, — подумал он. — Но ведь не придумал же я! Ни раздвоенность, ни прилеты в Ухту, ни бездомность. Ни стремление к успеху любой ценой».

Денисов мельком просмотрел записи. Некоторые были существенными, другие потеряли актуальность, он прочитал их от конца к началу:

«…Мастера дзен пинают своих учеников. Они выбрасывают их из окон домов…»

«…Пройти путь испытаний. Смири гордость… ты сильный, а терпи, когда тебя бьет слабый. А ты — бей человека, который в десять, в сто раз сильней и крепче… Бей чемпиона каратэ…»

«…Во время сеанса Йонас говорил с ним. Камал сказал, что сам много болел, лечился у старцев, у буддийских монахов…»

Их было много — заметок, которые должны были напомнить о важном, объяснить.

«Долинин, диктор ЦТ. Собственная сильная биоэнергетика. Камал не смог помочь. Аристархов. Статья о Журавлевой…»

«В моей смерти прошу никого не винить…»

«…А гибель отношений — это грех, даже если ты жертва, а не палач. И добродетель тут не оправдание. Грэм Грин».

«…Когда-нибудь я только чуть-чуть двину пальцами, даже не вытягивая руку, и спичечный коробок упадет».

— Где здесь телефон? — Денисов поднялся.

Костычев показал на дверь.

Соседняя комната была почти пустой: книжная полка, циновки на полу, стереосистема. В углу несколько сальных мешков. Телефон. Повсюду преобладали оранжевые цвета.

Словно почувствовав его недоумение, Костычев крикнул из кухни:

— Это чтоб сидеть на полу. Полезнее. Постоянно фильтруется кровь, не бывает отложения солей. Поневоле несколько раз за день согнешься, разогнешься… А оранжевый цвет — как самый благоприятный. Фиолетовый, темно-синий вызывают заторможенность…

Денисов подсел к телефону. Угол был затянут паутиной — ее намеренно не убирали. Быстрый серый паук скользнул куда-то вбок: оказалось, Денисов все-таки задел нить.

«Слишком большая муха попалась…» — подумал оперуполномоченный.

Он набрал номер, назвал себя.

— Ты где? — спросил дежурный.

— Вместе с Ниязовым. Дежурный догадался:

— Водитель ужинает?

Да. Такая просьба: набери Сосногорск… — Он продиктовал номер Овчинниковой. — Позвони сюда. Соедини через пульт.

— Надеешься услышать? — дежурный усомнился.

— Попробую.

Он вернулся в кухню. Костычев объяснял Ниязову:

— Элементарно: все жирное, жареное идет прямо на сердце, в желудок. Всего трем моментам нужно уделять внимание: диафрагме, сердцу и перистальтике. — Общение с людьми старше его, интересующимися биоэнергетикой, диетологией, бог знает чем еще, не прошло для него бесследно.

— Сначала надо есть сахар и фрукты, — объяснял он Ниязову. — Потом овощи, жиры, белки. В последнюю очередь хлеб и картошку. Тогда каждый продукт поступает в то место, где ему положено быть…

Сосногорск не давали. Денисов сказал себе:

«Пока никаких гипотез…»

Новейшие рекомендации диетологов, о которых рассказывал Костычев, не вызывали особого интереса.

По Кодексу правил розыскников, которых он и его коллеги придерживались, говорить о правилах питания, болезнях считалось дурным тоном, так же, как при малейшем повышении температуры, например, брать больничный лист. За это их обвиняли в медицинском невежестве и отчасти справедливо: больные заражали здоровых.

«Правда, те, в свою очередь, тоже не уходили домой, продолжая работать. С другой стороны… — подумал Денисов, — какой процент из получивших бюллетень и не выходящих на работу действительно находится дома, выполняет предписания врачей?»

Мысли его были связаны с тем, о чем говорили Костычев и Ниязов, но текли параллельно, своим курсом, не сливаясь.

Прозвенел звонок.

— Это мне. — На проводе действительно был Сосногорск.

— Денисов, здравствуйте…

Слышимость через пульт оказалась и в самом деле отвратительной. Голос в трубке был едва различим.

— Новостей нет? — крикнул Денисов.

— Нет. Если несчастье, он тем более мне не позвонит… — Овчинникова что-то еще говорила, Денисов ни слова не разобрал. Потом связь и вовсе оборвалась. «Жанэаков мог звонить и не дозвониться…» Он вернулся на кухню. Костычев словно почувствовал немой вопрос к себе, обернулся. Он так и сидел, надвинув капюшон на лоб.

— Сильвестров уехал не один. Правда? С ним кто-то из твоих друзей?

Костычев скрипнул табуреткой.

— Максим Шаншевич.

— Вместе учитесь?

— Учились. В школе, потом у сен-сея.

— На курсах каратэ?

— Да. Теперь он в МАИ.

— Родители знают, где он?

— Нет. Я звонил. Да он им и не скажет… Обо всем докладываться, жить в тисках! Не раскрепоститься! Так ничего не получишь. Будь хоть учеником у самого Будды!

— И как же родители Шаншевича? — спросил Ниязов.

— Смирились.

— А твои?

Костычев пожал плечами.

«Ряд, начавшийся людьми вполне безобидными, хотя и не до конца симпатичными, — подумал Денисов, — кончается слишком мрачно…»

Он подошел к окну: «газика» у дома еще не было.

— Хорошо. — Теперь он знал, с чем имеет дело. — Жанзаков — актер. Он хочет использовать биоэнергетику в искусстве. А вы? Ты, например, Шаншевич? Ребята, которые ходили на каратэ?

Костычев встал. Он оказался неожиданно длинным: узкий, в клетчатых брюках, он возвышался высоко над столом.

— Получать дополнительную силу? Это элементарно!

— То есть?

Денисов ногой подтянул табурет, Костычев тоже сел.

— Смотрите: боец пробивает рукой бревно или метровую толщу шифера. По всем физическим законам рука неминуемо должна сломаться. А она цела. Значит, используется жизненная сила — чи или кими… Учитель-гуру, конечно, объясняет тайну этой силы не каждому. Это опасно — научиться управлять биоэнергетикой.

— А еще что за цель?

— Быть здоровее физически. Быть устойчивым в социальном плане. Снимать психические недомогания. Стрессы…

— А способы достижения?

Костычев объяснил:

— Есть несколько путей. Полная внутренняя свобода, отказ от вещизма. Снять комплексы — это в первую очередь. Некоторые пробуют и метод нравственного шока. Вроде оглушения. Вернер Эрхард, например, знаменитый будда, живой Бог, получил просветление в Калифорнии в пиковый момент. На автостраде… Но это исключение. Обычный путь тяжел…

«Сколько, должно быть, переговорено здесь на этот счет, — подумал Денисов. — И на каком уровне!»

…Пройти путь подчинения Учителю. Отказаться от собственного «Я». Не замечать, не чувствовать, даже если тебя, например, оскорбят, ударят. Не реагировать на унижение. Просить милостыню. Короче: полностью расковаться.

— Учитель — это Камал? — понял Денисов.

— Гуру — ударение на первом слоге — Камал! Как ученый он уникален. Это все признают. И ученые, и писатели. В первую очередь востоковеды. Чтобы изучить механизм психотерапевтического воздействия, например, он принял обряд крещения, а чтобы проникнуть в тайны тибетской медицины, стал буддийским монахом. О нем можно много говорить… Мне, например, он велел постоянно контролировать себя, что бы ни делал, в каком бы состоянии ни находился. Переносить психологические нагрузки. Побеждать чувство, наступающее после кайфа. Преодолеть стыд, тщеславие. Терпеть неудобства. — Он еще ниже, на лоб, натянул капюшон.

— Какого ты мнения как боец о своей сегодняшней подготовке?

— Не знаю, — Костычев напряг мускулы, куртка на плечах словно раздулась. — Сильвестров считает, что мы достигли права носить только белый пояс, то есть низшей ступени.

— А как с приемами?

— Трудно сказать. Сен-сей заставил дать клятву. В самом начале… Суть в том, что мы будем прибегать к приемам только в целях самообороны. Еще — для спасения жертв нападения или в защиту общественного порядка.

Костычев выглядел вежливым, доброжелательным парнем. Скорее всего и был таким.

— Это все?

— Ну, и по указанию Учителя. Это подразумевается. У самого Сильвестрова желтый пояс, вторая ступень мастерства.

— А что за подготовка у Жанзакова?

— Чемпион! Актер и каскадер… Должен был получить дан от самого Аямы. Да вы, наверное, видели его в фильмах.

Денисов достал листок с цитатой о мастерах дзен, который перед тем показывал Лаву и Семеновой. Протянул Костычеву: написанное имело отношение к тому, о чем тот говорил.

— Знакомый текст? Костычев сразу подтвердил:

— Это Джиду Кришнамурти! Живой бог!

— Как там дальше по тексту? В курсе?

— Суть в том, — Костычев злоупотреблял словечком «суть», — что ученик должен безоговорочно подчиняться Учителю, верить, что удар, нанесенный ему Учителем, как бы благословение, сочувствие…

«Камал — Учитель! Гуру! Его приказ — закон для Сабира Жанзакова. Для других учеников…»

Наступила минута главных вопросов. Денисов безошибочно чувствовал ее приход, доверие рождало откровенность.

— У Камала есть враги?

Костычев удивился.

— Вообще нет. Двое-трое людей в Вильнюсе…

Ниязов, слушавший до этой поры молча, спросил:

— Знаешь их?

— Альгимантас, Миндаугас… — Костычев неожиданно легко произнес литовские сложные имена. — Один художник, другой физик. Считают, что у Камала поверхностные знания, что им нечему у него учиться. А сами по нескольку раз прилетали в Бируни, в Талас. Жили у него в доме.

— А еще? — Денисов подошел к окну. «Газик» уже ждал у подъезда.

— Вы имеете в виду Журавлеву? Целительницу?

«Любопытно, какая подготовка у амбала в голубых кроссовках, который дежурит у Журавлевой в прихожей? Какой у него пояс?»

— Ты надолго? — Дежурный оглянулся. — После твоей ориентировки сейчас со всех концов начнутся звонки. — Денисов посмотрел на часы:

— Скоро буду. Надо проветрить мозги.

— Суров ты, старик!

— А что остается?!

Через багажный двор Денисов вышел на Дубининскую, оттуда по трамвайным путям к хозяйственному. До него было недалеко. Магазин помещался в жилом доме, не работал. Денисов прильнул к витрине. Какая-то пара средних лет пыталась, как и он, что-то разглядеть сквозь мутное стекло.

— Полировка мне нравится, — глубокомысленно изрек мужчина.

Денисов заметил за витриной «БИО-3», «Лотос» — порошки, не вызывающие у жены аллергию.

У торца здания стоял автомат, он был свободен. Денисов так с утра и не позвонил домой.

«Пока не решу для себя все с Сабиром Жанзаковым, разговор все равно не получится…»

Он мысленно вернулся к Журавлевой, к телохранителю у нее в передней. К фотографиям целительницы. Одну он видел сам — руки врача у головы погруженного в себя болезненного юноши; о второй ему рассказали — профессор Семенова, научный работник, старик на даче у Милы: фото Журавлевой с дарственной надписью Камалу — «Учителю от благодарной ученицы».

«Ошибиться в том, кто Учитель, а кто ученик, невозможно. Журавлеву запугали!..»

Проект ориентировки в Вильнюс, который Денисов, вернувшись из квартиры сен-сея, сразу передал в управление дежурному, произвел впечатление разорвавшейся бомбы. Особенно занервничал ответственный — телекс должен был уйти за его подписью.

— Какие у нас основания? Журавлева, она что — пожаловалась? Просила принять меры?!

Разговор шел с выводом на динамик — на Павелецком дежурному наряду было все хорошо слышно; Денисов мог рассчитывать на молчаливое одобрение и поддержку коллег.

— Журавлева боится за ребенка. Явно дала мне это понять. Прижала к груди мальчика. И потом телохранитель в прихожей… — Связного изложения снова не получилось — кто-то мог понять, кто-то нет; расчет был на коллегу — профессионала.

Ответственный дежурный не соглашался: ему не хотелось ставить свою подпись на телексе.

— Тем более, от Сабира получено известие!

— Если с ним все в порядке, он бы обязательно связался с Сосногорском, с дочерью! С женой, наконец!

— Но Овчинникова же предупредила: «Мне он не позвонит!»

— Если несчастье… Совесть не позволяет обратиться за помощью к человеку, которого бросил… У него беда. Понимаете, наконец? Ему некому звонить. А может, нет возможности!

— Не будем пороть горячку!

— А если потом будет поздно?!

Отношения с ответственным были безнадежно испорчены. Утешало, что ответственные назначались на сутки, раз в месяц. Остальное время занимались своим кровным делом — БХСС, связь, материально-техническое снабжение. Или транспортом, как сегодняшний.

— И вообще! В чем причина ваших возражений? Какая у вас позиция?

— Денисов, — вынужден был вмешаться штатный дежурный. — Все! Мы посоветуемся. А ты тоже выйди на свой Павелецкий. Проветрись. Подумай на темы субординации… Что, если все будут так разговаривать?

Вечерние поезда отбывали один за другим, но пассажиры все подъезжали. Вокруг сновали носильщики, дети, старики. Сотни людей.

Какая-то девочка запнулась, повисла на руке у матери. — Марина! — крикнула мать, еще не зная, в чем дело. — Под ноги надо смотреть! — Ребенок заплакал. Нервозность родителей передавалась детям.

В киоске «Союзпечати» продавали свежий номер «Советского экрана» с портретом Жанзакова. В залах по-прежнему было полно людей, все кресла заняты. У буфетов, касс чернели очереди.

Рядом с отделением связи освободился телефон. Денисов вошел в кабину, набрал номер. В квартире Сильвестрова сразу ответили. Костычев ждал звонка сен-сея. Ниязов стоял рядом; услышав голос Денисова, он взял трубку:

— Слушаю вас.

— Из Вильнюса не звонили? — спросил Денисов.

— Нет.

— Леонтьев прибыл? — Из отдела в помощь Ниязову был направлен второй инспектор.

— Здесь он.

— Как Костычев принял предложение остаться до утра?

— Спокойно. Нормальный парень… — Младший хотел о чем-то спросить.

— Что-нибудь неясно?

— Нас здесь двое теперь. Я и Леонтьев…

— Я и сам хочу приехать. Но прежде выскочу утром в Шереметьево, к первому самолету. Потом к поезду Вильнюс — Москва. Будем следить, как развернутся события… — Ему пришлось подробно сначала Ниязову, а затем и Леонтьеву пересказать содержание направленного в Вильнюс телекса.

— Все понятно?

— Да.

Мимо телеграфа, междугородных телефонов-автоматов Денисов прошел дальше в конец зала — обрывки слов, разговоров здесь, казалось, плавали в густом, уплотненном воздухе.

У одной из кабин он остановился: кто-то говорил на немецком:

— Вас махст ду дох? — спрашивал немец. — Им бет? Лист? Вас лист ду дох? Цайтунг? Одер бух? — его абонент лежал в кровати с газетой или книгой. Денисов вдруг заметил, что он понимает каждое слово.

В первую секунду это показалось необъяснимым.

Лишь отойдя, уже на улице, Денисов понял, что фразы, которые он перевел, были самыми простыми, из школьной программы.

Он не спешил возвращаться, прошел вдоль здания. Одно из окон на первом этаже было слегка освещено. В депутатской комнате работал телевизор, из-за не до конца незадернутой шторы был виден экран. Шел сериал очередного детектива.

Денисов остановился.

К ночи основательно подмерзло. Уже через несколько минут он почувствовал это спиной и подошвами. Какой-то человек подошел, встал рядом. Денисов заметил у него в руке «вечный календарь» — зубчатое колесико с таблицей, рассчитанной до конца тысячелетия. Мужчина вскоре ушел. Денисов продолжал смотреть.

Следователь или оперуполномоченный на экране — красивый, осанистый подполковник — осматривал чью-то одежду. Несколько человек — мужчины и женщины — ему помогали.

«В принципе, — понял Денисов, — подполковник решает те же вопросы, что и я, это вполне могла быть та одежда, которую Жанзаков оставил в поезде: голубая рубашка, пуловер…»

Подполковник на экране был ростом с Денисова, но плотнев, представительнее. Действовал он с размахом, в его руках сосредоточивались все нити расследуемого преступления; был он сметлив, раскован.

«Один почерк, — сказал он кому-то, — и там, и здесь действовала одна и та же рука…»

Денисов вдруг подумал, что автором, может быть, является Аркадий Савельев, муж Милы.

«Дался им этот преступный почерк!.. И Ниязов, и даже Кравцов, пришедший в розыск чуть более года назад, не говоря уже о Денисове и Бахметьеве, — каждый скорее бы откусил себе язык, чем заговорил бы о преступном «почерке» и «руке»… Так, куда ни шло, могла еще выразиться Лина. А в общем, смотреть можно».

Подполковник выглядел элегантным и мудрым, роль его играл известный актер. На время Денисов забыл о собственном деле. В этом и заключалась чудесная сила детектива.

Обсуждение мероприятий подполковник продолжил в летнем саду за шашлыком. Денисов все не уходил. Личность владельца одежды герой установил, прохаживаясь по живописному розарию, рассуждая о проблемах иммунологии. Отпечатки пальцев убитого были идентифицированы где-то далеко на Западе, и тамошний детектив сообщил об этом по телефону на ломаном русском. Подполковник, правда, не догадался включить диктофон, как это делал дежурный на Павелецком, и его помощнику пришлось быстро, на слух писать в блокноте. Но это было неглавным.

«Среди пациентов Камала почти нет серьезных больных… — Денисов больше не мог не думать о собственных проблемах. — С чем обращаются к Камалу, к Эркабаю? Переутомление, недомогание. Их неумение лечить очевидно. А популярность растет…»

Он прошел дальше за угол. Незаметно для себя снова оказался в зале для транзитных. Кабина телефона здесь была занята. Денисов остановился у колонны.

«Но если все больше людей тем не менее втягиваются в орбиту, значит, кто-то заинтересован. Ничего таинственного. Греет руки… Чистая криминалистика. Спор о существовании биополя только используется, Камал с таким же успехом мог быть удачливым поэтом, журналистом-международником. Лишь бы это было модным, привлекало интерес. Вот главное».

Средних лет пара подошла к автомату. На женщине было искусно сшитое черное, с низко опущенными плечами пальто, черная шляпа. Женщина бросила взгляд на Денисова, отвернулась.

«Люди, создавшие славу Камалу… Многие из них, в первую очередь, делают рекламу самим себе. Их имена у всех на слуху, рядом с именами суперменов. Другие, пониже рангом, сдают своих идолов в аренду. За это перед ними открываются двери, прежде закрытые. Приглашают, печатают… Что любопытно — они сами как бы на грани людей необычных и при случае могут перейти эту черту. У диктора ЦТ «сильная биоэнергетика», у журналиста аура вокруг головы…»

Он огляделся. От колонны ему был виден обширный, заполненный людьми угол зала. Молодая пара напротив, у кабины, везла завернутого в целлофан огромного игрушечного льва, задние ноги хищника свешивались с кресла. Рядом, закинув голову, спал спортивного вида парень с бритыми, как у панка, висками.

«Как она спросила меня, профессор Семенова… — Воспоминание относилось к последним часам непрерывного двухсполовинойсуточного поиска. — «Ведь если Камал и Эркабай и в самом деле мистификаторы и им удалось ввести в заблуждение — во что я совершенно не верю — наших видных литераторов, ученых, возникает вопрос: зачем? Ведь денег за лечение они не берут, а что могла им дать я?»

Из мира духовных ценностей, философских систем и загадочных явлений человеческой психики он наконец возвращался в мир знакомых понятий.

«С академиков, популярных писателей, поэтов Камал денег не берет. Ему достаточно быть принятым, по возможности появляться на людях рядом с профессором Семеновой — почетным доктором наук многих зарубежных университетов, вместе с академиком Столповских. На первых порах — с целительницей Журавлевой… Деньги приносят ученики, по разным причинам прибегающие к его помощи, запутавшиеся в делах. Не надо забывать про деньги Сабира Жанзакова, снятые им со счета…»

Он подошел к кабине, за ним тут же образовалась очередь — молодая женщина в свитере и вторая — в кофте, поперек которой бежало не менее дюжины латинских букв.

«Любопытно, что среди поверивших Камалу — все в основном интеллигенция, кандидаты, доктора наук, аспиранты, студенты… Как она сказала, профессор Семенова? «Мои родители тоже были учеными… Мать, как и я, профессор. Кстати, тоже выросла в этом доме…»

Еще он подумал:

«В чем я могу упрекнуть Семенову, Терезу Жанзакову, Милу… Какие претензии могут быть к соседке драматурга по даче, к Головкиной? Или к другим, кто ошибся. Они не смогли распознать Камала. Но разве жизнь, которую они прожили, или воспитание, которое получили, научило их этому? Что они знают о тех, кого ни под каким видом нельзя впускать в квартиры, приводить к пожилым людям, где в домах хранят дорогие картины, коллекции? К кому нельзя садиться в машину, тем более на первое сиденье? С кем ни при каких обстоятельствах нельзя входить в темные подъезды, в пустые лифты? Какие претензии к ним? В их присутствии Камал был подчеркнуто скромен. «Пил чай, пел под гитару…»

Денисов почувствовал, что успокаивается. Кабина автомата освободилась, он позвонил Лине.

— Алло! — голос у жены был грустный.

— Извини, Лин! Сутра завертелось. Вернее, с вечера.

— Так нельзя, — она даже не обиделась.

— Я был у хозяйственного, Лин! Стиральные порошки только «БИО-3» и «Лотос».

— Не забивай себе голову. Тебя ждать?

— Понимаешь: лучше меня никто не знает это дело. Пока ничего не ясно.

— Мы будем укладываться.

— У меня просьба… — Придуманный телевизионный подполковник подействовал на него неожиданным образом. — Возьми «Жизнь животных». Найди, пожалуйста, «цаплю». Отряд голенастых, по-моему…

— Сейчас… Нашла! — сказала Лина через минуту. — Что тебя интересует?

— Питание.

Она поискала.

. — Цапли… Серая, большая, белая… Вот. «Излюбленная добыча — рыба, на которую они ведут охоту. Долгие часы цапля стоит не шелохнувшись, потом мгновенно наносит смертельный удар…»

Прогулка по вокзалу и «проветривание мозгов» стоили Денисову разговора с консультантом по корейской борьбе тхеквондо. Он узнал об этом от дежурного.

— Твой телефон был занят, Сабуров переключился на дежурку. Хорошо, что ты оставил вопросник.

Денисов достал блокнот.

— Давай. Готов.

Дежурный включил запись:

«— Оба они у меня занимались. И Сабир. И Сильвестров… — У тренера оказался бас. Изъяснялся он обстоятельно. С паузами. — Сильвестров сам вел платные занятия со школьниками, Жанзаков приехал в Москву на учебу, занимался на Высших режиссерских курсах».

«— Что можно сказать об их подготовке в плане тхеквондо?» — прочитал по бумажке дежурный.

«— Сабир получил много. Главное — боевую и танцевальную пластику. У Сильвестрова ничего этого нет, хотя он сам тренер. Сен-сей».

«— Камала Досымбетова вы тоже знаете?» — с первым вопросом было благополучно покончено.

«— Сабир приводил его с собой. Мне довелось видеть Камала дважды. — Сабуров помолчал. — Это были как бы два разных человека. Один приходил ко мне домой, плохо одетый, не от мира сего. Поминутно впадал в транс. Подстать была и легенда. Рос хилым, болезненным. Приговор врачей — «не жилец…». Но попал к буддийским монахам, несколько лет убирал за ними грязь, плевки. «Путь к вершинам нелегок…»

Снова была пауза. На этот раз довольно продолжительная.

«— …Второго Камала я случайно встретил в Комитете по науке и технике. В первую минуту не узнал: в костюме, сорочке, галстуке. Абсолютно современный, перспективный. «Много масок — нет лица…»

«— Объясните, пожалуйста, по поводу чи, или ци, — снова по бумажке прочитал дежурный. — В частности: правда ли, что без овладения энергией определенного вида боец по всем физическим законам должен был бы остаться без руки, а он разбивает ладонью кирпичи, дерево…

«— Это — тема большого разговора… — Сабуров понял, что разговор записывается, ответы его постепенно становились все более осторожными, обстоятельными. — Конечно, женщина, спасая ребенка, может сдвинуть с места огромный тяжелый шкаф. Можно искусственно привести себя в это состояние. Но к боевым единоборствам уже подключен коммерческий интерес. Понимаете? Цирковые моменты. Во время одной из поездок во Францию бойцы Аямы везли с собой вагон досок для разбивания. В том, что они решили воспользоваться своим материалом, хотя во Франции дерево не такой уж дефицит, видится некий смысл…»

«— И последнее. Мог Жанзаков верить в то, что Камал действительно научит его пользоваться внутренней силой, сделает феноменальным бойцом тхеквондо или великим артистом?»

«— Думаю, да. Я вспоминаю, с какой верой он слушал его. Камал, я это понял, вырос в семье, претендовавшей на главенство в определенных сферах. Сабиру импонировало это в силу разности воспитания, социального положения родителей обоих. Он обманывался, считая Камала едва ли не живым богом… Но и Камал тоже заблуждается в Сабире. Ему надо было обратить внимание на упорство, с каким Жанзаков шел к своим чемпионским титулам в боксе и каратэ. Сабир, кажется, и ночью не расставался с ручным эспандером… Использовать Сабира и отринуть невозможно… Понимаете? Я думаю, Камал это знает. Спасибо… Было интересно с вами пообщаться. Вопросы я не задаю. Вы ведь все равно ничего не ответите».

«— Пока нет, — уже от себя, без бумажки, сказал дежурный. — До свидания. Спасибо».

— Как проведено интервью, Денис? — поинтересовался он, выключая запись.

«Камал тоже заблуждается в Сабире… Использовать его и отринуть невозможно…»

Денисов подошел к окну, окинул взглядом колонию кактусов на подоконнике. Полить ее следовало лишь на будущей неделе.

Взглянул вниз, на перрон.

Уходили поезда. Последние в эти сутки. Суетились носильщики. У мусорного контейнера бродила единственная в своем роде, прославленная Фенька — пятнистая драная кошка, притаскивающая из-под платформы за ночь до десятка огромных, величиной с сапог, крыс.

«Решается судьба Камала. На карту поставлена прописка в Москве, а значит, все, чего он достиг. В такой момент против него выступили бывшие ученики. Художник, физик. Со сложными литовскими именами…»

Цепочка обстоятельств снова получилась длинной, в ней было больше, чем нужно для четкого милицейского планшета.

«Решается судьба… Камал со своей группой вылетел в Вильнюс с соблюдением полной конспирации: запретил ученикам сообщать даже близким своим — где они. Он вызвал и Жанзакова. Актер поехал ради секрета мастерства, ради успеха. Вез плату за секрет мастерства… В понедельник должны начаться съемки финала. Он не может ждать дальше. Сейчас или никогда!»

Внезапно Денисов вдруг понял, что и это не главное:

«Камал догадался, что отсрочки не будет! А значит, Сабир Жанзаков не простит мистификации. Превратится в его заклятого врага. По-хорошему им уже никогда не разойтись. Поэтому, вызвав актера в Вильнюс, Камал прихватил с собой специалистов по смертному бою».

С этого момента события, положенные в основу повести «Цапля ловит рыбу», единственны в своем роде и легко узнаваемы, хотя автор не только изменил фамилии участников уголовного дела, но и лишил персонажи конкретных примет биографий и судеб подлинных действующих лиц этой трагической истории.

Содержащийся в ней нравственный урок должен стать серьезным предупреждением на будущее для всех.

Это и заставляет нас прервать повествование, вернуться в недавнее прошлое и в прилагаемом ниже документальном отступлении рассказать о случившемся более подробно, ничего не утаивая.

Обвиняемый Седов И. В., 20 лет, бывший студентIIIкурса МВТУ имени Н. Баумана. Мера пресечения — содержание под стражей.

Расскажите, как вы познакомились с Пестрецовым, с другими обвиняемыми.

— Это было в Москве, когда я еще учился в школе. Родители хотели, чтобы я занимался спортом, мог бы за себя постоять. Мы узнали про курсы каратэ. Их и вел Пестрецов.

В качестве кого Пестрецов выступал на ваших занятиях? И потом тоже? Только в качестве тренера?

— Есть такое понятие — «сен-сей», наставник.

Каковы ваши обязанности в отношении наставника?

— Указания сен-сея не должны обсуждаться, они просто выполняются.

Была ли в его занятиях с вами теоретическая часть?

— Да. Часть занятий отводилась беседам. Пестрецов рассказывал нам о философии каратэ, о психорегуляции…

Об этом подробнее.

— О способности человека регулировать происходящие в нем психические процессы. Вызывать, например, ощущения тепла, тяжести. Главное же — мгновенно расслабляться, снимать усталость, недомогание. Люди, владеющие техникой психорегуляции, могут замедлять по собственной воле деятельность сердца, иногда до такой степени, что даже длительное пребывание под землей и в заколоченном ящике не может принести им вреда. От него, например, я впервые узнал об экстрасенсах. Они приезжали к Пестрецову издалека, но чаще из Средней Азии и Прибалтики…

Центральные газеты в 1986 году писали:

«Экстрасенс… Это слово еще не вошло в энциклопедические словари, но знакомо, пожалуй, каждому. Лет пять назад на страницах газет и журналов прокатилась волна сообщений о людях, обладающих необыкновенными способностями руками считывать информацию о самочувствии других и, что еще поразительнее, этими же руками лечить больных… Рука в этом случае выступает как физический прибор, излучающий поток тепла, и не исключено, что именно он и оказывает терапевтическое воздействие…»

«…Было установлено, что в обычном состоянии характеристики физических полей Н. С. Кулагиной, так же, как и Е. Ю. Давиташвили, не отличались от сигналов контрольной группы. При переходе ее в «рабочий режим» наблюдалось значительное — примерно в тысячу раз — усиление яркости оптического свечения пальцев, резкое импульсивное увеличение проводимости среды около рук, сопровождающееся акустическими щелчками, низкочастотные электрические сигналы…»

«…Из этих результатов (последнего исследования природы экстрасенсов. — 77.С.) вытекает предположение, что лечебный эффект, оказываемый в некоторых случаях экстрасенсами (когда это не откровенные шарлатаны), связан, помимо психотерапии, с тем, что они прогревают руками так называемые биологически активные зоны (зоны Захарьина-Геда) и тем самым оказывают воздействие на связанные с ними органы».

Потерпевший М-с В. М., 34 года, выпускник физфака, младший научный сотрудник, г. Вильнюс.

— Еще учась в университете, я вместе с женой заинтересовался паранормальными явлениями психической деятельности. По этим вопросам в дискуссионном клубе университета происходили горячие дискуссии. Один мой знакомый, ехавший как-то в Москву, пригласил меня и жену съездить к человеку, интересующемуся теми же вопросами, что и мы. Так мы попали на квартиру к Пестрецову.

Что вы можете рассказать о нем? О людях, которых вы там встретили?

— В первую очередь меня поразило жилище. В нем были атрибуты многих религий. На стенах иконы, вокруг расставлены скульптуры, изображавшие Шиву и Будду. На стенах нарисованы антры — разноцветные восточные орнаменты квадратной формы. Я еще раньше слышал, что они употребляются для выполнения упражнений по концентрации внимания. Пестрецов, видя мое недоумение, объяснил, что он и Абай Борубаев, который в это время у него жил, производят эксперименты, связанные с медитацией.

Какое впечатление произвел на вас Абай?

— В отличие от Пестрецова, Абай держал себя как человек незаурядный. Это, впрочем, подтверждалось мнениями и других присутствовавших, и имевшимся у Абая рекомендательным письмом. Тем не менее об Абае в то время только начинали говорить как о выдающемся экстрасенсе, сам он себя таковым не рекомендовал. Абай был одет аккуратно, скромно — костюм, белая сорочка, галстук. О себе говорил мало, в основном о восточной медицине, лечении травами…

Обвиняемый Седов И. В.

— …Однажды Пестрецов рассказал мне и другим ребятам, что в Каракалпакии живет человек с феноменальными способностями, и предложил съездить к нему, пожить и пообщаться. Это было во время зимних каникул. Пестрецов позвонил родителям каждого. Он не уговаривал их отпустить, просто сказал, что есть интересный человек, возможно, человек будущего. С энергией, которую черпает из космоса. «Ребятам, — сказал Пестрецов, — наверное, небесполезно встретиться с ним».

Как родители?

— Вначале не пускали, потом согласились.

Ехали поездом?

— До Нукуса. Дальше автобусом. Так я познакомился с Мирзабаем Кымбатбаевым, или, как его все называли, Мирзой.

Как вы были приняты им в Бирунийском районе?

— Мирза жил просто. Как дервиш. Ни роскоши, ничего. Спал на полу, ел что подадут. Одежду шил себе сам. Всегда несуетливый, спокойный. Потом прилетел Абай. Там мы познакомились. Кто-то предупредил, что он аспирант Института востоковедения АН СССР, знает нетрадиционные способы лечения, буддизм, дзенбуддизм. Родители его — уважаемые люди у себя в Оше. Это и видно было по тому, как он себя вел. Никому не навязывался. Общества Абая искали. Так и потом было, где бы он ни появлялся. С нами Абай был прост, отзывчив.

Как относился Пестрецов к Абаю?

— Это сложный вопрос. В присутствии Абая Пестрецова не очень замечали, несмотря на ученую степень и возраст. Абай занимался на переднем крае науки, делом во многом неапробированным, спорным… Вокруг него сразу появилось много людей — из научной, писательской среды. Просто истеричек. Самым важным для них была возможность говорить друзьям, знакомым: «Я знаю Абая, он учитель Джуны! Она подарила ему фотографию «Учителю от ученицы…»

Из рекомендательного письма бывшего главного редактора журнала «Огонек» А. В. Софронова, писателя, Героя Социалистического Труда, дважды лауреата Госпремии СССР:

«…Известно, что в последнее время способности, проявляющиеся в нетрадиционных способах лечения с помощью биотоков рук, в телепатии, телекинезе, становятся предметами пристального научного внимания, исследования…

В Каракалпакии проживает Мирзабай Кымбатбаев. Этот человек наделен необычайными способностями, накладывающими свой отпечаток на весь его образ жизни.

Молодой ученый Абай Борубаев установил с ним взаимодействие и ведет записи научного характера…»

Обвиняемый Седов И. В.

Происходили ли какие-нибудь изменения в ваших отношениях с Пестрецовым после знакомства с Абаем и Мирзой?

— Как я уже сказал, Пестрецов был наставником, сен-сеем. Так и остался им. А Абай и Мирза стали Учителями. В том числе и для Пестрецова.

Почему вы решили?

— Я подумал об этом, когда оказалось, что практически осуществляем одни и те же функции.

Потом в этом качестве вы и приехали в Вильнюс?

— Да.

А тогда?

— Трудно сказать. Помню, как я и другие ребята увидели Абая публично в Политехническом на вечере известного поэта. По-моему, поэт тогда вернулся из Индии. По его просьбе Абай и Мирза поднялись на сцену. Огромный зал аплодировал им. Абай был в белом шлеме из чистого хлопка, Мирза — с колокольчиком, с бусами. С ними была девушка из Литвы, бритая наголо. Кто-то, стоявший рядом со мной, сказал, что Абай достиг уровня Будды…

Стал просветленным? Каким образом?

— Одни считают, что состояния просветленности можно достигать десятилетиями, проведенными в одиночестве в Гималаях, путем трансцендентального созерцания. Есть точка зрения, что просветленным можно стать в минуту, когда тебе грозит смертельная опасность. Один американский дзенбуддист достиг просветленности на автостраде во время аварии… Из Политехнического, по-моему, мы все поехали к Пестрецову. У меня было чувство, что за мной стоят необыкновенные люди, люди будущего. Ходили слухи об Абае как о крупном специалисте по изучению комплекса сведений о человеке. Вскоре он должен был возглавить институт, какие уже созданы в Западной Европе и в Америке, — по изучению Человека; говорили, что на него и Мирзу возложены обязанности по отбору изучаемых экстрасенсов на территории СССР…

Обвиняемый Пестрецов В. И., 42 года, кандидат наук, сотрудник НИИ, исключен из КПСС. Мера пресечения — содержание под стражей.

— Мой интерес к Абаю и Мирзе был интересом ученого к таинственным и непознанным особенностям человеческой психики. Абай моложе меня на семь лет, Мирза — на десять лет старше. Взаимоотношения с обоими нормальные.

Где и как вы познакомились?

— Через общих знакомых. В то время Абаю негде было жить, а у меня пустовала трехкомнатная квартира. Я предложил ему ее.

Как долго вы проживали вместе?

— Около года, но за это время Абай провел в квартире всего несколько месяцев. Постоянно куда-то уезжал, о целях поездок я не спрашивал, но считал, что он ездит по делам создаваемого института по изучению биологических и психологических возможностей Человека. Во всяком случае, он глухо на это намекал. Кроме того, часть времени он проводил в Каракалпакии у Мирзы и в Киргизии.

Что вы можете сказать о том периоде, когда Борубаев жил с вами?

— Большую часть времени мы проводили в разговорах о биополе, парапсихологии, дзенбуддизме…

Занятия каратэ не противоречили вашему желанию видеть человека здоровым?

— Я исходил из того, что эти занятия во многом для слабого, мягкого. Одно только замечание, что кто-то из ребят ищет случая подраться, вело к исключению из секции.

Как вы оцениваете степень их подготовленности?

— Как каратистов? Я считаю, она невысока. Да я и не ставил этой цели.

Какую роль в ваших занятиях играли взаимоотношения тренера и ученика?

— Очень важную. Здесь требовалось, как нигде, безоговорочное подчинение ученика учителю. Все было построено на этом.

Свидетель Д-те И. Д., 19 лет, учащаяся Вильнюсского строительного техникума.

— От своих друзей я узнала, что в Каракалпакии живет человек выдающихся способностей. Он лечит людей биотоками, биоэнергией. Узнав его адрес, я и моя подруга по техникуму решили поехать к нему. Им оказался Кымбатбаев Мирза. У Мирзы мы провели в доме двое суток, после чего вернулись в Вильнюс. Ничего особенного в его доме мы не делали, даже разговаривали очень мало. Однако после этого посещения я почувствовала себя морально окрепшей. Вообще духовно красивее. После этой поездки я с подругой ездила еще в Карасу, Ош Киргизской ССР, где жил учитель Мирзы — Абай, молодой человек феноменальных способностей, главный специалист в розыске лиц, представляющих интерес для науки.

Платили ли вы за лечение Мирзе или Абаю?

— За лечение мы ничего не платили, вернее, с нас не требовали, но, приезжая к Мирзе, я отдавала ему все деньги, которые у меня были, а когда я уезжала, Мирза обычно давал мне деньги на обратную дорогу. Хочу добавить, что Абай и Мирза учили нас раскованности, снятию тормозов и комплексов.

Предлагал ли Мирзабай Кымбатбаев вам и вашей подруге во время пребывания в Каракалпакии вступить с ним в интимные отношения?

— Предлагал, но мы отказались. Мирза не настаивал и больше к этому вопросу не возвращался.

Из рекомендательного письма бывшего главного редактора журнала «Огонек» В. В. Софронова:

«…Записи научного характера, которые ведутся молодым ученым Абаем Борубаевым и посвящены Мирзабаю Кымбатбаеву, являются целью достаточно длительного эксперимента.

Просим вас оказывать всяческое содействие этой работе, помогать поездкам Мирзабая Кымбатбаева и Абая Борубаева из Каракалпакии в Москву по вызову научных учреждений».

Свидетель А-ев М. Д., журналист. Бируни Каракалпакской АССР.

— В прошлом году весной в райцентре, на остановке, ко мне подошли двое приезжих — мужчина и женщина. Женщина объяснила, что они приехали из Вильнюса, чтобы изучить «феномен» каракалпакского философа и провидца — Мирзабая Кымбатбаева, который, как она сказала, обладает незаурядными биосвойствами и экстрасенсорными возможностями. Я ничем не мог помочь, поскольку не слыхал о таком человеке, хотя родился и вырос в Бирунийском районе. Однако дней через пять я случайно увидел приезжих вместе со странным мужчиной лет пятидесяти, который был одет в длинный халат или рубашку, грудь его была увешана бусами, на одежде висело огромное количество разных значков, в том числе пионерских, на голове был какой-то чепец. Еще на шее у него я заметил множество разных побрякушек, а также колокольчик, который у нас вешают на скот, чтобы он не заблудился. Приехавшие были очень рады, шли со счастливыми улыбками, они показали на меня мужчине в халате и все вместе подошли. Я чувствовал себя неловко рядом со странным человеком, но тому нравилось быть в центре внимания. Он даже сказал, что слышал внутренний голос, который предупредил его, что мы встретимся на базаре. При этих словах я заметил, как приезжие многозначительно переглянулись и закивали…

Свидетель М-ва X. Н., 56 лет, пенсионерка. Бируни Каракалпакской АССР.

— Мирзабая Кымбатбаева знаю много лет, мы его называем «Мирзабай-палван», что значит «борец», «богатырь». Обычно он каждый день находится на действующем кладбище Султан Уаис Баба, куда ездит много людей, особенно на уразу (пасху) и кыркасу (поминки). Женщины часто обращаются к нему за медицинскими советами. Совет стоит от одного до трех рублей. Обычно Мирзабайпалван ставит диагноз: популасу — «сглаз». Рецепт от «сглаза» — трава «одраспан» с горы. Ее надо смешать с коровьим или бараньим салом, затем все сжечь, накрыться плотно одеялом и дышать этим дымом, пока не вспотеешь, потом спать — наутро хворь проходит. Обычно Мирзабай-палван надевал себе на шею всякие побрякушки. Рядом с собой ставил мешок, чтобы собирать милостыню. О других его занятиях мне ничего не известно.

Свидетель Р-ев М., 25 лет, образование среднее юридическое, участковый уполномоченный РОВД. Бируни Каракалпакской АССР.

— Мирзабая Кымбатбаева знаю с детства. Часто видел его на тоях, свадьбах, где он занимался национальной борьбой. Вел себя всегда тихо. Обосновался на кладбище Султан Уаис Баба, где принимал милостыню, в основном от женщин.

Одно время на кладбище стало появляться много приезжих, большинство из Прибалтики. Все они в основном общались с Мирзабаем и ночевали у него дома, в связи с чем я неоднократно наведывался к нему, чтобы добиться его трудоустройства. В прошлом году Мирзабай показал мне письмо, подписанное известным писателем, главным редактором центрального журнала. В нем говорилось об исключительности Мирзабая и важности для науки образа жизни, который он ведет. После этого его перестали тревожить…

Свидетель Абдалов М., 52 года. Бируни Каракалпакской АССР.

— Мирзабаю прихожусь дядей, знаю его с детства как сына старшей сестры, дом мой находится по соседству с его домом. Всю жизнь, с малых лет я тружусь на хлопке в колхозе и в настоящее время являюсь бригадиром. Много времени и сил положил на то, чтобы помочь Мирзабаю стать полезным человеком, обзавестись собственным семейным очагом. Однако ничего из этого не получилось. В колхозе он работал плохо, слыл недобросовестным, в любой момент мог бросить работу. Уговоры не действовали. Жил он уединенно, со своей слепой матерью. Все последнее время проводил на кладбище Султан Уаис Баба, где занимался попрошайничеством. Первое время Мирзабай стеснялся земляков, прятался при появлении. Потом стал просить милостыню открыто. Полученные деньги Мирзабай относил в сберкассу, отдельно вкладами по тысяче рублей. По природе Мирзабай скуповат, взаймы не давал, не говоря уже о безвозмездной помощи кому бы то ни было.

С некоторых пор к Мирзабаю зачастили люди из разных городов, чаще из Прибалтики. Дом Мирзабая старый, похож на коровник. Без пола. Много раз мы предлагали Мирзабаю помочь привести дом в порядок, но он только махал рукой. Ничего, кроме раскладушки и нескольких грязных одеял, в доме не было. Как приезжие устраивались там на ночь, нам всем было непонятно, особенно после того, как я в качестве бригадира проверил у некоторых из них документы. Все приезжие оказались людьми с образованием, а некоторые даже научными сотрудниками, литераторами. С их появлением Мирзабай внешне преобразился — стал носить рубашку до пят, которую сам себе сшил, бусы, значки.

Однажды Мирзабай на несколько недель исчез, а появившись, объявил, что был в Москве, где был принят известными людьми, которые изучают его и прибегают к его помощи.

В ауле, однако, Мирзабаю никто не поверил, поскольку люди знают его как дурачка — человека никчемного, хотя и безобидного, открытого…

Свидетель А-ов Д. В., журналист.

Поясните, пожалуйста, кто изображен на фотографиях, приобщенных к данному уголовному делу.

— На этих фотографиях Абай и Мирза сфотографированы с популярным киноактером и режиссером Талгатом Нигматулиным во время съемок короткометражного художественного фильма «Эхо», дипломной работы Талгата. Оба снимались в главных ролях. Вот интересная фотография: Абай сфотографирован в традиционной одежде буддийского монаха. Цвет здесь не виден, но сама одежда тускло-желтого цвета. Подчеркивается ее изношенность, скудность.

Что вам известно о связях Абая?

— Он старался войти в доверие к известным людям. Связи его были разнообразны: популярный диктор Центрального телевидения, известная поэтесса, специалисты по странам Востока. Академики. В отношении их Абай выступал как бескорыстный пытливый ученый. Поддержка известных людей обеспечивала ему поклонение и пиетет.

Видели ли вы оригинал рекомендательного письма Абаю?

— Нет. С письма были сделаны десятки ксерокопий. Слава Абая росла, по Москве о нем ходили фантастические слухи. Лаборатория в Фурмановом переулке изучала его феноменальные способности. Один из знакомых рассказывал, что Абай прошел школу монашества в одном из буддийских монастырей специально для углубления познаний о применяемых монахами приемах психорегуляции…

Свидетель Алеканде-Ратенасару-Теро, 33 года, гражданин Шри Ланки, образование высшее, аспирант Московского университета, сингалец, владеет русским языком, в переводчике не нуждается.

— Когда мне было 16 лет, я был посвящен в буддийские монахи, до этого меня посвятили в послушники. Это первая стадия монашества. Я исповедую южный буддизм. Будучи буддистским монахом, необходимо соблюдать 226 различных правил поведения, однако при этом не обязательно полностью посвящать себя религии. Я, например, являюсь преподавателем русского языка и одновременно монахом.

Главное для нас — не носить светской одежды, соблюдать правила поведения: не убивать, не красть, не лгать, не грешить, не употреблять спиртного, не принимать еду после полудня, не употреблять парфюмерии, не носить украшений, сидеть и спать на скромных кроватях и лавках, не принимать от людей золотых вещей и денег.

Находясь в СССР, закончил филологический факультет университета. Во время учебы я с группой других студентов выезжал на каникулы в Киргизию, где со мной познакомился молодой человек по имени Абай, который сказал, что интересуется южным буддизмом. Я дал ему свой московский телефон. Вскоре Абай позвонил и попросил встречи, чтобы я рассказал ему о буддизме. Мы встретились на какой-то квартире. В разговоре я понял, что представления его о буддизме очень поверхностны. После этого он несколько раз заходил ко мне в общежитие и стал просить меня посвятить его в буддийские монахи. Я стал говорить, что не имею на это права и не уполномочен, но он не отставал от меня. Это продолжалось два года. Наконец я решил согласиться, поставив условия, которые, как я надеялся, он не сможет выполнить. Я попросил его принести письменные согласия на его посвящение в монахи от его родителей, жены, если он женат, военного комиссариата, а также личное его заявление. К моему удивлению, он все это мне доставил, и мне не оставалось ничего другого, как выполнить обещание. Мы с друзьями постригли его наголо и присвоили ему имя Аннда Ананда (с ударением на первом «а»). По нашему закону, теперь за ним надо было наблюдать, чтобы узнать, как он выполняет свои послушницкие обязанности, однако я на время уехал в Шри Ланку.

Еще там от своих товарищей, тоже студентов МГУ, я узнал, что Абай своими обязанностями послушника пренебрег. Оставшиеся в Москве на учебе буддийские монахи по моей просьбе несколько раз заходили к нему и потом мне писали, что Абай проводит время с женщинами, выпивает. Мы поняли, что поиски высшей степени психического состояния человеческого сознания — нирваны — Абая не интересовали, влекла его экзотика, возможность достичь известности любым путем. Он не был тем человеком, каким хотел выглядеть в глазах окружающих…

Академия наук СССР. Ордена Трудового Красного Знамени Институт востоковедения

Справка

На ваш счет № 181/215 сообщаем, что Борубаев Абай аспирантом Института востоковедения никогда не являлся и не является.

Начальник отдела кадров

(Подпись)

Свидетель Б-д Г. М., член-корреспондент Академии наук СССР, Москва.

— Несколько лет тому назад я перенес тяжелую травму. Несмотря на усилия врачей самого высокого ранга, последствия ее продолжали сказываться на моем здоровье. Сотрудница нашего НИИ порекомендовала мне своего знакомого, владеющего секретами восточной медицины, как она сказала, «хорошего, скромного молодого человека». Им оказался Абай Борубаев, который позвонил мне по телефону и в назначенный час пришел к нам. Он показался мне действительно скромным, интеллигентным человеком, державшимся даже несколько застенчиво. Осмотрев меня, Абай сделал несколько движений руками, не прикасаясь ко мне, и подтвердил, что травма действительно прошла не без последствий. При этом он рассказал, что родители его занимают высокое положение, а сам он хочет заниматься восточной медициной и хотел бы поступить в аспирантуру нашего института. Надо заметить, что во время нашего разговора присутствовала моя жена, являющаяся специалистом в этих вопросах. У нее создалось весьма скептическое представление о научном багаже гостя. А когда он заговорил о вопросах, связанных с пока еще не изученными особенностями человеческой психики и прочего, она сказала ему: «Чтобы судить об этом, молодой человек, надо тоже кое-что знать…» У нас создалось впечатление о нем как о весьма поверхностном человеке…

Свидетель К-ва Н. А., художник-модельер.

— После поездки в Каракалпакию к Мирзе мой сын вернулся словно подмененный. Стал закрывать свою комнату на металлическую палку. Никто не должен был заходить к нему без особого разрешения. Освободил тумбочку для вещей, которые привез от Мирзы, — старый грязный свитер, сломанный будильник, колокольчик. Повесил на стену портрет Мирзы…

Потом?

— Питаться стал отдельно. Перед началом еды сосредотачивался. Много раз я пыталась прервать эту связь, спрашивала, что у сына общего с человеком, который чуть ли не в три раза его старше. Сын вел себя грубо, все больше отдалялся от меня. Я считаю, только случайность (то, что он вместе с Седовым и Пестрецовым не приехал в Вильнюс) спасла его от скамьи подсудимых…

Обвиняемая Калинаускене В. И., экономист, кандидат наук, замужняя, имеет ребенка. Уголовное дело прекращено вследствие Акта амнистии.

— О незаурядных в целебной деятельности возможностях Мирзы и Абая узнала давно от знакомых. Практически, как все говорили, каждый из них может вылечить любого больного. Была в Каракалпакии с мужем и сыном. Мальчик подвержен гриппозным заболеваниям и все время с насморком. В Каракалпакии в доме Мирзы насморк и кашель практически пропадали.

Кымбатбаев лечил вашего сына?

— Нет. Только иногда, проходя, гладил по голове, брал за руку, что-то говорил.

Вы полагаете, это сказывалось на здоровье мальчика?

— Мне так казалось. Когда мы приезжали в Каракалпакию, мне тоже становилось лучше. Исчезали недомогание, головные боли. Улучшался сон.

— Как вы считаете, лечил ли вас и Борубаев?

— В последний раз после защиты диссертации он также помог мне. Я заметила, что он внимательно присматривался ко мне и, казалось, делает пассы руками в мою сторону. Я почувствовала себя лучше.

Платили ли вы деньги за лечение?

— Незадолго до ареста Абая и Мирзы я сняла со своей сберегательной книжки тысячу рублей и отдала Абаю. Ходили слухи, что они нуждаются в деньгах в связи с подготовкой к открытию Института по изучению Человека.

Абай и Мирза не раз бывали у вас в доме?

— Нет. Но на этот раз они были не одни, а вместе со своими друзьями — Пестрецовым, Седовым… Потом к ним присоединился актер Талгат Нигматулин.

Начальнику Бирунийского РОВД Каракалпакской АССР

По подозрению в совершении тяжкого преступления в гор. Вильнюсе задержан Кымбатбаев Мирзабай. При нем обнаружены сберегательные книжки на вклады, сделанные в Бируни, всего в количестве тридцати по одной тысяче рублей на каждый.

Обвиняемый Кымбатбаев Мирзабай, 51 год, образование среднее, холост, не работает. Мера пресечения — содержание под стражей.

— Я у родителей один. Были младшие братья и сестры. Но они умерли. Учился слабо. Рос сильным, здоровым. Закончил десять классов. С юношеских лет стал заниматься национальной борьбой. Выступал на свадьбах, тоях. Получал призы, деньги. В тридцать лет познакомился с девушкой, хотел жениться, но родители отдали ее за другого, и молодые уехали в соседний район. Работал в колхозе разнорабочим.

Почему оставили работу? Когда?

— Уже не помню. В ауле многие начали строиться. Я ушел из колхоза, стал им помогать. Мне хорошо платили.

Дальше.

— Так я жил, пока в ауле не появился человек, которого называли Наурузов-дервиш. Он, как мне тогда казалось, был очень странный. Ходил в рваном халате, носил на шее женские украшения. Бусы, побрякушки. Мы подружились. Наурузов рассказал, что уже много лет нигде не работает, собирает милостыню, ни в чем не нуждается. Я ему понравился, он тоже понравился мне. Под его влиянием я бросил работу. И мы стали ходить вдвоем. Обошли несколько областей. Наурузов обещал научить своему ремеслу и выдать за меня дочь, которая жила в Ташаузе. За это я отдавал все деньги, которые нам подавали. Новая жизнь мне нравилась. Молиться я не умею, поэтому только делал вид, что бормочу молитвы. Наурузов научил нескольким арабским словам, которые я должен был повторять для людей. Люди благодарили, давали один-два рубля. Некоторые говорили, что после наших молитв они стали лучше себя чувствовать, давали еще денег.

Пробовали вы лечить?

— Нет, я не умею это делать.

Выдал ли Наурузов за вас свою дочь?

— Нет. За два года я видел ее всего несколько раз, да и то Наурузов не позволял с ней разговаривать. За обман я решил его проучить. Однажды, когда был выпивши, избил его и стал ходить один.

Где вы собирали милостыню?

— За тридцать пять километров от нашего аула есть действующее кладбище Султан Уаис Баба, считающееся священным для мусульман. Там собирается много людей. Каждый день я стал бывать на кладбище и собирать милостыню. Люди приезжали туда семьями, предварительно зажаривали целых баранов, запасали еду. Я был сыт и ни в чем не нуждался.

Сколько вы зарабатывали на кладбище?

— В день выходило до ста пятидесяти — двухсот рублей. Я перенял многие привычки Наурузова, лечил от «сглаза», от ревности. Носил рваный халат, который сам себе сшил, самодельные брюки, белую шапочку из хлопка. На халат я нацепил разные значки, бусы. Люди стали думать, что я необычный человек.

Долго вы так жили?

— Несколько лет, пока не познакомился с Абаем. Он приехал на Султан Баба, с ним было еще несколько человек. Он стал говорить со мной на нашем языке, остальные ничего не понимали. Абай задал два-три вопроса из Корана и убедился в том, что я ничего не знаю. Абай — умный человек, грамотный. Родители его большие люди. Я признался, что бродяга, обманываю людей.

Таким образом, перед вашей первой поездкой в Москву Борубаев уже знал, что вы никакой не экстрасенс?

— Знал.

А киноактер Талгат Нигматулин? Ему вы тоже обо всем рассказали?

— Талгат не знал. Он верил в то, что мы необыкновенные люди…

Свидетель Джуна Давиташвили.

— Примерно в 1979 году в один из приездов в Москву я познакомилась с А. Борубаевым, который жаловался на головные боли. Несколько раз он звонил мне по телефону. Переехав в Москву, личные отношения я с ним не поддерживала…

Свидетель Ф-ова Н. А., ассистент режиссера, киностудия «Казахфильм».

— Я работала с Талгатом Нигматулиным над его дипломной картиной «Эхо». На главные роли в фильме Талгат пригласил двух непрофессиональных актеров, которые, как он считал, являются людьми необычными — наделенными мощным биополем. Вскоре они приехали. Это были Абай Борубаев и Мирзабай Кымбатбаев. Однако ничего примечательного ни в них, ни в их поведении не было. Работали они просто плохо, репетировать не хотели: «Не нравится? Мы уезжаем!» Отказывались от дублей.

Тем не менее Талгат относился к обоим с удивительным тактом, если не сказать, с обожанием. Было даже стыдно смотреть, как режиссер унижается перед ними. Абай и Мирза очень скоро раскрыли свои «идейные» позиции, которые сводились к следующему: «Долой стыд! Свободу половых отношений! Ни совести, ни морали». При этом они ссылались на какие-то философские учения. Первыми садились к столу, могли все съесть сами. Талгат называл их «людьми космоса» и «святыми», в действительности они были распущены, грубы, неопрятны. Особенно Мирза. Говорил по-русски мало. В основном «Дай рубль…». Абай «учил»: «Надо жить, как хочется, делай что хочешь».

Талгат их содержал, даже повздорил из-за них с женой. Он говорил, что они помогают ему и ей освободиться от комплексов, стать полноценными людьми. Абай, мне казалось, издевался над Нигматулиным, делал все, чтобы вывести его из себя и, как я считаю, глубоко завидовал его актерской известности, положению постановщика. Когда я говорила Талгату об этом, он не соглашался, сказал, что Абай помогает ему стать волевым, сильным, содействует его творческому росту.

Надо сказать, что Нигматулин не был удовлетворен своей прошлой работой в кино, когда его считали нетипажным для местного кино и он годами находился в простое или снимался в ролях простых, одноплановых, требовавших в основном его мастерства каратиста, чемпиона республики. С помощью Абая и Мирзы Талгат как режиссер хотел сделать тонкую психологическую картину, но не получилось. Абай и Мирза жили за его счет, пьянствовали, делали циничные предложения женщинам, появлялись на съемке нагишом. Если бы не отношение к ним Талгата, их давно бы посадили. А здесь относились к ним как к безобидным дурачкам…

Потерпевший М-с В. М., физик.

Какие взаимоотношения сложились у вас с Абаем со времени вашего первого знакомства в доме Пестрецова и чем объяснить происшедшую метаморфозу?

— В начале нашего знакомства с Абаем Борубаевым мы с женой больше слушали, нежели говорили. Моя жена как биолог также интересуется взаимовлиянием биологических объектов друг на друга. Поэтому мне показалось, что мы все трое обрадовались этому знакомству. Скорее всего так и было. Я надеялся с помощью Абая проникнуть в суть восточной философии, овладеть секретами психорегуляции, на которые без наставника — Учителя — могли уйти годы. Абай же, как я понял, увидел во мне человека, уважаемого в своем кругу, который может стать распространителем его взглядов в регионе, в данном случае в Вильнюсе. Поэтому он был особенно предупредительным ко мне и моей жене, пригласил нас на конференцию в НИИ востоковедения, несколько раз звонил нам в Вильнюс.

О чем он говорил вам по телефону?

— Вообще ни о чем, говорил, что пытается чего-то достичь в области психорегуляции. Был довольно ироничен к себе, абсолютно скромен.

Так было не всегда?

— К сожалению, нет. Примерно год назад я стал замечать у него жажду власти, стремление вести себя как император. Он стал демонстративно навязывать свою волю. Выходил из себя по малейшему поводу, если кто-то позволял себе с ним не соглашаться. Даже в мелочах требовал, чтобы его слово было последним. Формировалось что-то вроде секты Абая. Было и другое нововведение: «Нечего приезжать без денег!..»

Какие события этому предшествовали?

— Наш приезд в Киргизию, в Карасу. К нашему с женой приезду в доме уже находилось много людей, рьяных поклонников Абая. Разговор на научные темы в таком коллективе не получался, да Абаю и не о чем было говорить. Иногда он изрекал какие-то истины. Мирза в основном занимался пловом. Я всегда смотрел на него как на народного умельца вроде Насреддина. Кроме того, его явно интересовал слабый пол. От Абая не укрылось мое разочарование.

Как протекала жизнь в доме, когда вы находились там?

— Мы были всего два дня. У меня и у жены осталось такое впечатление, словно все, кто там находился, ждали какого-то чуда. Но чуда не было. Подолгу сидели вечерами молча, погруженные в себя. Говорили мало.

Платили ли вы какие-либо деньги Абаю или Мирзе во время проживания в Карасу?

— Когда мы прибыли, к нам подошел Мирза, спросил, есть ли у нас деньги, и сказал, чтобы мы отдали их ему. Я решил, что здесь существует такое правило, и отдал все деньги, что у нас были, около двухсот рублей. Перед отъездом я сказал Мирзабаю, что мы уезжаем, и он дал нам часть денег на покупку авиабилетов, а после моей просьбы добавил еще двадцать рублей. В целом впечатление от поездки у меня осталось очень нехорошое. Окружавшие Абая восторженные поклонницы, в том числе несколько молоденьких девушек из Литвы, обращали на себя внимание. Когда я попробовал поговорить с одной из самых рьяных из них, тем более что она является родственницей нашего знакомого, я вызвал недовольство Абая.

С кем вы общались в Карасу?

— Вместе с нами там находился киноактер Талгат Нигматулин. Мне он был интересен, по-видимому, и я ему тоже. Нигматулин старался держать себя нейтрально и в то же время, как я заметил, боялся разозлить Абая и почти унижался перед ним, доказывая свою лояльность. Этого я не мог понять. В Карасу между нами что-то произошло. Когда мы уезжали, Абай холодно кивнул — он не простил мне независимого поведения. Но я не нуждался в Абае, я понял, что знания его довольно поверхностны. Короче, мы быстро уехали. Да! Еще я обратил внимание на то, что Абая окружает несколько парней в черных куртках, которые вели себя странно, производили впечатление телохранителей, молчаливых послушников; им явно нравилось впечатление, которое они производили, — роботов… Явно с молчаливого одобрения Абая они игнорировали меня и мою жену, демонстративно прекратили с нами здороваться. А один — Седов или Бушмакин — сказал довольно громко, чтобы мы слышали: «Мы люди Абая. Остальным нечего здесь делать…» «Люди Абая…» Нам стало не по себе. Тогда мы с женой еще не знали, что очень скоро они ворвутся в наш дом…

ВИЛЬНЮССКАЯ СТАНЦИЯ

«СКОРОЙ ПОМОЩИ»

Карта вызова

Время приема сообщения: 13 час. 22 мин.

Время выезда: 13 час. 24 мин.

Время ставится компостером!

Сведения о больном

(Нужное подчеркнуть!)

Больной обслужен Адрес не найден

Не был на месте — из-за плохого освещения.

Отказался от помощи. — из-за отсутствия нуме рации домов.

Вызов ложен. — бездорожья.

Пациент практически здоров.

Смерть до прибытия.

— Ланц? — Причесанная модно женщина-регистратор в Доме творчества раскрыла книгу-алфавит. — Как вы еще сказали?

— Возможно, Ланцберг… Любая похожая фамилия.

— Здесь все на «л». — Она провела пальцем. — Лааксо, Лебедевы муж с женой, Львовский, Львова, Льдова, Лызлов,

Лагины… Он член творческого союза?

— Не знаю. — Денисов покачал головой. — Вообще-то пишет. У меня с собой его рукопись.

— Сейчас пишут многие. Когда он мог быть у нас?

— Предположительно в конце апреля.

— Москвич?

— Не могу сказать. По выговору — южанин.

Впервые с начала разговора она подняла глаза, внимательнее, привыкшие к выражению вежливого участия.

— Где он приобрел путевку? В Литфонде?

— Не знаю. Может иметь отношение к Туве.

— Весной часть путевок реализуется на Украине.

— Какой у вас порядок? Предъявление документа обязательно?

— Непременно.

— А если забыл паспорт? Или на выписке?

— Решаем в каждом конкретном случае.

— Сами?

— Только руководство. Вы из милиции, не мне объяснять.

Она слегка коснулась прически. Пока разговаривали, не позволила себе расслабиться или уменьшить избранный ею вначале уровень напряженного внимания.

— Не помните таких случаев?

— В этом году? Нет!

— Отдыхают только работники творческого союза? — Денисов не мог подступиться.

— Не только. Особенно в межсезонье. И шахтеры, и рыбаки.

— А писатели?

— В апреле не так много. Приезжают потом, с началом школьных каникул. — Она пояснила. — В других Домах творчества не берут с детьми. У нас же дети, внуки. Потому наплыв.

— Мог человек купить путевку на стороне? Не писатель, не рыбак? Не шахтер?

— В межсезонье — пожалуй.

— Примерно в то же время у вас находилась женщина — критик по детективу. Он упоминает о ней в рукописи.

— Отдыхали несколько критиков-женщин. Так правильнее. Только по детективу ли?

— Много отдыхающих?

— Одновременно двести восемьдесят пять. Заезд в течение двух дней. Это летом. Весной — двести тридцать пять. — Она вздохнула. — Какой он из себя?

— У меня фотографии.

Денисов выложил на стол репродукции. «Ланц», как он именовал себя в рукописи, был сфотографирован с относительно небольшого расстояния, однако черты лица казались, смазанными, глаза ни на одном из снимков не были направлены в объектив.

— Не знаю. — Снимки произвели явно неблагоприятное впечатление. Ее настороженность удвоилась, если не утроилась. — Как он был одет?

— В Коктебеле? Затрудняюсь сказать. Вообще же одевался хорошо. Он шатен, среднего роста. Выговор южный.

— Может, действительно с шахт? Здесь много. Кривой Рог, Макеевка… Он был один?

— Полагаю, вместе с женщиной.

Она оживилась.

— Фамилию знаете?

— Нет.

— Тогда как же?

— У входа в корпус, где она жила, два кипариса… — Kpoме все той же рукописи Ланца, Денисов не располагал другими материалами. — Играет в теннис. Была за границей. В Париже, в Греции. Возможны какие-то туалеты…

— Здесь это ни о чем не говорит. — Подъем ее сразу угас. — Потом убедитесь. А кипарисы у нас по всей территории. Кипарисы, лох узколистный, орех.

— Еще: мужчина, видимо, уехал раньше срока. Надо посмотреть, кто из апрельских не остался до конца.

Она покачала головой.

— Обычно не интересуемся. Некоторые даже не ставят в известность, что уезжают.

— А как же в столовой?

— Все равно накрывают. Еще несколько дней.

В дверь заглянул кто-то из отдыхающих.

— Сейчас, — сказала регистратор, — только поговорю с товарищем.

Дверь закрылась.

— Есть еще зацепка. Женщину, возможно, зовут Анастасией. Ей около сорока. Носит очки.

— Попробую узнать. А пока… Вы были в пансионате «Голубой залив»? Это сразу на набережной. У моря.

— Нет.

— Еще есть турбаза. Узнайте там. Вы остановитесь у нас?

— Пока не знаю.

— Я постараюсь поспрашивать. Сможете оставить фотографии?

— Да. У меня их несколько.

— Из-за этого вы приехали из Москвы?

— Да.

— Зайдите вечером. Или завтра с утра. Походите… — Регистратор неожиданно смягчилась. — Многие в течение лета приезжают к нам дважды. Дробят отпуска. Может, вы встретите его на набережной. На пляже.

Денисов поблагодарил, пошел к дверям.

Пока они разговаривали, в темноватом, отделанном плиткой холле собралось несколько отдыхающих, один — высокий, с цепочкой на шее, раздраженно взглянув на Денисова, энергично шагнул к регистратуре.

— Разрешите… — Входя, он как-то вдруг согнулся, решительность его сразу исчезла.

«Если человек боится войти к регистратору, — подумал Денисов, — как он пишет?»

На асфальтовой площадке перед входом было настоящее пекло. Солнце стояло высоко. С теннисного корта доносились тугие щелчки.

Высохшие листья ириса вдоль аллей были желтыми. Мимо огромного транспаранта «ТИХО! РАБОТАЮТ ПИСАТЕЛИ!» в шортах, затейливых майках, с амулетами на шнурках шли молодые, и кто-то тревожно-нетерпеливо совсем рядом стучал по неисправному телефонному аппарату.

— Отсюда уже видно! — Командир строевого отделения на ходу стряхивал с фуражки капли дождя. В конце платформы, впереди, угадывалось что-то черное. Светильник там едва горел.

Денисов ускорил шаг.

— Кто его обнаружил?

— Носильщик. Шел от элеватора.

— Кто именно?

— Сальков.

— Из бригады Романа?

— Он.

«Выбирать не приходится…» — подумал Денисов.

Несколько лет назад Сальков проходил связью от группы Стаса — бывших работников отделения перевозки почты, задержанных за спекуляцию и грабежи. В последнее время, правда, за ним ничего такого не значилось.

— Футболист… — уточнил командир отделения. — Знаешь его? Женился на девчонке из оперативно-комсомольского отряда…

Денисов кивнул.

Пока шли перроном, дождь начал стихать. Сбоку тянулись платформы, по-ночному пронзительно высвеченные, покатые; вода стекала с них, как с крыш. У одной из платформ чернел электропоезд. По другую сторону, позади путей высился элеватор — глухой, с бесчисленными лестницами по фасаду, — повторявший форму огромной деревенской печи.

— Сальков смотрит: кто-то лежит. Думал, пьяный! — Командир отделения был из пограничников — подтянутый, четкий, — работал недавно.

— При пострадавшем есть вещи?

— На платформе? Не видел.

— Кому Сальков сообщил?

— Ниязову. Он как раз стоял на перроне, против первого зала. — Ниязов был младший инспектор розыска. — Ниязов передал по рации дежурному.

— Где он сейчас?

— На стоянке такси. Опрашивает водителей.

Они уже были рядом с местом происшествия.

— А так тихо начиналось дежурство! — Командир отделения снял фуражку, повертел, сбивая капли. — Когда доложил, никто верить не хотел… — Он замолчал, подал Денисову фонарик.

— Пассажиров много?

— Полные залы.

— Денисов взглянул на часы:

«03.57»

Он посмотрел на крышу центрального здания, световое табло показывало то же время. Впереди, в направлении Дубниковского моста, маячили пути, конфигурации стрелочных переводов, черная сеть подвесок.

Из электрички на шестом пути послышался стук компрессоров. Она отправлялась первой, в 4.00. Вокзальные сутки начинали бесстрастный отсчет времени.

— Пришли. — У командира отделения перехватило голос. Труп был накрыт брезентом, хранившимся для таких случаев у дежурных. Денисов поднял за край, щелкнул фонариком. Острый луч полоснул по платформе.

Человек лежал на спине. Открытые глаза смотрели безучастно. На вид погибшему было не меньше сорока, на нем был синий в полоску костюм, сорочка с галстуком.

— Как он лежал, когда вы подошли? — Денисов нагнулся над телом.

— Лицом вниз.

— Посадка на тамбовский шла с этой платформы?

— На 441-й? Нет. — Командир отделения показал на соседнюю. — Здесь была нерабочая сторона состава. Но кто-то из пассажиров все равно мог видеть.

Денисов провел лучом, нашел на асфальте отметку масляной краской:

«Четвертый вагон».

— Четвертый, — подтвердил командир отделения.

Денисов подержал руку погибшего в своей, она была еще теплой.

«Один-два-три… — Слабые удары пробивались к поверхности кожи. — Один-два-три…»

Возникло ощущение бьющегося пульса. Это была иллюзия: биение собственной крови в кончиках пальцев. Пульса не было. Рука скользнула, изгибаясь под неожиданно непривычным углом. Трупное окоченение до нее не дошло, медленно распространяясь от головы.

Оперуполномоченный осторожно положил руку погибшего. Мышцы ее не сократились, покорно-безжизненно рука легла на асфальт.

Денисов внимательно оглядел погибшего, пиджак был расстегнут, кровь слева, на груди, успела загустеть, отливала буроватой блестящей эмалью.

Под трупом виднелась еще небольшая темная лужица. Там, по-видимому, тоже была кровь.

Как оперуполномоченный розыска Денисов предпочитал составить обо всем собственное суждение.

«Сквозная? — подумал он. — Или несколько ран? И в грудь, и в спину? По закону сообщающихся сосудов, кровь вытекала из ран, находившихся ниже других.

— Когда его обнаружили?

— В три ноль семь.

— До дождя?

— Дождь только начался.

— Что-нибудь предприняли?

— Искусственное дыхание. До прибытия «Скорой».

— Пришлось переворачивать?

— Труп? Да. Иначе не получалось.

Это было важно.

— Зачем Сальков ходил к элеватору? — спросил Денисов. Конец платформы, где был обнаружен труп, и угол здания элеватора связывала тропинка, без необходимости носильщики ночью ею не пользовались. — Как он объяснил?

— Искал проволоку. С тележкой непорядок.

Денисов подумал:

«Проволоку легче найти в гараже…»

— К слесарям он обращался?

— Слесарей не было.

— Вы осмотрели тележку?

— Все точно. Ось переднего колеса вышла из строя. Дождь кончился, но вода продолжала бежать с платформы.

«К приезду оперативной группы будут видны трупные пятна, — подумал Денисов, — подтвердится время наступления смерти…»

Трупные пятна появлялись уже через час. При данном положении тела их можно было предполагать в поясничной и в межлопаточной областях, в любой нижележащей части неплотно прилегавшей к асфальту. Денисов представил их — разбросанные, мелкие, пока еще исчезающие напрочь при нажатии пальцами…

— Ничего подозрительного не было? — Он поднялся, выключил фонарик.

— Тихвин, — громко позвал командир отделения.

От светильника в конце платформы подошел старшина охранявший место происшествия. Денисов поздоровался.

— Как здесь? — спросил командир отделения.

— Все нормально. В три с четвертью прошли ревизоры. Еще составитель. А так тихо… — Постовому были видны концы платформы и вся горловина станции. — Пассажиры все больше в залах. Дождь! — За электричкой на шестом пути виднелось еще несколько сцепов, ночевавших на путях.

— Быстро вы приехали, — старшина обернулся к Денисову. Происшедшее ночью не исчерпало живший в нем интерес к окружавшему. — Дежурный машину послал?

— С попуткой.

— Понятно.

— В начале смены службу несли в залах? — Денисов показал на ярко освещенный куб нового здания вокзала.

— Так точно, — постовой переменил тон. — Здесь потом поставили, после «Скорой».

— А во время посадки на тамбовский?

— Провожал инкассаторов.

Несколько капель с контактной подвески упало на платформу, но дождя больше не было. Денисов убрал в сторону брезент. Погибший виден был теперь целиком.

«Что произошло? — подумал Денисов. — Убийство, самоубийство?» Типовые версии убийства были все известны — хулиганство, месть, корысть, ревность… Он снова нагнулся над трупом: карманы нового, с иголочки, пиджака вывернуты не были.

«Сотни людей на вокзале — это выглядело всегда как парадокс, — а свидетелей нет…»

— Нашел Сальков проволоку? — спросил он командира отделения.

— Не нашел. Я интересовался.

Стукнули стрелки. Бесшумно прошел маневровый.

От пункта технического осмотра к платформе пробежали несколько человек, Денисов узнал Сабодаша. Антон, казалось, был вдвое выше и здоровее остальных. С ним рядом держался оперуполномоченный Кравцов.

— Едут, — предупредил командир отделения.

Денисов обернулся. На лужах мелькнули отблески огней. Две машины — микроавтобус с прожектором впереди и «Волга» — пересекли перрон, приближаясь к платформе.

— Полковник Бахметьев. — Командир отделения узнал машину начальника отделения, неуловимо подтянулся.

Денисов зажег фонарик, снова провел по платформе; у самого края, на другой стороне, что-то темнело. Он подошел ближе: маленький тонкостенный металлический стакан.

— Гильза…

— Сазоновы? — Лифтерша не стала даже сверяться со списком. — Есть. Восьмой этаж.

Денисов на минуту зашел в каптерку, она была просторной — с телевизором, с цветами на окнах. Сбоку стоял новый еще диван.

— Знаете их?

— А как же! Сам — в медакадемии заведовал, профессор. Жена — преподавательница. Оба на пенсии.

— Так и живут вдвоем?

— Живут. Дети большие. И внуки.

— А гости, знакомые? Никто не приезжал на этих днях?

Лифтерша кивнула. С самого начала она показалась Денисову приметливой.

— Двое. Несколько дней уже здесь. Сегодня вернулись поздновато. Считай, что в третьем часу.

— Молодые?

— Лет по двадцать пять — двадцать восемь. В то дежурство поселились. При мне. И еще один. Этого сегодня первый раз увидела. Лет под сорок, черноватый.

— Здесь сейчас?

— Ушел. Под вечер еще.

— Что-нибудь было у него с собой?

— Портфель. Желтый… Подниматься будете? — спросила лифтерша.

— Обязательно.

— Пешком придется. Лифт ночью выключаем: шум, жильцы жалуются. Дом не простой…

Поднимаясь, Денисов оценил здание. Дом был дореволюционной постройки, с лепниной на высоких потолках, с ажурной паутиной лестниц. На многих дверях виднелись дополнительные механические звонки.

«Жильцов, похоже, не так много, — подумал Денисов. — Чужие должны бросаться в глаза…» Впрочем, через несколько минут все должно было выясниться.

— Входите. Прошу.

Дверь открыл человек, похожий на отставника-армейца — гладковыбритый, морщинистый, с прямой спиной, он не спросил предварительно: «Кто? Кого вам?» Увидев милицейское удостоверение, словно обрадовался.

— Малышка! — крикнул кому-то в сторону широченного коридора. — Из милиции к нам… С Павелецкого вокзала! Да выключи ты радио! — Свет в коридоре не горел, только в громадной прихожей. — Проходите, мы с женой уже кофе пьем. С утра пораньше. Сюда, на кухню.

Кухня выглядела просторной. Рядом с дверями лежали несколько пачек подготовленной к сдаче макулатуры. Верхний лист на одной чернел машинописным текстом, неожиданно крупным, не принятым в служебной переписке.

— Моя жена, Елена Дмитриевна… — представил Сазонов.

У мойки возилась немолодая худенькая женщина в вельветовых брючках и кофточке; увидев Денисова, женщина завернула кран, выключила воду.

— Садитесь. — Она вытерла руки, заговорила: — В ногах правды все-таки нет, говаривал мой отец, когда разрешал мне выйти из угла… — Сазонова мило коверкала «р» и «л», получалось довольно забавно. — Были жестокие времена…

«Человека, у которого детство было счастливым, узнаешь сразу…» — тем не менее подумал о ней Денисов.

Сазонов заметил:

— Я смотрю, тебя довольно часто наказывали, Малышка. Такое впечатление, что ты каждый день стояла в углу.

— Это правда. Да вы садитесь, пожалуйста.

Денисов сел против жестяных круглых банок с чаем, экзотического вида бутылок. Здесь же стояли часы, которые не шли.

— Как же, Малышка, ты будильник буцкнула! Теперь, наверное, его никакая мастерская не выправит…

Супруги разыгрывали интермедию, обоим хорошо знакомую, Денисов понимал это; мысли его были впереди, как у шахматиста, проигрывающего в уме возможные варианты:

«Смогут ли они опознать труп? Кто им погибший — родственник, знакомый? Какое отношение к случившемуся имеют другие двое гостей — молодые?…»

Но сначала требовалось на месте все уточнить.

— Ваш телефон… — он назвал номер, — установлен давно?

— Уже восемнадцать лет. — Сазонов присел с другой стороны стола. — Лишь немного подправили, когда переходили на семизначные номера.

— Меня интересует человек, у которого вчера на вокзале видели номер вашего телефона. Я хочу спросить, у вас жил кто-нибудь на этих днях?

— Сейчас тоже живут. — Сазонов показал за стену, Денисов почувствовал, как велико помещение. — Наши знакомые. Из Орска.

— Давно?

— С неделю. Мы не против, правда, Малышка? Паркет не жалко… — Паркет был и в самом деле в плачевном состоянии, требовал срочной циклевки.

Пока они говорили, Сазонова особым образом заваривала кофе — Денисову не приходилось видеть раньше: кофе был помещен в бумажную воронку, залит кипятком. Просачивавшийся сквозь бумагу напиток становился густым и ароматным.

— Не приходилось пробовать? — угощая его кофе, Сазонова сообщила доверительно: — Хозяйка я, знаете ли, все-таки никудышная, но кофе сварить смогу.

— А что случилось? — спросил Сазонов.

— Кроме них, гостил еще кто-нибудь?

— Мужчина. Он вчера уехал.

— Кто он?

При этом вопросе Денисов почувствовал замешательство Женщина поднялась.

— Елена Дмитриевна, тут тебя… — заметил Сазонов. — Кто он? Как зовут? Ты же его поселила!

— Да, я. — Женщина явно смутилась, но тут же перешла наступление. — Но ты же разговаривал с ним. Обсудил хоккейные проблемы. Мальчишке должны больше понять друг о друге. Я и спрашиваю тебя: «Кто он?»

— Мы почти не виделись. Я пришел, он уехал.

— Мог бы и побыть дома. И вообще, что за манера оставлять жену с незнакомым молодым мужчиной?! — Она обернулась к Денисову. — Как вы считаете?

— Какой он из себя? — Денисов сделал несколько быстры коротких глотков. Кофе был отличный.

— Лет сорока… — Сазонов пожал плечами.

— Худощавый, высокий… — Сазонова пришла на помощь. В костюме.

По отдельным частям портрета, набросанного супругами можно было с осторожностью идентифицировать личность погибшего.

— Как он попал к вам.

Сазонова объяснила:

— Он должен был на пару дней остановиться у Окуневых Но Иван Яковлевич с семьей на даче…

— Он был у них?

— Разговаривал с домработницей по таксофону. Она ему дала наш адрес и телефон. Так бывало не раз! Наши гости едут к ним, его — к нам!

— Перед тем как приехать, он позвонил?

— Конечно же! Я разговаривала с ним. Пригласила: «Приезжайте, пожалуйста». А что я должна была сказать, если человеку негде остановиться?

— Скоро он приехал?

Она задумалась:

— Минут через сорок.

— Сколько езды от Окуневых до вас?

— Минут двадцать на машине. Но он ехал с вокзала.

— Он сказал?

— Да. С вашего вокзала. Я еще спросила: «Бог мой, куда же ездят с него!» Он ответил: «На Донбасс. В Тамбов».

Денисов больше не сомневался, что они говорят об одном и том же лице.

— Кто такие Окуневы?

— Наши друзья. — Сазонова в некоторых случаях могла ограничивать себя. Ответила немногословно. — Сам Иван Яковлевич преподавал, доцент. После войны вместе с нашим заведовал в 3-м медицинском.

— Потом он переехал в Рязань, я имею в виду институт, — вставил Сазонов.

— Окуневы действительно на даче?

— Скорее всего. Обычно до начала зимы там сидят. Только они да сторожа. Во всяком случае в Москве, их нет, я звонила.

— Телефона на даче нет?

— Был. Потом отказались: нет покоя!

Денисов вернулся к погибшему:

— Но имя-отчество этого человека? Откуда он?

— Вы меня простите. — Все время, пока Денисов находился в квартире, она не выходила из своей роли девочки-подростка, которая отводилась ей в обкатанном десятилетиями семейном спектакле. — Когда он называл отчество, я поймала себя на том, что забыла имя. В результате не услышала отчества. Переспрашивать было неудобно. Очень милый застенчивый человек. Я не могла заставить его со мной пообедать, с большими усилиями удалось влить в него чашку чая. И то — без сахара.

— У меня просьба. — Денисов поблагодарил за кофе. — Внизу нас ждет машина. Я попрошу ненадолго поехать со мной на вокзал.

— Обязательно? — Сазонов опечалился. — И непременно обоим? У Елены Дмитриевны с ногами…

— Ничего, ничего, — перебила та. — Немного проветриться не мешает. Тебе тоже. Засиделись. Собирайся. Надо же выручить человека! Скажите, он кому-то дал наш телефон, и за это его задержали?

— Пассажирке из Нижнего Тагила, ей негде ночевать.

— И это все, что он натворил?

— Да.

В коридоре Денисов снова зацепился взглядом за пачки подготовленной к сдаче макулатуры.

— Внукам собираем. — Сазонова заметила его интерес. — Полная квартира книг, антиквариат. «Нет, бабушка, ты ничего не понимаешь, нужны макулатурные». Домработница ни одной бумажки не выбрасывает, вяжет в узлы. Ох, эта внуки! Мне почему-то не дают их взять к себе; боятся, что я их испорчу.

— Домработница видела гостя?

— Она пришла, когда он уходил. А Олег и Дима как раз обедали.

— Кто они?

— Два милых молодых человека. Из Орска. Мама одного из них когда-то работала с Николаем Алексеевичем. Инженеры транспорта…

— Они тоже видели его?

— Да.

— Я прошу их разбудить. Им придется тоже проехать в отдел.

Первую ночь в Коктебеле Денисов провел беспокойно. Проснувшись затемно, включил свет. Сразу взялся за рукопись. Ему все казалось, что между строк о несчастной любви скрыто главное — обстоятельства и причины происшедшего.

«Ты настояла — покидаю Туву раньше срока. Сумки уложены. Я, как приговоренный к казни — наступает минута, когда он смиряется с участью. Не колотит в дверь, не просит бумаги, чернила. Не плачет, не кричит о невиновности. Он принял судьбу, сломлен, исчерпал свои силы, согласен исповедоваться… Я боролся каждый час. Ты не изменила решения. Утром я пройду мимо теннисного корта, мимо твоих окон… Может, кто-то из мужчин когда-то обидел тебя и ты мстишь?!»

«Тут же на берегу Анастасия, наконец, целует меня. Завтра я уезжаю. Я получаю маленькую порцию любви — то, что было бы мне наградой в первый день. Я даже испытываю неловкость за то, что не очень благодарен! Мы проводим вместе весь день. Говорим. Вечером сидим у моря. «Мы, как в 19 лет, Ланц. Потерпи дорогой. Не торопи. Старые ценности приходят ко мне. Я люблю тебя сегодня…» Даже теперь она говорит — «сегодня». Иду собираться. «Хорошо, что ты едешь. Я должна побыть одна». Она возвращается в дом с кипарисами у подъезда…»

«Беда, что кипарисы у каждого дома», — Денисов отодвинул рукопись.

Когда он спустился к пляжу, на море стоял полный штиль.

«Трудно рассчитывать на успех, — подумал Денисов, — когда ничего не знаешь о человеке, кроме того, что он мертв, имени, которое он сам себе придумал, и того, что вырос в неполной семье работника системы коммунального хозяйства… «В детстве посещал детсад горкомхоза…»

Доплыв до буя, Денисов повернул назад.

Занимавшиеся гимнастикой копировали друг друга; высокий, в очках, блондин, не двигаясь, по-страусиному, стоял на одной ноге.

Было рано. Монолит превращенного в заповедник Карадага был испещрен бороздами. Высоко виднелась выгоревшая соломенная проплешина. Денисов несколько минут не думал о деле, глядя перед собой. Три основные краски формировали цвет воды — голубоватая — от прозрачного мелководья, темно-синяя — дань многометровой глубине и близкая к коричневой — свидетельствовавшая о близости водорослей.

Поговорить с Москвой из кабинета начальника коктебельской милиции накануне не удалось — была повреждена линия; впрочем, Денисов был уверен: если бы он понадобился Бахметьеву, тот изыскал бы способ с ним связаться.

Оставалось полагать, что ничего нового за сутки в Москве не произошло; и задание, с которым он прилетел в Коктебель, не утратило силу:

«…Установишь личность «Ланца»; биографические данные, образ жизни, материальное положение; родственные, дружеские, интимные связи и т. д. и т. д…»

За вопросами первого, общего круга шли целенаправленные, придирчиво сформулированные Королевским. Одним из них был — «Наличие у «Ланца» пистолета «фабрик… д'армес… де гуерра де гранде… пума» и так далее.

«Иначе говоря: заметил ли кто-нибудь в Коктебеле пистолет определенной марки у человека, которого вообще никто не видел…»

Денисов вздохнул, стал одеваться.

— Лежак вам не нужен? — Женщина с золотым крестиком на шее и коричневой помадой на губах отвлекла его. — Извините, вы, кажется, задумались… — Она смотрела внимательнее, чем следовало при пустяшной просьбе.

— Не нужен.

Она отвернулась, Денисов мысленно вернулся к своему:

«У человека, чья личность вообще не установлена! Который обозначен как Неизвестный, а у оперативников розыска носит имя героя своей рукописи!»

Когда Денисов уходил с писательского пляжа, солнце успело уже окрасить Карадаг; мужчина, занимавшийся йогой, все еще стоял в своей странной позе — на одной ноге, прижав вторую рукой — под углом к туловищу.

Идти в столовую, в регистратуру было рано.

Денисов прошел к себе, достал рукопись. Отдельные эссе он знал почти наизусть и все-таки просматривал снова, надеялся на эффект повторного чтения.

Три плана, отмеченные литературным консультантом, ограничивали круг, из которого Денисов тщетно пытался выбраться, — «любовь», «тоска», «ревность». И все три восставали сразу и всюду — стоило наугад ткнуть в страницу.

«…Я бегаю за тобой! Это стыдно и сладко. Мы, как в школе. За нами следит весь класс. Ребята открыто меня презирают, мы деремся каждый день. Часть девочек одобряет, даже ставит в пример. Другие осуждают Анастасию. Первую ученицу…»

«Я вернусь в Отчий дом. Все исправлю. Буду жить в согласии с сердцем…»

«Каждый вечер я готов сказать тебе: «Милая, я больше не могу!», а говорю вместо этого: «Милая, давай поженимся!»

Объявление у почты, в котором «неизвестный в синей спортивной форме» предлагал две путевки с проживанием в отдельном номере, на дереве отсутствовало, вместо него, выше, на уровне головы жирафа висела записка, содержавшая два слова:

«ПРИЕЗЖАЮТ ЗАВТРА».

Человек, поравнявшийся с Денисовым, пошевелил губами, словно собирался о чем-то спросить. Подумал, прошел мимо.

В отделении милиции Денисов ничего нового не узнал, ночь в поселке прошла тихо, как и абсолютное большинство других.

Пока Денисов ходил, дежурная Дома творчества сменилась; вновь заступившая — маленькая сморщенная бабуся — потребовала пропуск. Сразу без очков все разглядела:

— Ходыть у душ четверо ден… Пожалуйста!

«По истечении четырех суток и в ворота не впустит, — подумал Денисов. — Эта службу знает».

— Библиотека в том же здании, где и столовая? — Денисову хотелось завязать разговор.

Бабуся равнодушно махнула рукой: культпросвет существовал в другой, не в ее, епархии, кроме того, Денисов не принадлежал к категории людей, которых следовало баловать вниманием — из года в год бывавших, выросших у нее на глазах.

— Спасибо, вас понял.

В столовой, как и накануне, было сумрачно. Между входной дверью и дверью в зал висел ящик для корреспонденции; писем было немного. Денисов пересмотрел фамилии получателей и отправителей — ни одна его не заинтересовала.

— Где находится невостребованная корреспонденция? Письма, адресаты которых выбыли? — В обеденном зале Денисов нашел сестру-хозяйку. Она объяснила:

— Специальный человек есть, Тамара Федяк. Она связана с почтой. Если отдыхающий уехал, а ему пришло письмо, оно лежит у Тамары, а потом его возвращают отправителю.

— А если отправитель неизвестен?

— Не знаю. — Сестра-хозяйка покачала головой. — Вы поговорите с Тамарой, когда приедет. Она сейчас в райцентре, в Судаке.

— Понял. Фотографию удалось показать?

— Показываю. Пока никто — ничего. Завтракали?

Ел Денисов снова один. За соседние столики народ тянулся так же лениво. Большинство отдыхающих красовалось в затрепанных джинсах, сорочках, в туфлях со стоптанными задниками. Несколько человек явились при параде — в костюмах, с галстуками; их спутницы щегольнули яркими, в цветах, платьями.

— Кашу будете? — как и накануне, предложила официантка; на этот раз другая, с такими же набухшими венами на ногах.

Денисов снова не отказался. Уходя, он показал ей фотографию; официантка несколько секунд всматривалась: человек на снимке был ей незнаком.

«Хотя все воспринимают фотографию как прижизненную… — подумал Денисов, — лицо сильно изменено». Этим розыск обязан был «туалету трупа», произведенному в Лефортовском морге.

Библиотека была открыта. Прежде чем подняться, Денисов проглядел записи: существовало эссе, на которое обратил внимание эксперт-криминалист, изучавший вместе с Денисовым рукопись:

«Всего раз я был в тех местах, где ты сейчас находишься, и запомню их на всю жизнь. Даже сегодня сердце начинает громко стучать, когда вспоминаешь молчание неба и гор над нами, твой шепот. И представляешь площадь Вогезов, о которой ты говорила, остров Сите с прямоугольными башнями и острым шпилем собора Нотр-Дам, а оттуда вслед за тобой переносишься к останкам храмов Аполлона в Коринфе и Дельфах…»

— Она жила в Париже, ездила в Грецию! Безусловно! — сказал криминалист. Возникла иллюзия того, что личность Ланца вот-вот будет установлена через его подругу. — И ему рассказывала! Зайди с этой стороны, Денис!

«Зацепка в другом! — тогда еще подумал Денисов. В отличие от специалиста по баллистике, дактилоскопии, его ремеслом был чистый розыск. — Здесь другой стиль! Это похоже на цитату из письма к Анастасии!»

В тот же день перед вылетом в Планерское он на всякий случай получил от Королевского утвержденное транспортным прокурором постановление об изъятии корреспонденции, «поступающей в любое место на имя (от имени) гр-на Ланца — действительная фамилия устанавливается».

«Все это, к сожалению, имеет смысл при одном важном и существенном условии: если литконсультант… — Денисов даже не запомнил его фамилии, — не ошибся, и автор эссе о Ланце описывает события так, как они происходили, — позволяя себе изменять фамилии и портреты главных персонажей, оставив в неизменности суть».

Библиотекарша — остроносая, средних лет — встретила нелюбезно:

— Карточку отдыхающего на стол. У нас живете? — В читальном зале было пусто, как всегда, видимо, когда отдыхающие завтракали.

— У меня отпуск.

— С пропусками не обслуживаем.

— Я хотел взглянуть в Энциклопедический словарь. Две минуты.

Она смягчилась: выгнать единственного читателя было неловко.

— Только здесь, за столом. Подождите, я сама принесу.

Получив словарь, Денисов быстро нашел упоминавшиеся в рукописи обозначения:

«Коринф — г. и порт в Греции, на п-ове Пелопоннес, на Коринфском канале. Адм. ц. Нома (адм. — терр. ед.) Коринф 21 т. ж. (1971)».

«Коринф — др. — греч. полис (в 6 км от совр. Коринфа). Основан дорийцами ок. 10 в. до н. э.; кр. торг. — ремесл. центр соперничал с Афинами, славился изделиями из бронзы и керамикой…»

Он никогда не пренебрегал этим правилом.

«Если пострадавший перед гибелью вспоминал о сумчатых или саблезубых тиграх, — заметил Сабодаш, — Денисов начинает интересоваться животным миром Австралии или Южной Африки».

Об Аполлоне в словаре сообщалось так же кратко:

«…в греч. мифологии и религии сын Зевса, бог — целитель и прорицатель, покровитель иск-в. Среди изображений А. др. — греч. статуи (известны в римских копиях): «Аполлон, убивающий ящерицу» и «Аполлон Бельведерский»…»

Останки храмов Аполлона в Коринфе и Дельфах словарь не упоминал, статьи «Дельфы» не оказалось. Ссылка содержалась в другой статье — «Дельфийский метод», которая, однако, уже никакого отношения не имела ни к Анастасии, ни к Ланцу:

«…от назв. др. — греч. г. Дельфы, известного своим оракулом, метод прогнозирования путем орг-ции системы сбора экспертных оценок, их математико-статистич. обработки…»

Дальше читать он не стал. «Кабалу» оставил на следующий раз. В рукописи были еще цитаты Джека Лондона, Брэдбери; эпиграф принадлежал сказке Ершова…

Денисов вернул словарь.

— Фамилия отдыхающего — Ланц — ни о чем вам не говорит?

Библиотекарша безотчетно потянулась к карточкам:

— Нет. — Что-то в тоне Денисова заставило ее насторожиться. — И в должниках тоже.

— Может, вспомните лицо? — Он показал фотографию. — Он интересовался Джеком Лондоном, Брэдбери.

— Если не записан, как же он мог подойти к стеллажу? Нет, не знаю. — Она вернула снимок.

«Не каждый, — подумал Денисов, — придет сюда снова…»

— В Коктебеле есть еще библиотеки?

— И довольно много. В пансионате, на турбазе. И еще поселковая. В Доме культуры.

У столовой Денисов увидел Мацея, поэт шел завтракать — серьезный, с корявой бородкой, трубкой и непомерно большим животом.

— Решил с утра не работать, — Мацей словно оправдывался. — Такая стоит погода… — Он будто чувствовал вину за собственную бездеятельность. — Позавтракаю, пойду на пляж. — На Мацее были шорты, сорочка из крупноячеистой сетки, детская шапочка с козырьком. Видимо, он был достаточно известен — шедшие мимо почтительно с ним здоровались. — А вы?

— Бродить.

— Рекомендую сходить в бухты Мертвая, Тихая… — Он показал правее горы Волошина. — Полуостров Хамелеон.

В столовой показались несколько мужчин, Денисов узнал высокого блондина, занимающегося йогой на пляже, — на нем был джинсовый костюм, затемненные, в металлической оправе очки. Мацей извинился, двинулся навстречу коллегам.

Денисов прошел вдоль набережной, привычно расставляя в памяти приметы встречных, все происходящее в это время вокруг.

Было тихо, несмотря на то, что в загонах за деревянными заборчиками, у моря, двигались, лежали, стояли тысячи людей; два звука царили на набережной, пока Денисов небыстро шел к турбазе, — гудение приближающегося к причалу катера и плеск мокрого песка о ведро, оставленное на берегу спасателями.

Курортное утро набирало силу. У пляжей женщины в белых халатах проверяли санаторные книжки; мелькали пестрые купальники. Спасатели, вчетвером, перевернули шлюпку, потом принялись окатывать ее из ведра. Быстро, почти на глазах выросла очередь за мороженым. Последним стоял пожилой мужчина с отвисшим животом, дряблыми мускулами, в черных трусах; задумчиво смотрел перед собой в чей-то затылок.

— Письма, которые не востребованы?! Ничего не знаю! — На турбазе с Денисовым говорила другая женщина-регистратор, не та, что накануне. Она тоже словно чуточку придерживала себя. Возможно, на всех на них влиял поток туристов, направлявшихся в Коктебель.

Пока выясняли, у окошечка уже стояло несколько человек.

— Поговорите вот с кем… — Она назвала фамилию, которую он не расслышал. — Завтра. С утра. Сегодня ее не будет.

— А как насчет невостребованной почты?

— Телеграммы здесь, остальная почта в третьем корпусе…

Туристы протягивали руки с путевками, звонил телефон, в регистратуре, кроме дежурной, был кто-то еще. «Муж? Ребенок? Подруга!» Человек сидел тихо и что-то спрашивал — дежурная нервничала.

— Все, — Денисов простился.

Снаружи административный корпус напоминал универсальный магазин средней руки, застекленный, в два этажа. С тротуара от входа можно было видеть вверху прижатые к стеклу носы ребят и пыльную обувь покупателей.

Высохшие листья ириса окаймляли главную и все боковые, отходившие от нее аллеи турбазы и в какой-то мере весь розыск Анастасии и Ланца в целом. Ланц писал: «Ирис», — произносит она мягко, делая ударение на первом слоге, и с тех пор для меня нет нежнее слова…»

Денисову все-таки удалось, хотя бы частично, проверить то, что наметил.

Письма для отдыхающих в пансионате «Голубой залив» оставляли в вестибюле столовой, там же происходила запись на железнодорожные и авиабилеты.

Ящики для корреспонденции отличались размерами — в третьем корпусе турбазы он был самый просторный, но и в нем конверты втиснуты были вплотную.

Денисов просмотрел все. В числе отправителей и получателей ни в пансионате, ни на турбазе Ланц не значился. Один раз сердце его дрогнуло, но только на долю секунды — фамилия адресата начиналась с «Лан», однако оказалась женской — Лановая.

— Могу даже сказать — во что он был одет, когда к нам заходил…

Библиотекарша Дома культуры в Коктебеле — маленькая крашеная блондинка — тоже заволновалась. Когда Денисов вошел, она сидела за столом с восьмым — свежим номером «Немана», в котором печатался детектив. Людей в читальном зале не было.

— …Сорочка из цветных лоскутков. Очень модная. Один погон белый, другой синий. Планка красная. А что? Что-нибудь случилось?

— Нет. Давно его видели?

— В начале лета. Может, весной.

Данные совпали.

Денисов отошел к креслу, оно стояло в трех шагах, у окна. Ни в коем случае нельзя было спешить верить в удачу.

— Как вас зовут?

— Валя. — Она не назвалась полным именем или именем-отчеством. Между тем ее предстояло допросить. — Потом еще раз видела. На улице.

— Далеко?

— У рынка. Я шла на автобус. Рано утром.

— Он был один?

— Один. Нес пионы.

Значит, весной.

«Я мог не спросить: «Что он нес?» — подумал Денисов. — Не узнать про пионы. Не уточнилось бы время… — Задним числом это всегда удивляло. — Задаешь вопросы, когда хотя бы приблизительно знаешь, что ответят…»

Библиотекарша была идеальным свидетелем — вопросы не требовались:

— Он шел к Дому творчества.

— Много позже того дня, когда приходил к вам?

— Примерно в то же время.

— Почему вы его запомнили?

Она улыбнулась.

— Пансионатские мало к нам ходят — у них свои библиотеки. Главное же — из-за сорочки…

Читальный зал помещался на втором этаже: два стола, несколько стульев; стенды с тематической литературой. На столе и на тумбочке лежали газеты. Дальнюю часть помещения занимали книжные полки. За окном тянулась холмистая полоса.

— У вас большой фонд?

— Тридцать тысяч, хранение открытое. Он пришел после обеда, как вы. Здесь же стоял.

— Разговаривали?

— Почти не пришлось. Кто-то сразу вошел. Он попросил разрешения подойти к полкам. Я разрешила.

— Вы записали его? — Денисов спросил тихо, чтобы не услышали злые маленькие гномики свирепого бога раскрытия уголовных преступлений.

— Нет. Требуется паспорт, справка о прописке. Залог. Я черкнула на клочке бумаги фамилию, потом выбросила.

— Зачем?

— Черкнула? Так, для проформы.

— Мы найдем эту бумагу?

— Что вы?!

— Вспомнить сумеете?

— Если назовут… — Она пожала плечами.

— Ланц? Ланцберг?

— Нет.

Денисов вздохнул. Он хотел слишком многого.

— Не исключено, что его интересовали Джек Лондон, Твен, Брэдбери.

— Марк Твен есть. И Лондон.

— Долго он был?

— Минут сорок, может, меньше.

— Все время у полок?

— Почему? Что-то записал, сидел. Хорошо помню: листал газеты. — Она показала на тумбочку. — По-моему, подшивку «Путь Ильича». Районную. Некогда было наблюдать — человек восемь сразу пришло. Многовато — по нашим меркам.

— Не вспомните, кто был? Никто из читателей не разговаривал с ним.

— Нет. Она покосилась на свежий номер с детективом. — Вы — МУР?

Название одного из многих управлений главка в ее устах звучало почти благоговейно.

— Нет. Московская транспортная милиция.

— А-а… — Она постаралась не обидеть.

— Вы мне покажете подшивки, которые он мог просматривать?

— Конечно.

Денисов просмотрел страницы районной газеты. Не зная, чем интересовался Ланц, было трудно на чем-либо остановиться: «Честь и слава по труду», «За сбор неспелого шиповника виновные подвергнуты штрафу…», «Высокая миссия экрана…», «Клуб «Встречи без рюмки»», «Творческое долголетие…», «Внимание! Учитесь играть в теннис!..»

— Как он объяснил вам, Захарова? — Сабодаш не ушел, пристроился на широком — с дореволюционной поры — подоконнике против Денисова. — Чей это телефон? Он назвал какие-нибудь фамилии — Сазонов, Окунев?

Пассажирке из Нижнего Тагила на вид было не больше девятнадцати, она казалась непричесанной, плохо умытой, куталась в широкий, похожий на халат плащ.

— Сказал только: «Здесь тебя пустят ночевать».

— Именно так?

— Ну, в этом смысле. «Порядочные люди, пропасть не дадут…»

Отвечала она неохотно. Войдя, сразу села — стул выбрала неудачно: чтобы попасть в сейф, Денисов должен был всякий раз ее тревожить.

— Они знакомые его? Друзья?

Она пожала плечами.

Сабодаш передал Денисову листок с телефоном Сазоновых, обернутый предохранительной пленкой. Запись была сделана наспех, зеленой пастой.

«В одежде пострадавшего нет ни блокнота, откуда вырвана страница, — подумал Денисов, — ни ручки с зеленой пастой».

Задав несколько вопросов, Антон ушел.

— Не собирались звонить по этому номеру? — спросил Денисов.

— Чужие люди… Зачем?!

— У вас пропали только документы?

— И вещи.

— В милицию обратилась сама?

— Меня милиционер привел.

— Давно в Москве? — Денисов незаметно оглядел пострадавшую. — Неделю?

— Пять дней.

— Приезжала в гости? Или так?

— Так.

Отвечала она после раздражающих пауз. В каждом ответе присутствовал упрямый, во зло себе, вызов.

— Как же теперь?

— Матери дала телеграмму.

— Вы живете вдвоем?

— А с кем же еще?

Она выглядела своенравной. Такие становились обычно жертвами собственной самостоятельности, боязни показаться чрезмерно осторожными; тайно похитить вещи у них было нелегко.

«Непохоже, что обворовали… — подумал Денисов. — И обратилась не сама — милиционер привел: «Без документов на вокзале…»

— Тот человек, — спросил он. — Который… Ну, одним словом, взял вещи… Он тоже видел погибшего?

Она помолчала.

— Видел.

— Здесь, на вокзале?

— Ну!

— В какое время?

Девушка пальцем незаметно отвела слезу.

— Ночью.

— Ночь большая!

— Во время посадки на тамбовский…

Денисов вздохнул. Судьба его на ближайшие часы, может, дни была решена: дополнительные сведения о погибшем можно было получить, лишь занявшись ее делом.

— Как тебя зовут?

— Инесса. Можно Инна.

— Вещей много было?

— У меня? — Она пожала плечами. — Сумочка. В ней косметика, платья, кофточка. Еще мелочи.

— А денег?

— Денег немного. Паспорт. — Она глотнула слюну.

— Завтракала?

— Сегодня?

— А вчера?!

— Я есть не хочу!

Он вдруг догадался:

«Несовершеннолетняя! Эта стеснительность, упрямство! Дома, наверное, по нескольку раз в день: «Инночка, ела? Ужинать будешь?»

Денисов поднялся, закрыл сейф:

— Там буфет в зале, пойдем. Что-нибудь придумаем.

— Да не хочу я есть! — Она сдалась, хотя продолжала сидеть, еще туже закуталась в плащ. — Вот еще!

— Только кофе с молоком и булочку. За компанию. Со вчерашнего вечера ничего во рту.

Кофе пили на антресоли. За высоким столиком. О буфете знали немногие, иногда здесь удавалось поговорить без помехи — народу вокруг было мало.

— Тебя обманули. Сама отдала вещи.

— Как сказать…

Сквозь стекло во всю стену, отделявшее зал от транзитных пассажиров, она смотрела на перрон. Денисов тоже взглянул вниз.

Двигались носильщики. Денисову показалось, что он видит Салькова, на ходу тот что-то говорил бригадиру. С носильщиком по-прежнему было неясно.

— Интересно, — сказала она. — Видите? Дальше, там!

Словно два фильма — снятый с замедленной скоростью и второй — убыстренный — демонстрировались одновременно. В одном пассажиры спешили, в другом еле тянулись, едва переставляя ноги. На платформе отправления заканчивалась посадка на скорый, там торопились. Рядом, в пригородном сообщении, было «техническое окно». Где-то посередине обе ленты соединялись.

— Где ты узнала о краже?

— В ресторане. — Она наконец решилась. — На Курском вокзале.

— Вы были вдвоем?

— Да.

— Кто он? Адрес есть?

— «Москва. Главпочтамт. До востребования».

— Фамилия?

— Степанов. Степанов Олег.

— Какой из себя?

— Симпатичный. В куртке. Знаете, модная, с белыми полосами вдоль рукавов.

— Москвич?

— Точно не знаю.

— Как его искать?

— Может, это? У него сестра, отец, мать… Мать зовут Таней. Хорошо устроены. В прошлом месяце хотели «Жигули» покупать, потом раздумали. Взяли «Москвич». А у него бампер сломан…

Ситуация изменилась: взгляд, обращенный к Денисову, был чист, полон доверия.

«Ей кажется: если человек сказал: «сломан бампер», значит, бампер действительно сломан. И остается только дать телеграмму по Союзу — проверьте, у какой из машин в стране сломан бампер, ответ не заставит ждать…»

Он угадал. Следующая ее фраза была:

— Завтра у него день рождения. Вы можете найти по дню рождения?

Она, по-видимому, предполагала существование в милиции наряду с картотекой алфавитной и пальцевых отпечатков регистрацию в зависимости от формы лица, цвета волос… дат рождения…

— Перед тем как пойти в ресторан, — Денисов заговорил снова, — Олег, наверное, предложил сдать вещи в камеру хранения?

— Да.

— Жетон взял себе.

— Мы клали на шифр, — объяснила она. — В ячейку-автомат.

— В ресторане он сделал заказ. И на довольно большую сумму.

— Цыплята-табака, икру…

— Ну да. Поскольку у него день рождения. В конце ужина сказал, что должен выйти — позвонить сестре… — История развивалась банально. — Ты долго ждала.

— Час.

— Он так и не вернулся.

Она заплакала.

Один из пассажиров, соблазнившийся возможностью наблюдать за движением людей внизу, подошел с тарелками к их столику. Денисов посмотрел на часы.

Разговор продолжили в отделе, в кабинете Денисова.

— Ты не знала, что делать. Приехала на вокзал. Растерялась, плакала… — Денисов достал электрокипятильник, стакан, налил из графина воды. Поставил на стол заварку. — Тут он подошел к тебе…

Она не поняла — думала о другом.

— Кто?

— Погибший. Тот, кого опознала на платформе.

— Да. Спросил, что случилось.

— До этого вы видели друг друга?

— На вокзале? — Она немного освоилась. — Позавчера. В буфете. Около двенадцати ночи. И вчера он был примерно в это же время.

— Ты ему рассказала, что произошло?

— Сначала только плакала. — Ей казалось это существенным: было жалко себя. — Потом рассказала.

— Дальше.

— Он дал десять рублей, номер телефона. «Не стоит ночевать на вокзале…»

— Вещи у него были?

— Вчера был портфель. Желтый, потрепанный.

Вода в стакане кипела, разбрызгивалась во все стороны. Денисов выключил кипятильник, бросил заварки, спросил:

— Сахар класть?

— Совсем мало. Спасибо… — Слова благодарности не были ей чужды.

— Расскажи поподробнее об этом человеке. Откуда он? Зачем приехал в Москву?

— О себе ничего не говорил.

— Может, какую-нибудь мелочь. Он называл себя?

— Нет.

— Как ты думаешь, кто он по специальности? Вот ты. Ты учащаяся?

— ПТУ.

— Кем хочешь стать?

— Декоратором.

— А кто он?

— Может, учитель?

— Почему?

Она недоуменно свела плечи.

— Как он вел себя?

— Мне показалось, нервничал. — Захарова подумала. — Кого-то искал.

— Оба вечера?

— Наверное.

— В последний раз ты видела его в зале?

— На перроне. У расписания поездов.

— Там он тоже был один?

— По-моему, еще кто-то. Не рассмотрела.

— Мужчина, женщина?

— Мужчина. Стоял рядом.

— Какой из себя?

— Мне кажется, много моложе того, что подходил.

— А одет?

— Не запомнила. Мы как раз стояли у табло, когда шла посадка на тамбовский.

— Мы?

— Олег ведь приехал за мной…

— Олег? Степанов? — Денисова ждал сюрприз. Он наконец понял. — Вы были раньше знакомы?

— Он был у нас в городе, оставил адрес. «До востребования…» Переписывались. Пригласил в Москву. Здесь все пошло наперекос. — Денисову стало жаль ее. — Ссоры. Мать его меня не пригласила. Потом ресторан.

— Что он сказал, когда приехал на вокзал?

— После ресторана? Спросил, подала ли я заявление, что буду делать. Просил прощения. Хотел вернуть деньги. Я сказала: «Видишь того мужчину, с портфелем? Он мне дал денег. Можешь не беспокоиться».

«Только в юности можно все так запутать», — подумал Денисов.

— Мы еще посидели.

— В вокзале?

— Поблизости, тут недалеко…

«Рядом с элеватором». — Он догадался.

— …Там темное большое здание справа.

— Элеватор.

«Об этой парочке и рассказал Сальков!»

Денисов не удивился. Хотя в темноте мрачноватого здания мог оказаться любой из находившихся на вокзале, такие места привлекали всегда одних и тех же — рисковых, вольных, неустроенных. Даже на столичном вокзале их было немного.

— Там ступеньки у стены, — сказал Денисов.

— Да. Мы объяснились. «Не за ту меня принимаешь!..» Олег извинился. Звал к себе… Я не поехала.

— Снова поругались?

— Да. — Она расплакалась.

— Кто-нибудь в это время проходил рядом?

— Какой-то мужчина. Он следил за тем, который дал мне денег.

— Следил?!

— Сама я не видела.

— Олег сказал?!

— Да. Перед этим он попросил у него закурить.

— Как он сказал? Если можешь — дословно.

— «Мужик следит за тем, который дал тебе деньги!» — Она вздохнула, вытерла рукой глаза.

«Увидеть следящего за жертвой преступника теоретически тоже мог любой из находившихся на вокзале… — Сотрудники розыска это знали. — Практически — всегда та же категория…»

— Где искать Степанова?

Денисов знал теперь, что требуется. Закрыл сейф, принялся быстро убирать со стола.

— Пока я здесь, он ночует в Москве.

— У друзей?

— В гостинице.

— Для жителя Подмосковья, Москвы это практически исключено.

— И я так думала. А он объяснил. Рубль за ночь. Номер, по-моему, на четверых… Я спросила: «В гостиницу не опоздаешь?» — «Рано, — говорит, — там засветло не пускают…»

— Далеко она?

— Где-то у трех вокзалов… Найдете?

— Надо подумать.

Около шести утра Денисов спустился в дежурную часть. Окна здесь всю ночь оставались открытыми, и каждый раз на рассвете Денисов чувствовал себя словно в проветренном кабинете фтизиатра.

Дежурный принимал по телефону сводку, что-то писал.

— Возьми трубочку. — Он показал на зажегшийся на коммутаторе вызов.

Денисов подошел; звонили по одному из аппаратов прямой связи «пассажир — милиция», установленных в залах.

— Отдел милиции. Слушаю, Денисов…

— У вас утром вчера произошел случай на платформе… — Голос был молодой, с едва заметной одышкой.

— Произошел… — Денисов толкнул дежурного, но уже по тону его тот все понял, бросил сводку, припал к рации:

— Внимание всем! Срочно подойдите к постам прямой связи в зоне своих постов. Идет передача. Возьмите под наблюдение…

Дежурный включил еще диктофон, пошла запись.

— Вам что-нибудь известно? — Денисов тянул время.

— Поэтому и позвонил… — Потом, при многократных прослушиваниях, Денисов убедился: говорил не москвич, в интонации было что-то напевное. — Все знает носильщик! Жетон 46. Пусть скажет, куда он дел оружие…

— Товарищ пассажир!..

Звонивший не дал ему закончить:

— Я и так, кажется, сделал больше, чем другие. Надо ехать. Извините… — Разговор прервался.

— Вниманию постовых!.. — Дежурный не отрывался от рации. — Срочно проверьте аппараты прямой связи… Узнайте у пассажиров… Кто звонил? Приметы?… Любые сведения, могущие помочь установить. Очень важный свидетель…

Через несколько минут начали поступать доклады постовых. Не повезло ни одному:

— Никто не заметил… Ни одного пассажира поблизости, как нарочно… Из второго зала не звонили…

Денисов посмотрел на часы:

«Передача началась в 5.48. — Ближайшая станция метро у вокзала по техническим причинам открывалась именно в это время. Звонивший приурочил разговор к отправлению первого утреннего поезда. Его уже нет на вокзале…»

Территория ближайшей автостоянки была отгорожена от дороги металлической сеткой. У шлагбаума, на скамейке, вязала носки женщина-вахтер, за будкой дремала овчарка. Чуть сзади высилось высокое двухэтажное административное здание, напоминавшее железнодорожный блокпост.

«Нет, — понял Денисов. — Машина, к которой Ланц ночью сопроводил незнакомца, на стоянке не стояла. Ланца сюда бы просто не впустили!»

— Поставить машину можно? — Он поздоровался.

Женщина оставила спицы:

— Если вы с турбазы.

— Да нет.

— Сожалею…

— А если припарковать вот здесь, у дороги?

— Оставлять машины в Планерском можно только во дворах. И на стоянке. — Она снова взялась за спицы. — На дороге — ни в коем случае. С этим строго. Погранзона.

— А ночью?

Вопросы, которые Денисов задал дежурной, были просты и наивны, и ответы на них были очевидны для всякого, кроме приезжего.

— Ночью тем более. Патруль!

— И на пару-тройку часов?

— Все равно.

— Какой же выход?

— Автокемпинг! — Она кивнула на дорогу. — Здесь недалеко. Двести метров.

Въезд в кемпинг выглядел солидно: тоже вахтер, контора, прейскурант. Написанные крупно объявления об услугах:

Электронный будильник на столе коротко пискнул. Денисов проснулся. Из всех сигналов, отмечавших ночью завершение каждого часа, он слышал всегда один. Последний, предутренний.

Было еще темно.

Рукопись Волынцева лежала рядом, на столе. Он включил свет, наугад вытащил страницу из середины:

«— О чем ты думаешь? — спрашиваем мы друг друга каждую минуту, как дети. И каждый вечер я готов сказать: «Милая, я больше не могу!», а говорю вместо этого: «Милая, давай поженимся!»

«…Ты делаешь все открыто и шумно, как любимые дети и жены, «Легитим», «Законная»! У кого я подхватил это слово? Как сложатся наши отношения, если рукопись будет опубликована? А, Легитим?» Но она уже болтает о пустяках — о знакомой в театральной кассе, о слайдах. Ночь кончилась. Ничто не связывает патрицианку и раба, вместе проведших ночь. И все же ничего не страшно, если из интерната можешь вернуться в Отчий дом!»

Денисов снова заметил: некоторые высказывания повторяются с едва заметными изменениями.

«Отчий дом! Ты здесь всегда желанен. Ты и брат, и ребенок, тебе лучший кусок с детьми. Тебя не предадут, за твою жизнь будут бороться. Обмоют после смерти. Кого хотел бы ты видеть рядом с собою в последний свой час? В час, когда уходим… Каким нужно быть негодяем, чтобы обмануть глядящие с надеждой глаза, дрожащие губы, слышать несвойственное, бодрое: «Никуда тебя не отпущу! Когда строишь на песке, рано или поздно, все равно приходится об этом жалеть…»

Страница содержала ноль полезной следствию информации. Денисов, однако, дочитал — снова пытался проникнуть в обстоятельства, заботившие погибшего.

«— Вечером встречаемся! — предупредила Анастасию подруга, критикесса по детективу. Ее постоянный спутник стоял рядом. У него неинтересная суетливая улыбка.

— Обязательно! — Легитим помахала рукой.

Я принужденно улыбался. Разговор шел, словно меня не было. Но бог с ними!

— Я уйду сегодня, Ланц! Наши завтра уезжают! Ты не очень обидишься?

— Нет.

— Правда, милый?»

Денисов впервые подумал о том, что «наши» — те, что «уезжали завтра», могли быть — вдова Роша и ее родственник Николай, тот, что находился при ней.

«А Веда, ее муж, Ширяева могли отправиться на дачу, чтобы проститься…»

Сам Ланц, поглощенный своими заботами, отнюдь не стремился к бытописательству, анализировал собственное состояние:

«Глупо обижаться на пулю, которая поразила. Виноват стрелок или ты сам. Пойдет ли сегодня Анастасия к подруге или нет, не имеет значения. Мы прожили разные жизни. Я потерял все. Потерял Отчий дом!»

«Мое уязвленное честолюбие, нескромность, остатки гордыни, которая, оказалось, не исчезла до конца, зависть, недружелюбие — все поднялось во мне с этим чувством, рядящимся под самую первую и самую светлую любовь в жизни! Я не должен был возвращаться к идеалу далеких лет!»

«— Ты не умеешь радоваться тому, что есть! — говорит Анастасия. — Это твоя самая большая беда! — Иной раз она возвращается из гостей рано, треплет меня по плечу, как школьного друга. — Весь вечер я смотрела на часы — когда приличнее уйти. Так медленно тянулось время. Ланц, милый! Мы, как в девятнадцать лет. Потерпи, дорогой! Мне трудно изменить жизнь. Не торопи. Старые ценности возвращаются. У меня никого нет, кроме тебя…»

«Моя прелесть, моя любовь! Не ищи в этих строках ни упреков, ни жалоб. Как прекрасно любить тебя. Анастасия — единственная женщина, с которой я бы хотел всю жизнь быть вместе, никогда не узнать другой…»

Денисов оделся, заправил койку. Спрятал рукопись в пакет.

Чужая жизнь проходила рядом, фактически прошла, он не сумел ее ощутить, может, потому, что труп, лежавший ночью на платформе в Москве, прикрытый брезентом от дождя, и автор эссе так и остались для него мысленно разъединены.

Уходя, он оглядел номер — каждый, кто вошел бы в его отсутствие, не сразу должен был обнаружить следы проживания другого человека. Во всех командировках, всегда Денисов разнообразил свою жизнь — играл в оперуполномоченного-невидимку.

Когда он вышел, Дом творчества еще спал. Денисов направился по главной аллее к воротам. Незнакомая пожилая сторожиха дремала, просыпаясь, искала взглядом часы. Может, как и он, она плохо держала сон?

Три плана обнаружил литконсультант, знакомившийся с рукописью в Москве: «любовь», «тоска», «ревность».

«Пожалуй, есть еще два — четвертый и пятый!» — подумал Денисов.

Почта была закрыта, междугородные автоматы заперты навесными металлическими замками; в связи с неисправностью на линии их так и не открыли.

Поселок начинал обычную деловую жизнь. У гастронома разгружалась продуктовая машина; росла стремительная очередь к кассе автостанции; на площади женщины-квартиросдатчицы в ожидании симферопольского автобуса с новыми курортниками щелкали семечки.

Денисов вышел на центральную улицу, милицейский дом был рядом.

Дежурный по отделению на тротуаре перед входом ловил первый солнечный луч — продрог. Увидев Денисова, он обрадовался:

— Почта есть. — Они прошли к столу у входа.

— А что ночь? На дачах тихо?

— Все тихо. И в поселке, и по району тоже.

Телеграмм было несколько, Денисов просмотрел их наскоро, применительно к планшету, связанному с гибелью Волынцева, каким он мысленно его видел.

«…Ширяева наталья Кирилловна переводчица член союза писателей проживает с сыном… — Многое Денисов уже знал либо представлял: установочные данные, адрес, характеризующие данные, — материалами на нее не располагаем характеризуется положительно находится творческом отпуске допросить в настоящее время не представляется возможным в связи с выездом».

«…волынцев александр андреевич сорока лет проживал Харьков улица… разведен детей нет член групкома литераторов образованию историк работал по договорам мая по август находился на полевых работах археологической экспедиции тувинской асср…»

«Отсюда тувинский орнамент рукописи, — понял Денисов. — «Тоджа», «Енисей», «Дань, собираемая непритязательным тувинским небожителем…»

Он читал дальше:

«…материалами не располагаем мать пенсионерка длительное время работала администратором гостиниц проживает отдельно…»

«Ну, вот, — подумал Денисов, — система коммунального хозяйства. Это тоже ясно из рукописи… «Детский сад горкомхоза»!»

В помещении было и в самом деле холодно, как в погребе, Денисов быстро продрог.

Хотя телеграммы были из Москвы и подписаны Бахметьевым, было нетрудно догадаться, что они дублировали ответы Харьковского уголовного розыска.

— Холодина. — Дежурный ежился под шинелью, не мог согреться. А за окном уже шли люди в купальниках и шортах, день обещал быть жарким.

— Все? — спросил Денисов у дежурного.

— Все.

Салькова увели. Но Денисов уже знал, что попал в точку, когда спросил:

— Пистолет у тебя? Ты подобрал его на платформе? Рядом с трупом?

— Что ты, Денис! — Под едва заметным белым пушком лицо Салькова слегка побагровело. — Тебе-то уж я бы сказал!

Носильщика допрашивал следователь. Был самый момент снять трубку, набрать номер Лины; она, наверное, все утро ждала звонка — Денисов так и не выбрал времени позвонить.

«Так закрутило с вечера…» — приготовил он первую фразу.

Проверка ночной гостиницы в парке отстоя поездов дальнего следования на Каланчевке, переезды, разговор с Олегом Степановым, видевшим, как носильщик на платформе следил за погибшим; сигнал по аппарату «пассажир-милиция», неудачная поездка с Ниязовым на квартиру Салькова, а потом более успешная в Прокуратуру СССР в поисках свидетельницы, приезжавшей просить за мужа… — не верилось, что все это произошло в считанные часы, а с момента обнаружения трупа на вокзале — всего чуть более суток.

За дверью кабинета послышались голоса — оперативники из группы по борьбе с кражами поднимались к себе: проверка ячеек автоматической камеры хранения ничего не дала — Денисов уже знал об этом, — портфель погибшего найден не был.

Денисов снял трубку.

Первой звонить мужу, который забыл предупредить, что не приедет ночевать, Лина считала унизительным.

За окном снова моросило, как все эти дни. Видимый кусок неба над платформами — от элеватора до крыши центрального здания — с самого утра выглядел грязно-серым, словно в нем не переставая мыли кисти.

«Унылый фон всего этого дня…» — подумал Денисов, набирая номер. С другой стороны, он знал, преступления как раз и раскрывались в такие дни — скучные, невыразительные. Он скользнул взглядом по плану предстоящих на день мероприятий — от встречи с судебным медиком-экспертом до возможного визита к домашней работнице Сазоновых.

— Ти-ти-ти… — Номер Лины был занят.

«Звоните мне?» — Денисов положил трубку. В ту же секунду раздался звонок.

— Там этот носильщик, Сальков. Он на допросе у Королевского… — Звонил Бахметьев. Приказание носило характер просьбы. — Лучше, если сам доведешь с ним разговор до конца. У Королевского не пошло.

— Сейчас?

— Да, я сказал, чтобы его привели. Пока пистолет не уплыл. Потом снова передашь следователю. — Бахметьев положил трубку.

Носильщик уже входил в кабинет, его сопровождал Ниязов.

— Привет. — Сальков протянул руку, он проверял свое процессуальное положение: сотрудники милиции не обменивались рукопожатиями с задержанными, лишь со свидетелями.

— Привет. — Ладонь Салькова оказалась вялой, почти не напряглась в пожатии, да это и неважно было: встреча с Денисовым его не порадовала.

— Я не нужен? — Младший инспектор пошел к двери.

Денисов набрал номер в надежде, что он снова окажется занятым. Трубку сняла Лина:

— Я слушаю.

— Так неудачно получилось вчера. Да и утро кувырком. Ты извини. Как дела?

— Знаешь сам.

— А все-таки?

— Ты не один? — Она тонко чувствовала его. Даже по телефону.

— Был, пока набирал номер.

— Спешишь?

— Работы много.

— Занят — не звони! — Разговор получился тягостным для обоих.

Носильщик обо всем догадался, смотрел понимающе.

— Как Наташа? — Был один только способ призвать Лину к порядку.

— Тебя это волнует? Когда брала из сада, сказали: «Из носа шла кровь после обеда…» Второй раз! Сейчас и в начале лета. А мы врачу показывали?

— Может, перегрелась?

— Ну, Денисов, ты даешь! — На том конце провода Лина тоже была не одна, разыгрывала маленький спектакль. — «Перегрелась!» На улице холодина, того и гляди снег выпадет!

— Не понимают! — посочувствовал Сальков, когда Денисов положил трубку. — Моя Татьянка точно такая. Все они.

— В какой момент ты обратил внимание на погибшего? — спросил Денисов, становясь другим. Ни Лины, ни Наташи в этой его жизни не существовало. — Видел с вечера? В залах?

— Только на платформе. — Сальков тоже сразу подобрался, был начеку.

— При отправлении тамбовского?

— Вернее, когда уже отправился.

— У вагонов?

— С нерабочей стороны.

— На том месте, где его потом обнаружили?

— Да, примерно.

— Когда ты его увидел… Что он в это время делал?

— Просто стоял, смотрел.

— Куда?

— Можно сказать — «никуда»… — Сальков подумал. — Стоял так, что ни пройти, ни проехать. — Раньше носильщик об этом не говорил.

— Один?

— Да.

— Окликнул его?

— Сказал: дай место, мол. Он как стоял, так и остался стоять.

— Как же?

— Посторонил, — носильщик показал жестом, — тачку провел по краю.

— Дальше.

— Поставил тележку, пошел за проволокой.

— Электропоезд на шестом пути еще был?

— Был. — Сальков взглянул обеспокоенно, в белесых на красноватом лице глазках невозможно было ничего прочитать.

«Я для него менее удобен, чем следователь прокуратуры, который его не знает, — подумал Денисов, — и мне будет дано другое объяснение…»

Он не ошибся.

— Денис, — носильщик подчеркнуто-тягостно вздохнул. — Скажу, как было. Я проходил на посадке — пассажир этот стоял. Я на него внимание обратил: он был как пьяный или оглушенный.

«Женщина из прокуратуры тоже видела его, закрывшим глаза рукой…» — подумал Денисов.

Сальков искусно сплел правду и вымысел:

— Поставил тачку, пошел искать проволоку. А сам за ним слежу. Поезд ушел, а он, как стоял на платформе один, так и остался стоять. У элеватора меня парень окликнул, попросил закурить. Так все и было. Когда сцепку почтовых потянули, я потерял его из вида. И выстрела не слышал. Увидел только — лежит. Я к нему. Думал, пьяненький…

— Дальше.

— А что дальше? Вижу с ним рядом… пугач. Пугач не пугач. Зажигалка? Я ведь тогда еще не знал, что с мужиком. Подобрал игрушку эту и пошел. — В белесых глазах Салькова на секунду вспыхнул торжествующий огонек, но носильщик тут же его погасил. — Тут вижу: Ниязов! Я к нему.

— Пистолет у тебя?

— Сейчас дойду до этого…

Утро Сальков провел небесполезно для себя — Денисов сразу понял: ездил не в сауну — советовался с кем-то опытным.

— …Ниязову я про игрушку эту ничего не сказал. А потом иду, думаю: «Зачем взял?! Из-за чепухи может неприятность выйти!» Мне бы вернуться, отдать оперуполномоченному. А я… Короче, подошел к мусоросборнику, бросил в контейнер, и делу конец… — Носильщик вздохнул. Он был из тех, кто быстро, по пустяку начинал волноваться и так же быстро успокаивался.

— Да и так рассуждать… — Салькову было мало того, чтобы история выглядела правдоподобной, он хотел, чтобы Денисов в нее поверил. — Зачем мне пистолет? Откуда я знаю, где его достали? Кого из него уложили? Это ведь все на меня повесят! В жизни не возьму.

Как говорили на вокзале, он пытался повесить Денисову лапшу на уши. Закон ни в одном случае не делал человека ответственным за преступление, которое он не совершал. Сальков это отлично знал.

«Оружие становится дефицитом, — подумал Денисов. — Есть люди, готовые из-за него на преступление. Сальков думал заработать большие деньги…» Человек, звонивший с перрона, не обманул: рядом с трупом был пистолет, и Сальков его взял.

— В какой именно из мусоросборников ты его выбросил? — спросил Денисов.

— У багажника. Бросил и думать забыл… Как считаешь, будет мне за это что-нибудь?

Сотрудники охраны метро, передавшие ориентировку, ждали внизу, на платформе: капитан в милицейской форме и оперуполномоченный — спортивного вида, в кроссовках, в двухцветной импортной куртке.

На скамье, окольцевавшей широкую, в мраморных плитах колонну, стояла матерчатая сумка. Выцветшие рисунки ее копировали Периодическую таблицу.

— Так все и было, когда мы приехали, — объяснил капитан. Оперуполномоченный охраны метро констатировал:

— Повезло вам с оружием. В чьи руки оно могло попасть и что с ним могли натворить…

— Кто обнаружил? — спросил Денисов у капитана.

— Дежурная по станции. Вот она идет.

В красном форменном котелке женщина поздоровалась.

— Пассажиры уехали, а сумка стоит! Чувствую: не то…

— По-вашему, сумка долго простояла?

— Минуты три. Максимум четыре. — Женщина выглядела решительной. — Предыдущий поезд отправлялся — ее еще не было.

— Пассажиры стояли у этой скамьи?

— Кто-то был. — Она зажмурилась, мысленно восстанавливая картину. — Не помню.

Денисов подумал:

«Человек, оставивший сумку, может, и сейчас на платформе…» Всегда становилось слегка не по себе, когда оказывалось, что преступник, которого ты разыскиваешь, и ты почти в одно и то же время находились в одном помещении, на одной улице, могли встретиться глазами, случайно коснуться одежды другого.

— Вызвала уборщицу, чтобы вместе посмотреть. Чтоб без претензий. Стали смотреть. Газеты. А в них это… — Она не назвала предмет ни пистолетом, ни оружием.

Подошедшая к разговору старуха в черном халате вздохнула:

— Ну, молодежь! — Она тоже ничего не видела, привычно грешила на молодых.

— Содержимое мы описали коротко. — Милицейский капитан спешил. — Следователю все равно осматривать…

— Старые газеты эксперт пусть проверит, — посоветовал оперуполномоченный, — может, следы пальцев!

— Не нужны? — за себя и уборщицу спросила дежурная. Из туннеля донесся грохот очередного поезда.

— Нет. — Денисов отпустил обеих.

Эскалатором поднялись в вестибюль. Сумку нес капитан, она еще числилась за отделом охраны. В комнате милиции капитан по списку передал Денисову содержимое:

— Газеты «Вечерняя Москва» от 26 и 30 августа, газета «Гудок» от 13 июля, «Водный транспорт» от 11 августа. Пистолет иномарки «пума» — один, магазин — один.

— Отпечатки пальцев смотрели?

— Все блестит. Вытерто. Симпатичная игрушка.

Денисов не поддержал.

«Сколько жизней она унесла? Сколько из нее стреляли? В кого?» Даже при поверхностном взгляде бросались в глаза незатейливость и целесообразная простота конструкции, в первозданном виде сохранившаяся только, может, еще в крысоловке.

Он проверил марку: «пума»…

У Салькова был острый глаз — пистолет действительно оказался одним из опознанных им и к тому же испанского производства — вороненый, с прицельной прорезью, со множеством разбежавшихся по кожуху-затвору мелких латинских букв. Денисов разобрал еще три слова: «Fabrigue», очевидно, «фабрика», «d'Armes» — «армия?» — и «Guerre», «Военное?» «Война?» — Пистолет мало походил на стартовый, тем более на зажигалку. Денисов взвесил его на руке. — «Граммов девятьсот. Примерно 15x15 сантиметров…»

— Магазин пуст… — Получив расписку, капитан сразу распрощался, оперуполномоченный вышел его проводить.

Денисов набрал номер дежурного.

— Пистолет у меня. Действительно «пума». Пусть эксперт никуда не уезжает. Начальник у себя?

— Только вернулся из управления, с Лесонарядской. — Управление размещалось в двух зданиях, в разных местах. Постоянно приходилось уточнять: «с Лесонарядской» — означало «от руководства» с вытекающими из этого последствиями.

— Что-нибудь произошло?

— Новости у нас. — Дежурный был доволен: все успехи, что выпадали на период смены («Вот и «пума» тоже…»), шли в актив руководимой им дежурной части. Впрочем, и неудачи — бывал ли дежурный виноват или нет — также списывались на него. — Портфель доставили!

— Погибшего?

— Да. Водитель «аннушки», — имелся в виду трамвай, делавший круг недалеко от вокзала, — подобрал, сдал на склад. Кто-то забыл или бросил.

— На кругу?

— У забора, рядом со стройкой.

— В ту же ночь?

— Подобрал? Да. Но значительно позже. Отвез в трамвайное депо, оставил. А сегодня пришел с выходного, сдал. Нам позвонили.

— «Все востает на круги своя…» — Королевский привел цитату не точно, но многовековая мудрость от этого не пострадала. — Вот и пистолет возвратился.

Следователь что-то писал в кабинете Бахметьева, начальника отдела не было.

Портфель лежал тут же, на приставном столике, изношенный и старый, каким Денисов себе его и представлял, однако ветхость и обветшалость имеют тысячи лиц, и портфель был иным, чем ему рисовался. Ручка — никто из свидетелей об этом не говорил — была обернута изоляционной лентой, латунные замки выглядели бурыми от времени и осадков. Рядом, на газете, лежала неновая в крупную клетку сорочка, несколько шариковых ручек, два соединенных на брелоке ключа.

Денисов потрогал сорочку — она была влажной.

— Обнаружена не в портфеле?

— Рядом. Портфель, похоже, перевернули и вытряхнули содержимое. Всей душой надеюсь, что это сделали там же, у забора.

— Наши пошли туда?

— Кравцов, Ниязов. Человек пять. Скоро должны вернуться.

— Можно? — Денисов открыл портфель.

Внутренняя подкладка была чистой, хотя и изрядно подпорченной. Денисов попытался определить этимологию пятен, почти все были явно чернильного происхождения.

— Стерженьки с пастой нам вряд ли поведают о многом. — Следователь снял колпачок с одной из ручек, провел шариком по газете. Шарик оказался зеленым. — Такие продаются везде, в том числе и у нас на вокзале.

— Зеленый. — Денисов кивнул на стержень. — Возможно, этим он написал для Захаровой телефон Сазоновых…

— И в самом деле.

Денисов подумал о погибшем:

«Много писал, а что сделал с написанным? Отослал? Выкинул? Может, тоже находилось в портфеле?»

Королевский отодвинул протокол, поднялся, сделал несколько шагов вокруг стола:

— Когда подбросили пистолет, Сальков находился у нас. У него алиби. Мне бы очень не хотелось, чтобы он снова, как в истории с почтовиками-грабителями, вышел сухим из воды…

— Это бригадир. Роман… — Денисов тоже поднялся.

— Скорее всего оружие было уже продано, и Роман дал задний ход… — Следователь осторожно прикоснулся к пистолету. — И все равно: если бы на рукоятке остались следы пальцев Салькова, носильщик мог сказать, что они от того времени, когда он бросил оружие в мусоросборник. Ничего не докажем. А коль скоро они удалены, он опять ни при чем: это мог сделать тот, кто подбросил «пуму»…

«Следы на газетах, — подумал Денисов, — они-то обязательно принадлежат тому, у кого находился пистолет».

Все три газеты — «Вечерняя Москва», «Гудок» и «Водный транспорт» — лежали теперь упакованные отдельно: ими надлежало заняться эксперту.

«Кто покупает одновременно и «Водный транспорт», и «Гудок»?… — подумал Денисов. — С одной стороны, моряк, с другой — железнодорожник. Чаще не моряк и не транспортник, а тот, кому долго ехать в электричке, кто проходит мимо киоска «Союзпечати»… — Денисов часто видел их на платформе в Видном, набирающих с десяток газет. — Возможно, Роман. Он как раз ездит на работу из Подольска…»

— Сначала пистолет возвратился, — подытожил Королевский, садясь, — потом и портфель.

Денисов взглянул на часы:

— Пока их нет, спущусь в дежурку. Взгляну на ориентировки.

Сводки по городу редко содержали ответы на то, что тебя интересовало в данную минуту. Но, как все оперативники, Денисов допускал такую возможность, при каждом удобном случае просматривал свежие ориентировки управления МУРа.

Бумаги, прибывшие за день, не составляли исключения — все в них адресовалось другим. Пользуясь затишьем, райуправления дублировали ориентировки о нераскрытых тяжких прошлых лет:

«Убийство пожилых супругов в Чертанове…»

«Наезд…»

«…на месте возгорания снова «залипшая» кнопка звонка Арзамасского завода, изготовленная с нарушением ГОСТа…»

Денисов просматривал телексы, когда в коридоре раздались голоса. Кравцов и Ниязов еще с двумя оперативными уполномоченными прошли наверх. Под мышкой у Кравцова виднелся завернутый в газету сверток.

Денисов догнал их у кабинета Бахметьева, они вошли все вместе. Начальник был у себя.

— Подожди, — сказал он Кравцову, намеревавшемуся развязать сверток. Нажал на тумблер прямой связи с дежурным. — Эксперта ко мне. На вокзале? Объяви по радио. Мы подождем.

— Документы!

— Сейчас… — Мужчина был массивнее и выше его ростом, несколько секунд, тяжело дыша, приходил в себя. Его мучила одышка. — Минуту… Один момент!

Он неожиданно рывком подобрал колено к лицу и с поворотом стопы сильно выбросил ногу в сторону. Ботинок просквозил в нескольких миллиметрах от денисовского подбородка.

Здесь не шутили.

Второй прием провести не удалось. Денисов ударил его в живот, под солнечное сплетение. Рука пошла рычагом, закрепленная в плечевом и локтевом суставах, Денисову удалось вложить в нее весь вес.

Отскочив, он выхватил пистолет.

— Сюда, к дереву! Быстро! Иначе буду стрелять! Патрон в патроннике!

Это было пресловутое дерево с объявлениями, служившее источником всевозможной курортной информации.

— Руки на дерево!

Задержанный положил руки на особо толстую стволину.

— Ноги как можно дальше! Еще!

Каратист отступил на полшага.

— Еще дальше!

Денисов заставил задержанного вытянуться по диагонали, переложил пистолет в левую руку, нагнулся, правой провел по его одежде. В куртке лежали сигареты и спички. Денисов не стал их брать.

Поза каратиста не позволяла оказать сопротивления — отними он на секунду руку от опоры, оказался бы сразу на земле. Кроме того, Денисов в любую минуту мог еще дальше ногой сдвинуть его ступни. Результат был бы тот же.

Подумав, оперуполномоченный решил еще больше обезопасить себя:

— Спокойно! — Он расстегнул на задержанном ремень, напрочь выдернул его из шлевок.

Каратист сгруппировался, ждал, когда Денисов предложит ему выпрямиться.

Позволь это Денисов — неизвестно, как бы развивались дальше события.

Денисов сорвал еще на поясе брюк задержанного единственную пуговицу. Брюки ослабли.

— Встань нормально!

Задержанный вернулся в вертикальное положение. До дежурки он принужден был поддерживать руками штаны, чтобы не свалились.

«Подонок! Мог сделать меня инвалидом… — зло подумал Денисов. Он держал пистолет в левой руке, правая была свободна. — Врезать бы тебе, да положение не позволяет!»

— Фамилия! Имя-отчество! Быстро!

— Рогов Вячеслав Николаевич…

Денисову показалось, что он видел его раньше. Голос определенно был знаком.

— Прописан в Планерском?

— В Донецке.

«Ясно. Ездит из Москвы с нашего вокзала!..»

Центральная улица была пустой. В ночное время на трассе Феодосия — Судак движение замирало.

Мимо спящих на скамьях у автостанции туристов, мимо их огромных рюкзаков Денисов повел задержанного вверх по улице к поселковому отделению.

Было тихо. У перекрестка какой-то человек подошел к ящику с мусором, поставил бутылку из-под шампанского.

— Спички найдутся? — сбоку, с аллеи, ведущей к музею планеризма, вынырнула женщина.

Денисов достал спички, она прикурила.

Рогов все это время смотрел куда-то в сторону, Денисов был настороже, не спускал с него глаз.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Денисов спрятал коробок. — Дорогу найдете?

— Да. Здесь близко.

В дежурке никого, кроме дежурного и старшины — командира строевого отделения, — не было.

Увидев доставленного московским оперуполномоченным, дежурный отчего-то сразу насторожился.

— Документы есть? — Опрос он повел нервно.

— Да нет…

Рогов, наоборот, приободрился.

— Откуда прибыли?

Чтобы успокоить дежурного, Денисов предпочел не вмешиваться.

Рогов повторил то же, что и Денисову:

— Я из Донецка.

— Точный адрес…

Он назвал улицу, дом.

Теперь Денисов смог лучше его рассмотреть.

«…33–35 лет, 188 сантиметров, не менее 100–110 килограммов. Лицо обрюзгшее, утолщенное книзу… — Ему снова показалось, что он где-то видел его раньше. — Рыхлый, нездоровый цвет кожи. Широкий таз, сильные, накачанные ноги, — как выразилась горничная Дома творчества. В последнем он едва не убедился на себе. — Очки в металлической оправе. Куртка из плащевой ткани…»

— Работаю в районном совете добровольного спортивного общества «Наука»…

Он успел прийти в себя, держался с дежурным мягко, хотя и чуть снисходительно.

— Может, вы меня все-таки отпустите, дежурный? Утром я приду.

— Позже решим. С какой целью вы приехали в Планер-ское? Давно?

— Несколько дней назад. Я в отпуске. Это ведь не возбраняется, правда?

— Откуда идете?

— Гулял! Товарищ ваш… — Он, не глядя, показал на Денисова. — Подошел… Вокруг ночь! Я принял его за другого. Вы извините… — Он развернулся к Денисову, снова, не глядя на него, пожал плечами. — Здесь простое недоразумение…

— Не могу я вас отпустить, — продолжал нервничать дежурный. — Местность паспортизована… Вы без документов…

— В Донецке у вас есть телефон? — спросил Денисов. — Можно было бы позвонить домой…

Рогов сделал вид, что раздумывает.

— Да нет! Не хотелось бы их тревожить…

— До утра придется побыть у нас. — Дежурный развел руками.

Рогов сказал мягко:

— Что ж! Недолго осталось! И все-таки это безобразие, я считаю. А вам не кажется? Что у вас против меня?

«Безусловно, нам приходилось разговаривать. Но где? Неужели на вокзале?» — снова подумал Денисов.

Он подошел к телефону, попробовал заказать Донецк.

— Кто будет говорить? — спросила телефонистка.

— Денисов.

Услышав фамилию, Рогов бросил быстрый взгляд в его сторону.

«Конечно же! Он знает мою фамилию…»

— Связь через час, — предупредила телефонистка. — Техническое окно на линии…

— А как Москву?

— Я же сказала: «техническое окно»!..

Денисов перешел в кабинет начальника милиции. Набрал номер. Лымарь поднял трубку быстро — привык к ночным звонкам.

— …Трудно что-нибудь доказать… — Лымарь внимательно выслушал. — Если бы какой-нибудь вещдок… Как бы не пришлось извиняться да отписываться!

Денисов пропустил реплику.

— Я думаю, он и в этот раз, как и в мае, приехал в Планерское на машине. Ключи, видно, успел выбросить…

— Если б найти машину!

— С этим просто. Она рядом с автокемпингом, у дороги. «Жигуль» 18–17. Надо быстро проверить.

— Я сам займусь.

— Сейчас главное — уцепиться! Машина вся грязная. Где-то под Мелитополем был ливень. Не следил ли он за покупателем, когда тот вез деньги вдове?

Компания, приехавшая вместе со старшим оперуполномоченным Пашениным — Веда, ее муж, йог — Зубарев, Ширяева, Мацей, — сразу же заняла его кабинет, лишила телефона, а самого Пашенина выселила в комнатенку, именуемую «лабораторией». Один из сотрудников уже занимался там «фотоделом» — тиражировал изображения задержанного.

— На даче перерезан телефон… — объявила дежурному Веда. — Сусанна, бедняжечка, всю ночь пыталась дозвониться — не смогла…

В поселке было по-прежнему темно, тихо. В милиции царило возбуждение. Ширяева несколько раз принималась плакать, ее успокаивали. Говорили все разом. Пашенин снова комплексовал: появление большого числа представителей творческой интеллигенции его нервировало.

Веда выступала громче и увереннее всех, именно она — не старший опер — сообщила дежурному последние вести с места происшествия:

— Приехала опергруппа из Судака. С розыскной собакой. Джемом. Сейчас все там. И начальник милиции, и Сусанна. Все на даче.

— Вы подходили к окну со стороны сада? — поинтересовался дежурный. — Окно не разбито?

— Окно цело. Нам показали. Под окном брошен длинный крюк…

— Пожарный багор, — подсказал Георгий. Муж.

— Они пытались его просунуть в форточку, сбросить крючок с внутренней двери. Что-то спугнуло…

Потом вся компания по очереди ходила во двор — «мыть руки». Все та же Веда, проходя, случайно в кабинете участкового заметила Рогова. Он ее тоже заметил.

— Привет, Слава!

— Привет, ребята! — Рогов писал объяснение. На секунду он замер, держа авторучку над форменным бланком.

— Ты тоже здесь? — удивилась она.

— И я, Ведочка, — Рогов криво улыбнулся, но голос его не дрогнул, звучал все так же мягко, ласково.

«Этот будет бороться за жизнь до конца…» — подумал Денисов.

— Давно приехал? — спросила она, все еще ничего не понимая.

— Давно. Очень давно, Ведочка.

Участковый, сидевший напротив, встал, чтобы закрыть дверь.

— Надолго? — еще спросила она.

— Очень надолго. Думаю, на всю жизнь. — Денисов поймал на себе испытующий взгляд.

Веда, к счастью, ничего не поняла или не захотела понять.

— Знаете его? — поинтересовался Пашенин.

— Славу? А как же! Он нам новую дорогу показал в Старый Крым. — Георгий при этих словах заметно помрачнел, но она успокоила его. — Он ухаживал за дочерью… — Веда назвала фамилию довольно известного писателя. — Потом куда-то исчез…

— За окном дачи, где решетка… — спросил дежурный, когда они снова вернулись в кабинет старшего опера. — Там кабинет? — Он готовится отвечать на звонки, которые вот-вот должны были последовать — из Симферополя, Киева, может, даже Москвы.

— Спальня. И казна! Сусанна держит там свои побрякушки…

— В шкафу?

— В металлическом ящике. — Ширяева вытерла глаза платком, вступила в разговор. — Ключ от него всегда при ней. Она бы его ни за что не отдала! Я ее знаю. Представляете, что могло быть!

Денисов ловил на себе взгляды Веды, ее мужа. После происшедшего они выражали только отчуждение и опасливую осторожность.

«Известный синдром. — Денисов отвернулся. — Люди, боящиеся крыс, переносят свой страх и на крысоловку тоже…»

— Я могу засвидетельствовать: Сусанна — женщина очень мужественная! — важно заметил Мацей.

Увидев Денисова в отделении, он с секунду колебался: должен ли он делать вид, что никогда не видел его прежде? Они поздоровались.

— Я, между прочим, сразу догадался, кто вы, — с ходу придумал Мацей. Легенде этой было суждено потом долго гулять по дому творчества «Коктебель».

— Не сомневаюсь.

— МУР?

— Транспортная милиция, Московское управление.

— Длинная у вас рука, однако…

Денисов поймал удивленный взгляд Ширяевой; пришло ли ей в голову, что его приезд в Коктебель связан с нею? С гибелью Волынцева? С их взаимоотношениями?

Что-то удерживало его еще в кабинете Пашенина. Люди, о которых он читал в эссе? Их манера общения?

— В доме, должно быть, были и другие ценности? — допытывался дежурный.

— Может, им было известно о колье? — Ширяева словно кого-то или чего-то ждала — оглядывалась на дверь. — Сусанна купила его, когда мы жили в Париже, на Рю де Риволи. В доме еще коллекция греческих икон. Марки Николая…

— Родственника?

— Да, он вот-вот появится. Следователь сказал, чтобы все, кто вечером приходил на дачу, собрались в отделении милиции. Нас допросят… — Она что-то чувствовала — снова оглянулась.

— Денисов — междугородная… — крикнули из коридора.

Он вернулся в кабинет Лымаря.

У телефона был Бахметьев.

— Ну как? — Бахметьев сплоховал только в первой фразе. Может, оттого, что соединение произошло неожиданно.

— Нормально. Вы из дежурки?

— Да. Сюда уже позвонили из Донецка. Я в курсе убийства Смааль.

— Что Донецк?

— Рогов короткое время, пока не определился, обучался на курсах подготовки начальников почтовых вагонов…

С этой минуты Бахметьев повел разговор твердо. Знание известных Денисову обстоятельств дела как бы уравнивало их.

— У нас на вокзале?

— Да.

«Я мог встречать Рогова на парке прибытия…» — подумал Денисов.

— Понятно поэтому, отчего он решился выбрать местом преступления нашу станцию — он ее отлично знает! С «пумой» тоже все ясно… — Бахметьев говорил, как об известном с самого начала.

«У победы сто отцов…» — заметил классик.

— …В костюме Волынцева оружие лежать не могло. Единственный незашитый карман — узок, пистолет не входит…

Связь неожиданно ухудшилась, голос Бахметьева стал едва слышен.

— …Он выстрелил в момент, когда маневровый закрыл платформу, а хлопок выстрела был едва слышен за стуком колес… Что-то на линии!..

Голос Бахметьева исчез вовсе. Денисов мысленно продолжил:

«…Рогов оставил пистолет на платформе, взял документы и вещи, чтобы личность убитого как можно дольше не могла быть установлена, вошел в стоящий на путях пустой сцеп. Оттуда он видел Салькова, похитившего «пуму» и тем нарушившего желаемый им планшет места происшествия. Сообщив милиции про носильщика и пистолет, он вылетел в Коктебель. Путь к следующему преступлению был открыт…»

— Алло, Москва…

«А до этого Рогов через жену приобрел билеты до Старого Оскола и обратно, а сам заезжал в Харьков к Волынцеву…» Денисов с десяток раз мысленно прошел путь, по которому Бахметьев только пускался в свое недолгое странствие. Но Бахметьев по своей милицейской биографии был обэхээсник и следователь, а он, Денисов, был розыскником.

«…В Харькове Рогов ничего не успел, так как Волынцев, едва прилетев из Тувы, в тот же день мчится в Москву. Рогов едет вместе с Волынцевым в Москву. По-видимому, кто-то, Окунев или Сазонов, действительно родственники его жены. Он знает о них и по телефону пристраивает Волынцева на квартиру. Там тот живет, пока Рогов не совершает убийство, инсценировав его как самоубийство…»

Разговор со столицей окончательно прервался.

— Положите трубочку… — посоветовала телефонистка. Денисов так и сделал. Молча ждал.

В милицейском доме все было привычно — мебель, фотография дочки Лымаря на столе под стеклом. Денисов мог перечислить, что находится у Лымаря в запертом металлическом сейфе, в столе, какую одежду он держит в шкафу на случай приезда начальства. В мрачноватом этом кабинете все было, как в том — родном — с колонной, поддерживавшей арочный свод, со стрельчатыми окнами, выходящими на перрон.

Связь с Москвой отсутствовала.

Подумав, Денисов достал рукопись.

«Отчий дом! Здесь ты всегда желанен. Ты еще и брат, и ребенок. Тебе лучший кусок! Ты один из пальцев на руке. Здесь спасут, не предадут, не бросят! Обмоют после смерти. Здесь не покинут, когда прозвучит команда: «Дети и женщины садятся в шлюпки в первую очередь…»

«Если я вернусь к Отчему дому, я не забуду, как страдал сам, не сделаю другого несчастливым!»

И дальше:

«…обмануть глядящие с надеждой глаза, дрожащие губы, слышать несвойственное, бодрое: «Никуда тебя не отпущу!» Когда строишь на песке, рано или поздно все равно приходится об этом жалеть…»

«Я уходил бесповоротно, навсегда. К идеалу далеких лет. Длинная белая нить пристала к моей одежде. Я снял ее, она поплыла по ветру. Что-то заставило меня оглянуться: нить плыла еще несколько секунд. Отчий дом отделялся от меня, оставаясь вдали».

Снова прозвенела междугородная.

— Алло! — сказал Бахметьев. — А это вот и для тебя новость!.. С «пумы»-то они следы удалили! А на газетах, в которые завернули пистолет перед тем как подбросить его в метро, остались их отпечатки! Пальцы бригадира — Романа!..

Денисов не удивился. Дактилоскопия и вообще криминалистические науки, родившиеся как инструмент для раскрытия преступлений, обязательно подводили тех, кто пытался воспользоваться ими для правонарушений.

— Ширяева там, в Коктебеле? — спросил Бахметьев.

— Да. Хотели что-то уточнить?

— Я жду звонка Королевского. Думаю, он решит лететь в Планерское.

Бахметьев вернулся к тому, на чем его прервали:

— Чем ты объясняешь стремительные перемещения Волынцева? — Погибший так и не стал для Бахметьева Ланцем.

— Кое-что я предполагаю. — Денисов был готов к вопросу. — Пусть Королевский в Харькове свяжется с телеграфом. А лучше позвонит соседям Волынцева, у них есть телефон. Должна существовать срочная телеграмма, которая пришла накануне возвращения Волынцева в Харьков…

— Не понял!

Дверь в кабинет открылась, вошли незнакомые сотрудники — майор и еще двое в гражданском. Оперативная группа вернулась с места происшествия. Пора было заканчивать разговор.

Бахметьев это почувствовал, спросил все же:

— Что насчет телеграммы?

— Из-за нее Ланц и торопился в Москву. Чтобы попасть к тамбовскому поезду. Алло! В этой истории есть еще женщина. Он с ней встречался до знакомства с Анастасией. В ту ночь она, видимо, уезжала с нашего вокзала.

— Не понял!

— Он спешил в Москву, чтобы проститься. Может, искал сочувствия и понимания!

— Ну, ладно. Оставляю это на твоей совести. Потом разберемся! Все!

— Мне вылетать? Остаться?

— Решим. В течение получаса я позвоню.

С прибытием опергруппы, осматривавшей дачу Роша, отделение наполнилось сотрудниками милиции. Теперь оно напоминало штаб накануне начала массированного наступления. Звонили по всем телефонам сразу. В район и область хлынула оперативная информация. Одновременно всюду в помещении срочно наводили чистоту и порядок. Не исключался приезд высшего областного начальства.

— Звонок с дверей изъяли? — спросил Денисов у старшего следственно-оперативной группы.

— На даче Роша? — Следователь оказался молоденький, с гонорком. Не приходилось сомневаться в том, что это его первое крупное дело. — Нет! Почему вы спрашиваете?

— Если он арзамасский, выпущенный с нарушением действующего ГОСТа, — предупредил Денисов, — то мог быть установлен не случайно. После затяжного звонка кнопка «залипает», накаляется сердечник внутри, воспламеняется лаковая катушка. — Он помнил предупреждение сводок-ориентировок МУРа, даже если проглядывал их второпях, руководствуясь интересами своей — вокзальной — конторы.

— Не задумал ли он сжечь дачу, чтобы не оставить следов? — Следователь нашел глазами Лымаря. — Товарищ майор! Мы недосмотрели. Поезжайте. Аккуратно снимите. Составьте протокол. Возьмите с собой Пашенина. Срочно!

Лымарь кивнул:

— Сейчас. — Он взглянул на Денисова. — Остаешься?

— Еще не знаю.

Несколько секунд, пока они простились накоротке, показались следователю вечностью:

— Прямо сейчас поезжайте! Берите машину!

— Пока, — старший опер Пашенин тоже подошел. — Вдруг не увидимся! Приезжай!

Лымарь и Пашенин уехали. В ожидании звонка Денисов потолкался по кабинетам. Потекли удивительно неспешные минуты. Ненадолго он стал знаменитостью, на него поглядывали с любопытством. В том числе Веда и ее друзья; их всех допросили, кроме Георгия и Мацея. Компания ждала обоих, чтобы идти вместе.

— Вот! Правда, не особенно качественная… — дежурный подал Денисову фотографию Рогова, — но тем не менее!..

На снимке Рогов выглядел одутловатым, с болезненно-рыхлым лицом, в траурной черной рамке — следе неровно расположенного при печатании негатива.

— Отправили?

— Да, с нарочным, на телеграф. Для Донецка и в Москву.

Мацей подошел тоже — ему хотелось загладить холодность, с которой он первоначально встретил Денисова в отделении.

Он не знал Рогова, внимательно разглядывал фотографии:

— Такой молодой… — Черная рамка ввела его в заблуждение. — Между прочим, с нами человек, который кое-что в этом понимает, может помочь. Никита!

Зубарев — высокий блондин, йог и экстрасенс, по терминологии Денисова, — положил фотографию на стол, принялся пристально вглядываться. От напряжения на висках у него выступили бисеринки пота, потом Зубарев поднял ладони, медленно покружил ими, не касаясь бумаги.

«Самый невзрачный, казавшийся наиболее простым и понятным, — Денисов вспомнил эссе, — а на самом деле философ, знаток древней «кабалы». — Это о нем!» Он пожалел, что не нашел незнакомое слово в большом энциклопедическом справочнике.

Зубарев подвел итог:

— Сердечная недостаточность. И почки не в порядке. Все вместе. Но в первую очередь сердечная недостаточность. Она и была причиной смерти… — Он убрал руки.

Его тоже ввело в заблуждение траурное обрамление.

— Спасибо. — Денисов ни о чем не обмолвился.

Веда вздохнула у окна:

— Не надо про смерть!

В это время в кабинете Лымаря снова раздался пронзительный звонок междугородной, Денисов извинился.

— Думаю, это мне!

И ошибся.

Звонил Киев — дежурный по министерству требовал список опергруппы, выезжавшей на место преступления. Майор из райотдела перечислил всех — Денисов, как находившийся в это время в кабинете, естественно, упомянут не был. Затем майор скромно выслушал поздравления.

«У победы сто отцов…» Денисов пожал плечами. С задержанием преступника всегда заканчивается некий присущий поединку интим, что ли? Чувство единоборства.

Следом за дежурным сразу позвонил Бахметьев.

— Можешь вылетать. К вечеру в Коктебеле будет Королевский. Все сделает сам.

— В Харькове нашлось что-нибудь? — Денисов намеренно не спросил про телеграмму для Ланца, и Бахметьев тоже ничего о ней сказал. Видимо, пока не было ничего известно.

— Разыскали свидетеля. Он видел в Харькове Волынцева вместе с Роговым. Донецк передал им его фотографию. Приедешь — узнаешь подробности.

— По нашей фотографии? Из Планерского?

— По донецкой. Изъяли у него дома.

— Значит, жена Рогова в курсе?

— Идет обыск. Все, пожалуй. Не задерживайся.

Денисов не успел отойти, как его снова вызвали. На этот раз на проводе оказался Донецк. У телефона был один из оперативных уполномоченных, с которыми Денисов разговаривал ночью, — Шулятников.

— Алло, Денисов! Слышно? С нас приходится!..

«Раскрыто»… — понял Денисов.

— У нас была свидетельница — видела, как преступник садился в машину. Твердо опознала Рогова по фотографии, по комплекции тоже подходит…

— Не пойму, как, совершив такое преступление в ноябре, он через полгода решился на новое…

— У Смааль он почти ничего не взял. Ценности лежали в настольной лампе. Потерпевшая словно предчувствовала — попросила зятя спрятать драгоценности, чтобы она и сама не знала, где. Собиралась выезжать за пределы…

— Догадываюсь, чем это для нее обернулось…

— Вот именно. Особая жестокость. Всюду кровь. Всю ночь вместе с ним искала свои кольца по всей квартире… — Он помолчал. — Вашей вдове в Коктебеле сильно повезло.

— Кстати. Как фамилия жены Рогова? Сазонова? Окунева?

— Окунева. А что?

— Это для следователя.

— Ты остаешься? Я, наверное, тоже лечу со следователем в Коктебель…

— Нет! Уже поехал… Минуту — и ты бы меня не застал…