Я долго не решался взяться за тему, связанную с Великой Отечественной войной, так как считал, что не имею на это право, поскольку сам не воевал. Ведь писать о войне это значит брать на себя большую ответственность. Читатель сразу почувствует фальшь, если автор не сумеет правдиво передать на бумаге весь ужас и трагизм такого страшного явления, как война. Очень непросто показать и психологию человека на войне, тем более если автор сам не испытал чего-то подобного.

Но так вышло, что в июне 2015 года мне довелось побывать в Сирийской Арабской Республике, где уже пятый год шла война. Наша делегация от Союза писателей России, состоявшая из четырёх человек, пробыла там неделю. И хотя мы не участвовали в боевых действиях и не попадали под обстрелы, всё же, так или иначе, ощущали близкое присутствие войны и видели её ужасные последствия.

После этой поездки я почувствовал, что в какой-то мере готов написать о Великой Отечественной…

Осенью того же года я случайно натолкнулся в Интернете на информацию о подвиге взвода лейтенанта Александра Романовского, совершённом в июле 1943 года на северном фасе Курской дуги. Эта история заинтересовала меня, и я, после долгих сомнений, всё же решился начать работу над книгой, посвящённой этому подвигу. Так возник замысел романа «В пекле Огненной дуги».

Вдохновляли меня на написание два обстоятельства. Во-первых, один из бойцов взвода был уроженцем села Сухосолотино, которое ныне находится в Ивнянском районе Белгородской области. Этот факт имел большое значение на областном уровне, так как белгородцы должны знать о подвиге своего земляка.

Во-вторых, взвод Романовского воевал в составе 70-й армии, которая создавалась из пограничников и войск НКВД. А поскольку на сотрудников Народного комиссариата внутренних дел в последние десятилетия было вылито чрезмерное количество грязи, мне захотелось хоть как-то отбелить их имя и вступиться за тех, кто добросовестно служил в этом ведомстве, ничем не запятнав свою честь. Ведь войска НКВД в годы Великой Отечественной войны тоже героически сражались с немецко-фашистскими захватчиками.

Так, например, в состав гарнизона Брестской крепости входил 132-й отдельный батальон конвойных войск НКВД. На стене подвального помещения кольцевой казармы, которую обороняли бойцы батальона, была оставлена чья-то красноречивая надпись:

Уже в июне-июле 1941 года из личного состава войск НКВД были сформированы и отправлены на фронт 15 стрелковых и механизированных дивизий. А в октябре 1942 года, на основании Постановления ГКО СССР № 2411сс, началось формирование Отдельной армии войск НКВД, состоящей из шести стрелковых дивизий. Директивой Ставки ВГК № 46052 от 5 февраля 1943 года Отдельная армия войск НКВД была переименована в 70-ю армию и влилась в состав Центрального фронта. Она мужественно сражалась на северном фасе Курской дуги. На первом, оборонительном, этапе битвы особенно проявила себя 140-я Сибирская стрелковая дивизия, созданная из внутренних войск. Приняв на себя часть основного удара немецких дивизий, наступавших на Курск с севера, она понесла тяжёлые потери.

Герои моего романа служили в 162-й Среднеазиатской стрелковой дивизии, которую сформировали на базе Казахского и Среднеазиатского пограничных округов. В первые дни Курской битвы дивизия в бой не вступала, находясь во втором эшелоне обороны. Затем, 10–11 июня, она встретила врага на так называемом Ольховатском хребте — на высотах возле села Молотичи. С 15 июля дивизия перешла в наступление в направлении села Самодуровка, где и произошёл тот самый бой, о котором я решил написать…

Немалую помощь в работе над романом оказал мне бывший белгородский спецкор газеты «Граница России», подполковник Пограничной службы ФСБ России в запасе Виктор Юрьевич Летов. Он предоставил воспоминания бывшего красноармейца Памирского пограничного отряда, подполковника в отставке Свавильного А. Д. «Пограничная служба моя», откуда я взял материал для главы «Памирский рубеж». Также Летов познакомил меня с жителем города Щигры Курской области Владимиром Фёдоровичем Королёвым — руководителем военно-патриотического клуба «Пограничник». Королёв сам когда-то служил на границе, а теперь он активно занимается изучением подвигов советских пограничников в годы Великой Отечественной войны.

Владимир Фёдорович общался и переписывался с ветеранами 70-й армии, собирая по крупицам информацию о событиях, связанных с Курской дугой. Вот имена этих людей: полковник Волошин Алексей Прохорович, ветеран 181-й Сталинградской стрелковой дивизии; полковник Михайлов Николай Иванович, ветеран 102-й Дальневосточной стрелковой дивизии; ветеран 175-й Уральской стрелковой дивизии Рычихин Иван Иванович, воевавший в конце войны на Западной Украине с бандеровцами.

Среди ветеранов оказался и известнейший советский инженер-конструктор, создатель первых планетоходов Кемурджиан Александр Леонович, воевавший в той самой 162-й Среднеазиатской стрелковой дивизии. Именно во многом благодаря нему и стал известен подвиг взвода лейтенанта Романовского.

Королёв начал долгий поиск и, в конце концов, смог установить имена и фамилии всех 18-ти бойцов взвода, сражавшихся у села Самодуровка. Оказалось, что каждый из них был посмертно представлен к званию Героя Советского Союза, но вместо этого все были удостоены Ордена Отечественной войны I степени.

В 2013 году был создан Оргкомитет по увековечиванию подвига пограничников взвода Романовского, прозванных «курскими панфиловцами». Сейчас идёт работа по восстановлению исторической справедливости в отношении погибших. Королёв хочет добиться, чтобы им были посмертно присвоены звания Героев России…

Владимир Фёдорович охотно согласился помогать мне и высылал по Интернету всю имеющуюся у него необходимую для романа информацию, за что ему огромное спасибо.

Ещё одним мои добровольным и ценным помощником стал военный писатель, член Союза писателей России, полковник милиции в отставке Василий Михайлович Журахов, живущий в легендарной Прохо-ровке. Он давно занимается Великой Отечественной и написал несколько документальных книг о генерале Ватутине и про СМЕРШ. Журахов консультировал меня по вопросам, касающимся Красной Армии того времени и сельского быта, подсказывал мне разные детали, за что я ему тоже весьма признателен.

Работа над романом оказалась очень напряжённой и заняла больше двух лет, но пути назад уже не было, потому что долг перед погибшими советскими воинами требовал от меня написать это произведение. И вот, постепенно, глава за главой, оно выстроилось от начала до конца.

Мне кажется, всё задуманное более-менее удалось, но судить об этом, конечно же, будет читатель…

Шёл третий год великой войны, подобной которой никогда раньше человечество не знало. Третий год русская земля обильно поливалась кровью своих защитников и врагов, стремящихся поработить и низвести живущий здесь народ. Третий год земля содрогалась от грохота разрывов снарядов и бомб. Земля устала от этой страшной, кровопролитной войны, она неистово желала изгнания полчищ захватчиков и наступления мира. Она тосковала по заботливым, мозолистым рукам тружеников и жаждала быть возделанной, чтобы радовать людей щедрыми урожаями пшеницы и ржи, картофеля и сахарной свёклы. Земля измучилась в этом затянувшемся ожидании…

Июль 1943 года выдался в Центральном Черноземье жарким. Короткие моросящие дожди лишь ненадолго снимали эту жару, немного охлаждая перегретую почву. В такую пору хорошо отдыхать где-нибудь на берегу реки или озера, укрывшись от палящего солнца в тени деревьев и пребывая в приятном томлении. Но так вышло, что именно в эти жаркие дни здесь, на юго-западе среднерусской возвышенности, скопились огромные массы людей и боевой техники и разгорелось величайшее сражение, от которого зависел дальнейший исход войны.

В этих русских лесах и полях сошлись в неистовом противостоянии две могучие, миллионные армии, чтобы сокрушать друг друга со всей яростью и лютой ненавистью.

Испытанием на крепость человеческого духа стала эта битва для тех, кто поднялся на защиту своего Отечества. И они стояли насмерть под невиданным по силе натиском фашистской орды и уходили в бессмертие, совершая великий воинский подвиг. Они побеждали страх перед смертью, потому что каждый из них прекрасно понимал — от него тоже зависит будущая победа над врагом. И каждый осознанно принимал решение отдать свою жизнь ради того, чтобы мирно и свободно жили его родные и друзья, все те, кто был ему дорог. Именно мысли об этих людях, прежде всего, помогали солдату или офицеру подниматься в атаку под смертельным огнём, придавали душевных сил и мужества…

15 июля 1943 года, Курская область.

Перед наступлением, в окопе, в голову навязчиво вползали разные воспоминания, но в основном это были эпизоды довоенной жизни в родном селе Сухосолотино. Семён ещё ни разу не побывал там с тех пор, как его призвали в армию весной сорок первого, когда ему стукнуло девятнадцать. А прошло-то уже более двух лет. В сорок первом он регулярно писал домой и получал письма от своих близких, но потом связь с семьёй надолго прервалась — село захватили фашисты. Возобновилась переписка только весной сорок третьего, после освобождения родных мест Красной Армией. Но пока что побывать дома всё никак не представлялось возможности.

Семён вдруг вспомнил, как с отцом и младшими братьями Колькой и Стёпкой ходил зимой на речку Солотинку ловить вьюнов. Ловля происходила ночью. В прорубь они опускали на верёвках корзину, сплетённую отцом из ивовых прутьев, и начинали светить туда факелом. Вскоре вьюны, привлечённые светом, подплывали к проруби хватануть воздуха. В этот момент корзину резко поднимали, и обычно несколько жирных рыбин оказывалось в ловушке. Мать жарила вьюнов на пахучем подсолнечном масле в чугунной сковороде, и потом за столом собиралась вся семья…

Теперь всё это было так далеко-далеко. От той счастливой поры детства и юности его отделяли бои с басмачами на памирской границе и полгода войны…

Семён перекинул через плечо противогазную сумку, забросил за спину вещмешок, проверил, надёжно ли закреплены сапёрная лопатка и фляжка, наполненная водой. На его голове теперь, как и у многих других, была пограничная фуражка, которую он бережно хранил с того момента, как перед отправкой на фронт дивизия переоделась в новую форму Пилотка сейчас находилась в вещмешке, а каску Семён прицепил сбоку и чуть сзади к ремню, как её обычно носил во время передислокаций. Спору нет, без каски голова была незащищённой, но зато фрицы будут видеть, с кем они имеют дело. Если в бой идут «зелёные фуражки», значит, врагу никакой пощады не будет! Пограничники всегда стоят насмерть, и немцы поняли это уже с первых часов войны. Среднеазиатская дивизия тоже уже не раз доказала эту непреложную истину..

Когда в небо взмыла красная ракета, батальон тихо поднялся и пошёл в наступление.

«Семи смертям не бывать, а одной не миновать!» — мысленно произнёс Семён, выпрыгивая из траншеи.

Взяв наперевес свою «самозарядку», он зашагал по мягкой земле туда, где находилось, пока ещё невидимое глазом, село со смешным названием Самодуровка, которое должен был отбить у немцев их батальон.

Справа от Семёна шёл командир отделения сержант Василий Потапов — донецкий шахтёр, который был на три года старше. Голубоглазый, светловолосый рубаха-парень, во взводе он вызывал к себе всеобщее расположение и уважение. Василий никогда не унывал и не терял присутствия духа, заражая своим оптимизмом и воодушевляя остальных. Семён хорошо помнил, как в конце февраля на занесённой сугробами дороге, когда казалось, что от голода и холода уже ни у кого не осталось сил идти дальше, Василий вдруг запел свою любимую песню из кинофильма «Большая жизнь»:

И почему-то Семёну сразу стало легче идти дальше, словно эта песня вдохнула в него силы и веру в то, что он сможет дойти. Да и другие тоже зашагали веселей.

В те трудные дни Потапов не раз протягивал свою крепкую шахтёрскую руку упавшим, помогая им встать на ноги и продолжить путь.

Слева наступал чеченец Ильяс Давлетгиреев, одногодок Семёна. Внешне он не производил особого впечатления и вообще в строю был мало заметен, не выделяясь ни ростом, ни мощью — разве что излишне тяжёлым, напряжённым взглядом. Но зато в бою Ильяс разительно преображался, становился совсем другим человеком. В нём словно пробуждались какие-то древние инстинкты воина, прибавлявшие ему сил и выносливости, стойкости и бесстрашия.

— Маи прэдки сражалыс за свабоду, — как-то с гордостью заявил Давлетгиреев. — А тэпэр пришол мой черод. Я должны даказат, што магу ваиват нэ ху-жэ их…

Сам он был родом из дагестанского села Османюрт. Окончив до войны педагогическое училище, Ильяс не успел толком поработать учителем. В августе 1941 года его направили из Дагестана в Подольское пехотное училище на курсы подготовки офицеров младшего командного состава. Но лейтенантом Ильяс так и не стал. В начале октября соединения 3-й танковой группы вермахта прорвали советскую оборону, захватили город Юхнов и устремились к Москве, до которой оставалось двести километров. Тогда 2000 курсантов артиллерийского и 1500 курсантов пехотного подольских училищ спешно были сняты с занятий и брошены в образовавшуюся брешь, чтобы закрыть дорогу на столицу.

Вместе с другими советскими частями курсанты должны были задержать врага на Ильинском рубеже хотя бы на пять дней, но они продержались две недели, уничтожив около пяти тысяч немецких солдат и офицеров и выведя из строя около 100 танков. Сами же подольские курсанты потеряли почти 3000 своих товарищей.

Ильяс в этих страшных боях получил ранение в плечо и оказался в госпитале. По выздоровлении он был отправлен на Памир, служил на Хорогской заставе и там записался добровольцем в формируемую Среднеазиатскую дивизию.

Как истинный чеченец, Давлетгиреев имел непростой характер и из-за своей вспыльчивости нередко ссорился с кем-то из бойцов взвода. Отстаивая собственную точку зрения, он всегда горячился и потом долго успокаивался. Эмоции и порыв у него обычно преобладали над доводами рассудка, и это иногда только мешало в бою. Но, в то же время, дерзкая, граничащая с безрассудством отвага Ильяса не раз выручала и спасала как его самого, так и весь взвод. Он мог броситься в схватку сразу с несколькими врагами и бился как зверь, порой приводя их своим неистовством в ужас и обращая в бегство. К тому же, когда он видел какую-либо несправедливость по отношению к кому-то из товарищей, Ильяс всегда вставал на его защиту, не боясь спорить с командирами. Видимо, именно за это его и приняли в комсомол, где такие человеческие качества высоко ценились…

По мере продвижения вперёд росло нервное напряжение. Ожидание начала боя давило и угнетало. Хотелось уже поскорей вступить в схватку с врагом. Руки чесались намылить фрицам загривки.

Семён инстинктивно потрогал ручку висевшего на ремне ножа в чёрных деревянных ножнах, быстрым движением вытащил его наполовину и вставил обратно. Это был НР-40 — «Нож разведчика» образца 1940 года, изготовленный на Златоустовском инструментальном комбинате имени В. И. Ленина. Ручка ножа тоже была окрашена в чёрный цвет. Такие «чёрные ножи» имелись у многих в дивизии. Их подарили пограничникам рабочие комбината в январе, перед отправкой на фронт с Урала только что сформированной 70-й армии, в состав которой дивизия и входила.

Насколько знал Семён, боевые ножи появились на вооружении пограничников и сотрудников НКВД в качестве специального средства ещё в 1935 году. Но тогда по форме они являлись точной копией «финского ножа», только, в отличие от него, имели изогнутую в виде латинской буквы «S» гарду. После окончания советско-финской войны 1939–1940 годов на вооружение был принят новый нож, получивший название НР-40. Его рукоять изготавливалась из дерева, карболита либо эбонита и в основном окрашивалась в чёрный цвет.

Нож хорошо «лежал в руке» при любом хвате, имел удобную по длине и толщине рукоять и был удачно сбалансирован. Его баланс приходился на середину пяты клинка[6], то есть как раз туда, куда перед гардой можно было выставлять палец в некоторых случаях. Да и в целом НР-40 был приятен на вид и на ощупь.

Ещё во время службы на границе на Памире Золотарёв прошёл курс обучения бою на ножах. Эти навыки ему уже довелось применить в марте, и тогда же он окрестил свой нож «дружбаном Сёмкой», который мог выручить в трудную минуту…

Наконец, немцы очухались и открыли нервный, беспорядочный огонь. Тут же где-то внутри родилось чувство страха, которое стало быстро расти, подчиняя себе рассудок. Оно, это мерзкое чувство, буквально приказывало упасть на землю, чтобы не подставлять себя под пули.

«Вот сейчас они с радостным визгом вопьются своими разящими стальными «жалами» в твою грудь или голову, легко разрывая человеческие ткани, вены и внутренние органы, перебивая и кроша кости. Эти пули могут тяжело ранить тебя, сделать инвалидом или даже запросто убить, потому что они не имеют жалости и им плевать на твою или чью-то там ещё жизнь. Они для того и созданы людьми, чтобы забирать жизни, чтобы убивать».

Всё это упрямо твердило, как заклинание, проклятое чувство страха, которое на войне, как твёрдо уяснил Семён, является главенствующим для всякого человека. Просто кто-то находит в себе достаточно душевных сил и мужества, чтобы победить этот страх, а кто-то поддаётся ему, превращаясь в жалкое, безвольное существо.

«Да, конечно, они страшны, эти безжалостные пули, и каждый нормальный человек боится их, но всё же… Но всё же если думать только о своей шкуре, то не получится общей победы. Никак не получится!.. А значит, надо вставать и идти вперёд, и бросаться в атаку, не жалея себя и преодолевая страх перед проклятыми пулями. Нельзя их бояться, вот что получается. Нельзя! Таков суровый закон войны…»

Эти мысли пронеслись в голове Семёна в мгновение ока, а в следующий миг он уже вскочил и побежал вперёд. Побежал во всю прыть, чтобы как можно быстрее добраться до фашистов, чтобы они не успели убить его раньше. А слева и справа от него бежали другие бойцы, наверное, подгоняемые теми же думками и чувствами.

Пограничники стремительно преодолели последние метры и обрушились на врага подобно грозной, всёсокрушающей лавине. Тут же в ход споро пошли штыки, приклады и сапёрные лопатки, ну и, конечно же, ножи. В окопах разгорелся рукопашный бой — злой и беспощадный. Повсюду раздавались глухие удары, яростные крики дерущихся, хрипение борющихся и стоны раненых и умирающих. Металл со звоном ударялся о другой металл и мягко входил в человеческую плоть, разрывая её и дырявя.

Семён дрался почти не думая — безотказно действовали инстинкты, выработанные во время упорных тренировок и уже проверенные на практике. Он заколол штыком в грудь рослого, плечистого фашиста, затем размозжил прикладом не защищённую каской голову другому — коренастому. Третий немец, худощавый, примерно лет сорока, бросив винтовку, вылез из окопа и стал без оглядки удирать. Семён тоже отшвырнул СВТ и побежал за фрицем, уже больше ничего и никого вокруг не замечая. Догнав убегающего, он со всей силы толкнул его в спину. Немец упал и покатился кубарем, каска слетела с него.

— Куда же ты, сука? А? — Золотарёв вытащил из ножен своего «дружбана», и тот вдруг завибрировал в его руке, словно ожил. Впрочем, возможно, эта вибрация произошла от мощного взрыва, раздавшегося где-то в километре отсюда.

Немец, лёжа на спине, отодвигался руками, с ужасом глядя на поблескивающее лезвие ножа.

— Что, гад, страшно умирать? — Золотарёв остановился перед фрицем. — А ну встать!

Немец замотал головой, видимо, догадавшись, что говорит ему русский, затем шустро перевернулся и, встав на четвереньки, опять попытался удрать. Им уже полностью владел дикий, безотчётный ужас перед смертью. Семён прыгнул на него и вонзил нож в спину фашиста. Тот пронзительно завизжал, но продолжал уползать, таща на себе Золотарёва.

«Какого хрена?» — Обескураженный Семён выдернул из его спины нож и воткнул его туда опять. Немец вновь взвизгнул и пополз быстрее. Стало даже жутковато оттого, что он не умирает и находит в себе силы двигаться. А ведь с виду казался даже хлипковатым.

Семён ещё раз выдернул и воткнул нож, взяв чуть левее. Немец упал и захрипел, но потом опять попытался ползти. Он почему-то никак не умирал!

«Да что же это, в самом деле? Заколдованный он, что ли?» — Семён выдернул нож и удивлённо посмотрел на его окровавленное лезвие.

«Раз есть кровь, значит, убить его можно. Надо добивать гада!»

Теперь он нанёс удар ближе к шее, и только после этого немец затих и остался лежать недвижимым.

Выдернув «Сёмку», Золотарёв несколько секунд смотрел на только что убитого им врага и вдруг ощутил омерзение и даже чувство стыда за то, что он по сути превратился в хищного зверя, которым владел самый худший из всех инстинктов. Животный инстинкт убийства!..

«Вот же что война с нами всеми делает… Превращает, зараза, в нелюдей… Мать её… И никуда ведь не денешься! Если не ты убьёшь, так убьют тебя…»

Семён поднялся и устало оглядел поле боя. Стало понятно, что позиция захвачена и драться больше не с кем. Всего лишь несколько немцев драпали по полю в сторону Самодуровки, остальные навсегда остались лежать здесь.

На востоке, над виднеющейся вдали рощицей, показался алый краешек солнца. Земное светило словно выглянуло из-за горизонта, чтобы утолить своё любопытство и узнать, что сейчас происходит на этой стороне планеты. Но уж лучше бы оно оставалось в неведении, потому что здесь по-прежнему шла жестокая, кровавая война, и люди продолжали убивать друг друга.

В стороне в траншее произошло какое-то оживление. Семён подошёл туда и увидел молодого немецкого солдата, лицо которого было белым от страха. Немец поднял руки и прижался спиной к стенке окопа, затравленно глядя на собравшихся вокруг него красноармейцев.

— Bitte nicht to ten,[7] — пролепетал дрожащим голосом фриц. — Bitte…

— Шо ты там лопочешь, немчура поганая? — Потапов шагнул к пленному и врезал ему кулаком в челюсть. — Поди, помирать не хочешь, да?

— Да в расход его, и всех делов, — предложил кто-то из красноармейцев.

— Как-то не по-людски это, — возразил Семён. Пленный уже вызывал у него чувство жалости — худой и лопоухий.

«А может, мобилизовали, не спросив разрешения? Мало ли… Ведь не все же они сами на фронт рвались? Не может же быть, что среди них нет нормальных людей…»

— Не по-людски, говоришь? — протиснулся к немцу Петров, на скулах которого играли желваки. — А они по-людски поступают, а?

Рядом на бруствере окопа появился Романцов.

— Что тут у вас? — Прищурив карие глаза, он быстро пробежался хмурым взглядом по лицам бойцов и, конечно же, сразу всё понял.

— Да вот, товарищ лейтенант. — Потапов кивнул на немца. — Думаем, что с ним делать.

— Есть предложение прикончить, — возбуждённо произнёс Петров.

— Предложение отпадает, — резко отрезал Романцов. — Мы, воины Красной Армии, не должны уподобляться фашистам. — Он чеканил каждое слово, будто произносил сейчас торжественную речь. — Убить без всякой жалости врага в бою — это одно, это правильно… Но убивать безоружного — это не по-советски. Всем понятно?

— Куда уж понятней, — проворчал раздосадованный Петров.

— Сегалов, передай пленного во второй взвод, — подумав, распорядился Романцов. — Всем остальным рассредоточиться. И не маячьте вы на бруствере, как мишени! — Он наклонился над одним из мёртвых немцев, коснулся пальцем пряжки чужого ремня и прочёл на ней надпись. — Гот мит унс. — Лейтенант распрямился во весь свой немалый рост. — Бог с нами!.. Слышал, Сегалов? Ну и где их бог? Что скажешь? Помог он им?

Сегалов неопределённо хмыкнул в ответ.

— Что и требовалось доказать, — заключил Романцов.

Глаза взводного повеселели. Он снял фуражку и погладил рукой коротко остриженную голову, а затем подмигнул пленному.

— Топай, фриц. Сейчас я твой бог…

Спрыгнув в траншею, Семён увидел перед собой Ильяса Давлетгиреева, лицо которого было забрызгано кровью.

— Еэх, хароший драка был, — радостно произнёс Ильяс, вытирая лезвие своего ножа куском ткани мышиного цвета, наверное, оторванного у кого-то из убитых фашистов.

— Ранен? — обеспокоено спросил Семён, оглядывая товарища.

— Нэт, цэлый. — Ильяс вытер рукой лицо и удивлённо посмотрел на кровь. — Это нэ мой кровь.

— Точно, не твоя?

— Нэт, нэ мой. — Чеченец криво усмехнулся. — Вражий…

Солнце уже взошло над горизонтом и теперь вовсю озаряло истерзанную боями, мёртвую Самодуровку. Картина была удручающей. От половины домов в селе остались обгоревшие развалины, а остальные походили на жалких, покалеченных беспризорников.

Семён представил, какая была жизнь в этом селе до войны, как здесь горланили по утрам петухи и мычали, требуя дойки, бурёнки, как гоняли лошадей в ночное бедовые хлопцы и вязали под песни снопы из срезанных колосьев ржи весёлые девки и бабы. Всё это, конечно же, было здесь, пока сюда не пришла страшная беда. А теперь село вообще опустело — загодя до начала сражения все местные жители со своей домашней животиной были отсюда эвакуированы.

«А сколько сейчас всего стоит таких вот опустевших и безжизненных сёл и деревень? — горестно подумал Золотарёв. — Должно быть, очень-очень много. Одни сожжены вместе с людьми карателями, другие полностью разрушены войной… А сколько ещё таких, что едва выживают и терпят великие страдания и унижения под кованым немецким сапогом?»

От этих мыслей его руки крепче сжали винтовку, а в душе заклокотала ярость.

«Ну ничего, ничего, скоро мы эту погань сковырнём с нашей родной земли и потом возродим все несчастные сёла и деревни, сделаем их ещё краше прежнего…»

Неожиданно в воздухе засвистело, и через пару секунд немецкая мина взорвалась, немного не долетев до траншеи, метрах в пятидесяти левее. Не успел развеяться дым от взрыва, как засвистела вторая мина, а за ней — ещё одна, и ещё. Они взрывались то перед траншеей, то позади неё, и было понятно, что огонь немцы переносят всё ближе и ближе к взводу Романцова.

Семён свернулся калачиком на дне окопа и закрыл руками голову. Всё его существо напряглось в ожидании взрыва, сжалось и приготовилось, зная по опыту, что это такое. И взрыв раздался где-то совсем рядом, оглушив и забросав Золотарёва комьями земли. Но через несколько секунд страх сменился бурной радостью.

«Жив!»

Семён приподнялся, сбрасывая с себя землю и убеждаясь, что его действительно не зацепило, а следующий взрыв был уже дальше и не так страшен. А потом мины стали взрываться на другом фланге батальона, снова приближаясь сюда, и в какой-то момент пришлось опять вжиматься в землю и после — радоваться, что не убило. Всё это походило на какую-то кошмарную игру которую могли придумать только взрослые. Правила в «игре» были простые — сумей выжить…

Помимо миномётного, из Самодуровки шёл и плотный пулемётный огонь. Судя по всему, фашисты, взбешённые потерей траншеи, решили отыграться яростным обстрелом. Ни о каком наступлении в лоб сейчас, естественно, не могло быть и речи, иначе легко можно было положить весь батальон.

— Да, теперь село с ходу не возьмём, — заключил расположившийся справа Потапов, отряхивая рукой гимнастёрку. — Без артиллерии лучше не соваться.

Обстрел продолжался минут пятнадцать, потом наступила тишина. А ещё минут через пять на позиции взвода появился ротный. Левый рукав его гимнастёрки был закатан по локоть, а запястье руки — перебинтовано.

Васильев подошёл к лейтенанту и что-то ему коротко сказал, махнув здоровой рукой на правый фланг, затем хлопнул Романцова по плечу и побежал по траншее в обратную сторону.

— Значит, так, бойцы! — громко объявил лейтенант. — Занимаем оборону вон на том пригорке. — Он показал на виднеющийся метрах в ста бугор с небольшим кустарником. — Роем окопы под углом в сорок пять градусов к основной траншее. Ротный сказал, что скоро будет поддержка артиллерией и танками. Наша задача — прикрывать правый фланг батальона, чтобы не допустить окружения. Вопросы и предложения есть?

Таковых не последовало.

— Тогда перебежками по двое — вперёд!..

Романцов сам вылез из траншеи и, пригнувшись, побежал в первой двойке.

То ли немцы не заметили передвижение взвода, то ли ещё что, но огонь в эту сторону они почему-то не открывали. Благополучно добравшись до указанного пригорка, бойцы тут же рьяно принялись окапываться. К счастью, земля была мягкой, и лезвие сапёрной лопатки входило в неё как нож в масло. Уже через каких-нибудь полчаса были отрыты отдельные ячейки для стрельбы лёжа, которые быстро продолжали углубляться, чтобы превратиться в полноценные окопы. Привычные к этой тяжёлой работе солдатские руки делали всё сноровисто, отточенными движениями…

Совершенно секретно.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 15 октября 1941 года № ГКО-801 ОБ ЭВАКУАЦИИ СТОЛИЦЫ СССР МОСКВЫ

Сов. секретно

Особой важности

Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный Комитет Обороны постановил:

1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС — т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД — т. Берия организует их охрану).

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также Правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата обороны в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия и т. Щербакову — произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию).

Председатель Государственного Комитета Обороны СССР И. СТАЛИН

Октябрь 1941 года, г. Москва.

В двадцать один год жизнь Александра вдруг круто и уже навсегда поменяла своё направление. Как одному из лучших комсомольцев не только своего колхоза, но и района, ему предложили пойти служить в Пограничные войска НКВД СССР, и он без раздумий согласился. Потому что Родина оказала ему столь высокую честь, и этим нужно было гордиться.

Так в сентябре 1937 года судьба забросила его в Восточный Казахстан, почти за четыре тысячи километров от родной Лиховки, в которой прошли детство и юность. Александр даже представить себе не мог, что однажды окажется в таких далёких краях — как говорится, у чёрта на куличках. Но вот оказался, став красноармейцем учебного пункта 30-го Бахтинского пограничного отряда, охранявшего границу с Китаем.

Конечно, первым делом новобранцам рассказали о том, как было образовано их подразделение. В 1927 году из состава Зайсанского пограничного отряда вывели «Отдельную Бахтинскую кавалерийскую комендатуру пограничной охраны ОГПУ». Она охраняла участок границы протяжённостью 526 километров, от перевала Сарканд на хребте Джунгарский Алатау до перевала Хабар-асу — на хребте Тарбагатай, и имела в подчинении четыре пограничные заставы: «Кызыл-Аул», «Чаганак», «Эмель» и «Тасты». А в марте 1931 года из Саркандской и Бахтинской погранкомендатур уже был создан Бахтинский пограничный отряд.

В 1937 году, когда Александр начал свою службу, в состав отряда уже входили две комендатуры и четырнадцать застав.

На границе в этом регионе в ту пору было тревожно. Восточно-Казахстанская область граничила с Синьцзян-Уйгурским автономным районом Китая, также известным как Восточный Туркестан. С давних пор эту китайскую провинцию населяли в основном уйгуры — тюркоязычный народ, исповедовавший ислам. Ещё в семнадцатом веке уйгуры создали в Восточном Туркестане своё государство, которое в 1760 году захватили правившие Китаем маньчжуры. С тех пор жестокое национальное угнетение порождало частые восстания уйгуров против китайской власти.

Так было и в тридцатых годах двадцатого века. По сути, с 1928 года по 1937 шли сплошные бунты и восстания уйгуров, а также китайских дунган, которые тоже являлись мусульманами. Советский Союз стал оказывать Китаю военную помощь для подавления этих восстаний и даже трижды вводил свои отдельные части на территорию Восточного Туркестана: в 1930, 1934 и 1937 годах. Естественно, всё это приводило и к обострению обстановки в приграничной полосе. Небольшие банды уйгуров часто просачивались через границу из Синьцзяна и не давали покоя местному населению и пограничникам. Кроме того, контрабандисты тоже регулярно шастали через границу в обе стороны и при задержании почти всегда оказывали вооружённое сопротивление. Порой в этих стычках Александр терял своих товарищей, да и сам пару раз находился на волосок от смерти.

Так что у Бахтинского погранотряда забот хватало. Засады, погони, поимка разных злодеев, бессонные ночи — всё это было обыденностью службы…

Сразу из учебного пункта, как один из лучших, Александр был направлен в школу младшего начсостава, находившуюся в Бахты, и, окончив курсы, стал командиром отделения меневренной группы…

Отслужив положенные три года и дослужившись до лычек старшего сержанта, он без всяких сомнений решил остаться на сверхсрочную службу. Потому что уже не мыслил свою дальнейшую жизнь без границы и без товарищей, которые за эти годы стали для него больше чем родными людьми. Офицеры-пограничники были настоящими мужиками — суровыми, решительными и сильными духом. Такие понятия, как честь и долг, для них являлись не просто красивыми словами — за эти понятия они в любой момент готовы были умереть. И умирали…

Александр хотел быть таким же, как они, хотел быть одним из них…

Да, жизнь — штука непредсказуемая. Второй раз Александр убедился в этом, когда в июле 1941 года неожиданно оказался в столице СССР. Пограничный округ отправил его и ещё нескольких старшин-сверхсрочников, как лучших, в ордена Ленина Высшую школу войск НКВД, при которой только что началась подготовка младших лейтенантов.

Школа находилась почти в самом центре Москвы, в старинном трёхэтажном особняке на улице Покровка. Она была создана приказом ОГПУ СССР 30 ноября 1923 года как Высшая пограничная школа, когда молодая Советская Республика ещё находилась в кольце враждебных государств и постоянно чувствовала угрозу. Для надёжной защиты её протяжённых рубежей нужны были профессиональные, грамотные офицеры, и их стали готовить во вновь созданном высшем учебном заведении.

Грянувшая Великая Отечественная война внесла свои коррективы в работу школы. Красная армия, которая с первых же дней войны несла огромные потери, остро нуждалась в командирах. Поэтому многих офицеров с границ отправили на передовую — из войск НКВД уже в июле было сформировано 15 стрелковых дивизий. В период с 22 июня по 10 июля основной курс слушателей Высшей школы полностью был откомандирован на фронт «для борьбы с германским фашизмом». Но на границе тоже нужны были офицеры. Поэтому школе, кроме обычных высших курсов, пришлось срочно готовить и младших лейтенантов.

В первый же день, на первом занятии, курсантам зачитали постановление, принятое преподавателями школы:

«22 июня 1941 года гитлеровская Германия, нарушив пакт о ненападении, вероломно напала на СССР. В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом — германским фашизмом. Коллектив ордена Ленина ВПШ, как и весь советский народ, выступил на защиту своих прав, своей жизни — против врага».

Конечно, Александр сразу понял, какая ответственность лежит на всех курсантах, а это значит, что нужно всецело отдавать себя учёбе и старательно постигать нелёгкую военно-пограничную науку.

Здесь преподавали многие предметы на трёх кафедрах: военных дисциплин, огневой подготовки и марксизма-ленинизма. Помимо самого пограничного дела, это были тактика стрелкового взвода в обороне и нападении и военная топография, физическая, строевая, огневая и конная подготовка, баллистика и даже методы оперативной работы. Также были и общественно-политические дисциплины: история СССР, краткий курс истории ВКП(б) и политэкономия. А ещё, естественно, изучали и общеобразовательные науки: русский и иностранный языки, математику и экономическую географию.

В общем, нагрузка была большой, и приходилось изрядно напрягаться, но Александр, порой скрипя зубами, упрямо грыз твёрдый гранит знаний, стараясь быть в числе лучших слушателей. Сказывались его упёртый характер и сильное желание учиться чему-то новому.

Но, конечно, помимо учёбы, существовали и увольнительные с выходом в город, когда можно было погулять по Москве и полюбоваться её красотами. Столица поразила Александра своими просторными площадями и длиннющими, широкими проспектами, грандиозными «сталинскими высотками» и удивительным подземным метрополитеном имени Ленина. Но больше всего ошеломляли Кремль и Красная Площадь с Мавзолеем вождя мирового пролетариата. Правда, попасть внутрь гранитной усыпальницы так и не удалось. Мавзолей был закрыт, и сказали, что тело Ленина куда-то вывезли — то ли в Тюмень, то ли ещё куда. Александр сильно сожалел об этом, потому что очень хотел увидеть того, кто создал первое в мире социалистическое государство. Он ещё в юности много думал о Владимире Ильиче, особенно когда читал его труды. Уму не поддавалось, как этот человечище сумел совершить настолько великое дело — повести за собой народ на свержение царизма и, вместе с товарищем Сталиным, построить страну, в которой вся власть принадлежит рабочим и крестьянам. Ведь сколько для этого нужно душевных, да и физических, сил, сколько труда и упорства! А написать столько? Разве обычный человек способен на подобное? Конечно, нет! Здесь и ста лет не хватит! Так кто же он тогда был такой, этот Ленин?.. Или, всё-таки, каждый на такое способен? Надо только очень-очень сильно этого хотеть и посвятить своей заветной мечте всю жизнь, приложить все силы для её осуществления…

И всё же на первом месте была учёба. Занятия шли по десять часов шесть дней в неделю, не считая времени на самоподготовку. Особенно понравились Александру уроки физической и рукопашной подготовки, которые вёл молодой майор по фамилии Никитин. Это был среднего роста, на первый взгляд, ничем не примечательный человек с коротко стрижеными русыми волосами. Единственное, что выделяло его среди преподавателей школы, — это глаза, наполненные какой-то неземной печалью. Такие глаза бывают у пожилых людей, много чего повидавших на своём веку, но ведь Никитину-то ещё не было и тридцати. Как поговаривали, он участвовал в боях на реке Халхин-Гол в 1939 году, за что получил орден Красной Звезды.

Александр хорошо запомнил самое первое занятие в конце июля…

— Товарищи курсанты, сегодня мы с вами начнём изучать такие дисциплины, как боевое самбо и основы ножевого боя…

Майор Никитин стоял перед строем, сложив руки за спиной и широко расставив ноги. Занятие проходило на спортивной площадке школы. Для смягчения падений и чтобы не испачкаться, курсанты выложили на земле маты, сшитые из брезента и наполненные ватой.

— Многие из вас наверняка уже владеют приёмами самбо, но, думаю, далеко не всеми. Название самбо говорит само за себя — самооборона без оружия. Эта борьба вобрала в себя всё самое лучшее из боевых единоборств разных народов мира. Созданием самбо занимались Виктор Спиридонов, Василий Ощепков и его ученик Анатолий Харлампиев. В результате в нашей стране возникла собственная комплексная система приёмов защиты и нападения. Эта система способствует воспитанию настоящего советского человека, который способен постоять за себя, за свою семью и за нашу Родину. Самбо состоит из двух взаимосвязанных разделов: спортивного и боевого. Ну со спортивным, думаю, всем всё понятно… А что касается боевого раздела, то он, кроме обычных приёмов, включает ещё и специальные, в том числе с использованием холодного оружия, подручных средств и даже окружающей обстановки. Главная задача боевого самбо — это научиться побеждать в бою противника, вплоть до его уничтожения, и выживать самому. Мы будем изучать боевое самбо именно в этом контексте, потому что вам предстоит применять свои навыки в рукопашной схватке, где нет никаких правил, кроме одного — уничтожить врага любым удобным способом…

Никитин сурово оглядел притихших курсантов, стоявших перед ним в две шеренги.

— А теперь я продемонстрирую вам несколько приёмов из боевого самбо. Выйдите из строя, — указал он на рослого широкоплечего парня с петлицами старшего сержанта на гимнастёрке.

Курсант, как положено, вышел на два шага. В каждом его движении чувствовалась могучая сила. По сравнению с Никитиным он выглядел настоящим богатырём.

— Как ваша фамилия?

— Старший сержант Мирошников, — пробасил парень.

— Драться умеете? — без всякой тени усмешки спросил майор.

— А то как же. — Здоровяк улыбнулся, потому что вопрос был риторическим. Конечно, он, как любой пограничник, умел драться — и не только постоять за себя, но и обезоружить вражеского лазутчика.

— Хорошо. Тогда в стойку! — скомандовал майор и сам мгновенно приготовился к поединку — втянул голову в плечи, слегка согнул в коленях ноги и выставил перед собой согнутые руки.

Мирошников встал перед инструктором точно так же.

— Нападай! — рыкнул Никитин, глядя на противника внимательным, цепким взглядом.

— Как? — спросил курсант.

— Как хочешь! Бей или проводи бросок! Давай…

Пару секунд Мирошников стоял неподвижно, очевидно, размышляя, как ему лучше напасть, потом быстро шагнул вперёд и махнул правой рукой. Его огромный кулачище, описав в воздухе дугу, устремился к лицу майора. Такой удар легко бы сбил с ног такого, как Никитин, но удара не последовало, потому что кулак пролетел мимо цели — майор в самую последнюю секунду молниеносным движением пригнулся и поднырнул под руку курсанта.

Мирошников, увлечённый собственной инерцией, сам едва устоял на ногах, но всё же сумел восстановить равновесие и теперь махнул левой рукой. Никитин так же сноровисто повторил свой финт в другую сторону, и кулак старшего сержанта вновь не попал.

Озадаченный Мирошников замялся, но потом попытался нанести удар прямой. Майор чуть уклонился в сторону и перехватил руку курсанта. А в следующую секунду курсант оказался в воздухе ногами вверх и неуклюже шмякнулся на мат.

— Группироваться надо, — строго произнёс Никитин, одёргивая гимнастёрку. — Встать в строй.

Мирошников поднялся и, повесив голову, вернулся на своё место.

— Это называется бросок через плечо, — сообщил майор. — Есть ещё желающие?

— Разрешите? — собравшись с духом, спросил Александр.

— Фамилия? — Никитин смотрел на него с интересом.

— Старшина Романцов.

— Давай теперь ты, курсант Романцов. — Никитин сделал рукой приглашающий жест. В его хмуром взгляде на какое-то мгновение промелькнула весёлая искра. — Покажи нам, на что ты способен.

Александр встал напротив майора, принял боевую стойку и полностью собрался, внимательно следя за противником.

— Нападай! — крикнул Никитин, поводя плечами и встряхнув кистями рук.

Майор стоял расслабленно, но было понятно, что расслабленность эта обманчива, и за ней кроется готовый в любое мгновение вырваться наружу взрывной импульс.

Александр решил пойти на хитрость. Он сделал вид, что бьёт левой рукой в лицо, но этот удар до конца не довёл и нанёс другой — правой в корпус. Это был обычный приём из бокса, который, тем не менее, в поединке часто срабатывал благодаря скорости.

Но майор, легко разгадав эту хитрость, успел среагировать на второй удар, повернув корпус вполоборота и поймав руку Александра в крепкий захват. Затем он попытался заломить захваченную руку, но Александр схватился за неё в районе запястья второй, таким образом создав упор. Между противниками началась силовая борьба — каждый старался вывести другого из равновесия и опрокинуть.

Так продолжалось несколько секунд. Но когда Александр уже почувствовал, что начал одолевать майора, тот неожиданно перестал давить и резко шагнул назад. Потеряв точку опоры, Александр по инерции провалился вперёд, на Никитина, который тут же провёл какой-то хитрый, неведомый бросок. Произошло что-то непонятное — Александр взлетел как пушинка и, облетев вокруг майора, покатился по матам.

— Я думаю, этот приём никому из вас не знаком, — весело сказал Никитин. — Ему меня научил один пленный японец. По-японски он называется шихо наге, а переводится это как «бросок на четыре стороны света». Приём взят из японского боевого искусства айкидо, что по-русски примерно означает путь к гармонии духа. Если коротко, то суть этой борьбы заключается в использовании силы и энергии атакующего противника. То есть энергия атакующего обращается на него самого. Я постараюсь научить вас базовым приёмам айкидо. А сейчас несколько слов о ножевом бое…

Никитин подошёл к стоявшей неподалёку скамье и, взяв лежавший на ней нож, вытащил его из ножен. Затем он опять встал перед курсантами, держа холодное оружие клинком вниз.

— Это нож разведчика образца тысяча девятьсот сорокового года. Кто-то из вас уже знаком с этим оружием, а кто-то видит впервые.

Александру уже доводилось держать в руках НР-40, но не более того.

— На вид этот нож не очень большой, но в руках профессионала он является грозным оружием, — продолжал рассказывать Никитин. — Поэтому все вы должны освоить ножевой бой, тем более сейчас, когда идёт смертельная схватка с напавшим на нашу Родину врагом, и каждый из вас в любой момент может оказаться на фронте. Но приёмы ножевого боя могут пригодиться вам не только на передовой. Потому что вы, в первую очередь, будущие командиры войск НКВД, а это значит, что перед каждым из вас может быть поставлена любая задача.

Говоря, майор прохаживался туда-сюда вдоль строя и играючи крутил в руке нож, который словно сам собой двигался, посверкивая на солнце клинком, и казался живым.

— Техника ножевого боя достаточно разнообразна и состоит из проникающих уколов, режущих ударов, ударов рукояткой ножа, захватов ножом и метания ножа. Но при этом существует два хвата ножа: основной, когда клинок направлен в сторону от большого пальца, и обратный хват, при котором клинок направлен от мизинца.

Никитин несколько раз продемонстрировал эти хваты.

— Как вы видите, при первом хвате клинок направлен вверх, а при втором — вниз. Всё зависит от того, какую цель преследует боец… Но существует ещё и третий вид хвата — клинком вперёд. — Он ловко перехватил нож и сделал рукой несколько резких тычковых движений. — То есть каждый хват предназначен для нанесения определённых ударов: сверху, снизу или вперёд…

Майор начал изображать разные удары, при этом вращаясь во все стороны. Это очень походило на странный, жутковатый танец. Было видно, что Никитин прошёл отличную школу ножевого боя и владел ножом виртуозно. Александру захотелось научиться всему этому, стать таким же умелым бойцом, как этот инструктор.

— Уколы в бою могут наноситься снизу-вверх, вперёд, сверху вперёд, изнутри наружу, снаружи вовнутрь, а также есть укол назад. Режущие удары наносятся снизу-вверх, сверху вниз, по диагонали и сбоку, а также есть горизонтальный режущий удар вперёд — обычно в область горла. Для усиления эффекта колющие удары рекомендуется проводить с поворотом клинка в ране. — Лицо Никитина, пока он показывал то, что говорил, делалось всё более и более жестоким. — Удары могут наноситься с малой, средней или большой амплитудой. Соответственно, кистевым или локтевым движением, а также движением плечом или всем корпусом. Почти все эти приёмы можно проводить, двигаясь вперёд, в сторону или назад, при отходе, а многие могут выполняться даже на бегу. Приёмы и движения с ножом соединяются между собой в различные комбинации, при которых одно действие может переходить в другое. Но также немаловажно уметь выбирать правильную дистанцию для начала атаки. Потому что это позволяет атаковать с максимальным для себя эффектом, оставаясь недосягаемым самому.

Никитин спрятал нож за спину и после паузы продолжил.

— В целом, если коротко, искусство ножевого боя — это умение быстро выводить из строя или уничтожать вооружённого противника с наименьшими для себя повреждениями. То есть, попросту говоря, ваша задача в ножевом бою — быстро убить врага и не дать ему убить вас. Потому что на войне это самое важное. Вы должны уметь наносить быстрые и точные удары в смертельно опасные места человеческого тела. Так, например, укол в шею или горло обычно ведёт к смерти из-за сильной кровопотери и большой тяжести травмы. Потому что клинок ножа при правильном уколе разрывает гортань, трахею и артерии. Это один из самых эффективных ударов, хотя и достаточно трудный в выполнении…

Майор остановился и пристально оглядел курсантов.

— Но, помимо технических навыков, вы должны быть морально готовы к тому, чтобы убивать ножом человека. Поверьте, поначалу это не просто… Вот всему этому, товарищи курсанты, я и буду вас учить, — подытожил он свою речь и вдруг улыбнулся, видимо, заметив, что в строю возникло напряжение.

Александр и сам, слушая инструктора, инстинктивно напрягся, потому что Никитин говорил о вещах очень серьёзных и непривычных. Он говорил о науке убивать…

По мере приближения войны к столице занятия в школе всё чаще и чаще прерывались, и вместо учёбы курсантам и преподавателям приходилось заниматься более насущными делами. Они строили оборонительную линию на подступах к городу, патрулировали улицы Москвы, участвовали в рейдах и облавах, выявляя диверсантов и паникёров, а некоторые попали в истребительные батальоны, которые действовали в прифронтовой полосе. А ещё они дежурили на крышах московских домов во время бомбёжек и тушили зажигательные бомбы. Было и многое другое…

По ночам в небо над столицей взмывали большие серебристые тела заградительных аэростатов, к которым были привязаны стальные тросы и взрывчатка. Они поднимались на высоту от двух до пяти километров, располагаясь на расстоянии от пятисот метров до километра друг от друга и создавая своеобразную оборонительную «сетку». Центральную часть Москвы защищали более четырёхсот таких воздушных аппаратов. Курсанты школы порой входили и в состав групп, дежуривших у аэростатов.

В октябре немцы уже близко подошли к Москве, которая готовилась защищаться до конца. На улицах, выходящих из города на запад, северо-запад и юго-запад, появились баррикады из мешков с землёй, заграждения из колючей проволоки и противотанковые ежи.

Александра всё сильней и сильней мучили вопросы, на которые он, как и многие другие, тщетно искал ответы. Как так могло произойти, что Красная армия не устояла под натиском фашистов и откатывалась назад, оставляя один за одним советские города? 28 июня пал Минск, 26 июля — Могилёв, 28 июля немцы захватили Смоленск, а 19 сентября — Киев, 7 октября советские войска оставили Вязьму, а 13 октября — Калугу, и теперь бои шли уже под Можайском, то есть всего лишь в каких-то девяноста километрах от Москвы.

Почему? Почему? Почему?..

15 октября 1941 года Государственный Комитет Обороны вынужден был принять суровое Постановление «Об эвакуации столицы СССР»…

На следующий день, ближе к обеду в училище начали просачиваться тревожные слухи — один мрачнее и хуже другого.

— В городе паника, — заговорщицким тоном сообщил в курилке, между занятиями, Пётр Мартынюк, который, как и Александр, был старшиной-сверх-срочником. Он прибыл в Высшую школу из-под Ашхабада, с иранской границы. — Метро не работает, трамваи и троллейбусы ходят хреново. Говорят, партийное начальство бежит из Москвы.

Мартынюк был на два года моложе Романцова и имел почти такой же рост. Да и характеры у них сильно походили — оба озорные и борзые. Возможно, именно поэтому они и подружились здесь.

В курилке, кроме них, находилось ещё трое курсантов.

— Не бреши! — не поверил Александр. — Откуда ты знаешь?

— Случайно слышал, как наш снабженец рассказывал начальнику кафедры огневой подготовки. Он сказал, что, вроде как, принято постановление об эвакуации предприятий и административных учреждений.

— Неужто Москву сдадут? — высказал кто-то вслух страшное предположение. — Как думаете?

— Да не может того быть, — усомнился Александр. — Вон сколько баррикад настроили на улицах да ежей понаставили.

— Ну а что, Наполеону вон сдали, а потом-то всё одно погнали его. — Мартынюк достал из кармана бридж свёрнутые вдвое листочки курительной бумаги. — Может, и щас так будет.

— Ты думай, что несёшь, — разозлился Александр. — Нельзя Москву сдавать, да и не будет этого. — Он принял из рук товарища один из листиков, чтобы свернуть самокрутку, но вдруг насторожился. — Не понял, Петро, что это?

— Да листовки немецкие. — Мартынюк усмехнулся. — Помнишь, в августе на нас сбросили, когда мы ров копали? Я тогда несколько и заныкал. Смотрю, они как раз для самокруток годятся.

Александр вспомнил, как немецкие самолёты, летевшие бомбить Москву, сбросили на копавших противотанковый ров людей множество таких прокламаций. Он ещё раз прочёл текст…

Бойцы и командиры Красной армии!

Сталин и его приспешники, в интересах интернационального капитала и евреев, гонят вас на верную смерть. Гонят, в то время как в освобождённых от большевиков областях строится новая жизнь без каторжных колхозов, без капиталистов, без помещиков, без потогонной стахановщины и социалистических соревнований! Ваши правители и вожди ни к чему не способны, они бегут и оставляют вас на произвол судьбы.

Решайтесь: хотите вы умереть или жить? У нас вы будете жить!

С пленными мы обращаемся хорошо. С перешедшими добровольно на нашу сторону, по новому приказу Гитлера, обращение ещё лучше: они получают особое удостоверение, обеспечивающее им лучшее питание и ряд других льгот. Всех желающих работать мы устраиваем на работу по специальности.

Торопитесь!

Немцы в занятых ими областях уже приступают к разрешению земельного вопроса. Не опоздайте, иначе вы останетесь без земли!..

— И ты эту пакость всё это время хранил? — впросил он у Мартынюка.

— Да завалялись. — Пётр смутился. — А сегодня вот нашёл.

— А если бы особист наш нашёл? Ну ты даёшь… — Александр по-быстрому свернул самокрутку и закурил.

— А фашисты-то хитрые, суки, — с усмешкой сказал один из курсантов. — Специально, видать, на такой бумаге отпечатали. Знали, что кто-нибудь подберёт на самокрутку.

— Ага, на таких лопухов и рассчитывали. — Александр хмуро покосился на товарища.

Мартынюк явно был сконфужен, но старался не подавать виду. Все пятеро закурили и некоторое время молчали, затем Пётр вернулся к первоначальной теме.

— Снабженец сказал, что многие партработники загрузили своим барахлом под завязку машины и драпают на восток. Были случаи нападения на них. Вот такие пироги…

— Крысы они, вот и бегут! — Александр в сердцах выругался матом. — Пригрелись на теле советской власти… А в трудную минуту их сущность гнилая и проявилась. К стенке их всех гамузом поставить… — Он затянулся самокруткой и с шумом выдохнул, стараясь успокоиться. — Ничего, товарищ Сталин с ними разберётся. И не допустит, чтобы Москву сдали.

— Ага, если он ещё здесь, — тихо произнёс кто-то из курсантов.

— Ты, Коля, засунь язык куда подальше, — посоветовал ему Мартынюк. — За такую болтовню… сам знаешь…

После этого разговора настроение у Александра было испорчено. Он считал сдачу Москвы немыслимой, но теперь в душе настырно заскреблись чёрные кошки сомнений. А вдруг?.. Мало ли что…

А вечером, сразу после раннего ужина, их отправили на патрулирование столицы, разбив на группы по три человека. Александру уже не раз доводилось попадать в патруль, как днём, так и ночью, и это стало делом привычным. Но сегодня он чувствовал, что дежурство будет непростым.

Вместе с ним в одну группу попал и Мартынюк, а третьим с ними был капитан Фёдор Попов, который учился как раз на Высших курсах и, соответственно, как самый старший по званию, возглавил патруль. Все в новеньких шинелях и ушанках, в натёртых бархоткой до блеска хромовых сапогах, туго перетянутые в поясе ремнём, они выглядели очень даже браво и внушительно. У каждого на боку висела кобура с ТТ, а на груди — электрический фонарик, который был зацеплен за крючок слева на воротнике.

Также за группой закрепили молодого лейтенанта из милиции Василия Карасёва.

Им достался район Курского вокзала с прилегающими улицами: Чкаловской^[22], Карла Маркса^[23]и Гороховской…^[24]

В этот вечер Москва походила на буйнопомешанного, у которого начался сильный приступ страха и агрессии. Людей словно поразила эпидемия неведомой душевной болезни, усиливающей все их дурные качества и тёмные стороны. На улицах было много горожан, куда-то спешащих со злыми, неприветливыми, испуганными лицами, говорящих какие-то нехорошие вещи и похожих на затравленных зверей. Раздавались различные обвинения, грязная ругань и оскорбления в адрес руководства страны и даже лично в адрес Сталина.

Вечер выдался пасмурным и холодным. Резкие порывы ярого северного ветра так и норовили забраться под шинель, вынуждая периодически ёжиться. Всё предвещало ранний приход зимы. Тем более что первый снег выпал и растаял ещё несколько дней назад.

На площади Курского вокзала, у автобусной остановки собралась большая, разношёрстная толпа и что-то бурно обсуждала.

— Да нет уже Сталина в Москве, — уверенно говорил пожилой мужчина в полушубке. — Сбёг он в Свердловск. Верная информация. Видели ещё утром, как он в поезд садился.

— И все эти райкомы-горкомы позакрывали, — поддакнул ему другой — лет сорока. — Вся наша власть валит из столицы. Значит, скоро здесь немцы будут.

— Весь день с заводов оборудование вывозили, — добавил третий.

— Всё, братцы, кранты Москве, — подытожил ещё один.

— Прекратить болтовню! — не выдержал Попов. — Товарищ Сталин в Москве, и никто её немцам не сдаст. А за распространение ложных слухов будем карать по законам военного времени! Всем понятно?

— Всем разойтись! — поддержал его лейтенант. — Иначе применим силу!

— А ты не брешешь, капитан, что Сталин не свалил? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Не вру, товарищи, — уже спокойней сказал Попов. — Иосиф Виссарионович здесь и будет лично руководить обороной Москвы.

— Ну, слава богу, — произнёс женский голос. — А то мы уж не знали, что и думать.

— Ну, ежели он лично, тогда конечно… Москву не сдадут, — согласился какой-то старик.

— Повторяю, никто Москву не сдаст. — Голос Попова был твёрд и убедителен. — А теперь расходитесь.

Тот, что уверял про бегство Сталина, уже куда-то скрылся. Остальные люди тоже начали разбредаться, заметно повеселевшие лицами.

— А что, Сталин и вправду в Москве? — спросил Карасёв, когда толпа рассеялась.

— Конечно, в Москве, — после паузы ответил капитан и растерянно посмотрел на своих, словно искал у них поддержки.

— А ты что же, лейтенант, сомневаешься в этом? — с наигранной строгостью произнёс Мартынюк.

— Да нет, — неуверенно сказал Карасёв и шмыгнул носом, словно провинившийся в чём-то мальчишка.

— Тогда пойдём дальше. — Попов повеселел и подмигнул старшинам.

Александр мысленно поаплодировал ему за находчивость и за то, что капитан ободрил и тех людей, и этого лейтенанта, вселив в них уверенность, которая сейчас значила очень много.

Курский вокзал был переполнен людьми, спешащими покинуть Москву в направлении на Горький и дальше на восток. Они тащили в руках и за спиной чемоданы, саквояжи, корзины и просто узлы с вещами, бросив в своих квартирах почти всё нажитое имущество и забрав только самое необходимое и самое ценное, дорогое сердцу.

На перроне тоже была уйма народу, который любым способом пытался влезть в пассажирский поезд, уходящий на Киров. С руганью мужчины и женщины отталкивали друг друга, забыв о всяком приличии, а порой и о человеческом достоинстве. Доходило до тычков и даже мордобоя, и тогда приходилось вмешиваться. Смотреть на всё это было грустно и омерзительно. Тем более что среди уезжающих виднелось немало одетых в приличную, дорогую одежду. Возможно, это были те самые представители партийной номенклатуры, о которых толковали на улицах.

В сущности, сейчас на глазах Александра разыгрывалась величайшая драма, мало чем уступающая той, что происходила на его родной днепропетровской земле, когда там был голод.

— Я только одно не пойму, — решил он высказать то, что уже больше часа не давало ему покоя и вертелось на языке. — Сколько уже лет живём при социализме… строим новое общество… воспитываем советского человека… с высокой нравственностью… Так откуда же столько трухи человеческой сейчас взялось? Бегут, как тараканы изо всех щелей… — Он говорил сбивчиво, потому что мешало сильное волнение. — И плевать им на то, что будет с Москвой… да и вообще… А ведь среди них полно коммунистов, и притом не рядовых… Они что, притворялись, все эти парторги и прочие начальнички?..

— Шушера они, а не коммунисты, — зло ответил Попов. — В семье не без уродов.

— Так, может, и хорошо, что война началась? — Мартынюк остановился, наверное, сам опешив от своей неожиданной мысли. — А?.. Тот, кто притворялся, теперь своё нутро и показал… Как говорится, всё дерьмо сразу вверх и всплыло.

— Не такой ценой, Петя, — покачал головой Попов. — Не такой… Вон сколько горя всюду.

— Я много обо всём этом думаю, — не успокаивался Мартынюк. — Ну, о войне этой и вообще… Неужто у нас оказалась такая неподготовленная армия? А? Ведь везде и всюду твердили, что у нас лучшие танки и самолёты, и их больше, чем у тех же немцев, и Красная армия, если кто попробует сунуться, покажет Кузькину мать… Так в чём же дело? Почему фрицы прут, и мы ничего сделать не можем? Где же наши сталинские соколы и куда подевались наши хвалёные танкисты-трактористы? Или нам всё врали? А, Санёк, как думаешь?

Александр не знал, что ответить, и от этого вдруг разозлился на товарища.

— Я тебе не генерал, чтобы судить об этом. А нам сейчас немца надо бить, а не гадать, что да как… Поздно уже думать. Война идёт.

— Немцы напали внезапно! — вскипел от негодования Попов. — Вероятно, наши просто не успели подготовиться к отражению.

— Ага, внезапно… — Мартынюк кисло усмехнулся. — Сами-то верите, товарищ капитан? Как можно незаметно скопить у границы целую армию и напасть внезапно? А? А где же тогда была наша разведка?

— Это не ко мне вопросы, — с раздражением ответил Попов.

— Вот-вот… — Мартынюк многозначительно хмыкнул. — Нет, кто-то во всём этом виноват, и притом крепко виноват. Кто-то там… — Он показал пальцем вверх. — Иначе бы так не получилось.

— Если кто виноват, с него спросят, — сухо произнёс Попов. — А вы лучше эти мысли гоните прочь. Мой вам совет.

Петр что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и замолк.

По Чкаловской они дошли до площади Земляной Вал, а оттуда свернули на улицу Карла Маркса. Там мимо них прошагала рота ополченцев, вооружённых трёхлинейками. У многих за поясные ремни были засунуты противопехотные гранаты РГД-33. Возглавлял этот отряд бравый пожилой капитан.

— Ну вот, не все же драпают и нюни распускают. — Мартынюк повеселел. — Ничё-ничё… остановим гитлеровцев и погоним назад.

Настроение у всех четверых улучшилось.

— А вы, товарищ капитан, где служите? — спросил неугомонный Пётр.

— Я, товарищ старшина, служу на границе с Турцией, — в тон ему ответил Попов. — Закавказье, Армения…

— И как там?

— Да как… — пожал плечами капитан. — Красиво. Горы… Руины древние… Озеро Севан…

— А армяночки как? Красивые?

— Ну, есть и красивые, и даже очень.

— Понятно. — Мартынюк вздохнул. — Эх, не везёт так не везёт. Угораздило же меня попасть в Туркмению, а не в Армению.

Александр и Карасёв засмеялись, и только Попов остался серьёзен. Он вообще был немногословен и, казалось, постоянно внутренне собран, словно несёт на себе груз большой ответственности и в любую минуту готов принять какое-то важное решение.

— А турки не бузят? — спросил Карасёв.

— Бывает, — уклончиво ответил капитан. — Граница есть граница.

— Да, они на нас ещё со времён Суворова зло затаили. Не могут Измаил простить. Да и Крымом мечтали владеть, но не вышло.

— И откуда вы, товарищ лейтенант, всё это знаете? — немного язвительно спросил Мартынюк.

— Да просто историей интересуюсь. — Карасёв как будто не заметил этого сарказма. — Историю надо знать. Я так считаю…

Перешли по мосту железную дорогу, потом повернули в Гороховский переулок, а с него — в Малый Демидовский, вышли на Гороховскую и направились опять в сторону Чкаловской, чтобы замкнуть круг. Впереди увидели какую-то суету и ускорили шаг.

— Там, по-моему, продуктовый, — припомнил Карасёв. — Но он уже, вроде, должен быть закрыт… Грабят, что ли? А сторож где ж?

Его подозрение подтвердилось. Магазин, действительно, подвергался бессовестному разграблению. Из сломанных дверей выбегали люди с авоськами и сумками, забитыми доверху консервными банками, разными пачками и свёртками, водкой и хлебом, и, не обращая внимания на приближающийся патруль, спешили унести свою добычу Это уже не лезло ни в какие ворота!

— А ну прекратить грабёж! — заорал лейтенант, вынимая из кобуры ТТ. — Прекратить, я сказал! Буду стрелять!

Его угроза подействовала — люди остановились, прижимая к себе драгоценную ношу.

— А чего добру пропадать? — крикнула в ответ тётка с битком набитой авоськой, пятясь бочком вдоль стены дома. Видимо, она рассчитывала скрыться в ближайшей подворотне. — Всё одно германцу достанется!

— Что за ахинею вы несёте? — Попов быстрым шагом приблизился к тётке и схватился рукой за авоську. — Никто в Москву немцев не пустит. Понятно вам?

— Ага, не пустят, как же… — Тётка намертво вцепилась руками в сетчатую сумку. — Вон шишки партийные уже все потикали из столицы. Бросили нас! Плевать им на народ!

— Не врите, не все сбежали! — Попов взъярился. — А те, кто сбежал, за это ответят. — Он вырвал-таки авоську и понёс её ко входу в магазин.

— Ага, ответят они тебе, гляди… Когда рак на горе свистнет! — Тётка заругалась и скрылась за углом дома.

Перед дверями стояли ещё четверо расхитителей: старик, два мужика и ещё одна тётка. Внутри магазина раздавалась какая-то возня.

— Несите товары обратно! — строго приказал Карасёв.

Романцов и Мартынюк встали левее, преградив людям дорогу.

— Вы же советские люди! — попытался усовестить их Попов. — Москве сейчас и так тяжело, а вы тут…

— Да пошёл ты! — огрызнулся один из мужиков и попытался пройти мимо капитана. — Нет теперь советской власти! А ну, пропусти…

— Да я тебя сейчас к стенке поставлю! — Попов схватил мужика за ворот полупальто и действительно потянул его к стене дома.

По искажённому от гнева лицу капитана и по его бешеным глазам Александр понял, что тот и в самом деле может сейчас расстрелять этого потерявшего совесть человека.

Видимо, мужик тоже это понял, потому что он замолчал и только вяло упирался.

— Неси продукты обратно, — с трудом сдерживая кипящую внутри ярость, произнёс Попов, сунув под нос расхитителю ствол пистолета.

Из магазина кто-то выглянул, но, увидев, что происходит, тут же спрятался обратно.

Капитан отпустил мужика, и тот понуро поплёлся к дверям. Остальные люди тоже развернулись и понесли назад ворованное. Вслед за ними в магазин вошли Карасёв и пограничники.

Внутри царил разгром: полупустые полки, разбитые стёкла прилавков, валяющиеся на полу разорванные бумажные пакеты и пачки с разными сыпучими товарами и разбитые банки с соленьями и повидлом.

Здесь находилось ещё несколько человек, которые, при виде вошедших патрульных, растерянно топтались на одном месте, не зная, что делать дальше.

— Граждане, верните продукты на место, — уже более твёрдым и спокойным голосом произнёс Карасёв. — Иначе вы будете задержаны за расхищение народного имущества.

Те люди, что вошли с улицы, уже выкладывали украденное, и остальные, немного помявшись, стали делать то же самое.

— Молодой человек, вы куда? — произнёс вдруг Попов и направился за прилавок.

Александр теперь тоже заметил, что какой-то парень, прячась за спинами других людей, отступает к двери, ведущей в подсобку, возможно, рассчитывая покинуть магазин через запасной выход.

Увидев приближающегося капитана, парень шустро выскользнул в дверь, и Попов бросился за ним. Александр решил подстраховать товарища и побежал следом. В этот момент в подсобке раздался негромкий вскрик, и началась какая-то возня. Там была темнота, и Александр включил фонарик. В его свете он увидел, что капитан заломил парню руку, которая сжимает нож с окровавленным лезвием. Судя по всему, парень ранил Попова, но тот всё же сумел в темноте захватить преступника.

Романцов вырвал у парня нож, а самого его саданул коленом в пах и прижал к стене, уперев локтем в горло. Парень захрипел и перестал сопротивляться.

— Ты как? — спросил Александр капитана.

— Кажется, попал… — слабо произнёс Попов, сползая по стенке.

— Петро! — крикнул Александр, ощущая сильное желание пристрелить бандита.

Через пару секунд рядом появился Мартынюк с включенным фонариком.

— Что здесь?

Высветив на стене выключатель, он зажёг свет. Только теперь все увидели лежащее в углу помещения неподвижное тело. Вероятно, это и был сторож магазина. Но вряд ли парень действовал в одиночку. Значит, в магазине сейчас присутствовал и второй бандит, которого требовалось обезвредить. Все эти мысли мигом пронеслись в голове.

— Попову помоги. Этот урод его пырнул.

— Ах ты ж… Мать твою!.. — Мартынюк присел возле капитана и стал расстёгивать на нём шинель.

Александр выволок парня в основное помещение и передал его Карасёву, который тут же ловко скрутил его брючным ремнём.

— Сторож убит. — Александр встал в дверях, внимательно разглядывая находившихся здесь людей, среди которых явно притаился сообщник бандита. — Медленно выходим по одному, — скомандовал он.

Первой вышла старушка, за ней — старик, а третьим попытался выйти невысокий худой мужичок с неприятными, остроносыми чертами лица.

— Вы пока в сторону. — Александр отодвинул этого мужичка рукой.

— На каком основании? — возмутился мужичок и вновь стал протискиваться к двери. — Вы не превышайте свои полномочия!

Александр опять начал отодвигать настырного дядьку и вдруг увидел, как у того в руке блеснуло лезвие финки. Спасли отличная реакция и выработанные в упорных тренировках инстинкты — он мгновенно отпрянул в сторону и успел перехватить руку с ножом. А затем второй бандит оказался на полу рядом с первым.

Из подсобки вышел Мартынюк, который выглядел мрачнее тучи.

— Умер, — тихо произнёс он, и это короткое слово прозвучало словно самый ужасный раскат грома.

— Суки, пристрелить бы вас. — Александр со злостью пнул по рёбрам парня, который убил Попова. — Вы же твари, а не люди.

— Пойду вызову наряд. Здесь недалеко есть телефонная будка. — Карасёв выбежал из магазина.

— А может, прикончим их? — предложил Мартынюк, кивнув на лежащих бандитов.

— Нет, Петро, пусть их судят по закону. Не будем мараться…

Александр устало прислонился к стене, думая о Попове и его семье, которая скоро получит страшную весть. На душе сделалось муторно…

Через несколько дней правительству удалось восстановить в Москве порядок и убедить горожан в том, что никто столицу сдавать врагу не намерен.

В конце октября Управление оперативных войск НКВД СССР издало директиву, в которой предписывало Высшей школе передислоцироваться в Алма-Ату и продолжить там учебный процесс. Так в конце декабря 1941 года Александр опять оказался в Казахстане, второй раз убедившись в том, что жизнь непредсказуема…

СОК СЕКРЕТНО

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ^[25]

ПОСТАНОВЛЕНИЕ № ГОКО-2411сс

от 14 октября 1942 г. Москва, Кремль.

О сформировании армии войск НКВД

1. Принять предложение НКВД СССР о сформировании армии НКВД в составе шести стрелковых дивизий общей численностью 70 тыс. человек.

2. На укомплектование армии обратить 55 тыс. человек за счёт численности войск НКВД (в том числе: 29750 — из погранвойск, 16750 — из внутренних войск и 8500 — из войск по охране ж. д.).

Обязать НКО тт. Щаденко и Румянцева выделить для укомплектования специальных

частей армии 15 000 человек рядового и начальствующего состава артиллерии, связи, инженерных войск и др. по заявке НКВД СССР.

3. Обязать НКО т. Щаденко призвать и направить к 15 ноября 1942 года в войска НКВД 50000 человек из граждан 1925 года рождения для восполнения личного состава, обращаемого на формирование армии.

4. Обязать НКО тт. Щаденко, Хрулёва, Яковлева, Федоренко, Аборенкова, Воробьёва и Пересыпкина обеспечить формируемую армию вооружением, боеприпасами, средствами связи, инженерным и химическим имуществом, автотранспортом и горюче-смазочными материалами, а также недостающим обмундированием, снаряжением и другим имуществом и конским составом по заявке НКВД СССР.

5. Управление армии сформировать и дислоцировать в гор. Свердловске.

Формирование дивизий произвести в Хабаровске, Чите, Новосибирске, Свердловске, Челябинске и Ташкенте.

Формирование армии и сосредоточение дивизий в районе Свердловска закончить к 15 января 1943 года.

Поручить НКВД СССР тов. Берия, НКО — тов. Жукову предоставить на утверждение Главного Командования кандидатуры Командующего, члена Военного совета, Начальника штаба армии и командиров дивизий.

7. Армию зачислить е резерв Главного Командования и приравнять во всех отношениях к гвардейским частям.

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин.

В октябре 1942 года, по предложению НКВД СССР, на основании Постановления ГКО СССР № 2411сс, началось формирование Отдельной армии войск НКВД в составе шести стрелковых дивизий.

23 октября Ставка Верховного Главнокомандования утвердила руководящий состав армии. Командующим был назначен бывший командующий 41-й армией генерал-майор Герман Фёдорович Тарасов, его заместителем — бывший начальник войск НКВД по охране тыла Карельского фронта генерал-майор А. Я. Киселёв, начальником штаба — бывший начальник штаба 29-й армии генерал-майор В. М. Шарапов, командирами дивизий: генерал-майор М. А. Еншин, генерал-майор С. И. Донсков, генерал-майор А. М. Андреев, генерал-майор А. С. Головко, полковник С. Я. Сенчилло и полковник А. А. Сараев. Членом Военного Совета был назначен полковник Н. Н. Савков…

Три дивизии (Дальневосточную, Забайкальскую и Среднеазиатскую) в основном комплектовали пограничные округа, а три (Сталинградскую, Сибирскую и Уральскую) — внутренние войска. Сталинградская дивизия была создана на основе 10-й ордена Ленина стрелковой дивизии внутренних войск, принимавшей участие в Сталинградской битве и прошедшей переформирование в Челябинске.

Дивизии создавались в следующих городах: Ташкент, Новосибирск, Чита, Хабаровск, Свердловск, Челябинск. В январе 1943 года они были сосредоточены на Урале, где в районе Свердловска дислоцировался штаб армии…

Январь 1943 года. Челябинская область.

Не думал не гадал Семён, что новый, 1943-й, год будет встречать здесь, на уральской земле. Но вышло именно так. После подачи очередного рапорта с просьбой об отправке на фронт в один из ноябрьских дней его вызвал к себе начальник Мургабской комендатуры майор Шестаков.

— Красноармеец Золотарёв, рад сообщить вам, что вы откомандировываетесь в город Ташкент в распоряжение командира формируемой там Среднеазиатской стрелковой дивизии, — торжественно объявил Шестаков и пожал Семёну руку. — Поздравляю. Родина оказала вам высокую честь, так как в дивизию направляют лучших пограничников округа. Запомните это и не подведите. Вот ваше командировочное предписание. На складе комендатуры получите все необходимые вещи. Распоряжение старшине я уже отдал.

Майор немного помолчал и добавил уже по-про-стому, без пафоса.

— Ну, Золотарёв, воюй с фашистами отважно и умело и не вздумай погибать…

Потом была трудная дорога через уже занесённые снегом горные перевалы к пункту комплектования дивизии под Ташкентом, а дальше — долгий путь по железной дороге на Урал, в Челябинскую область.

Среднеазиатская дивизия базировалась в военном лагере возле небольшого городка со странным названием Сатка, в пятидесяти километрах к юго-западу от Златоуста. Жили в свежепостроенных деревянных казармах, которые еле-еле отапливались буржуйками, и поэтому спать приходилось одетыми, а вместо коек были деревянные настилы.

И всё же, сам факт, что здесь создаётся целая армия, необычайно воодушевлял.

«Накапливает товарищ Сталин силушку, — радостно размышлял Семён, глядя на то, что происходит вокруг. — Значит, готовит по фашистам могучий удар. Ну, немчура поганая, держись! Скоро подъедем с гостинцами разнокалиберными и накостыляем от души. Будем вам пир поминальный… А там, глядишь, и до вашего Гитлера доберёмся…»

Уральская зима походила на памирскую, но была помягче. Конечно, тут тоже дули сильные ветры и частенько случались метели, но мороз особо не лютовал — температура не опускалась ниже минус двадцати.

Зато природа здешняя, в отличие от той, скудной и однообразно-унылой, радовала глаз. Вокруг возвышались лесистые сопки и невысокие горы с каменными «залысинами». Особенно красиво это выглядело теперь, под снежным покровом. Огромные мохнатые сосны на склонах очаровывали взор и будили фантазию, вызывали в душе романтические порывы. А некоторые отдельно торчащие скалы походили на окаменевших от колдовства сказочных великанов.

Любуясь каждый день всей этой первозданной красотой, Семён даже жалел о том, что не родился здесь, что скоро покинет Урал и, скорее всего, уже больше никогда его не увидит…

Во взводе, в который распределили Семёна, оказались представители самых разных национальностей: русские, украинцы, казахи, таджик, узбек, киргиз, татарин и чеченец. Но все эти люди очень быстро нашли взаимопонимание, словно были одним большим и дружным народом.

«Да ведь в этом, если разобраться, и нет ничего удивительного, — размышлял Семён. — Все люди труда на Земле, по сути, являются братьями, а значит, должны дружить. Ведь нам делить-то нечего. Это одни буржуи видят во всех людях врагов, потому что только о деньгах и думают…»

Всего лишь трое из всего взвода успели досыта хлебнуть войны и фронтовой жизни. Остальные же, в лучшем случае, как и Семён, участвовали только в стычках с басмачами и контрабандистами, а имелись и такие, кто ещё пороха толком не понюхал. В целом же мужики подобрались нормальные, без всяких дрянных замашек. Конечно, как водится, нашлись-таки спесивые и шебутные, но всё же они особо не баламутили, и до каких-то серьёзных раздоров в коллективе дело не доходило. К тому же, командир взвода попался толковый и рассудительный, к каждому он быстро находил подход и не устраивал почём зря разносы подчинённым, не занимался придирками, за что его сразу все стали уважать. Пожалуй, чем-то взводный походил на погибшего на Памире политрука Нарожного. Было видно, что человек он неплохой, без какой-либо гнильцы.

Едва был укомплектован полк, начались всевозможные занятия — по боевой и прочей подготовке. Учились обороняться и наступать как днём, так и ночью, совершать ночные марш-броски, рыть окопы и сооружать блиндажи в мёрзлом грунте, обходиться без тёплого жилья и не бояться холода, действовать в любую погоду, преодолевать минные поля и проволочные заграждения. Изучали различное стрелковое оружие и миномёты, чтобы в бою могли заменить убитых. Учились метко стрелять и бросать гранаты, а также — оказывать первую помощь раненым. А ещё проходили «обкатку танками», чтобы не было страха перед бронированной техникой, для чего использовали «тридцатьчетвёрку».

Суть «обкатки» была проста. Боец должен был занять окоп, подпустить танк поближе и бросить в него противотанковую гранату РПГ-40^[26] (естественно, без взрывателя), упасть на дно окопа и, пропустив бронемашину над собой, бросить ей вслед вторую гранату.

Но на деле всё оказалось гораздо сложней, и поначалу многие не справились с задачей, не добрасывая гранату до танка и спеша спрятаться в окопе. Семён и сам в первый раз оплошал. Он тоже метнул гранату раньше, чем нужно, и она упала на снег, не долетев до цели пару метров. А когда он лёг на дно окопчика, и над ним, жутко громыхая и лязгая, проползал танк, Семёну почудилось, будто он лежит в своей могиле, которую сейчас забросают землёй.

Эта иллюзия была настолько реалистичной, что стало страшно и даже душно. Но вторую РПГ-40 он бросил точно, а со следующей попытки попал и первой.

Когда чья-то граната ударялась о башню танка, из люка тут же появлялся танкист и начинал шибко ругаться.

— По башне не бросай, твою мать! — кричал он, показывая кулак. — На броню!.. А то я тебя в этом окопе закопаю!..

Похоже, танкистам почему-то было неприятно, если граната попадала в башню. В то же время взводный ругался, когда граната попадала под гусеницу, которая сминала её корпус и приводила в негодность «учебное пособие».

— Под гусеницы не бросай, твою душу! На броню!.. — кричал лейтенант Романцов, показывая кулак. — А то три наряда получишь у меня! На вас так гранат не напасёшься!..

Эти крики и угрозы вызывали всеобщий смех, но, в то же время, они положительно влияли на меткость гранатометания…

На занятиях по рукопашному бою Семён оказался одним из лучших во взводе. Ещё на Памире он овладел на «отлично» приёмами боевого самбо и бокса, которые ему пару раз довелось применить на деле. Благодаря своей природной прекрасной ловкости и реакции он почти всегда опережал противника и легко уходил от его атак. Уступая в физической силе таким, как дядька Степан и Гончаренко, Семён умудрялся побеждать их в поединке за счёт скорости и вёрткости. Один только Ильяс Давлетгиреев был не менее проворным и быстрым, и между ними даже шло негласное соревнование. Здесь часто всё зависело от спокойствия чеченца. Если Ильяс начинал сильно злиться, он терял над собой контроль и делал ошибки, чем Семён умело пользовался. Впрочем, это нисколько не мешало их хорошему отношению друг к другу.

На политзанятиях слушали сквозь дремоту доклады политрука роты Утенина, читали «Красную звезду» и Златоустовскую газету «Пролетарская мысль»…

Уже более пяти лет жизни Александр отдал Красной армии, а точнее — пограничным войскам. Отучившись на младшего лейтенанта в Москве и Алма-Ате, он вернулся в Бахтинский отряд. Сначала служил помощником начальника заставы, а затем, уже в звании «лейтенант», получил под своё командование сабельный взвод маневренной группы.

С началом Великой Отечественной, кроме всего прочего, стали частыми и перестрелки с китайскими пограничниками, добавив на границе напряжённости. И всё же Александр не тяготился своей службой и отдавал ей всего себя. Его взвод стал одним из лучших во всём отряде…

Конечно, теперь он был горд тем, что оказался командиром взвода Памирского полка Среднеазиатской стрелковой дивизии. Ещё бы! Отдельная армия войск НКВД! Это вам не хухры-мухры… Тем более, что, по слухам, армию должны были отправить куда-то аж в Европу как советский экспедиционный корпус — помогать союзникам в открытии Второго фронта. Многие даже гадали, где именно должна произойти эта историческая высадка, и наиболее вероятными местами называли север Франции и Грецию. Впрочем, допускали, что союзники могут высадить свои войска одновременно и там, и там.

Некоторое недоумение у Александра вызывало то, что наряду с теми, кто до этого честно нёс службу на пограничных заставах или, как он, в маневренных группах, здесь оказались и натуральные прихлебатели, занимавшие тёплые местечки в штабах отрядов или даже в управлениях и толком не знающие, что такое граница. Было непонятно, какого лешего этих «блатных» зачислили в столь отборное войсковое соединение. За какие такие заслуги? К тому же, раздражало, что эти «тыловики» вели себя чванливо и на остальных поглядывали свысока.

В роте Васильева тоже оказался один подобный субчик — командир взвода лейтенант Евгений Киселёв. Он прибыл сюда из Алма-Аты, где служил в Управлении пограничных войск Казахской ССР и о том, что такое задержания нарушителей и стычки с целыми бандами, знал больше понаслышке. Тут же он ходил гоголем и корчил из себя бывалого пограничника и чуть ли не героя.

Было заметно, что Киселёв страстно желает стать лучшим взводным не только в батальоне, но и в полку, а может, и во всей дивизии, и ради этого он, похоже, ни перед чем не остановится, в том числе и перед подлостью. Своих бойцов он не жалел, выжимая из них все соки излишней муштрой в строевой подготовке и знании уставов и приказов и докладывая Васильеву даже о самых маломальских проступках красноармейцев.

Кроме того, поговаривали, что Киселёв «стучит» ротному и политруку роты Утенину на остальных взводных, и это ещё больше вызывало к нему отвращение.

— Не человек, а натуральная сволочь, — высказался однажды о Киселёве третий взводный роты лейтенант Сергей Игнатьев. — Иногда так и хочется дать ему в морду.

— Да и у меня порой на него кулаки чешутся, — признался Александр. — Только лучше дерьмо не трогать, а то вонять будет. Сразу ведь побежит жаловаться.

— Ладно, хрен с ним, — махнул рукой Игнатьев. — Гладишь, на передовой с него спесь спадёт, и человеком станет.

— Это вряд ли, — усомнился Александр. — Горбатого могила исправит…

Лейтенант Игнатьев служил на Памире, в Хорогском погранотряде, где командовал взводом маневренной группы и получил в одной из перестрелок с басмачами ранение в руку. Он был на год моложе Романцова, невысокий и крепко сложенный. В отличие от Киселёва, никогда ничем не кичился и вёл себя просто как с другими лейтенантами, так и с рядовыми, хотя иной раз в разговорах вскользь упоминал о памирских боевых делах.

У Александра сразу возникла симпатия к Сергею, и оба они старались держаться в стороне от Киселёва…

Урал! Это слово вызывало уважение и, в первую очередь, ассоциировалось в сознании Александра с малахитом, изумрудами и железной рудой. А ещё с уральскими сказами Бажова. При штабе Бахтинского погранотряда имелась неплохая библиотека, на одной из полок которой он как-то обнаружил книгу «Малахитовая шкатулка», изданную в 1939 году Свердловским областным издательством. В подзаголовке книги было написано «Сказы старого Урала», и как раз эта надпись больше всего и привлекла его внимание. Заинтересовавшись, Александр взял книгу и прочёл её запоем, поражённый историями, рассказанными Бажовым.

«Медной горы хозяйка», «Малахитовая шкатулка», «Каменный цветок», «Травяная западёнка», «Огневушка-поскакушка» и прочие сказки, содержавшиеся в книге, пленяли своими персонажами и народным языком. В них воспевались простые и честные люди труда и такие вечные ценности, как добро и справедливость, трудолюбие и любовь к своему ремеслу. А также там показывалась нелёгкая жизнь уральских горнорабочих: рудокопов, каменотёсов, оружейных мастеров…

Особых проблем со своим новым взводом у него не возникло, потому что все бойцы уже послужили на границе и знали, что такое порядок и дисциплина. Да и сам Александр имел за плечами пять лет пограничной службы, и теперь ему это помогало.

Трое из взвода успели повоевать: ефрейтор Василий Емелин, рядовой Ильяс Давлетгиреев и рядовой Рахман Сайфулин.

Емелин участвовал в Финской войне, на память о которой у него остался уродливый шрам на правой половине лица. Затем он служил в Бахарденском пограничном отряде Туркменского пограничного округа, откуда и попал в дивизию.

Давлетгиреев и Сайфулин были ранены под Москвой в сорок первом, и их боевой опыт мог сильно пригодиться.

Александр попросил всех троих, чтобы они рассказали перед всем взводом о том, что повидали и испытали на передовой, и они по очереди провели такие «лекции». Бойцы слушали их с огромным интересом, а сам Александр задавал им уточняющие вопросы: о тактике немцев, о том, какие возникают в бою ситуации и о многом другом, чего не найти в уставах и учебниках. Каждая крупинка этого опыта была бесценна, потому что могла снизить потери, особенно в первом сражении. Это Александр прекрасно понимал и потому старался выжать как можно больше информации.

Заместителем командира взвода оказался старший сержант Григорий Гончаренко, уже имевший опыт на такой должности и очень быстро доказавший, что находится на своём месте. Заправский, исполнительный служака, Гриша понимал командира буквально с полуслова, хотя для него родным языком был украинский. Он рьяно следил за порядком и дисциплиной во взводе и при этом старался самостоятельно решать многие возникающие вопросы и разногласия, заботясь о своём авторитете среди красноармейцев. Но порой Григорий сообщал Александру, что произошло то-то и то-то и «трэба щось робыты». Это означало, что в данном случае он, как заместитель, бессилен, и требуется вмешательство лично командира взвода.

Первое отделение возглавил сержант Василий Потапов — молодой, бедовый парень из Донбасса, успевший до армии недолго поработать шахтёром. Несмотря на излишнюю болтливость и кажущуюся несерьёзность, в нужный момент он выказывал те качества, которые от него и требовались: способность руководить людьми, решительность, силу воли и твёрдость характера, умение быстро принимать правильное решение. На взгляд Александра, Потапов был лучшим из всех трёх командиров отделений, но, конечно же, проверить это можно было только в настоящих боевых условиях.

Второе отделение принял под своё начало двадцатилетний сержант Иван Воронин, который был родом из Орловской области. В отличие от Потапова, он никогда не молол языком почём зря и всегда выглядел серьёзным и предельно собранным, как будто в любой момент готов был выполнить какой-то очень важный приказ. Вообще, в Воронине чувствовалась некая внутренняя сила, и, возможно, именно поэтому бойцы взвода к нему тянулись и относились с уважением, хотя сам он явно этого специально не добивался.

Командиром третьего отделения стал двадцатитрёхлетний сержант Захар Тарасов, новосибирец, служивший в Туркмении, на границе с Ираном. Было хорошо заметно, что он старается, чтобы стать лучшим, но ему мешали несдержанность и поспешность, из-за чего у него часто что-то не получалось. Но всё же Александру нравились в Тарасове его честность и умение признавать свои ошибки, а также забота о бойцах. В трудную минуту Захар никогда бы не свалил ответственность на кого-то другого, и все во взводе прекрасно это понимали.

Ещё из всех Александр выделял Степана Петрова — самого старшего во взводе. Потому что это был простой, но надёжный мужик, немногословный и крутой характером, а к тому же, как говорится, мастер на все руки по хозяйству. От природы он был дюжий и обладал большой физической силой, что тоже являлось ценным качеством на войне. Впрочем, и мужицкая смекалка у него тоже имелась…

Ещё в Бахты, командуя сабельным взводом, Александр накрепко усвоил одну истину — если в подразделении есть полное взаимопонимание и согласованность всех бойцов, если все они как единое целое, то в бою намного легче, да и лишних потерь можно избежать. Этой истиной он теперь и руководствовался, обучая взвод, особенно при отработке ближнего боя.

— Запомните, — поучал он своих бойцов, — в рукопашной вы должны помогать друг другу, прикрывать спины дерущихся рядом товарищей. Об этом никогда нельзя забывать.

Для наглядности Александр делил свой взвод на две группы, которые сходились между собой в учебной сшибке и отрабатывали технику приёмов и взаимодействие в бою.

Как-то за занятием взвода пришёл понаблюдать комбат. Он долго хмуро смотрел на происходящее, потом подозвал Александра.

— Ты бы, Романцов, малость того… полегче, — сказал Шульженко с усмешкой. — А то у твоих воинов синяков шибко много. Не хватало ещё мне покалеченных до отправки на фронт.

— Товарищ командир батальона, уж лучше пусть они сейчас друг другу синяки да шишки набьют, чем в настоящем бою их немец укокошит, — смело возразил Александр.

— Тоже верно, — согласился комбат и тут же погрозил пальцем. — Ты только палку не перегибай…

И всё же Александр «палку перегнул». Однажды он увёл взвод подальше от глаз комбата и ротного и приказал примкнуть штыки. Расставив бойцов попарно, дал команду отрабатывать основные приёмы штыкового боя, чтобы каждый хоть немного ощутил на себе, что такое настоящая рукопашная схватка.

— Только осторожно, — предупредил Александр.

Но всё равно трое получили лёгкие царапины от штыков. А вечером Александра вызвали к комбату.

— Ты что творишь, Романцов? — сразу накинулся на него Шульженко, багровый от ярости. — Под трибунал захотел?.. Твою дивизию!.. А если бы кто-то кого-то проткнул? А?! Ты об этом подумал?

— Виноват, хотел, как лучше, — понурившись, ответил Александр.

— Тоже мне, Суворов нашёлся. — Комбат опять выругался. — Есть же учебные пособия установленного образца с деревянными штыками, вот с ними и работай. Ты меня понял?

— Так точно, товарищ командир батальона, понял.

— Что ты понял? — Шульженко немного смягчился.

— Больше не повторится. — Александр изобразил на лице мину раскаяния.

— Ещё раз подобный фортель выкинешь, узнаешь у меня, почём фунт лиха…

Выйдя от комбата, Александр сдвинул шапку набекрень и вздохнул. Стало ясно, что кто-то из бойцов взвода «настучал» на него. Это был неприятный сюрприз.

Дальше подготовку пришлось проводить без всяких вольностей, как говорится, строго по регламенту…

В свободные минуты Александр доставал фотокарточку, на которой он был вместе с женой Клавдией, и подолгу рассматривал её, погружаясь в приятные воспоминания.

Он почти год ухаживал за этой хрупкой и нежной, душевной женщиной — вдовой погибшего лей-тенанта-пограничника. Окружал её заботой, всеми силами стараясь пробудить в ней ответные чувства. После гибели мужа Клавдия замкнулась в себе и всю свою любовь сосредоточила на пятилетней дочери Женечке. Растопить её вдовье сердце было непросто, но Александру это всё же удалось. Не зря говорят, «вода камень точит»…

Правда, Женечка пока ещё называла его «дядя Саша», но это было не страшно.

«Ничего, — думал он, — со временем всё образуется. Главное, победить фашистов».

Командование отряда устроило им скромную пограничную свадьбу — без лишней в этот трудный для Родины час пышности. А подарками были вещи и предметы, нужные в хозяйстве молодой семьи офицера.

Но так вышло, что спустя всего лишь две недели после своей свадьбы Александр покинул семью, отбыв сначала в Алма-Ату, а затем — на Урал. Конечно, расставаться с женой надолго очень не хотелось, но он не показывал этого, потому что сам несколько раз подавал рапорт с просьбой отправить его на фронт.

Приказом начальника Казахского пограничного округа от 16 ноября 1942 года он, лейтенант Александр Романцов, был исключён из списков начальствующего состава, как «откомандированный на укомплектование частей Отдельной армии войск НКВД»…

Вечером 18 января по радио Левитан начал читать очередную сводку от Советского информбюро:

— Говорит Москва… В последний час… На днях наши войска, расположенные южнее Ладожского озера, перешли в наступление против немецко-фашистских войск, блокировавших город Ленинград… Наши войска имели задачей разрушить оборону противника и этим прорвать блокаду города Ленинграда.

Следует при этом иметь в виду то обстоятельство, что за многие месяцы блокады Ленинграда немцы превратили свои позиции на подступах к городу в мощный укреплённый район, с разветвлённой системой долговременных бетонированных и других сооружений, с большим количеством противотанковых и противопехотных препятствий.

Прорвав долговременную укреплённую полосу противника глубиной до 14 километров и форсировав реку Неву, наши войска в течение семи дней напряжённых боёв, преодолевая исключительно упорное сопротивление противника, заняли город Шлиссельбург, крупные укреплённые пункты — Марьино, Московскую Дубровку, Липку, рабочие посёлки №№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, станцию Синявино и станцию Подгорная.

Таким образом, после семидневных боёв войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда!..

Дальше сообщение уже никто не слушал, потому что все, кто находился рядом, стали ликовать и поздравлять друг друга. Наконец-то проклятое блокадное кольцо, сжимавшее смертельными тисками Ленинград, было разорвано! Город революции спасён!

Пожалуй, это известие в тот вечер стало самым радостным не только для Александра и других офицеров и солдат Памирского полка, но и для каждого советского человека…

Ближе к концу января поползли новые слухи — открытие Второго фронта в ближайшие месяцы вряд ли состоится, и армию скоро отправят на передовую. Было только неясно, куда именно бросят, и опять начали выдвигать предположения. Конечно, в основном, все называли район Сталинграда, где произошёл явный перелом, и армия Паулюса сидела в надёжном «котле», но имелись и другие версии. Так, например, некоторые считали, что отправят на Волховский фронт, под Ленинград…

Этот январский день выдался на редкость тёплым и солнечным. Спиртовой термометр на двери штаба полка показывал всего лишь минус двенадцать градусов, что было как нельзя кстати — в полк приехала с выступлением местная агитбригада.

К трём часам дня командиры и красноармейцы, не занятые на службе и хозработах, собрались на очищенной от снега большой площадке перед штабом, служившей плацем для построений и строевых занятий. Ещё загодя здесь настелили необструганных досок, соорудив таким образом «сцену».

В начале четвёртого подъехал автобус ГАЗ-03– 30, из которого высыпала шумная группа женщин и мужчин с музыкальными инструментами и табуретками. Все они прошли на «сцену» и расположились там — каждый на своём оркестровом месте.

Семёну повезло — он оказался в первых рядах зрителей и отлично видел происходящее.

Впереди музыкантов вышла женщина лет сорока пяти.

— Дорогие бойцы и командиры Красной армии! — произнесла она с заметным волнением. — Наша агитбригада Саткинского чугуноплавильного завода подготовила для вас небольшой концерт, который мы начнём с краткого исторического обзора… Наш город носит название Сатка, что в переводе с башкирского языка означает «развилка». Предположительно город возник в середине восемнадцатого века. По крайней мере, точно известно, что чугуноплавильный завод на этом месте основал в 1756 году уральский землевладелец и горнозаводчик граф Александр Сергеевич Строганов. А в 1811 году, сменив до этого несколько владельцев, завод стал казенным, то есть государственным. По качеству Сатинский чугун не уступал европейским. Из него производились пушечные лафеты и ядра, а также пудлинговое железо^[27]. В самом конце девятнадцатого века вблизи от завода, на склонах Карагайской и Волчьей гор, были обнаружены залежи магнезита — минерала, обладающего высокой огнеупорностью. Так в Сатке был построен ещё один завод — по производству огнеупорных изделий. Продукция этого завода была удостоена золотой медали на Всемирной промышленной выставке в Бельгии. Сейчас Сатка является городом-тружени-ком, заводы которого производят продукцию для нужд Красной армии и обороны страны.

Женщина замолчала, и стоявшие на плацу пограничники зааплодировали.

— Спасибо, товарищи!.. — Она подняла руку, успокаивая зрителей. — А теперь для вас сыграет саткинский ансамбль русских народных инструментов «Зигальга». Попросим, товарищи!..

Музыканты заиграли. На их вооружении были три балалайки, две гармони, жалейка, гусли, бубенцы и даже трещотка. Семён часто слышал в детстве звучащие «голоса» всех этих инструментов и поэтому сейчас слушал их с особенным удовольствием. От милых сердцу звуков его душа тут же наполнилась теплом и светом, возликовала, и он вдруг словно вернулся в то беззаботное, счастливое время, когда был озорным пацанёнком.

Ансамбль исполнил «Калинку» и «Светит месяц», затем — «Выйду на улицу» и «Во кузнице», а завершил свой маленький концерт «Катюшей».

Семён вспомнил сухосолотинского гармониста Ваську Тимофеева, который творил с мехами настоящие чудеса. Был в селе и свой заправский балалаечник — Пахом Нестругин, от чьей игры аж слёзы на глаза наворачивались и дух захватывало. В его руках балалайка буквально смеялась и рыдала, радовалась и тосковала.

Правда, не было в Сухосолотино гусляра, но Семён разок слышал, как играют гусли, когда лет в семь ездил с отцом в Прохоровку, и навсегда запомнил звучание этого инструмента.

Жалейка тоже выворачивала всё нутро наизнанку своим жалобно-пронзительным голоском. И вообще, в звучании всех этих музыкальных инструментов заключалась сама душа русского человека — широкая и открытая, страдающая и ищущая правду на этом свете.

После музыкантов перед пограничниками выступили две симпатичные девочки. Одной из них на вид было лет двенадцать, а второй — лет десять.

— Дорогие бойцы и командиры Красной армии! — пылко сказала та, что постарше. — От лица всех пионеров города Сатка мы желаем вам побыстрее разбить фашистов, напавших на нашу Родину. Будьте стойки и мужественны! Бейте нещадно проклятого врага!

А потом та, что помладше, стала читать стихотворение:

ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВТК № 46051 КОМАНДУЮЩЕМУ ОТДЕЛЬНОЙ АРМИЕЙ О ПЕРЕДИСЛОКАЦИИ АРМИИ

Копии: заместителю народного комиссара внутренних дел, начальнику организационного управления Генерального штаба

5 февраля 1943 г. 18 ч 00 мин

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Передислоцировать Отдельную армию генерал-майора Тарасова в новый район. Передислоцирование произвести жел. дорогой следующим порядком:

а) полевое управление армии с частями усиления, тыловыми частями и учреждениями — погрузка [31] ст. Свердловск, Исеть, Реж, Кунара с 12.00 6.02.1943 г. Темп — 3;

б') Сталинградская дивизия — погрузка на ст. Челябинск с 12.00 6.02.1943 г. Темп — 3;

в) Сибирская дивизия — погрузка на ст. Красноуфимск с 18.00 8.02.1943 г. Темп — 3;

г) Дальневосточная дивизия — погрузка на ст. Верещагино с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 3;

д) Уральская дивизия — погрузка на ст. Ревда с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 2;

е) Забайкальская дивизия — погрузка на ст. Щадринск с 18.00 9.02.1943 г. Темп — 3;

ж) Среднеазиатская дивизия — погрузка [32] ст. Златоуст, Сатка, Тундуш с 18.00 11.02.1943 г. Темп — 3.

2. Управление и соединения армии отправить полностью, с имеющимся личным составом, вооружением, транспортом и имуществом.

3. План перевозки должны знать только командиры соединений, которым и передать [33] только лично и каждому в отдельности.

4. Всю технику, следующую на открытых платформах, тщательно замаскировать.

Разъяснить всему личному составу и строго запретить кому бы то ни было говорить, откуда следует часть.

5. Отправляемых обеспечить: боеприпасами — 1 боекомплект, горючим — 2 заправки, продфуражом — на путь следования 10 суток и, кроме того, 10-суточным выгрузочным запасом.

Запасы продовольствия, боеприпасы и горючее иметь в каждом эшелоне, обеспечив им самостоятельность. Ни в коем случае не допускать перевозки запасов всего соединения в одном эшелоне.

6. О ходе отправки каждого соединения армии доносить в Генштаб ежедневно к 18.00.

Заместитель Верховного Главнокомандующего ЖУКОВ

ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВТК № 46052

ЗАМЕСТИТЕЛЮ НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ФОРМИРОВАНИЯ И УКОМПЛЕКТОВАНИЯ ВОЙСК О ВКЛЮЧЕНИИ В СОСТАВ ВОЙСК КРАСНОЙ АРМИИ 70 — й АРМИИ

5 февраля 1945 г. 18 ч 00 мин

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Сформированную народным комиссариатом внутренних дел Союза ССР Отдельную армию в составе шести стрелковых дивизий с отдельными частями усиления и обеспечения именовать 70-й армией и с 1 февраля включить в состав войск Красной армии.

2. Присвоить соединениям 70-й армии следующие наименования:

102-я Дальневосточная стрелковая дивизия,

106-я Забайкальская стрелковая дивизия,

140-я Сибирская стрелковая дивизия,

162-я Среднеазиатская стрелковая дивизия,

175-я Уральская стрелковая дивизия,

181-я Сталинградская стрелковая дивизия.

3. Нумерацию и штатный состав частей 70-й армии установить распоряжением начальника Главупраформа Красной армии.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования Г. ЖУКОВ

2 февраля 1943 года завершилась Сталинградская битва, и советские войска повели наступление на всём южном участке фронта. Немецкая армия, израсходовав в битве все резервы, не выдержала этот натиск и откатывалась на запад.

Ставка Верховного Главнокомандования решила использовать столь благоприятную ситуацию для разгрома немецкой группы армий «Центр», которой командовал генерал-фельдмаршал Ханс Гюнтер фон Клюге.

С этой целью, для поддержки действий Брянского и Воронежского фронтов, на основе расформированного Донского фронта был создан новый — Центральный. Ему отводилась главная роль в разгроме немецкой группировки, действовавшей южнее города Орёл.

Командующим Центрального фронта был назначен генерал-полковник К. К. Рокоссовский, а в его состав были включены: 21-я армия (командующий — генерал-лейтенант И. М. Чистяков); 65-я армия (генерал-лейтенант П. И. Батов); 70-я армия (генерал-майор Г. Ф. Тарасов); 2-я танковая армия (генерал-лейтенант А. Г. Родин) и 16-я воздушная армия (генерал-лейтенант С. И. Руденко).

Центральному фронту была поставлена задача развернуться северо-западнее Курска и 15 февраля начать наступление на Севск и Унечу, далее нанести глубокий охватывающий удар и выйти в тыл орловской группировки противника.

Но срок начала наступления оказался нереальным, поскольку 21-я и 65-я армии в основном ещё были под Сталинградом, а 70-я армия находилась на месте формирования — на Урале. Поэтому Ставка вынуждена была перенести начало наступления на десять дней.

Дивизиям 70-й армии предстояло прибыть воинскими эшелонами в Елец и оттуда совершить марш в 250–300 километров…

Февраль 1943 года.

Орловская и Курская области.

Выгрузка полка из эшелона проходила быстро и даже весело. Неделя, проведённая в теплушках, пока добирались из Златоуста в Елец, порядком вымотала людей, и теперь все пребывали в заметном душевном подъёме. Лица красноармейцев и командиров буквально светились радостью, желание действовать придавало энергии. Но впереди ещё предстоял марш к линии фронта, а она, эта заветная линия, судя по карте, находилась отсюда очень не близко — примерно в двухстах пятидесяти километрах. И пока что не совсем было ясно, каким образом полк преодолеет это немалое расстояние.

Но в то же время сама мысль о фронте и о том, что там придётся вступать в бой, приводила Александра в волнение, и хотелось, чтобы это произошло не так скоро. И хотя он стыдился этого малодушного желания, оно всё равно упорно преследовало его.

Наскоро перекурив, пограничники принялись вытаскивать из вагонов самодельные волокуши, боеприпасы и вооружение: противотанковые ружья, станковые пулемёты и миномёты. С грузовых платформ снимали ящики с боеприпасами и по доскам скатывали 45-миллиметровые пушки.

Александр помогал своим бойцам выгружать ящики с патронами и гранатами, не считая это зазорным для себя.

К вагону подошли комбат Шульженко и ротный.

— Романцов! — позвал его Васильев.

Александр подбежал к отцам-командирам и браво козырнул под ушанку.

— Как настроение во взводе? — спросил комбат — дюжий сибиряк, который был почти одного роста с Романцовым. В Златоусте он получил звание майор и был назначен командиром батальона.

— Отличное, товарищ комбат.

— Пришло указание соблюдать повышенные меры осторожности при разгрузке боеприпасов, — сурово изрёк Шульженко. — Два дня назад на одной из станций по пути следования эшелонов произошла трагедия. Чтобы развести костёр, солдаты из числа новобранцев додумались снарядом доски ломать. Снаряд сдетонировал. В результате взрыва двенадцать человек насмерть, и ещё около двадцати получили ранения. Вот и получается, что сразу целый взвод накрыло, и это без всякой войны. Так что, смотри мне. — Комбат показал весомый кулак. — Если что случится, отвечать будешь по полной. Хотя, один чёрт, и с меня шкуру снимут. Следи, чтобы бойцы дров не наломали.

— Снарядами, — мрачно пошутил Васильев.

— Всё понятно, товарищ комбат, будем следить.

Александр нахмурился, размышляя о трагедии.

«Вот ведь оно как на войне бывает… Кому-то суждено совершить подвиг и погибнуть героем, а кому-то вот так… по глупости жизнь отдать… Да уж…»

С одной стороны станции начиналась окраина Ельца, а с другой стороны простиралось поле, спящее под снежными сугробами. Время близилось к полудню. Было солнечно и морозно.

«Должно быть, градусов под двадцать», — прикинул Александр.

Отчего-то вспомнилось, как в детстве он, вместе с другими деревенскими пацанами, рыл норы в глубоком сугробе на склоне оврага.

Да, ушло то детство, унесло его незримым потоком времени. А теперь и взрослую жизнь уносил этот безжалостный поток, который никак нельзя было остановить или повернуть вспять. Потому что не может создать человек такой немыслимой плотины, по сравнению с которой даже Днепрогэс покажется пустячной. Не подвластно время человеческой науке и технике…

— Становись! — разнеслось вдоль эшелона, когда вагоны и платформы были полностью разгружены.

Тут же полк построился в походную колонну: побатальонно, поротно, повзводно. На каждом рядовом и командире был новенький белый полушубок из овчины, а на голове, под ушанкой — серый шерстяной подшлемник, оставлявший открытым только лицо. Каждый был обут в серые валенки с резиновой подошвой. Перед самой отправкой всю дивизию переодели в новую форму, на которой вместо петлиц уже красовались только что введённые погоны.

Сорокапятки, 120-миллиметровые миномёты и «максимы» установили на особые металлические лыжи, сваренные для дивизии рабочими Златоуста. На этих лыжах были сконструированы упоры с замками, прочно удерживающие колёса. Остальные миномёты, ручные пулемёты, противотанковые ружья и боеприпасы погрузили на волокуши разных конструкций. Одни из них представляли собой дощатые настилы с бортами, прибитые к чурбачкам, которые в свою очередь были прибиты к обычным лыжам — по два на каждую. Также имелись деревянные и дюралевые волокуши, сделанные в виде лодочек.

Взвод Романцова оказался ближе к «голове» колонны. Александр, как и положено, стоял впереди своего взвода и прислушивался к учащённому биению сердца. Что-то тревожное и волнующее овладело его душой — какое-то пронзительное предчувствие больших и неотвратимых событий, над которыми не властен человек. Эти события должны были произойти уже совсем скоро…

Колонна ожила и пришла в движение, потянулась вдоль станции по накатанной дороге. Александр заметил в стороне от путей автоматические зенитные пушки и бортовые ЗИСы с установленными на них спаренными «максимами». Судя по солидному количеству этих средств противовоздушной обороны и по множеству виднеющихся на земле воронок, станция часто подвергалась немецкой бомбёжке. А ярким подтверждением тому служили стоявшие на отдельном пути обгоревшие вагоны, которые, видимо, были отцеплены от своих эшелонов. Всё это наводило на мысль о том, что нужно как можно быстрее выйти из опасного района, чтобы не попасть под очередной налёт вражеской авиации.

Но когда полк вступил в город, настроение у Александра резко упало. Бойцы, до этого беспрестанно болтавшие и шутившие, примолкли, бросая по сторонам смурные взгляды. Потому что война здесь всюду оставила свои жуткие отметины. Полностью или частично разрушенных домов в Ельце было примерно столько же, сколько уцелевших, если не больше.

Конечно, в Москве осенью сорок первого Александр видел страшные последствия бомбёжек, но они не шли ни в какое сравнение со здешними разрушениями. А ведь многие пограничники вообще впервые лицезрели такую картину, и она производила на них удручающее впечатление.

— Да, натерпелся город, — произнесли в строю. Кажется, голос принадлежал Петрову.

— Это, братцы, война, — сказал ещё кто-то.

Теперь для большинства идущих в строю людей зловещее слово «война» приобрело более осязаемое, конкретное значение. Война — это значит разрушения, смерть и горе.

«Да и может ли любой нормальный человек воспринимать её по-другому? Конечно же, нет! Но кем, в таком случае, являются Гитлер и его приспешники? Опасными безумцами? Скорее всего, так оно и есть, если они развязали эту страшную войну, которая уже унесла столько жизней и принесла в мир так много горя. Кошмарные безумцы, не щадящие ни другие народы, ни свой… Но как могло случиться, что они пришли к власти, возглавили страну? Непонятно…»

Александр, терзаемый этими новыми, непривычными для него мыслями, разглядывал городские кварталы. Даже несмотря на изуродовавшую его войну,

Елец местами сохранил свою былую привлекательность — особенно центр, где было много красивых зданий старинной архитектуры. А кое-где над крышами домов виднелись купола и башенки церквей и храмов, непонятно каким образом уцелевших после всех потрясений двадцатых и тридцатых годов, когда советская власть яростно боролась с религией. Уж не бог ли, в самом деле, помог им устоять?

«Да, должно быть, до войны здесь было хорошо. По выходным где-нибудь в парке или на площади играл духовой оркестр и гуляли красивые пары. Юноши и девушки весело и беззаботно разговаривали на самые разные темы и радостно строили планы на будущее. Им казалось, что впереди их ждёт много счастливых лет, наполненных яркими событиями и трудовыми свершениями…»

Александр попытался представить ту мирную жизнь, царившую в Ельце, и от этой картинки что-то до боли сжалось в его груди.

«Только вот вышло всё совсем не так. Эта проклятая война разбила все планы и мечты, жизни и судьбы, да и сам город…»

Прохожих на улицах было немного. Они останавливались и смотрели на проходящую мимо них колонну. При этом усталые и мрачные лица светлели, а в глазах появлялся живой огонёк. Иногда кто-то из людей кричал что-то доброе и ободряющее.

— Сынки, всыпьте как следует этим иродам! — закричала с обочины дороги какая-то тётка, закутанная в шерстяной платок, и стала крестить красноармейцев. — Храни вас всех Господь!

— Мать, ты что? Окстись, бога ведь нет! — весело ответил ей Потапов.

Тётка молчала и продолжала осенять крестным знамением идущий полк.

Подошли к реке Сосна, через которую в западную часть города вёл автомобильный мост. Только сейчас от этого моста целыми фактически остались одни лишь каменные опоры. Деревянные пролёты и фермы были перебиты в трёх местах и сильно обгорели.

Справа от непригодного моста через замёрзшую речку был проложен зимник, по которому и устремилась колонна.

— Товарищ лейтенант, а знаете, как этот мост называется? — прервал размышления Александра рядовой Фёдор Чепурной.

Этот тридцатилетний мужик из Тамбова был невысок и сухощав, но зато обладал завидной выносливостью и мог подолгу и без устали выполнять физически тяжёлую работу. Его худое, скуластое лицо украшали бравые чёрные усики с закрученными, как у Чапаева, кончиками. Он хорошо и быстро ладил с разной техникой и механикой, так как раньше работал слесарем на Тамбовском вагоноремонтном заводе.

— Не знаю, Фёдор. Как?

— Каракумский!

— Почему Каракумский? — Александр растерялся, разглядывая обгоревшие фермы.

— Так через него проходил автопробег Москва — Каракумы — Москва. Помните, был такой в тридцать третьем?

— А ты-то откуда это знаешь, Федюня? — спросил его Потапов.

— Так я приезжал сюда посмотреть. — Чепурной машинально погладил указательным пальцем усы и смешно пошевелил верхней губой. — Интересно было. Машины разные, грузовые…

Постепенно двух- и трёхэтажки сменились частными домами и огородами, а затем город и вовсе кончился, и теперь по обеим сторонам дороги простиралось заснеженное поле с островками лесочков.

— Командир, обедать-то будем? — спросил из строя Петров. — По времени пора бы.

— Беда, братцы, дядька Степан проголодался, — тут же съязвил Потапов. — А когда он голодный, то дюже сердитый. Может и зашибить невзначай.

— Война войной, а обед для солдата — это святое, — огрызнулся Петров.

— Грызи сухари, дядька Степан! — крикнул кто-то из молодых бойцов.

— А ему, видать, грызть уже нечем! — добавил другой.

Взвод прыснул со смеху от этой шутки.

— Да я ещё любого из вас перегрызу! — без всякой обиды ответил Петров. — У меня зубы как у бобра.

Александр и сам был не прочь сейчас перекусить, но считал, что показывать это перед подчинёнными не имеет права. Бойцы должны видеть в нём образец твёрдости духа, иначе грош ему цена как командиру.

Возле взвода появился политрук Утенин, до этого шедший впереди роты.

— Как настроение личного состава? — тихо поинтересовался он.

— Нормальное настроение, — так же тихо ответил Александр. — Только спрашивают про обед.

— Скоро будет привал на полчаса. Как раз оправиться и перекусить консервами. Потом движемся без остановки до села Казаки. Это где-то семнадцать-восемнадцать километров. Там остановимся на ночёвку.

— Понятно. — Александр покосился на политрука. — До фронта так и пойдём пешком?

— Не знаю, может, и пешком. — Утенин нахмурился. — А что, кому-то уже тяжело?

— Да нет, это я так… для информации.

— Надо будет, и до Берлина на своих двоих дойдём. Понятно, лейтенант?

— Так точно, товарищ политрук.

— То-то же. — Утенин указал вверх пальцем и трусцой побежал вперёд, туда, где шёл ротный.

Мороз немного спал и в движении почти не чувствовался, а голова даже вспотела под шапкой и подшлемником. Пограничники шли бодрым, широким шагом.

В увесистых вещмешках и продуктовых сумках находился внушительный запас сухого пайка: мясные и овощные консервы, сухари и галеты, сахар и соль. Впереди ждал фронт…

Из Казаков выступили ещё затемно, около шести утра. Бодро прошагали около десятка километров, когда пошёл обильный снегопад, который начал быстро заносить дорогу. А ещё через час поднялась настоящая вьюга, и идти стало гораздо труднее. Яростно завывая, свирепый ледяной ветер неустанно набрасывался на людей, норовя сбить с ног. Колючие снежинки больно били в лицо, мешая смотреть и заставляя прижмуриваться. Холод упорно пробирался под одежду, отнимая силы. Погода словно нарочно препятствовала движению живого человеческого потока.

Прошли полностью сожжённое село, где от домов остались только сиротливо торчащие чёрные от копоти печи. Смотреть на них без боли в сердце было невозможно.

Неожиданно откуда-то, словно из-под земли, появился дед в сером, драном тулупе и в рыжей ушанке с надорванным козырьком. Он подошёл к дороге и плакал, глядя на проходящую колонну. Возможно, это был единственный, кто уцелел в этом селе и кто мог поведать о том, как здесь жили до войны и что случилось потом.

Кто-то из пограничников подбежал к деду и сунул ему в руки пару банок консервов. Дед прижал банки к груди и стоял с застывшей на лице печалью. Его седая, скомканная борода развевалась на ветру.

В течение дня дважды делали привал. Первый раз — прямо в поле, возле дороги. Бойцы насобирали поблизости ветки и разожгли костры, на которых растопили в чайниках снег и разогрели консервы.

— Товарищ лейтенант, машины-то дадут? — спросил на втором привале молодой пограничник Роман Аниканов. — Али так и будем топать до самой передовой?

— Откуда я знаю? — Александр неожиданно разозлился на рядового. — Не задавай идиотских вопросов!

Аниканов сконфуженно потупил взгляд и молча принялся есть из банки перловую кашу с тушёнкой.

Александру тут же стало стыдно за то, что он позволил себе сорваться и нагрубить подчинённому фактически из-за пустяка.

«Так ведь ещё не фронт. А как же я поведу себя там, на передовой? Э, брат, так нельзя…»

— Не грусти, Рома, ещё накатаешься! — со смехом произнёс Потапов, достав галету из жёлтой пачки «Военный поход», на которой были нарисованы танки и всадники с красными флагами.

Эти пресные, но вполне сытные галеты выпускались Наркомпищепромом СССР. Александр любил размачивать их в горячей воде или в чае, но и сухими они елись в охотку. Особенно после такого длительного и физически тяжёлого перехода.

Второй привал устроили в большом селе с названием Чернава, которое больше чем наполовину было разрушено. И всё же жизнь здесь худо-бедно теплилась. Прибежала небольшая ватага местных ребятишек, среди которых были и две малые девчушки. Вид детворы вызывал жалость — замызганная одёжка в заплатках, голодные глаза, впалые щёки. Бойцы тут же угостили бедняг консервами и галетами, а у кого-то нашлись и кусочки сахара.

Перед мысленным взором Александра ясно встали лица его четырёх братьев и отца, умерших от голода в страшном 1933 году. Большая семья Романцовых тогда уменьшилась ровно наполовину. Выжили, помимо шестнадцатилетнего Сашки, его мать, старший брат Федька и две сестры. От этой жуткой трагедии он не мог оправиться ещё целый год. По ночам снились измученные голодом два самых младших братишки и слышались их слабые, плаксивые голоса, просившие есть.

— Мамка, кушать хочу…

— Мамка, хлебушка бы хоть трошки…

От этих снов и голосов невозможно было никуда деться. Потом они почти пропали, но время от времени вновь возвращались, терзая душу.

Именно поэтому Александр сразу после окончания семилетки поступил на курсы агрономов и после работал в родном колхозе. Чтобы больше никто не голодал! Нигде и никогда…

Но вышло так, что он сменил свою агрономскую кепку на пограничную фуражку. В 21 год был призван в пограничные войска НКВД СССР.

Уже позже, когда служил на границе, он часто размышлял о том, почему так вышло, пытался понять причины возникшего в СССР голода. Ведь в одной только их Лиховке в ту кошмарную зиму умерло несколько десятков человек. Но доходили слухи, что и в других деревнях и сёлах Днепропетровской области происходит то же самое. А уже несколько лет спустя он узнал, что голод тогда охватил не только некоторые области Украины, а ещё часть Белоруссии, Западную Сибирь, Поволжье и Северный Казахстан. Похоже, голодная смерть зимой 1933 года постигла очень большое количество советских крестьян и колхозников. Возможно даже, счёт шёл на десятки и сотни тысяч.

Но как могла произойти такая большая катастрофа? Ведь правительство в газетах и по радио постоянно сообщало о новых успехах и достижениях. Тогда откуда взялся этот проклятый голод?.. И поневоле Александр склонялся к ужасной мысли, что само правительство и было в этом виновато. Ведь было же это беспощадное и во многом дурацкое «раскулачивание», когда в «кулаки» записывали чуть ли не каждого, кто имел справное хозяйство, потому что семья трудилась день и ночь, а не лодырничала, как многие из тех, кто записывался в колхозы. Ведь было, было!.. А ещё он помнил, хоть и был тогда пацаном, что в 1932 году колхоз сдал государству почти весь собранный хлеб. Родители говорили, что вышло какое-то постановление, и председатель ничего не мог сделать, потому как сам боялся, что его запишут во вредители. Но зачем всё это делалось, и кому это было нужно? Ведь не могли же в руководстве страны не понимать, к чему может привести такая политика? А если понимали, то почему тогда это творили?..

Ответов на все эти вопросы Александр не находил и старался ни с кем на эту тему не говорить…

Подошёл Васильев, который выглядел озабоченным.

— Вот, немного подкормили, — кивнув на детей, пояснил Александр.

— Да вижу, вижу. — Ротный вздохнул. — Поступил приказ командира полка экономить продукты.

— Значит, будем экономить.

Александр не стал ничего переспрашивать. И так было понятно, что ни с того ни с сего подобный приказ не поступит. Видно, со снабжением возникли какие-то трудности…

К вечеру метель впала в настоящее неистовство, но через час притихла, словно сама притомилась от собственного буйства.

Когда начали сгущаться сумерки, полк подошёл к ещё одной деревушке, которая тоже почти полностью была разрушена. К счастью, в деревне отыскалось несколько более-менее уцелевших домов и сараев, где разместилось около половины личного состава. Остальным пришлось ночевать прямо в снегу, и вот здесь-то вспомнили всё то, чему пограничников учили на Урале. Впрочем, многим и на границе не раз приходилось сидеть зимой по двое-трое суток в дозорах и секретах — в снежных норах, похожих на медвежьи берлоги. Так что ночёвка без крыши над головой в такую погоду никого не пугала.

Но роте Васильева повезло — её определили в просторный, частично повреждённый колхозный коровник, в котором, конечно, никаких коров давно не было. Спать легли на деревянном полу, покрытом тонким слоем ржаной соломы.

Несмотря на сильную усталость, сон долго не приходил. В голову опять лезли разные раздумья — о прошлой довоенной жизни, о службе на границе, о войне. Потом Александр вспомнил свою свадьбу, сыгранную в отряде всего за две недели до отправки на Урал, и все его мысли тут же переключились на жену Клавдию.

Провожая Александра, Клавушка рыдала у него на груди и не хотела отпускать.

— Боюсь я за тебя, Сашенька, — всхлипывая, сказала она, и взгляд её при этом был бесконечно несчастным. — Ой, боюсь!.. Не хочу второй раз вдовой ходить…

Вот уже три месяца как он не видел свою «роднульку», не ласкал её молодое тело и не слышал её голоса…

Коровник был заполнен храпом и паром от дыхания тесно лежавших десятков людей. Этот пар и эта теснота немного согревали спящих.

Александр натянул на нос нижний клапан подшлемника и, закрыв глаза, повернулся на левый бок, стараясь гнать прочь мешающие заснуть мысли. Незаметно он провалился в глубокий сон без сновидений…

Снаружи раздались голоса, затем дверь коровника распахнулась, и светлый проём загородили три громоздкие фигуры.

— Романцов! — позвал от входа ротный. — Выводи своих!

Александр нехотя поднялся и, осторожно переступая спящих, поплёлся к выходу, пытаясь сообразить, что понадобилось Васильеву именно от его взвода. Он чувствовал, что более-менее выспался и вполне восстановил свои силы для продолжения похода.

Вместе с ротным возле входа стояли комбат и какой-то незнакомый рослый парень, который был в таком же белом полушубке, но уже потерявшем свою белизну. На голове детины сидела лихо заломленная набок чёрная кубанка, а на его правом плече висел странный автомат с длинным, узким рожком и со сложенным железным прикладом. Таких Александр никогда ещё не видел.

Метель таки унялась, но за ночь успела намести большие сугробы и начисто занесла все вечерние следы. Сквозь бреши в густых облаках пробивались солнечные лучи, обещая на предстоящий день хорошую погоду.

Бойцы взвода строились возле коровника и, зевая, недоумённо косились на комбата и на незнакомца.

— Товарищ капитан, первый взвод построен! — доложил Александр, как только все тридцать четыре бойца заняли в строю свои места.

— Значит, задача такая, — хмурясь, произнёс комбат. — Нужно выделить шесть человек в помощь товарищу… — Он вопросительно взглянул на парня в кубанке, у которого не было видно никаких знаков различия.

— Младший лейтенант милиции Пужай-Череда, — представился тот, браво козырнув под свою казачью шапку. — Тут недалече, на хуторке, засели одни сволочи. Похоже, дезертиры. Надо их обезвредить, а то житья не дают местным. Грабят внаглую, последнее у людей отбирают. Мои ястребки^[34] их там обложили, но нас маловато, чтобы хутор штурмовать.

— Ну что, орлы, поможем родной милиции? — с пафосом спросил Васильев.

— Отчего ж не помочь, товарищ капитан, — за всех ответил Александр. — Поможем, коль такое дело. А много их?

— Да, вроде, человек пять-шесть. Ну, может, с десяток, не больше. У нас тут трое саней. — Пужай-Череда махнул рукой в сторону стоявших поодаль лошадей, запряжённых в розвальни. — Садитесь по двое в каждые. Я думаю, справимся.

— Желающие два шага вперёд, — Александр весело оглядел взвод. — Или менжуете все?

— Ну а чё, надо так надо. — Потапов первым вышел из строя. — Айда, братва, дезертиров мутузить.

Следом за ним шагнули Золотарёв, Петров, Давлетгиреев, Епихин и ещё несколько пограничников.

Александр отобрал пятерых, и все пошли грузиться в розвальни. Сам Пужай-Череда оседлал гнедого коня, рядом с которым на вороном сидел маленький и совсем ещё юный боец в такой же кубанке.

Погрузившись, отряд двинулся по уже проложенному следу в сторону от деревни. Вокруг всё было тихо, и Александр благодушно разглядывал милые сердцу окрестные пейзажи, которые ничем не отличались от родных.

Спустились в балку, переехали замёрзшую речушку, на льду которой виднелась свежая прорубь, затем поднялись по склону и поехали по полю вдоль леса.

— И откель же вы прибыли? — обернувшись, спросил сидевший за вожжами коренастый старик, облачённый в потрёпанный тулуп. На плече деда висела трёхлинейка.

— Издалека, отец. Из самой Средней Азии, — ответил Александр.

— Ого. — Старик покачал головой. — Далече отсель. Велика Россия… А я вот токмо до Дона дошёл, когда в Гражданскую деникинцев бил. Давно это было…

Километров через пять Пужай-Череда подал знак остановиться.

— Дальше пойдём пешком по лесу. Так короче, — сообщил он, спрыгнув с коня. — Тимофеич, ты остаёшься здесь коноводом. Понял?

— Есть! — бодро откликнулся старик.

— Тимофеич — лучший боец моего истребительного взвода, — с усмешкой пояснил Пужай-Череда. — Так… При появлении неустановленных лиц приказываю их задерживать до нашего возвращения, — отдал он команду деду. — Всё понятно?

— Так точно, товарищ командир! — скрипуче гаркнул Тимофеич.

— Ну тогда двинули. — Младший лейтенант направился прямо в лес по глубокому снегу. — Боевой опыт у вас есть?

— Мы из пограничных войск, — коротко пояснил Александр, стараясь не отставать от младшего лейтенанта. — Почти каждый участвовал в боестолкнове-ниях или задержаниях.

— Пограничники? — Пужай-Череда удивлённо присвистнул. — Ну, тогда я спокоен.

— А это немецкий? — догадался Александр, кивнув на автомат.

— Ага. Называется «Шмайссер». — Младший лейтенант снял с плеча оружие и покрутил его перед собой. — Хорошая штука, особенно в городских боях. Удобный. — Он откинул рамку с прикладом. — Конечно, наш ППШ тоже ничего так, но шибко тяжёлый. Только что бьёт дальше.

Они прошли по лесу метров триста, когда из-под большой, разлапистой ели выскочил ещё один «ястребок» — в телогрейке и обычной военной ушанке.

— Сидят тихо, — доложил он. — Мы им ещё пару раз предлагали сдаться, а они в ответ только ругаются.

— Ругаются, говоришь? — Пужай-Череда повеселел. — Пусть ещё маленько поругаются, недолго им осталось. В хвост и в гриву…

Отряд двинулся в глубь леса. Здесь идти стало тяжелей. Сугробы были по колено, а в разных выемках да ложбинках и по пояс, и под ними не были видны разные коренья и пни, о которые цеплялись и спотыкались валенки. Слежавшийся снег громко хрустел под ногами, и казалось, этот хруст разносится по всему лесу

Где-то раздался дробный стук, и Александр не сразу понял, что это колошматит по дереву дятел. А потом мимо пронеслась стайка буроголовых гаичек-пухляков. Усевшись на ель, шустрые птички защебетали свои, непонятные человеку песни.

— Ци-ци-ци… Джээ-джээ-джээ… Ци-ци-ци…

Было даже удивительно, что здесь идёт обычная птичья, а может быть, и какая-то звериная жизнь. Будто и нет никакой войны.

«Да, им, пичугам, наплевать на все мировые войны. У них свои птичьи дела и заботы, которые для них гораздо важнее, чем какая-то там война. Хотя от войны и они страдают не меньше, чем люди. Но им-то, если что, хоть улететь можно. А тут никуда не улетишь и не схоронишься. Да и нельзя…»

Шедший рядом Пужай-Череда поднял руку, подавая знак остановиться. Впереди за деревьями показался просвет. Где-то там, судя по всему, и находился хутор.

— Ну что, лейтенант, я думаю так… Обходим хутор с трёх сторон, а потом я и со мной двое-трое подбираемся к дверям и врываемся в избу… Кто будет сопротивляться, того в расход. Как тебе такая диспозиция?

— А может, лучше гранатами? — Александр показал лимонку. — Чего зазря рисковать?

— Гранатами, говоришь? — Пужай-Череда призадумался и пожал плечами. — Конечно, можно и гранатами, но лучше бы хоть одного из них живьём взять, чтобы судить… — Он махнул рукой, облачённой в трёхпалую рукавицу. — Да хрен с ними. Если что, бросишь одну. — В его взгляде появилась насмешка. — Ты же со мной пойдёшь или как?

— А сам-то как мыслишь? — Александр улыбнулся.

— Ну я так и понял.

— Разрешите мне с вами? — вмешался в разговор Семён Золотарёв.

Пужай-Череда взглянул на него с интересом.

— Уверен?

— Уверен, — кивнул Семён.

— Ну пойдём.

Младший лейтенант распределил, кому окружать хутор справа, а кому заходить слева. Получилось по трое туда и туда. Александр, Семён, Ильяс Давлетгиреев и ещё один «ястребок» пошли с Пужай-Чередой на хутор в лоб.

У края леса, под кустами, лежали ещё три истребителя: пожилой мужик с ППШ и два мужика средних лет, вооружённых мосинками. Одеты все были вразнобой.

Дальше шло практически открытое пространство метров в тридцать, примыкавшее к изгороди хутора. Там, кроме избы, над крышей которой вился дымок, виднелось ещё несколько надворных строений.

Получалось, что с трёх сторон хутор был окружён лесом, а с четвёртой находилось поле, по которому, естественно, подойти незаметно не вышло бы. Но зато и уйти по этому полю банда не могла и находилась в своего рода ловушке.

— Бандюки, предлагаю вам добровольно сдаться! — крикнул Пужай-Череда. — Хутор окружён, и всякое сопротивление бесполезно!

В ответ на его предложение из окна избы воздух разрезала автоматная очередь.

— Мать твою! — выругался Пужай-Череда. — В хвост и в гриву… Ну что, лейтенант, сбацаем цыганочку с выходом? — Он расстегнул полушубок и сбросил его с плеч на снег, оставшись в гимнастёрке. На его груди, справа, красовалась «Красная Звезда», поневоле притягивая к себе взгляд.

— Да легко! — С вызовом ответил Александр. Он достал из кобуры ТТ и тоже скинул полушубок.

— Стреляешь хорошо? — спросил Пужай-Череда.

— А то! — Александр усмехнулся и снял курок с предохранительного взвода. — Могу и не целясь.

— Ну, тады лады. — Пужай-Череда подмигнул.

От него сейчас исходила весёлая злость, какая обычно бывает перед боем у опытных, уверенных в себе вояк, умеющих действовать решительно и грамотно.

— Лазарев, прикрывай нас из па-па-ши, — отдал распоряжение пожилому мужику младший лейтенант и, взяв в руки «Шмайссер», поводил плечами и покрутил головой, разминая мышцы.

— Ну, айда, паря! — Пужай-Череда с шумом выдохнул и побежал к хутору, исполняя на бегу что-то похожее на странный танец, состоящий из хаотичных движений. Он то резко менял направление, то делал уклоны влево или вправо, постоянно двигая корпусом.

Александр инстинктивно пытался подражать младшему лейтенанту, но у него всё выходило не так ловко. Конечно, тут требовались определённые навыки, которые появляются только после длительных тренировок.

Из окон избы вновь открыли огонь. В ответ начали палить «ястребки» и пограничники, прикрывая штурмующих. Пужай-Череда тоже умудрялся давать на бегу короткие очереди.

Перепрыгнув невысокую изгородь, они добежали до избы и прижались к бревенчатой стене.

— Бросай гранату в окно, — тихо произнёс Пужай-Череда. Он отсоединил опустевший магазин, выбросил его и достал из валенка другой.

Александр вытащил из кармана штанов лимонку и, придвинувшись поближе к окну, отогнул усики чеки и выдернул кольцо. Бросать пришлось левой рукой, но такой опыт у него был, и граната точно влетела в окно.

Через три секунды внутри избы рвануло.

— За мной! — крикнул Пужай-Череда и скрылся за утлом.

Александр бросился следом за ним и, оббежав избу, оказался во дворе. Подметил, что хутору повезло — все строения целы, не пострадали от прокатившейся по этим местам войны.

Младший лейтенант заскочил на крыльцо, рывком распахнул дверь и, не мешкая, ворвался в сени, держа перед собой автомат.

— Руки! — донёсся откуда-то из глубины избы его крик, и сразу же вслед за этим там раздались автоматные выстрелы.

Александр вбежал в избу, одним прыжком пересёк сени и влетел в просторную жилую комнату с двумя окнами, выходившими на лес.

Здесь на полу, возле одного из окон, лежал ничком красноармеец в телогрейке, под которым растекалась лужа крови. Рядом с убитым валялась трёхлинейка.

Слева у стены на полу сидел второй красноармеец, и вместо лица у него было жуткое кровавое месиво. Он тоже был мёртв. Третий дезертир лежал, свернувшись калачиком на боку, у двери, ведущей в соседнюю комнату. Этот был жив — он стонал, держась двумя руками за живот.

В избе воняло самогонкой, пахло квашеной капустой и жареным салом. Банда неплохо здесь устроилась и преспокойно творила бесчинства, напрочь позабыв про всякую совесть и мораль.

— А ну, вояки, выходи по одному! — С пугающим азартом произнёс появившийся из двери Пужай-Чере-да и отошёл к Александру, держа дверь под прицелом.

Из комнаты, один за одним, вышли с поднятыми руками ещё двое — в распахнутых шинелях, одетых поверх телогреек. Оба — невысокого роста, один — коренастый, а второй — худой. Форма на них была старого образца, без погон.

— К стене лицом! — скомандовал дезертирам Пужай-Череда.

Оба дезертира послушно встали в пустой простенок.

Александр оглядел обстановку комнаты. Помимо печи здесь были стол и сундук, а вдоль двух стен шли неподвижные лавки, над которыми висели широкие полавочники. В углу стояла деревянная колыбелька — точно такая же, как была в доме Романцовых. Скорее всего, здесь жила семья с маленьким ребёнком. Жила, пока сюда не пришли захватчики, прервавшие спокойную, мирную жизнь этих людей. И теперь было вообще неизвестно, куда семья делась, да и жива ли она.

— Держи их на мушке, — бросил через плечо Александру младший лейтенант и, повесив немецкий автомат на плечо, шагнул к сдавшимся. — Документы есть?

— Есть, — неожиданно низким голосом ответил коренастый — с двумя сержантскими треугольниками на петлицах. Он расстегнул телогрейку, достал из

нагрудного кармана гимнастёрки красноармейскую книжку и, не оборачиваясь, протянул её милиционеру

Пужай-Череда забрал книжку, открыл её и зачитал вслух.

— Колеватов Виктор Ефимович… Сержант… Ну-ну… — Он пинками раздвинул пошире ноги дезертира и обыскал его.

Второй дезертир молча достал свою книжку и тоже отдал её Пужай-Череде.

— Тарасюк Николай Васильевич, — прочёл тот. — Красноармеец. Так-так… Как же вы, мать вашу, докатились до такой жизни? А? Красноармеец Тарасюк и сержант Колеватов… В хвост и в гриву… Что ж вы, паскудники, Красную армию позорите?

Скуластый и круглолицый Колеватов сохранял внешнее спокойствие, а похожий на крысёныша Тарасюк хлюпал носом, и казалось, что он вот-вот расплачется. Но Александр не чувствовал жалости ни к тому, ни к другому и даже напротив — готов был от души заехать каждому из них в морду. Некоторое сочувствие вызывал один только раненый, который, судя по всему, уже доходил.

В избу вбежали Золотарёв и Давлетгиреев.

— Там ещё один готовый. — Пужай-Череда кивнул на дверь соседней комнаты. Затем он хмуро поглядел на дезертиров и покачал головой. — А этих засранцев выводите во двор и, как говорится, по законам военного времени…

— В смысле? — растерялся Золотарёв.

— Чё тебе непонятно? — разозлился Пужай-Череда. — Расстрелять, к чёртовой матери!

— А ну, выхады! — Давлетгиреев качнул в сторону сеней стволом СВТ.

Колеватов побледнел, но пошёл к выходу из избы, а Тарасюк вдруг затрясся и упал на колени.

— Простите… товарищи, миленькие, — залепетал он, умоляюще глядя на младшего лейтенанта. — Простите! Я кровью искуплю. Клянусь…

— Что, гнида, страшно помирать? — Пужай-Чере-да пинком опрокинул дезертира на пол. — А людей грабить не боялся? Жил как скотина, так хоть умри по-человечески! А ну встал!

Колеватов остановился в дверном проёме и презрительно смотрел на своего товарища.

Тарасюк зарыдал и пополз к Пужай-Череде. На вид ему было не больше двадцати пяти.

— Простите… я искуплю, — продолжал он жалобно канючить.

Этот человек сейчас прямо на глазах, по сути, превратился в жалкое, трясущееся от страха перед смертью и потерявшее своё человеческое обличье существо. Зрелище было крайне омерзительным.

— Может, в трибунал передадим? — неуверенно предложил Александр, стараясь не смотреть на рыдающего бывшего красноармейца.

Пужай-Череда поморщился, потом махнул рукой и повесил на плечо автомат.

— Ладно, хрен с ними. Повезём в комендатуру. Пусть там решают, что с ними делать. Вставай, шкура. Считай, тебе повезло. Может быть…

Александр вздохнул. Ему очень не хотелось участвовать в расстреле, даже если речь шла о дезертирах, ставших бандитами и грабивших своё же население.

«Пусть их судьбу решает трибунал. Ведь он на то и создан…»

— Ну, лейтенант, спасибо тебе и твоим бойцам за помощь. — Пужай-Череда крепко пожал Александру руку. — Счастливо вам…

Где-то спустя час пограничники вернулись в деревню, а ещё через полчаса полк вновь двинулся в сторону фронта.

Заканчивался седьмой день похода, хотя порой Семёну начинало казаться, что после выгрузки в Ельце прошло уже недели две. Потому что время будто замедлило своё течение, сделавшись более вязким на морозе и холодном ветру. Он вспомнил великого немецкого физика Альберта Эйнштейна, о котором как-то читал в библиотеке Мургабской комендатуры. Так, может, и прав был этот самый Эйнштейн, когда заявил, что время имеет относительную величину? Вот где эта относительность и проявилась.

Если первые три дня пути были хоть и трудными, но всё же более-менее сносными, то дальше началось настоящее испытание на предел человеческой выносливости.

После короткого затишья метель разразилась с новой неистовой силой и пока явно не думала униматься. Она всё свирепствовала и свирепствовала, словно решила заморозить и напрочь занести снегом эту часть планеты. Понятно, что в таких погодных условиях ни о каком подвозе полевой кухни не могло быть и речи. А поскольку имевшийся с собой запас продуктов кончился, то с питанием возникли серьёзные проблемы.

Жители сёл и деревень, мимо которых проходил полк, подкармливали солдат, чем могли, делились последним. В основном это была варёная картошка, которой доставалось буквально по одной на человека. Более смекалистые и бойкие обшаривали попадающиеся на пути разрушенные и сгоревшие хаты и сараи, находя в погребах и сусеках^[35] хоть какое-то пропитание: сырую свёклу и репу, лук или полусгнивший картофель.

Но всё же это была крайне скудная пища. Недоедание быстро подтачивало силы организма, но надо было продолжать поход, и люди шли. Позади остались горящие после бомбёжки городок Дивны и село Колины. Полк теперь двигался по Курской области в направлении деревни Золотухино, упорно приближаясь и приближаясь к линии фронта.

После Дивен по обочинам дороги начала встречаться немецкая техника: брошенные пушки и мотоциклы, сгоревшие машины, подбитые полугусеничные бронетранспортёры и даже танки. Местами виднелись и наполовину занесённые снегом трупы немецких солдат и офицеров.

— Окочурились, хухрики, — в какой-то момент зло прокомментировал Потапов. — И поделом им. Неча было соваться сюда. Сидели бы спокойно в своей Германии. Нет же, припёрлись, мать их…

Война теперь сделалась совсем близкой и, уже не стесняясь, демонстрировала своё омерзительное обличье, рождая в голове Семёна ранее неведомые мысли и вопросы.

«Как можно всё это понять здравым смыслом? Многие тысячи разных людей без всяких сомнений подчиняются какому-то другому человеку, который имеет какое-нибудь условное название «генерал» или «командующий», и выполняют любой его приказ, хотя приказ этот вполне может быть неправильным или даже дурацким… Этот «генерал» гонит всех этих людей куда-то за тысячи вёрст, в чужую страну, ради победы и славы, и они идут и гибнут, и валяются вдали от родной земли, занесённые снегом и никому не нужные… Почему так?.. И ведь, что интересно, человеческое общество само назначает себе всех этих «генералов» и прочих любителей покомандовать, чтобы затем выполнять их нелепые приказы и идти на смерть. Смешно и грустно одновременно… Вместо того чтобы трудиться на земле или что-то строить, создавать и производить, люди добровольно идут на войну, прекрасно зная, что многие из них оттуда не вернутся или останутся потом калеками. Вот и мы сейчас идём, преодолевая в пути трудности, туда, где кто-то из нас будет убит. А может, и все…»

От таких размышлений Семён даже немного испугался.

«Вот до чего додумался! Нет, приказы в армии, конечно, в любом случае выполнять надо, иначе это будет уже не армия, а чёрт знает что. Да и мы не абы за что воюем, а за свою Советскую Родину — чтобы очистить её от фашисткой мрази!.. Хотя, опять же, человек на то и человек, чтобы думать… Каждый имеет право на собственные мысли…»

Колонна продвигалась теперь намного медленнее, чем в первые три дня. Если тогда за сутки преодолевали около сорока километров, то потом — по пятнадцать-двадцать. Шли, бывало, и ночью, ориентируясь в темноте и пурге по компасу, поскольку дорогу давно уже полностью замело, и не было заметно даже признаков обочин.

Сильно затруднял движение глубокий рыхлый снег. На ровной местности его глубина доходила до пояса, а в балках пограничники проваливались в сугробы с головой. При этом тяжелее всего приходилось тем, кто шёл впереди, и их сменяли примерно через каждые триста метров. Менялись и тащившие за лямки волокуши и металлические лыжи с пушками, миномётами и пулемётами.

На пятую ночь случилось небольшое везение. Их догнала колонна «тридцатьчетвёрок» — судя по количеству машин, тоже полк. Танки проложили гусеницами дорогу сквозь эту снежную прорву, и несколько часов можно было идти более-менее легко. Но потом всё опять завалила снегом неугомонная, злая пурга.

«А ведь здесь уже прошли десятки тысяч людей, и следом за нами по этому же пути пойдут ещё десятки тысяч. Значит, и мы обязаны дойти. И дойдём…»

Холода Семён не боялся, поскольку хорошенько познал его в прошлую суровую зиму на Памире. Но всё-таки впроголодь мороз и пурга переносились гораздо тяжелей, потому что на борьбу с холодом нужны были силы, а их не хватало.

Да и многие пограничники, идущие в колонне, родились на Урале и в Сибири и успели послужить там же, где Семён, или в Восточном Казахстане, где зимы — тоже не подарок. Но и им сейчас было трудно. Они тоже слабели с каждым днём похода и с каждым десятком пройденных километров. Появились и первые обмороженные, несмотря на то, что в Златоусте всю дивизию одели основательно, и нескольких из них пришлось даже оставить в попавшемся по дороге селе.

Таким вот образом, невзирая на холод и голод, преодолевая в упорной борьбе с лютой непогодой километр за километром, полк медленно, но верно приближался к фронту, и во всём этом непрестанном и упрямом движении было что-то величественное. Люди не сдавались и откуда-то находили в себе силы идти. Тот, кто оказывался в этом испытании выносливей, помогал более слабым — брал у товарища вещмешок или оружие, подставлял плечо, подталкивал вперёд, ободрял словом.

И всё же предательская слабость постепенно подчиняла себе тело, а есть хотелось всё сильней и сильней. Семён шёл уже скорее на одной силе воли, мысленно заставляя себя делать шаги и держаться. Время от времени он впадал в короткое полузабытьё, из которого его выводили то чей-то кашель, то чьё-то сморкание.

«Куда идём? Какого хрена? Может, все эти командующие сами не знают?..»

Мысли о еде теперь сделались навязчивыми и вытесняли из головы всё остальное. Чтобы не думать об этом, Семён переключился на воспоминания о людях, оставивших светлый след в его жизни. Сначала в памяти возник политрук Нарожный, и вспомнилась фраза, которую он однажды произнёс:

— Каждый человек должен жить для какой-то такой цели, за которую не страшно и помереть. Я так думаю, что для того нам разум и дан, чтобы это понимать…

Нарожный видел смысл своей жизни в том, чтобы служить Родине, охранять её границу, и, наверняка, готов был ради этого погибнуть. И он погиб как настоящий офицер, сражаясь с басмачами.

А потом мыслями Семёна всецело завладела очаровательная девушка Надя, волнительно и красиво читавшая в клубе, перед отправкой дивизии на фронт, пронзительное стихотворение Константина Симонова «Убей его!»^[36]

ДИРЕКТИВА СТАВКИ ВГК^[37] № 30067 КОМАНДУЮЩЕМУ ВОЙСКАМИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ФРОНТА НА РАЗГРОМ ДМИТРОВСКО-ОРЛОВСКОЙ ГРУППИРОВКИ ПРОТИВНИКА

7 марта 1943 г. 21 ч 30 мин

Продвижение войск Центрального фронта задерживается из-за того, что Брянский фронт оказался не в состоянии разбить орловскую группу войск противника, а силы противника на правам крыле Центрального фронта угрожают войскам Центрального фронта ударом во фланг и тыл.

Ставка считает, что продвижение войск Центрального фронта в сторону Рославля невозможно без предварительной ликвидации дмитровско-орловской группы войск противника.

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. Временно замедлить продвижение войск Центрального фронта в сторону Унеча, Почеп, организовав в северо-западном и западном направлениях разведку усиленными отрядами.

2. Повернуть войска армий генералов Батова, Тарасова и Чистякова с запада в северном и северо-восточном направлениях с задачей объединенными силами этих армий разбить дмитровско-орловскую группу войск противника, прервать железнодорожную линию между Брянском и Орлом где-либо восточнее Арачева и помочь тем самым Брянскому фронту ликвидировать орловскую группу войск противника.

3. После выполнения этой задачи войскам Центрального фронта продолжать с новой силой совместно с частями Брянского фронта стремительное наступление в сторону Рославля.

4. К исполнению приступить немедля.

Ставка Верховного Главнокомандования И. СТАЛИН

25 февраля 1943 года войска Центрального фронта, так и не закончив своё сосредоточение, начали Дмитриев-Севскую наступательную операцию. Поначалу она шла успешно. Несмотря на тяжелейшие погодные условия, крайне плохое снабжение, нехватку боеприпасов и техники, благодаря мужеству советских воинов, немецкая оборона была прорвана, и 2 марта 2-я танковая армия освободила город Севск. Отдельным соединениям удалось выйти в глубокий тыл немецкой группы армий «Центр» с угрозой её поражения.

К сожалению, развить успех оказалось невозможно. Тылы и резервы отстали, а наступление соседних фронтов вообще захлебнулось. Генерал-полковник Рокоссовский вынужден был доложить Сталину о том, что в данной ситуации войска Центрального фронта не могут выполнить поставленную задачу, и Ставка приняла новое решение.

Теперь 21-я, 70-я и 2-я танковая армии должны были повернуть на север и нанести удар в сторону Орла. Но в сложившейся на тот момент обстановке и эта задача заведомо не имела успеха…

Март 1943 года. Орловская область.

Первый бой в этой большой войне Александр запомнил в мельчайших подробностях, потому что в том бою его взвод понёс и первые потери…

После полуторанедельного перехода полк, прибыв к месту сосредоточения, наконец-то получил нормальную горячую пищу Под гречневую кашу с маслом и чёрным хлебушком каждому бойцу и командиру выдали и по сто граммов водки «для сугреву». Это был настоящий праздник души для измождённых до предела людей. Конечно, все мечтали и о русской баньке, но командование сказало, что с баней придётся повременить. Зато вволю дали погреться у костров и «буржуек». На радостях захмелевшие и более-менее сытые воины пели песни и рассказывали разные байки.

Но долго отдыхать и отъедаться всё же не пришлось. Уже на следующий день, рано поутру, полк отправили на передовую, где он занял позиции в кем-то до этого отрытых окопах на северной окраине села Плоское. Батальон Шульженко оказался в первой линии.

Через несколько минут от комбата по траншее передали, что получен приказ в восемь утра атаковать село Кучеряевка, которое находится немного северо-западней и где, по данным разведки, у немцев нет серьёзной обороны.

Перед атакой выдали ещё по сто граммов — теперь «для храбрости», поэтому настроение у красноармейцев было бодрым, а у многих даже шапкозаки-дательским.

— Ну что, командир, покажем немчуре разлюли-малину? — весело спросил сержант Потапов, примыкая штык к СВТ. После ста граммов его глаза блестели, а на щеках заиграл румянец.

— Как бы они нам, Вася, не показали, — хмуро ответил Александр. Ему не нравилась эта излишняя весёлость Потапова, да и его болтливость сейчас раздражала.

«Тут бы каждому сосредоточиться, ведь впереди бой, а не прогулка по парку. А этот мелет почём зря…»

— Они от самого Сталинграда драпают, — упрямо возразил сержант. — Всё, надорвал себе Гитлер пупок. Теперь наша очередь гнать их в хвост и в гриву.

— Дай-то бог, дай-то бог, — скептически произнёс сидевший рядом в траншее Сегалов.

— Иди ты, Тимофей Афанасьевич, куда подальше со своим богом, — беззлобно сказал Потапов. — А мы тут и без бога как-нибудь справимся.

На эту реплику Сегалов ничего не ответил и лишь неопределённо хмыкнул.

Небо низко нависало над головой тяжёлыми снежными тучами, обещая пасмурный день. Март в первых своих числах не баловал погодой, и календарный приход весны пока ещё совсем не чувствовался. Возможно, это тоже как-то сказывалось на настроении и эмоциях. Вообще Александр пребывал в странном, непривычном для себя состоянии. Страха и особого волнения не было, но его охватила какая-то неуверенность в себе. Там, на границе, ему не единожды приходилось командовать сабельным взводом в самых сложных ситуациях, в том числе и в стычках с шайками уйгуров. Но сейчас пришло вдруг понимание, что здесь всё будет по-другому. Да, на Урале, когда шла подготовка дивизии, он показывал отличную выучку и командовал взводом лучше многих других. Но это ведь были всего лишь учения. А как он справится в настоящем бою, как поведёт себя? Тем более что некоторые бойцы, в сущности, толком и пороха-то не нюхали, и это тоже могло сказаться в самый ответственный

момент.

Ровно в восемь утра над окопами с шипением взлетела красная ракета. Ощущая, как в груди бешено заколотилось сердце, Александр выбрался на бруствер и достал из кобуры пистолет. Секунду постояв и убедившись, что поднялся весь батальон, он пошёл по полю, проваливаясь по колено в снег.

Утреннюю тишину разорвал зычный голос батальонного комиссара Яковлева.

— Ну что, сынки, не посрамим пограничные войска! — прокричал комиссар и пошёл вперёд первым, увлекая за собой красноармейцев. — Ура-а!

И тут же его крик повторился громким многократным и многоголосым эхом.

— Ура-а-а-а-а!..

Местность была практически ровной и открытой — лишь кое-где виднелись небольшие группки деревьев и редкие островки густого кустарника. Пограничники периодически переходили на бег, стремясь поскорее добраться до Кучеряевки, но, конечно, долго бежать по глубокому снегу не получалось.

Судя по карте, расстояние между Плоским и Кучеряевкой было всего около километра. Александр прикинул, что при таких сугробах на этот неполный километр потребуется минут пятнадцать, и то при условии, что немцы не откроют огонь.

Не успел он подумать, как перед первой наступающей цепью с грохотом выросло раскидистое снежно-земляное дерево, а рядом с ним — второе. Александр не сразу понял, что это такое, и только когда со стороны Кучеряевки гулко забухало, до него дошло — их обстреливают.

Потом в воздухе пронзительно засвистело, и на поле опять стали вырастать «деревья» взрывов, но поменьше размерами. Это уже били по наступающим немецкие миномёты. Один взрыв взметнулся прямо среди красноармейцев, разбрасывая их в разные стороны, словно тряпичные куклы. Выглядело это как-то неестественно — люди стали казаться не настоящими. А следом за первым второй снаряд угодил в цепь, разрывая живую плоть, убивая и калеча.

Грохот взрывающихся снарядов и человеческие вопли резанули по нервам, вызывая в душе ужас и панику и делая ватными ноги. Александра обуяло неистовое желание упасть и вжаться в землю, чтобы не могли зацепить осколки, и потребовалось огромное усилие воли удержаться от этого поступка. Тем более что он увидел, как почти весь батальон, словно по команде, залёг.

— А ну вставайте, мать вашу! — заорал комиссар, один из немногих оставшийся на ногах. — Вперёд!

Александру стало стыдно за то, что он едва не поддался чувству страха, и за то, что это чувство не смогли победить другие.

— За Родину, за Сталина! — поддержал он комиссара и сам пошёл дальше. — За мной!

Вздрагивая и пригибаясь при каждом близком взрыве, он заставлял себя делать шаг за шагом. При этом не оглядывался, боясь увидеть, что его бойцы не пошли за ним, но через пару десятков метров скорее почувствовал, что они не отстают от своего командира, наступают вместе с ним.

Заговорила полковая артиллерия, вступив в дуэль с немецкой и стараясь подавить огневые точки противника. Где-то впереди теперь тоже виднелись разрывы снарядов и мин, и постепенно огонь врага стал слабеть.

До села оставалось каких-то метров двести, и пограничники ускорили шаг, словно подгоняемые всеобщим желанием скорее добиться первой победы. Время от времени кто-то падал или оседал на снег, но от этого порыв атакующих не терял свою мощь и энергию. Казалось, никто в батальоне уже не боится вражеских пуль и осколков. Да Александр и сам перестал думать о том, что в любой момент может быть ранен или убит. В его голове вертелась только одна мысль:

«Главное, дойти до села, а там мы им дадим жару…»

Он нисколько не сомневался в том, что батальон выбьет немцев из Кучеряевки.

— Хоть бы пару танков дали! — крикнул не то ему, не то ещё кому-то бежавший рядом Потапов. — Что им, жалко, что ли? Вон сколько мимо нас проехало, пока шли.

— Вася, танки нужны под Севском, — ответил Александр сержанту.

— Ясно. А мы тут, вроде как, пришей-пристебай.

— Не мели чепуху! Каждый делает своё дело…

Впереди обозначилась темнеющим бруствером немецкая траншея, и пограничники, не сговариваясь, дружно побежали к ней, будто у каждого открылось второе дыхание. Уже ничто не могло остановить наступающих, и они, сделав последний рывок, достигли цели.

Фрицы дрогнули от этого яростного, безумного натиска и побежали, даже не пытаясь сопротивляться. Пограничники практически без боя овладели траншеей и погнали врага дальше, через село. Догоняли немцев и кололи их штыками, а тех, кто поднял руки, брали в плен.

Победное и задорное русское «УРА!» теперь разносилось по всей Кучеряевке.

Александр стрелял на бегу из ТТ. Сразил одного фашиста, затем другого и подобрал короткий автомат убитого. Не сумев впопыхах разобраться с механикой этого чужого оружия, закинул его за спину

Откуда-то из-за поворота улицы неожиданно выехал раскрашенный в серые и зелёные пятна полугусеничный бронетранспортёр, с кузова которого бил пулемёт. Но и он не смог надолго остановить наступление. Кто-то из пограничников подкрался через дворы поближе к боевой машине и точно метнул в её кузов гранату, после чего пулемёт сразу смолк.

Бросивший гранату выскочил из ворот дома, и Александр увидел, что это Ильяс.

— Молодец! — крикнул Романцов чеченцу.

Со всех сторон раздавалась пальба. Взводы перемешались, и во всеобщей бестолочи уже невозможно было командовать своим подразделением. Стало ясно, что бой потерял всякую организацию и идёт скорее по инерции, сам по себе.

Впрочем, думать сейчас об этом было некогда, и Александру не оставалось ничего иного, как бежать дальше и очищать от врага село. Он заскочил в ближайшую избу и проверил все комнаты, но, кроме двух мёртвых немцев, здесь никого не было.

У одного фрица вместо левого глаза зияло чёрное отверстие, а у второго на груди в шинели виднелись рваные дыры от осколков.

По столу и по полу были разбросаны взрывом гранаты остатки недавнего пиршества: какие-то консервы с орлом, сидящим верхом на фашистской свастике, разорванные пачки с галетами, алюминиевые раздвижные ложки-вилки, кружки и пустая квадратная бутылка, на этикетке которой улыбался довольный фюрер.

Похоже, вечером эти немцы устроили себе маленький «праздничный» ужин. Но вот с завтраком у них явно не задалось.

«Сидели, суки, и жрали тут, как у себя дома, — с неприязнью подумал Александр и пнул бутылку. — Ничего, мы им покажем разлюли-малину. Надолго запомнят, паскуды, как на Россию-матушку нападать…»

Он выбежал из избы, пересёк двор и, через брешь в заборе, попал в соседний. Там на протоптанной в снегу дорожке валялся ещё один убитый гитлеровец — кто-то изуверски исколол его тело штыком. Но никакой жалости к нему у Александра не было.

«И хрен с ним! Заслужил!» — мелькнула на бегу злая мысль.

Ворвавшись в избу, Александр застал в горнице лейтенанта Киселёва, который что-то высматривал в разбитое окно.

Обернувшись на звуки шагов, Киселёв отпрянул от окна и направил на вошедшего пистолет. Его рука тряслась, а в глазах ясно читался страх.

— Ты что? — Александр оглядел комнату. — Всё в порядке?

Киселев опустил ТТ. Его глаза забегали, а лицо перекосилось от какой-то слишком натянутой улыбки.

— Я сейчас… Сейчас… Живот у меня… — сбивчиво затараторил он. — Прихватило…

Он явно врал, пытаясь как-то оправдать свою трусость, и Александр почувствовал презрение и отвращение к этому горе-офицеру, бросившему свой взвод и спрятавшемуся в избе. Киселёв сейчас совсем не походил на того напыщенного индюка, каким он прибыл в полк из управления. От его высокомерия не осталось и следа.

— Ты это… давай… туда… — Александр кивком указал на окно и, больше не глядя на Киселёва, пошёл к выходу.

— Да-да, конечно… — раздалось ему в спину. — Я сейчас…

Примерно через полчаса Кучеряевка была полностью освобождена. Оставшиеся в живых немногие сельчане повылезали из своих погребов и землянок и со слезами радости встречали освободителей.

После такой, на удивление, быстрой победы батальон стал подсчитывать потери. Тут выяснилось, что во взводе Александра тоже есть два убитых и один раненый. Одним из погибших был рядовой Азамат Жунусов, казах по национальности. Раньше он служил в Казахском пограничном округе. Тихий, почти незаметный парень, которому перед самой отправкой на фронт исполнилось двадцать… В Златоусте он как-то рассказывал о том, что до службы жил в ауле и пас с отцом колхозный табун.

Также погиб Захар Руденко — тоже двадцатилетний. Родился он в Ростовской области и в девятнадцать попал служить на таджикскую границу. Теперь вот остался лежать здесь, на орловской земле.

Рядовой Пётр Патрикеев получил сквозное ранение в правую ногу.

— Ну вот, товарищ лейтенант, повоевал, называется, — сокрушался раненый, пока его перевязывал санитар. — В первом же бою… Как же так? Обидно… — Он качал головой. — Вы, значит, будете фрицев бить, а я — в госпитале отлёживаться. Эх-хех-хех… Ну не везёт так не везёт…

И Патрикееву было двадцать. Русский парень из Запорожья. Уже успел вступить в комсомол.

— Ничего, Петя, ещё успеешь повоевать, — ободрил его Александр. — Нога заживёт, и вернёшься в родной взвод. Ну а если война уже закончится, так ещё лучше.

— Не-ет, товарищ лейтенант, не надо, чтобы она без меня закончилась. Я должен хоть пару фрицев уконтрапупить…

Комбат был мрачен и зол и много матерился. Собрав в одном из домов ротных и взводных, он устроил всем выволочку за «неумелую организацию боя».

— Мать вашу! — Он побагровел и буравил подчинённых тяжёлым взглядом. — Вы что, олухи царя небесного, забыли, чему вас учили? Не подразделение, а шайка-лейка какая-то!.. Никакой слаженности действий!.. Никакого управления… Так мы с вами много не навоюем, а только людей положим почём зря…

Стало ясно, что к этому первому бою командиры оказались не вполне готовы. Дало себя знать отсутствие боевого опыта. Впрочем, винить здесь было некого, и комбат, судя по всему, это прекрасно понимал. Он быстро остыл и даже некоторых похвалил — в том числе и Васильева.

— Ладно, как говорится, первый блин комом. Надеюсь, каждый учтёт свои ошибки и впредь их не допустит. Смотрите мне!.. — Он показал кулак. — Следующий разговор будет уже в особом отделе…

Батальон Шульженко стал окапываться на северо-восточной окраине села, возводя оборону по всем правилам.

«Ну вот, одно село освободили, — размышлял Александр, проходя по Кучеряевке и разглядывая уцелевшие и разрушенные хаты. — А ведь таких сёл под немцами ещё, должно быть, не одна тысяча. И городов сколько… Да, сил ещё понадобится немало…»

Кучеряевка пострадала не очень сильно, и часть батальона разместили на постой в уцелевших хатах или сараях, а те, кому такое жильё не досталось, вырыли землянки. Отапливали сваренными в дивизионной мастерской или взятыми на время у здешних жителей печами-буржуйками…

— Щас я вам, братцы, шикарный обед устрою, — заманчиво пообещал Петров, орудуя у буржуйки. — Не хуже, чем в лучших ресторанах.

Печка стояла у амбара, в котором «квартировал» взвод Романцова. Бойцы починили пробитую снарядом крышу и натащили внутрь еловых и сосновых веток, соорудив из них некое подобие лежаков, чтобы спалось мягче и теплее.

Буржуйку позаимствовали у деда Матвея, которому принадлежал амбар. У него же выпросили большую чугунную сковороду. Отделения обедали по очереди, и сейчас пришёл черёд потаповского.

В сковороде аппетитно шкворчало растопленное сало.

— Основное блюдо нашего меню называется макаловка, — весело комментировал свои действия Петров.

Он мелко нарезал на дощечке луковицу и большую морковину и высыпал всё это в сковородку.

— Полученную смесь обжариваем минут пять, после чего добавляем туда мороженую говяжью тушёнку.

Петров ловко вскрыл чёрным ножом пару банок говядины и, выложив замёрзшее мясо на дощечку, также измельчил его…

Наблюдать за его кухонной работой было приятно. К тому же, со сковороды пошёл изумительный запах, так что Семён периодически сглатывал слюнки. Он даже ощутил что-то вроде домашнего уюта, сидя возле этой печки в ожидании обеда.

— О чём там думают наши генералы? — Завёл разговор на насущную тему Потапов. — Наступать ведь надо. Чего время зазря теряем?..

Действительно, после освобождения Кучеряевки прошла уже неделя, а приказа к наступлению всё не было и не было. Лишь временами на передовой вспыхивали недолгие перестрелки, да иной раз куда-то уходили полковые разведчики — почти незаметные на снегу в своих белых маскхалатах. Бойцы с нетерпением ждали, когда вновь пойдут вперёд освобождать родную землю, но день пролетал за днём, а заветный приказ не поступал.

От разведки поступали данные, что немцы укрепляют оборону, подвозят артиллерию и бронетехнику. С нашей же стороны какой-либо особенной подготовки к наступлению не наблюдалось. Разве что из тыла наконец-то подтянули 7б-миллиметро-вые пушки и 122-миллиметровые гаубицы. Только снарядов к ним было явно маловато. Да и патронов к стрелковому оружию выдали пока что в скудном количестве. Танков же и самоходок и вовсе нигде не было видно.

Многие уже начали роптать, не понимая происходящего и высказывая недовольство в адрес командования фронта и армии. Семён тоже мысленно допускал вольности по этому поводу но вслух старался лишнего не болтать.

— А они, видно, ждут, когда германец закрепится, — с усмешкой произнёс Чепурной.

— Ага, они там, у себя в штабах, шибко уж умные, — Потапов покачал головой. — Им оттуда лучше видать.

— Может, спужались? — предположил Сегалов.

— Нет, братцы, генерал Рокоссовский мужик башковитый, — высказал своё мнение Петров. — Он немцев под Москвой остановил и Паулюса в Сталинграде расчихвостил в хвост и в гриву. Он знает, что делает.

Дорезав тушёнку, Петров выждал минут пять и пересыпал её в сковороду, бросив сверху пару кружек снега.

— Всё гениальное просто, — заключил он с самодовольной улыбкой. — Учитесь, сынки.

— Ты, дядька Степан, может, в повара пойдёшь? — спросил, хитро прищурившись, Потапов. — Я договорюсь, если что.

— Пошёл бы, конечно. Место тёплое, — с серьёзным видом ответил Петров. — Только на кого ж я вас оставлю? Кто ж вас будет уму-разуму учить? Пропадёте ведь без меня.

— Нет, ты хорошенько подумай, — раздухарился Потапов. — В поварах-то надёжнеё будет. Сиди себе да кашу в баке помешивай. А если немец подкрадётся, ты его черпаком по лбу — бах! И медаль в кармане…

Пограничники захохотали над шуткой Потапова, и лишь один Петров сохранил серьёзность.

— А что, повар — это тоже вполне героическая профессия, — продолжил тему Потапов. — Помните, в газетах в сорок первом описывали подвиг повара… как его… тьфу ты, фамилию забыл.

— Кажись, Середа, — подсказал Семён, который читал эту заметку.

— Точно, Середа! Земляк мой из Донбасса, — гордо произнёс Потапов. — Он ведь лично целый танк в плен взял. О как! С помощью одного топора. Вот это я понимаю, настоящий советский повар. Пулемёт немцам загнул да брезент на танк набросил, а потом стал по люку топором стучать. Фрицы, видать, от страха в штаны наложили… — Потапов хохотнул.

— Конечно, наложили, — поддержал его шутку Петров. — Решили, что он хочет их в суп использовать.

— Так что ты, дядька Степан, хорошенько подумай…

К амбару подошёл лейтенант, и все вскочили, приветствуя командира.

— Отделение готовится обедать, — доложил Потапов.

— Как настроение? — спросил Романцов.

— Настроение неважное, товарищ лейтенант.

— Почему так? — на лицо взводного легла тень обеспокоенности.

— Потому как в бой рвёмся, чтобы фрицев рвать, — скаламбурил Потапов. — Надоело тут сиднем сидеть. Чего ждём-то?

— Вот я, Вася, как раз по этому поводу и подошёл. Есть хорошая новость.

— Неужто? — Потапов повеселел. — Вы присаживайтесь с нами. Сейчас будем пробу снимать. Дядька Степан нам тут шикарный обед соорудил.

— Спасибо. — Романцов достал из кармана полушубка тряпичный свёрток и, развернув его, положил на сбитый из досок щит, заменявший стол, полбуханки чёрного хлеба и небольшой шмат солёного сала. — Вот, раскулачил маленько старшину, чтобы, значит, не с пустыми руками, — словно оправдываясь, произнёс он.

— О, вот это я понимаю! — удивлённо воскликнул Потапов и тут же принялся нарезать сало тонкими кусочками.

— Товарищи пограничники, прошу к столу! — Петров сделал рукой приглашающий жест и первым снял пробу, макнув в своё фронтовое блюдо кусочек чёрного хлеба. — Ох, братцы, вкус-то какой… — Он поцокал языком, изобразив на лице удовольствие.

— Эх, к такому обеду ещё бы по сто грамм. — Ефрейтор Михаил Лукинец мечтательно закрыл глаза.

— Вот тут ты, Мишаня, прав как никогда, — поддержал его Потапов и наигранно вздохнул.

— Ну, только если по сто, — весело произнёс Романцов, снимая с ремня флягу. — Чтобы не простыть.

Пограничники встретили слова и действия лейтенанта дружным одобрением. Потапов принял фляжку и поболтал её, прикидывая, сколько в ней содержимого.

— Почти полная! — радостно констатировал он, отвинчивая крышку.

Плеснув немного спирта в алюминиевую кружку, сержант протянул её командиру. Ручка кружки была обмотана верёвкой, чтобы не обжигать пальцы, когда пьёшь горячий чай.

— Ну, за наш первый маленький боевой успех, — произнёс Романцов и, выдохнув, глотнул из кружки.

Отделение, сидевшее вокруг щита на берёзовых чурбаках, тут же дружно приступило к обеду. Бойцы по очереди макали хлеб в ароматную полужидкую массу дымившуюся на сковороде, которую младший сержант переставил на «стол».

Как по заказу нигде по близости не слышалось ни взрывов, ни выстрелов, и можно было спокойно поесть.

— Ильяс, а что это у тебя за штуковина? — Лейтенант удивлённо смотрел на чеченца, вертевшего в руке необычный нож. Лезвие этого ножа было длиннее, чем у HP, и имело форму как у кинжала. Ручка же была точно такая, как у ножа разведчика.

— Да вот, в мастэрской дывызыи сдэлалы. — Давлетгиреев не скрывал гордость за своё холодное оружие.

— Что, вот так просто взяли и сделали?

— Нэт, нэ просто. — Чеченец довольно ухмыльнулся. — Я им спырта дал. Целый фляжка.

Семён припомнил, что Ильяс действительно откуда-то обзавёлся второй фляжкой и часто сливал в неё «положенные сто грамм». Теперь стало ясно, зачем он это делал.

— Немного неуставной, — усмехнулся взводный. — Но это, думаю, ничего. Воюй таким.

Возле обедающих появился дед Матвей. На нём был коричневый жилет из овчины.

— Как отдыхается, солдатики? — спросил он, окинув обстановку цепким, колючим взглядом.

— Всё в порядке, Матвей Устинович, — ответил Романцов. — Спасибо за заботу.

— Да чего уж там. Родной армии надо помогать.

Вообще дед Матвей был сумрачным стариком, который всё больше молчал и супил кустистые брови. Лишь изредка, находясь в сильном волнении, он мог разговориться. В один из таких моментов он рассказал о зверствах фашистов в Кучеряевке и окрестных сёлах. Слушать об этом было тяжело — сердце заполнялось горестью и ненавистью.

Там кого-то расстреляли, а тут — повесили, где-то отняли корову, а где-то — почти все запасы зерна и картошки. Людей немцы заставляли трудиться «на пользу фюрера и великой Германии» и тех, кто ленился или совершал какую-либо провинность, жестоко наказывали. При этом не щадили никого — ни стариков, ни женщин, ни детей.

Но особенное возмущение у Семёна, да и у других, вызывали рассказы о бесчинствах полицаев, которые вели себя ещё хуже оккупантов — грабили и насиловали. В разуме никак не укладывалось, что кто-то из советских людей добровольно пошёл служить в полицию и измывался над своими же согражданами. Потом Семён понял — видно, у любого народа во все времена есть такие отщепенцы, которым плевать на других людей, лишь бы самим хорошо было.

Семён с болью в душе слушал рассказы деда Матвея и его односельчан о том, как фашисты расстреляли старого коммуниста, воевавшего в Гражданскую, отказавшегося стать старостой села, и ещё одного мужика, который попытался спрятать хлеб и другие продукты.

— Но в основном это всё из-за полицаев наших… Генки Морозова, Кольки Тимошина и других, — сказал как-то дед Матвей. — Это они, сволочи, сами выдавали фашистам, кто в селе коммунист или при должности был. Люди без стыда и совести. Ничего святого… Видать, надеялись при новой власти вверх выдвинуться. Тьфу!.. Ну а кто ж ещё в полицаи-то

пойдёт? Только обиженные на Советскую власть да такие, как эти… разные ироды и обормоты непутёвые. Поганые людишки… Да и людьми-то их после этого назвать нельзя…

— Отец, садись с нами, — предложил ему Петров. — Угостим тебя сальцом и нашей макаловкой.

— И плеснём чучка, — добавил Потапов, который уже вновь лил из фляги в кружку.

— Ну, коль уж такое дело, не откажусь. — Дед погладил рукой свою седую бороду, доходившую ему до груди. — Я ведь тоже германца бил. В империалистическую. — Он принял из рук Потапова кружку и понюхал содержимое. — Ну, за победу над супостатом!

Шумно выдохнув, старик одним глотком выпил и, скривившись, крякнул.

— Хорош спиртец, — занюхав рукавом, одобрил он.

Потапов тут же поднёс ему ломтик хлеба, окунутый в макаловку.

— Благодарствую, служивый. — Дед Матвей откусил маленький кусочек и тщательно его прожевал. Он порозовел и сделался более разговорчивым. — Про Брусиловский прорыв слыхали? Вот я там, аккурат, и принимал участие…

Старик призадумался и тяжко вздохнул, очевидно, припомнив те далёкие дни и ратные подвиги.

Разговоры вокруг поутихли. Все приготовились слушать дальше старого солдата. Между тем Потапов опять налил в кружку и теперь протянул её «повару».

— Да, повоевали мы тогда на славу, — продолжил дед Матвей. — Всыпали как следует и австриякам, и немчуре. Правда, и самим крепко досталось… — Он снова погладил бороду. — Но честь русского оружия мы не посрамили… Наша Третья армия наступала через болота Полесья…Многих там оставили… Эх-хех-хех… — Старик немного помолчал и заговорил вновь. — Да, видать, не пошёл тот урок на пользу Германии, коль опять полезла на Россию. Надо в этот раз дойти до Берлина, до самого логова гитлеровского… Поймать этого мерзавца за хвост и спросить с него за все те злодейства, что фашисты на нашей земле учинили. Строго спросить…

— Дойдём, Матвей Устинович, обязательно дойдём, — сквозь зубы процедил Романцов. — И Гитлера поймаем и спросим с него за всё.

— Дай-то бог, ребятушки. — Старик потёр глаза. — Много бед этот вурдалак наделал. Ох много…

Семён в свою очередь хлебнул спирта и заел хлебушком в тушёнке. Внутренности приятно обожгло, а на душе сразу сделалось спокойно и легко.

— Дед, а ты в рукопашную бился? — спросил Потапов.

— Ну а как же, доводилось, и не раз. — Старик покряхтел в бороду и приосанился. — И с германцами, и с австрияками.

— Ну и как они в этом деле?

— Да как… Скажу вам одно… Когда русский солдат идёт в штыковую, никто перед ним не устоит. С места мне не сойти, коли вру.

— Ай да дед Матвей! Молодец! — Потапов буквально расцвёл. — Сразу видно, вояка ещё тот.

Старик ухмыльнулся, довольный похвалой.

— Дай бог, сынки, чтоб и вы так воевали. По новой вспять хоть не повернёте? — Он заметно напрягся, задав этот вопрос. В его взгляде промелькнула тревога.

Романцов подошёл к деду и взял его за плечи.

— Нет, отец, больше не повернём. Можешь быть спокоен. Или погоним немца, или ляжем здесь, но не отступим.

Семёну показалось, что лейтенант хотел обнять старика и прижать к себе, но сдержал себя, возможно, постеснявшись проявлять излишние чувства.

— Ну и добре, сынки. — Дед удовлетворённо кивнул.

— Дед Матвей, а в Гражданскую ты воевал или как? — с подковыркой спросил Петров.

— И в Гражданскую воевал.

— А за кого? — Петров хитро прищурился. — За красных аль за белых?

— Ну конечно, за красных, дурья твоя голова! — Старик обиженно засопел. — Деникина бил, а потом Врангеля. На Перекопе ранение получил в ногу. — Он махнул рукой. — Ладно, пойду я. По новой теперь жизнь надо налаживать да о будущем думать. Война всё одно когда-то завершится…

Дед Матвей ушёл, что-то бормоча себе в бороду, а пограничники продолжили обед.

— Да, братцы, правильно старик сказал, — оживился до этого молчавший Лукинец. — Война закончится, и опять начнётся мирная жизнь. А будет она намного лучше прежней. Вот попомните мои слова.

— Миша, ты лучше про Крым расскажи, — попросил Потапов. — А то я там не был ни разу. Что это за место такое?

— Крым?.. — Лукинец заулыбался и призадумался. — Крым, ребята, это удивительное место. Там хорошо даже зимой, а уж про лето я вообще молчу. Нереальная красотища! Море, пляжи с красивыми женщинами, горы и пальмы… Ну и вино, конечно, не без того… — Он усмехнулся. — Не жизнь, скажу я вам, а одна сплошная сказка… Плывёшь на пароходе вдоль берега, а вокруг из воды дельфины выпрыгивают…

— Всё, решено, как только фашистов разобьём, обязательно поеду в Крым. — Потапов хлопнул Лукинца по плечу. — Ты там где живёшь?

— В Алуште живу. Есть такой чудный городок на южном берегу Крыма.

— Вот к тебе в Алушту и заеду. На твоих дельфинов поглядеть да винчишка попить…

— А что, заезжай. Вот увидишь, тебе там так понравится, что не захочешь уезжать.

Потапов налил очередную порцию и протянул кружку таджику Баходуру Саидову. Тот зажмурился и быстрым движением влил в себя спирт, но, проглотив его, закашлял и стал жадно хватать ртом воздух.

— Ничего, ничего, Баха, нормально! — Потапов сунул в руку Саидова кусочек сальца. — Заешь, заешь, давай. Сейчас полегчает.

— Василий Данилыч, ты же шахтёр, — обратился к сержанту Сегалов. — Рассказал бы хоть, как это… когда в шахте работаешь. Страшно, наверно.

— Да ничего, нормально, — отмахнулся Потапов. — Работа как работа… Пыльная только. Угольная пыль, зараза, в кожу въедается. Поэтому шахтёра можно по глазам определить… Они будто подведённые. — Он хихикнул. — У меня только через полгода эта пыль худо-бедно отмылась.

Потапов теперь выпил сам. Смачно крякнув, он закусил хлебом с макаловкой.

— А страшно становится, когда кто-то гибнет. При взрыве или обвале… Тогда в голову всякие мысли лезут… Мол, можешь и ты когда-нибудь вот так… Но, конечно, стараешься об этом не думать.

— А взрывы-то отчего? — севшим голосом спросил Сегалов.

— Как отчего? В угольных пластах ведь метан содержится. Он в горных выработках скапливается. А когда накопится его там много, то от искры и взрыв тебе.

— Да уж, работёнка. — Сегалов покачал головой. — Я бы ни за какие коврижки не пошёл в шахтёры.

— Что, земеля, дрейфишь? — Потапов подмигнул ему. — Ну, взрывы-то редко когда бывают. Шахта ведь вентилируется. Да и не курит под землёй никто. Но зато когда ты на поверхность выходишь, сразу понимаешь, как всё на нашей планете красиво и здорово устроено. Зелень, небо голубое…

— Да, видно, чтобы все это понимали, надо каждого отправлять на какое-то время в шахту, — задумчиво сказал Петров.

— Ого, дядька Степан у нас ещё и философ, — тут же съязвил Потапов. — А вот кто из вас знает про шубинов? — Он хитровато прищурился.

— Про кого? — удивлённо переспросил Сегалов.

— Про шубинов. — Потапов обвёл всех загадочным взглядом. — Это духи подземные, что в шахтах живут.

— Кончай заливать, Вася! — Петров рассмеялся. — Ты ещё про гномов расскажи.

— Нет, гномов в шахтах нет, это точно, — вполне серьёзно ответил Потапов. — А вот Шубины есть. Старые шахтёры говорят, что это блуждают по штольням души погибших горняков. Раньше ведь в каждой шахте был такой специальный рабочий — газожог. Он ходил с факелом и выжигал скопления метана. На нём был овчинный тулуп, облитый водой… Если газа было мало, он просто выгорал, а вот если много, то он взрывался, и газожог мог погибнуть. Поэтом в газожоги шли самые смелые горняки, которые не боялись смерти. Они понимали, что ценой своей жизни спасают многих других шахтёров. Вот души газожогов и становились духами-шубинами, которые теперь вечно блуждают по штольням и продолжают спасать шахтёров. Говорят, шубин выглядит как старик с горящими глазами, одетый в тулуп. Он любит пошутить и попугать — то закашляет громко, то засмеётся, то какой-нибудь шум произведёт. Но шубин никогда не причинит зла или вреда простому, честному работяге. Зато когда шубин видит перед собой лжеца или подлого человека, то становится злым и жестоким, и тогда лучше ему не попадаться. Может с ума свести или даже покалечить. А силищей он обладает огромной…

Потапов замолчал и стал жевать хлеб.

Семён живо представил тускло освещённую штольню, по которой медленно движется сгорбленная старческая фигура. Время от времени она останавливается и по-стариковски кашляет или вздыхает. Это бесплотный дух погибшего горняка, которому теперь суждено вечно блуждать во мраке подземелий и предупреждать шахтёров об опасности…

— Красивая легенда, — первым нарушил наступившую тишину Петров. — А ты его сам видел, этого Шубина?

— Нет, врать не буду, не видел. Но как-то раз слышал. Наша бригада работала в забое, и тут раздались какие-то стуки и непонятные звуки. Мы перестали работать, и тогда наш бригадир Макарыч крикнул, что надо убегать. Мы едва успели вылезти в штольню, как пласт обвалился. Мужики сказали, что нас шубин спас. Вот так-то.

— Эй, Васылый, ты жэ камсамолэц, а вэриш в такое, — не то в шутку, не то всерьёз сказал Ильяс Давлетгиреев. — Как так, а?

— Да, комсомолец! — Потапов нахмурился. — Ну и что с того? При чём здесь вообще комсомол?

— Как при чём? — поддержал чеченца Лукинец. — Комсомолец не должен верить во всякие россказни. Правильно Ильяс говорит. Ты ещё скажи, что есть черти и бог.

— Бога и чертей нет, — уверенно произнёс Потапов. — Это понятно. А Шубины… тут совсем другое дело. А, товарищ лейтенант, другое?

— Хм… — Романцов почесал затылок. — Я думаю, что нет никаких шубинов, и всё можно объяснить вполне научно.

— Ну, нет так нет, — недовольно буркнул Потапов и вылил из фляги последний спирт. — Кто ещё не пил?

Оказалось, что пригубили уже все, и сержант протянул кружку командиру.

— Тогда это вам, товарищ лейтенант.

Подумав пару секунд, Романцов взял кружку и выпил.

— Короче, диспозиция такая, — сказал он, когда перевёл дух. — Сегодня получен приказ командующего армией. Утром пойдём в наступление.

— Ну наконец-то! — Потапов обрадовано потёр руки. — Намнём теперь фрицам бока. А то непонятно чего тут высиживали.

— Вася, это ты от спирта, что ли, такой храбрый стал? — с усмешкой спросил Петров.

— Да я таким и был, если ты не заметил, — огрызнулся Потапов.

— Ну-ну… завтра поглядим на тебя, — поддержал Петрова Лукинец.

— И поглядите! — Потапов набычился. — А я на вас погляжу…

— Ну всё, кончайте болтовню. — Лейтенант поднялся со своего чурбака. — Готовьтесь, а я пойду проветрюсь.

Поправив на полушубке ремень с кобурой, он пошёл в сторону передовой.

Остатки обеда отделение доело почти без разговоров. Очевидно, каждый задумался о завтрашнем дне, который обещал быть не простым…

Согласно приказу командующего армией, 162-я дивизия в восемь часов утра 17 марта должна была начать наступление в северном направлении с выходом к сёлам Голенищево и Фойкино, с целью перерезать дорогу, соединяющую города Дмитровск-Орловский и Кромы.

Ещё ночью полк выдвинулся на позицию. У многих было приподнятое настроение, как и перед атакой на Кучеряевку, хотя все понимали, что в этот раз лёгкой победы не будет — немцы хорошо укрепились и были готовы к обороне.

Сидя в траншее, Александр припомнил в деталях свой разговор с полковым особистом — лейтенантом госбезопасности Южаковым, состоявшийся два дня назад. Особист вызвал его ближе к вечеру в избу где квартировали комбат и батальонный комиссар, но сами они в этот момент там отсутствовали, так что разговор происходил с глазу на глаз.

Предложив Александру присесть на лавку, Южаков долго ходил перед ним туда-сюда, заложив руки за спину и о чём-то размышляя. Лицо его было сосредоточенным и словно чем-то обеспокоенным. Лет тридцати или около того, высокий и широкоплечий, обладающий тяжёлым взглядом, он производил подавляющее впечатление. Александр уже однажды общался с ним, ещё на Урале, и сейчас, как и тогда, чувствовал себя неловко рядом с этим человеком, который, казалось, знает про всех всё и даже больше. Даже это затянувшееся молчание действовало угнетающе.

— Я вызвал вас, товарищ Романцов, вот по какому поводу, — наконец заговорил Южаков, продолжая расхаживать взад-вперёд по комнате, но после этой фразы выдержал длительную паузу.

Александр невольно напрягся, ожидая продолжения, и начал строить в уме разные предположения. Попытался припомнить, не взболтнул ли где-то чего-то лишнего, что могло стать поводом для этого вызова.

— Меня интересует… — Особист остановился перед Александром и вперил в него пристальный взгляд, от которого стало не по себе, — настроение бойцов вашего взвода. Что вы можете мне сказать?

— Да нормальное настроение. — Александр приободрился. — Наступления ждут.

— Ждут, значит?

— Ну да.

— Это хорошо. — Южаков опять заходил. — Может, недовольства какие высказывают?

— Да нет, недовольств я, вроде, не слышал, — осторожно ответил Александр, решив не развивать эту тему, хотя, конечно, пару раз пресекал подобные высказывания. Желания откровенничать с особистом у него не имелось, так как ненароком легко можно было навлечь беду на кого-либо из своих подчинённых. Ведь над лейтенантом Южаковым был ещё начальник особого отдела дивизии капитан госбезопасности Кравчук, о котором ходили нехорошие слухи. Говорили, что он поощряет доносительство, любит «стряпать дела» и не брезгует никакими подлостями. К счастью, с капитаном Кравчуком Александру пока ещё встречаться не приходилось.

— Уверены?

— Уверен.

Южаков вновь остановился и повторил свой приём со взглядом.

— А вот мне известно, что ваши бойцы ругают командование. Что скажете?

— Я не слышал, — после паузы произнёс Александр, стараясь придать своему голосу уверенности и выдерживая этот тяжёлый, буравящий взгляд особиста.

Южаков неопределённо хмыкнул и вновь заходил.

— При штурме Кучеряевки никто не проявлял трусости? — сменил он тему.

— Да нет, я таких не заметил.

— Допустим, — с сомнением произнёс Южаков. — Ладно… А что вы можете сказать о рядовом Давлетгирееве?

— Об Ильясе? — Александр пожал плечами. — Да ничего плохого. Хороший парень, комсомолец. При освобождении Кучеряевки проявил отвагу. Подорвал гранатой немецкий бронетранспортёр. Во взводе его уважают.

— Хм… Вы должны понимать, товарищ Романцов, что рано или поздно начнётся наше наступление, и, по-видимому, дивизии предстоят тяжёлые бои. Так что вопросы я задаю вам далеко не праздные.

— Да-да, я понимаю. — Александр кивнул.

— Вы не думайте, что мне хочется кого-то заклеймить для галочки… лишь бы показать свою работу… А если действительно кто-то предаст или струсит в самый острый момент? Вина за это ляжет и на меня. Скажут, что я проглядел… недоработал… что-то упустил…

Южаков присел на лавку рядом с Александром.

— А чеченцы, сами понимаете, народ непростой… С ними не раз уже возникали… хм… проблемы… Ещё меня интересует рядовой Чепурной. Может, замечали за ним что-то негативное?

— В смысле? — не понял Александр.

— Ну, например, высказывал недовольства в адрес советской власти или лично в адрес товарища Сталина? Или какие-то странные мысли, идеи… Не было?

— Что значит, странные?

— Странные — это такие, которые не соответствуют нравственному облику советского человека, — с расстановкой произнёс особист. — Вы понимаете, о чём я?

— Не совсем, — честно ответил Александр. Он действительно не понимал, к чему ведёт разговор Южаков.

— Дело в том, что родственник Фёдора Чепурного, а если точнее, то его родной дядя, в Гражданскую воевал на стороне белых. Был унтер-офицером. Расстрелян в двадцатом году как активный участник борьбы с советской властью. То есть у Чепурного есть повод иметь личную обиду на советскую власть. Так понятней?

— Так понятней, — в тон ему ответил Александр. — Ничего такого за ним не замечал.

— Точно?

— Точно.

— То есть вы хотите сказать, что готовы поручиться за каждого в вашем взводе? Я вас правильно понял, товарищ Романцов?

— Да, готов.

— Хм… — Особист с минуту расхаживал по комнате молча, потом опять присел на лавку и достал из кармана брюк портсигар.

— Пытаюсь бросить курить, — зачем-то пояснил он и, повертев портсигар в руках, спрятал его обратно в карман. — Держусь уже третий день.

Александр попытался поставить себя на место этого лейтенанта и пришёл к выводу, что вряд ли смог бы заниматься такой работой. Ему было бы тяжело подозревать всех и каждого и всюду искать предательство и что-то плохое.

— Вы вот думаете, что я во всех вижу предателей и трусов, — словно угадал его мысли Южаков. — Но… таких случаев действительно много. Да и в тылу сволочей хватает. Вот, например, только на днях мы разоблачили группу интендантов, которая занималась хищением продуктов со склада дивизии. Так что… тут поневоле начнёшь подозревать…

Эта новость огорошила Александра. В его уме не укладывалось, что такое может происходить…

Где-то за полчаса до наступления по траншее прошёл старшина роты с ведром спирта, наливая в кружку всем желающим — на пару глотков.

— Ещё б закусить дали, — пошутил сидевший рядом Потапов, — а то уже жрать охота.

— Потом пожрём, Вася, — ответил Александр, который тоже хлебнул спирта. — А то не дай бог в живот ранят.

Небо затянули тяжёлые тучи, предвещая сильный снегопад. Было всего лишь градуса три-четыре ниже нуля, и в окопе сиделось вполне тепло. Вообще уже вовсю ощущалось приближение весны, и это наполняло душу каким-то необъяснимым восторгом.

«Видно, так уж природой в человеке заложено, — думал Александр, — и ничего тут не попишешь. Даже сейчас, зная, что скоро пойдёшь под пули, всё одно весне радуешься. Видно, сама весна пробуждает в каждом живом существе радость и жажду жизни…»

Его отвлёк от раздумий голос Джанабаева, который тоже сидел рядом, только с другой стороны.

— Извини, Ордалбай, задумался. Что ты говоришь?

— Говорю, товарищ лейтенант, у вас здесь простор чувствуешь по-настоящему, не то что у нас в Казахстане.

Джанабаев говорил практически без акцента и в целом хорошо знал русский язык.

— Как это? — удивился Александр. — Я же сам в Казахстане жил. У вас ведь там степи бескрайние, а ты говоришь, простора нет.

— А вот так получается… Понимаете, у нас степь голая и ровная, глазу совсем не за что зацепиться.

Такое впечатление создаётся, что горизонт совсем близко, и потому простор совсем не чувствуешь. А у вас смотришь в даль… Поле, лес, река течёт… Горизонт где-то далеко-далеко… Красота…

Александр задумался над словами рядового, припомнив, как выглядит казахстанская степь, и понял, что Ордалбай прав. Действительно, родные русские поля и леса и создают весь этот необъятный простор, на который можно смотреть бесконечно. А вид голой степи быстро утомляет взгляд…

Без четверти восемь заработала артиллерия, и где-то впереди стали взметаться в небо «кустистые» взрывы. Их было много, и казалось, что там, где они «вырастают», не должно уж остаться ничего живого, и хотелось, чтобы действительно не осталось. Но Александр хорошо понимал, что, к сожалению, так только кажется, потому что всё равно кто-то из немцев обязательно уцелеет и встретит огнём наступающих. А значит, обязательно будут и потери…

Артподготовка закончилась за пять минут до начала наступления, а ровно в восемь над траншеей взвилась ракета. Тотчас батальоны Памирского полка поднялись и двинулись вперёд плотными цепями, охватывая с трёх сторон село Комарник. А левее, на Светлый Луч, наступали батальоны 209-го Зайсанского стрелкового полка.

Но не прошли и сотни метров, как фашисты очухались и открыли огонь, который с каждой секундой делался сильней и сильней. Сначала лишь винтовки и автоматы, а затем пулемёты и миномёты «заиграли» смертельную симфонию войны, и вскоре она загремела над полем на полную мощь, сея в душе страх и бросая в дрожь. Чудилось, будто какой-то незримый дьявольский дирижёр руководит «оркестром», исполняющим эту ужасную музыку.

От немецких траншей в сторону наступающих над самой землёй понеслись огненные пунктиры, которые то разбегались в разные стороны, то сходились в одной точке, хищно впиваясь в чьё-нибудь тело. Они завораживали взгляд и вызывали в разуме леденящую пустоту. Некоторые из этих светящихся «чёрточек» летели прямо в Александра, и тогда он перепрыгивал через них или уклонялся от них влево-вправо.

Возникла навязчивая, паническая мысль, что какая-то из этих трассирующих пуль рано или поздно обязательно попадёт в него. Вот сейчас! Вот-вот…

А потом краем зрения Александр увидел, как справа упал кто-то из бойцов его взвода, и от этого стало ещё страшней. Но всё же он не сбавлял шаг и порой даже переходил на бег, отчаянным усилием воли подавляя свой страх, задвигая его в самые дальние уголки сознания. Потому что он чётко осознавал, что не имеет права поддаваться этому страху. Ведь за ним идёт его взвод, для которого он обязан быть примером в бою. Солдаты должны видеть, что их командир может идти вперёд под ливнем пуль, не боясь умереть, а значит, и они смогут.

Роте Васильева повезло тем, что на её пути не было минных полей, тогда как роты, наступавшие левее, с этими полями столкнулись. И хотя ночью полковые сапёры немало потрудились, проделывая проходы, несколько раз там всё же громыхнуло. Наверное, кто-то случайно вышел за пределы прохода, либо по какой-то причине не все мины были обнаружены и обезврежены.

Впереди вдруг появились густые ряды колючей проволоки, прибитой к деревянным «ежам». Местами проволока была разорвана взрывами снарядов, но всё-таки она ещё представляла собой серьёзное препятствие, которое предстояло преодолеть батальону.

Но наступление не захлебнулось и даже не сильно замедлилось. Пограничники не растерялись и применили навыки, полученные на упорных занятиях ещё на Урале. В ход споро пошли сапёрные лопатки, а кроме того, каждый взвод первой линии перед наступлением получил по паре топоров — как раз на такой вот случай.

Проволоку разрубали возле мест её крепления на «ежах», проделывая проходы, по которым двигались по одному или по двое. Буквально за какую-то минуту проволочные заграждения были преодолены.

Теперь путь к немецкой траншее был открыт, и пограничники побежали к ней. Видно, каждый интуитивно понимал, что её нужно достигнуть как можно быстрее. Многие сами стреляли на бегу, подавляя своим огнём немецкий.

Когда до траншеи оставалось метров тридцать, в неё полетели гранаты. У Александра тоже была в сумке на ремне одна противопехотная РГ-42. Он метнул её и с радостью увидел, что попал точно в окоп.

— Вот вам, мать вашу так! — само вырвалось из его горла.

Спустя несколько секунд бой уже шёл на немецких позициях, и пограничников теперь ничто не могло заставить остановиться и отступить. Они дрались яростно и жестоко, обрушивая на врага штыки, приклады, сапёрные лопатки и «чёрные» ножи.

Александр видел, как дядька Степан разрубил топором чью-то немецкую голову как чеченец своим необычным ножом зарезал здорового фрица, как штык Потапова пропорол живот другому фашисту Видел, как очередь из немецкого автомата прошила рядового Серых, как вражеский штык вошёл в грудь таджику Рахманову Но пока шла схватка, всё это промелькнуло перед его глазами словно кадры какого-то фильма, и только когда вокруг стихло, и горячка боя стала проходить, к Александру пришло понимание, что это было на самом деле и что сам он вполне реально застрелил двух немцев.

На Романа Аниканова напала трясучка, отчего он даже не мог нормально говорить — стучали зубы.

— Ничё, Рома, ничё, — Потапов ободряюще похлопал парня по плечу. — Это нормально. Когда меня в забое привалило, я ещё не так трясся. Думал тогда, что всё… хана мне…

Александр, вспомнив, что у него во фляжке осталось немного спирта, разрешил молодому бойцу сделать пару глотков. Только после этого Аниканов немного успокоился и виновато заулыбался.

— Что-т-то нап-п-пала, з-зар-раза, — попытался он оправдываться, очевидно, стыдясь этой своей нервной дрожи. — Сам н-не знаю, как…

— Это ничего, пройдёт. — Александр тоже глотнул из фляжки. — Главное, что ты не струсил и немца бил как положено.

Подсчитали потери взвода. Трое погибло, и ещё двоих ранило — их тоже унесли санитары. Но горевать об убитых было некогда — полку предстояло ещё освободить село Комарник, а потом развивать наступление дальше…

Прошли небольшую рощицу и за ней открылся вид на село, по окраине которого проходила вторая линия немецкой обороны. Но здесь наткнулись на плотный вражеский огонь и залегли. Атаковать Комарник с наскока не получилось.

В ответ заработали полковые «максимы» и крупнокалиберные зенитные ДШК^[38], а позже в огневую дуэль включились миномёты.

Затем батальон Шульженко двинулся в обход села справа, крадясь по замёрзшему руслу речушки, под прикрытием высокого берега и густого кустарника. Но гитлеровцы предусмотрели такой вариант и подготовили здесь засаду, спрятав в окопах два танка. Правее простиралось большое открытое поле, так что обойти их было нельзя, и оставалось только пробиваться в лоб.

Пограничники рассредоточились по обоим берегам речки и потихоньку продвигались вперёд — ползком и перебежками, прячась в разных ямках и мелких овражках или за бугорками. Немецкие же танки постреливали из пушек и пулемётов, не давая подняться и скашивая тех, кто зазевался.

Семён постоянно испытывал странное ощущение, будто он является кем-то вроде муравья, участвующего во всеобщем грандиозном движении муравьиной армии. В детстве он любил наблюдать за этими насекомыми и всегда поражался их трудолюбию и чётко отлаженному взаимодействию.

«Нет, я даже не муравей, а муравьишко, который бежит в колонне своих собратьев, подчиняясь команде, идущей из центра муравейника… Но ведь в том и заключается сила муравьиного народа! В безропотном единстве! Они, эти маленькие букашки, дружно идут вперёд, помогая друг дружке преодолевать препятствия и побеждать даже тех врагов, которые намного крупнее и сильней. Эти муравьишки строят мосты через ручейки, легко жертвуя собой ради других, чтобы их товарищи могли по ним, живым и погибшим, перебраться на противоположный берег и идти дальше. Они упорно движутся всё вперёд и вперёд к намеченной общей цели, невзирая на потери, потому что для каждого из них важнее собственной жизни есть интересы всего муравьиного сообщества. Потому что только так муравейник продолжает существовать в этом суровом мире и развиваться. Если же каждый муравей станет «думать» лишь о себе, то в итоге погибнут все».

Вот и их батальон сейчас уподобился муравьиному войску. Он наступал, неся потери, оставляя на снегу убитых и раненых, осиливая разные трудности и препятствия на своём пути и уничтожая врагов. Но если муравьями движет заложенный природой инстинкт, то люди всё это делали вполне осознанно, разумом понимая, что только так возможна одна большая, общая победа. И для этой победы кому-то придётся погибнуть…

— Бронебойщиков бы сюда, — посетовал лежавший рядом с Семёном Миша Лукинец. — А так их хрен оттуда выкуришь.

— А еслы падпалзты и гранатами? — предложил Ильяс Давлетгиреев.

— Ага, ну-ка попробуй подползи. Местность открытая. Тут и останешься…

Минут через пятнадцать подтянулись и бронебойщики и открыли по виднеющимся башням танков огонь. Первую огневую точку поразили тремя выстрелами, вторую — двумя. После того, как оба танка задымились, батальон опять пошёл в наступление.

За небольшим полем, вдоль лесочка, шла линия окопов немецкого левого фланга, позади которой находилось село с необычным названием Золотое Дно. А правее и чуть дальше виднелись крайние хаты ещё одного села — Нового Света. Со стороны обоих сёл велась плотная стрельба.

Вторая и третья роты батальона развернулись влево и двинулись на Золотое Дно, таким образом обойдя Комарник. Первая рота продолжала наступать на Новый Свет.

По немецким позициям вновь ударили пушки и миномёты, помогая пехоте. От грохота взрывов и свиста летящих мин, от раздающихся со всех сторон выстрелов заложило уши, а с сознанием творилась настоящая свистопляска. То оно словно меркло, и тогда Семён с трудом понимал, что происходит вокруг, то впадало в какой-то странный ступор, и тогда исчезал напрочь страх, а вместо него возникало полное, жутковатое равнодушие ко всему, и даже к своей жизни. Семён всякий раз начинал противиться этому состоянию, краешком ускользающего здравомыслия понимая, что нельзя ему поддаваться. Ведь без страха и без рассудка человек в бою просто идёт на убой. Нельзя терять рассудок! Нельзя!..

Рядом оглушительно громыхнуло, и в следующий миг незримая сила толкнула Семёна в левый бок, едва не повалив его на снег. Он остановился и, оглядев себя, убедился, что остался цел и невредим. Только после этого вспомнил о Лукинце, который шёл слева от него.

Оглянувшись, увидел ефрейтора, лежащего в неудобной позе — на боку, уткнувшись лицом в покрытый багровыми пятнами снег. Бросившись к нему, Семён перевернул Лукинца на спину и увидел искажённое от боли, бледное лицо.

— Миша, ты что? Зацепило?

Лукинец что-то произнёс, но Семён не расслышал — уши ещё были заложены. Затем он заметил, что полушубок ефрейтора в нескольких местах порван, словно его со злостью истыкали чем-то острым.

Лукинец опять что-то прошептал, и Семён, скорее по движениям губ, разобрал слова:

— Ну вот и всё, Сеня…

Затем ефрейтор натужно улыбнулся, и эта улыбка застыла на его лице смертельной маской. И невозможно было поверить в то, что его больше нет. Ведь ещё вчера Михаил был жив и весел и приглашал всех к себе в гости — в южный крымский город Алушту, где по набережной гуляют красивые девушки, а в море плещутся удивительные дельфины. Но сейчас он лежал здесь, на пропитанном кровью снегу, и это было очень несправедливо и неправильно…

Роты пошли на решительный приступ немецких окопов, но на этот раз фрицы не дрогнули, не побежали. Завязалась страшная рукопашная, в которой люди бросались друг на друга, чтобы убивать любым возможным способом. Вспарывали штыками одежду и живую плоть тела, проламывали прикладами каски и кости черепов, стреляли в упор, резали ножами, рубили лопатками, наконец, просто душили и даже грызли зубами чужое горло. Люди в этой дикой бойне походили на безумцев, одержимых жаждой убийства. Крики дерущихся, хрипы и стоны раненых и умирающих создавали кошмарную симфонию смерти, а сильный запах свежей человеческой крови настырно бил в нос, обостряя безумие.

Семён оказался лицом к лицу с рослым, мордатым немцем, который сжимал в руках винтовку и злобно ухмылялся, хищно оскалив зубы. Вероятно, это был опытный вояка, который сейчас не видел перед собой достойного противника.

Не раздумывая, Семён сделал резкий выпад, нацелив свой штык прямо в грудь врага. На занятиях по штыковому бою у него неплохо получался такой приём. Но фриц, выказав прекрасную реакцию и выучку, легко отразил винтовкой и поворотом корпуса удар. Он тут же нанёс ответный удар — прикладом в лицо. Семён успел уклонить голову, и приклад немца скользнул по каске. Затем противники скрестили винтовки, напрягаясь и тяжело дыша.

От фрица пахнуло перегаром, но, похоже, выпитый алкоголь ничуть не мешал верзиле драться. По-звериному зарычав, он сделал резкий и сильный толчок винтовкой, и Семён, не устояв, опрокинулся на спину.

— Ende von dir, Russisch!^[39] — злорадно закричал фашист, собираясь всадить штык в грудь поверженного противника.

Он перехватил винтовку, чтобы ударить сверху, и уже занёс её над русским, когда за спиной предвкушающего победу немца мелькнул кто-то проворный, а в следующий момент чья-то рука сзади провела по его горлу ножом. Верзила захрипел, и из его перерезанного горла полилась кровь. Немецкая винтовка воткнулась в землю рядом с Семёном, который всё ещё не верил, что смерть миновала его.

Гитлеровец, схватившись за горло, сначала упал на колени, а потом повалился набок.

— Ты как? — спросил склонившийся над Семёном Ильяс Давлетгиреев, в чьей руке был чёрный нож с окровавленным лезвием.

— Вроде жив. — Семён попытался улыбнуться. — Спасибо.

— Ыщё паваюем. — Чеченец подмигнул ему и протянул руку. — Вставай, друг…

Роты ворвались на окраину села и медленно продвигались вперёд, занимая дом за домом, сарай за сараем. А вскоре с юга в Золотое Дно вступил второй батальон, который выбил немцев из Комарника, и дело пошло веселей. Примерно через полчаса и это село было освобождено.

Семён видел, что лейтенант омрачён потерями. В самом деле, с утра взвод потерял убитыми пятерых, в числе которых был и командир третьего отделения Захар Тарасов. В отделении Потапова, кроме Лукинца, погиб Баходур Саидов, а Сегалова ранило в левое плечо, и его увели в медсанбат.

Роты батальона Шульженко сосредоточились на северо-восточной окраине и залегли, ожидая продолжения наступления. Село Новый Свет находилось совсем близко — в каких-то трёх сотнях метров, и все понимали, что его нужно штурмовать как можно быстрее, пока немцы там не укрепились.

Немцы в Новом Свете не подавали признаков жизни, и это настораживало.

— Можэ, воны утеклы? — предположил Гончаренко, лежавший рядом с Александром. — А, товарыш командыр? Як думаетэ?

Старший сержант, пока шёл бой, находился на другом фланге взвода и часто выпадал из поля зрения. Но время от времени он попадался на глаза Александру, и тот видел, что Григорий ведёт себя вполне достойно своей должности — подбадривает и подгоняет бойцов и за чужие спины не прячется. Заместитель командира взвода из него получился отменный во всех отношениях.

— Вряд ли, Гриша. Скорее всего, они затаились и поджидают нас.

— Дочекаються^[40], — пробурчал Гончаренко и, сердито фыркнув, уполз обратно.

С неба посыпались частые, крупные хлопья снега, и стало казаться, словно над полем кто-то растянул гигантскую белесую завесу, чтобы спрятать под ней что-то неприглядное или очень плохое. И в самом деле, окружающий мир мгновенно преобразился, сделавшись более нарядным и привлекательным для взгляда.

В этом снегопаде взлетела едва заметная красная ракета. Роты поднялись и двинулись на Новый Свет.

Немцы тут же «ожили», открыли огонь, а где-то справа, за небольшим полем, там, где находилась первая рота, послышалось рычание танков, которых отсюда не было видно. Очевидно, боевые машины скрывались в лощине, и оттуда могли в любой момент ударить во фланг батальона.

Пограничники стремительным броском достигли очередной немецкой траншеи и вновь вступили в рукопашную схватку. Опять началось безжалостное смертоубийство.

На Александра набросился крепкий, среднего роста, немец с финкой в руке. Решив принять этот вызов, Александр спрятал пистолет в кобуру и выхватил свой «чёрный нож». Увернувшись от клинка противника, он сделал сложное обманное движение и ударил того в правый бок, в область печени. Тут же отпрыгнув назад, приготовился защищаться, но этого не потребовалось — немец застыл на месте и, покачнувшись, начал оседать. Ярость на лице врага сменилась растерянностью и удивлением, а затем — беззащитностью и страхом. Это преображение происходило какие-то считанные секунды, но оно успело ярко показать всё то, что испытывал сейчас немецкий солдат. И всё же, никакой жалости к нему Александр не испытывал.

«Не хрен было соваться! Не хрен! Никто вас, ублюдков, сюда не звал. Никто…»

Траншея была захвачена, но дальше продвинуться не удалось. Из глубины села появились густые цепи автоматчиков, прикрываемые несколькими бронетранспортёрами. Практически одновременно с ними справа показались четыре вражеских танка.

— Танки справа! — разнеслось по траншее.

Две боевые махины двигались прямиком на роту Васильева, а другие две заходили в тыл батальона, и этот их манёвр был очень опасен.

Заработал взводный ручной пулемёт ДП-27 Какорина. Иван бил по пехоте короткими очередями, экономя патроны, которых было не очень много. Периодически из ствола вылетали трассеры, облегчая прицеливание.

Под плотным огнём немцы залегли метрах в пятидесяти-шестидесяти и тоже поливали ответным свинцом пограничников.

«Молодец Ваня, грамотно действует», — мысленно похвалил пулемётчика Александр, не забывая посматривать в ту сторону, откуда к позициям роты быстро приближались бронированные машины. Судя по их очертаниям, это были Т-4.

Один из танков выстрелил, и снаряд разорвался в районе позиций первого взвода.

— Да где же бронебойщики? — закричал ещё кто-то из бойцов. — Почему молчат?

«В самом деле, почему они молчат?» — с тревогой подумал Александр, заворожённо глядя, как танк надвигается на взвод.

До него оставалось каких-то метров тридцать, когда неожиданно левая гусеница танка сползла и растянулась по снегу, а сама боевая машина резко повернулась влево, подставив под обстрел свой правый бок.

— Есть! Попали! — рядом появился Потапов. Его лицо светилось от радости. — Попали, товарищ лейтенант!..

Впрочем, радость сержанта длилась недолго, поскольку второй танк был уже возле позиций роты. Его массивное стальное тело тёмной громадиной нависло над головами бойцов, издавая хищный гусеничный лязг и страшное рычание, а под башней зловеще мелькал огонёк строчащего пулемёта. Ещё секунда-другая, и это рукотворное чудовище, созданное для убийства, начнёт давить и перемешивать землю, снег и человеческую плоть.

— Щас утюжить будет! — раздался чей-то истошный крик.

Александр представил себе эту жуткую картину и ощутил, как к горлу подступил ком, и внутри всё сжалось от страха. Но сильнее страха была обида, что ничего нельзя сделать, потому что нечем остановить этот проклятый танк. Здесь недостаточно одной только ярости и даже самого великого желания. Здесь бессильны всякие эмоции, если они не подкреплены чем-то более существенным — хотя бы противотанковой гранатой.

Мимо Александра кто-то пробежал, согнувшись, навстречу приближающейся махине, но кто именно — рассмотреть не удалось. Вроде бы это был рядовой Смирнов.

А в следующий миг, когда казалось, что уже ничто не в силах помочь, из окопа прямо под гусеницы немецкого танка метнулась чья-то тень, и танк содрогнулся от взрыва и замер, а его двигатель смолк — железное сердце монстра перестало «биться».

И только пару секунд спустя до сознания Александра дошло, что кто-то из его бойцов подорвал танк вместе с собой.

— Петру-ха! — закричал Потапов. — Петруха это, товарищ лейтенант!.. Петруха Смирнов… — Сержант сел на корточки, опёршись спиной о стенку окопа, и застонал, качая головой. — Что ж это он? А, товарищ лейтенант?.. Зачем так-то?.. Можно ж было просто бросить её. Можно ж было…

«А ведь тихий был, незаметный, — промелькнуло в голове Александра. — Кто мог подумать, что он способен на такое…»

Но размышлять о героическом поступке рядового Смирнова было некогда, потому что немецкие автоматчики поднялись и продолжили атаку, стреляя на бегу. Похоже, немцы решили во что бы то ни стало отбить траншею и отбросить русских. Они бежали вперёд, невзирая на плотный встречный огонь и на то, что несут большие потери.

И тогда капитан Васильев поднялся сам и поднял остальных своим криком:

— Ро-та, за мной! Впе-рёд! Ур-ра-а!

Александр даже не успел понять, какая сила выбросила его из окопа и заставила устремиться навстречу врагам. Всё это происходило словно не с ним, а с кем-то другим, на кого он смотрел со стороны. И вообще то, что творилось вокруг него, казалось не реальностью, а всего лишь кинофильмом. Иллюзия была настолько потрясающей, что захотелось узнать, чем же этот фильм завершится…

В одном из фрагментов фильма он увидел коренастого фрица, метящего ему штыком прямо в грудь. Александр инстинктивно уклонился вправо и, ухватившись левой рукой за винтовку врага, ударил его со всего размаха по лицу рукояткой пистолета. Брызнула кровь, и немец, отпустив оружие, схватился за разбитый нос.

А в следующем фрагменте кошмарного кино Александр уже колол штыком чужой винтовки другого гитлеровца. Штык вошёл в живот, легко пропоров плотную шинель и живую плоть. Вражеский солдат жутко заверещал и схватился за ствол винтовки. Его глаза были полны ужаса и боли. Александр потянул винтовку назад, но не смог выдернуть её. Тогда он упёрся в немца ногой и изо всех сил дёрнул на себя винтовку. На этот раз у него получилось — штык вышел из тела. Немец захрипел и упал на колени, держась за распоротый живот и пуская кровавые слюни. Смерть уже занесла над ним свою косу…

А плёнка кинофильма закрутилась дальше, и эпизоды замелькали, сменяясь один другим, и каждый из них потрясал непомерной жестокостью. В этих эпизодах люди без всякой жалости убивали друг друга разными способами: стреляли в упор, кололи штыками и били прикладами, резали ножами и просто душили. Повсюду лежали мёртвые и корчились в муках живые, но искалеченные. Всё это происходило, конечно, не здесь, а там, в том кошмарном фильме, который крутил какой-то неведомый, явно сумасшедший киномеханик. Нестерпимо хотелось, чтобы фильм этот как можно быстрее закончился или порвалась плёнка, потому что было невыносимо страшно смотреть то, что творилось «на экране». Но конец не наступал, и плёнка не рвалась — кровавое действие фильма неумолимо разворачивалось дальше…

Немцы вновь не выдержали натиска и попятились, а потом обратились в бегство. Они пытались обороняться в домах и сараях, но у них это плохо получалось. Пограничники уже вошли в раж, ощутив своё превосходство, и погнали врага, выбивая его из села.

Александр то бежал, то падал на снег или прятался за разными укрытиями от пуль и осколков гранат, то стрелял сам или вступал с кем-то в схватку. Всё это было как-то смутно, почти за гранью сознания.

Вокруг всё куда-то хаотично двигалось и мельтешило, и весь этот хаос сопровождался жуткой какофонией.

Но вот в какой-то момент неожиданно настала тишина, и Александр даже сначала подумал, что оглох. Нигде не было слышно ни выстрелов, ни взрывов, ни криков, ни стонов. Все звуки войны исчезли, и это казалось теперь странным и неестественным. Словно фильм стал вдруг немым.

— Всё, товарищ лейтенант, село наше.

Это были самые первые слова, нарушившие тишину, и принадлежали они сержанту Потапову. От них Александр немного пришёл в себя. Он стоял на околице и всматривался в простиравшееся перед ним поле, на снежном покрывале которого кое-где виднелись безобразные серые пятна — тела немецких солдат и офицеров.

Небо обрушило на землю крупные, мягкие хлопья снега, словно оно решило поскорее сокрыть страшные следы разыгравшейся здесь трагедии. А может, они портили пейзаж, и небу было неприятно их видеть.

— Потери есть?

— Есть потери, есть. — Потапов шмыгнул носом. — Трое точно. Может, ещё есть.

— Кто? — коротко спросил Александр, не глядя на сержанта.

— Аниканов, Голдобин и Каримов.

Александр мысленно повторил все три фамилии и только после этого повернулся к Потапову. Лицо Василия было измазано кровью и копотью, а его полушубок выглядел неприглядно — в пятнах грязи и порван в нескольких местах.

— Снимите, товарищ лейтенант. — Потапов, кривясь, кивнул на винтовку.

Александр поднял ствол и увидел на штыке комок какой-то бурой слизи. Сначала он не понял, что это такое, затем сообразил. Кишки! Воткнув винтовку в снег, ногой он снял со штыка отвратительный ошмёток человеческих внутренностей, удивившись, что сделал это слишком уж спокойно. Неужели начал привыкать к виду смерти и убийству?

— Товарищ лейтенант, подойдите сюда! — позвал его от ближайшего дома Золотарёв.

Повесив немецкую винтовку на плечо, Александр вяло пошёл к дому, чувствуя, как тело наливается усталостью. Слишком много физических и душевных сил было затрачено сегодня. В горячке боя это не ощущалось, но сейчас, вероятно, усталость всё-таки стала брать своё.

— Тут это… — Золотарёв замялся. Он выглядел растерянным. — Старушка…

— Какая старушка? — Александр остановился, не понимая, что от него хочет боец.

— Ну… местная. Старушка… Убило её…

— И что?

— Похоронить бы её надо. Дед один остался, и тот едва ноги волочит.

— Где она?

— Да тут, во дворе.

Золотарёв провёл его во двор. Там, возле крыльца, стояло несколько бойцов. Они расступились, и Александр увидел лежащую на снегу маленькую, худую старушонку лет шестидесяти, облачённую в старую, неопределённого цвета кацавейку. Лежала она на спине и смотрела в небо, а над её левым глазом во лбу была тёмная дырочка. Под головой старушки по снегу расплылось кровавое пятно — пуля прошла голову навылет.

Рядом с убитой, на деревянных ступеньках крыльца, сидел тщедушный старичок с жиденькой седой бородкой. Он легонько раскачивался из стороны в сторону и что-то бормотал себе под нос.

— Отец, помощь нужна? — спросил Александр.

Старик посмотрел на него отсутствующим взглядом и промолчал.

— За что же они её? — опять спросил Александр.

— Могёт, они, а, могёт, ваши, — тихо ответил старик и издал протяжный стон.

— Видать, шальная пуля, — предположил Потапов. — Они, дуры, не разбирают, в кого.

Василий произнёс это, скорее всего, чтобы снять с душ пограничников тяжёлый осадок от возможной вины за случайное убийство.

Старик закрыл глаза и заплакал, по его морщинистым щекам покатились слёзы.

Александр хотел было сказать ему что-нибудь утешительное, извиниться, но понял, что любые слова будут сейчас неуместны, так как всё равно не уменьшат горе этого пожилого человека.

— Прасты, атэц, — вместо него сказал Ильяс Давлетгиреев. — Прасты…

Александр подумал о том, что война показала очередную свою неприглядную, злую сторону, и опять ощутил сильную усталость. Захотелось упасть на что-нибудь мягкое и провалиться в глубокий сон или хотя бы просто полежать с полчасика. Но пока что о каком-либо отдыхе не могло быть и речи, потому что предстояло как можно быстрее окопаться на окраине села. Немцы могли в любую минуту пойти в контрнаступление или устроить авианалёт.

— Выкопайте могилу и похороните погибшую, — распорядился он, понуро глядя на плачущего старика…

Батальон не успел толком отрыть окопы, когда в небе появились тёмные силуэты немецких самолётов. Их было три, и они вынырнули хищными птицами прямо из плывущих на северо-запад снежных туч. Их шасси напоминали лапы, готовые вцепиться когтями в добычу и безжалостно рвать её.

Припомнив занятия, Александр догадался, что это пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», прозванные «лаптёжниками» и «шарманщиками». Своё первое название они получили как раз за неубирающиеся шасси, а второе — за характерный раздирающий душу рёв, который они издавали при пикировании. Вот и сейчас «юнкерсы» истошно верещали, и от этого звука всё внутри переворачивалось. Это верещание проникало буквально в каждую клеточку организма, и от него не было никакого спасения. Поневоле хотелось зажать уши, чтобы не слышать его.

Александр упал на дно незаконченного окопа и вжался в землю, слушая леденящий кровь рёв приближающихся самолётов. А через пару секунд всё вокруг затряслось от близких взрывов, и на Александра посыпались сверху мёрзлые земляные комья, больно ударяя по плечам и спине.

Когда стало тихо, он привстал на четвереньки и выглянул из окопа, осматриваясь.

«Шарманщики», сделав над полем круг, пошли на второй заход, и пришлось опять падать в ожидании бомбёжки. И бомбы вновь обрушились на головы людей, сея смерть и увечья. Кроме того, «юнкерсы» яростно поливали позиции батальона из пулемётов, таким образом усиливая огневое воздействие.

Всё это повторилось три раза, после чего самолёты быстро убрались восвояси, видимо, боясь возмездия советских истребителей. И действительно, едва они скрылись из вида, вдогонку за ними в небе промчались два шустрых «Ла-5».

— Врежьте им! — крикнул показавшийся из соседнего окопа Потапов. — Дайте по соплям! — Он сжал кулаки, провожая истребители горящим взором.

Александр сел на край своего окопа, достал кисет с махоркой и пачку курительной бумаги, в которой осталось три листочка. Покуривать он начал ещё на границе, после первого боя с бандитами, но тогда делал это крайне редко, только при очень сильном волнении. Теперь же, едва попав на фронт, курить стал намного чаще.

Свернув самокрутку, он достал коробок спичек кировской фабрики «Красная звезда», на которой, на фоне танка и летящих самолётов, было написано:

«Все силы на борьбу с фашизмом!»

С самого начала войны спички сделались дефицитом, поскольку многие спичечные фабрики оказались на захваченной врагом территории. Но, тем не менее, перед отправкой на фронт всем воинам дивизии выдали по три коробка этих столь нужных в быту горючих палочек. Большую часть из них сожгли ещё в походе, особенно когда разводили костры. У Александра из выданного запаса остался последний коробок, а у иных уже не было и того. Правда, после первого боя, за Кучеряевку, некоторые бойцы обзавелись «по случаю» отличными немецкими бензиновыми зажигалками, но, конечно, эти трофеи старались особо напоказ не выставлять, чтобы не навлечь на себя гнев особистов. Да и раздобыть бензин не всегда представлялось возможным. Так что основными средствами добывания огня оставались спички и кресало с кремнем.

На позициях появились батальонные и полковые санинструкторы и санитары. Им теперь предстояла нелёгкая морально и физически работа — собирать убитых и раненых. Александр не хотел бы быть на их месте, так как вид изуродованных тел действовал на него угнетающе…

Окопались только к исходу дня, когда солнце уже висело у самого горизонта. Немцы больше не проявляли активности, и пограничники расположились на ночлег в наскоро устроенных блиндажах и прямо в окопах.

Александр почувствовал безмерную усталость и сразу провалился в глубокий сон без всяких сновидений…

Победа в тот день досталась огромной ценой. Полк потерял больше трети своего личного состава.

К счастью, приказ на дальнейшее наступление не поступил. Всю следующую неделю немцы ежедневно пытались вернуть отбитые у них сёла, бросая в атаки пехоту и танки, но каждый раз отступали. Периодически, словно стаи коршунов, налетали «юнкерсы». Как правило, сделав три-четыре захода, они тут же удирали.

24-25 марта 162-я Среднеазиатская стрелковая дивизия провела несколько операций по овладению опорными узлами немецкой обороны. За эти два дня пограничники сумели продвинуться ещё на 500–600 метров, но дальше дело не пошло. Немцы настроили здесь множество дзотов^[41] и оказывали ярое сопротивление. С 26 марта дивизия окончательно прекратила всякие попытки наступать и перешла к глухой обороне.

В конце месяца на всём фронте наступило затишье. К этому моменту взвод Романцова уменьшился практически наполовину. Ещё четверо оказались в полевом госпитале армии с не очень серьёзными ранениями и должны были рано или поздно вернуться в строй.

Горечь потери многих товарищей нещадно терзала душу вызывая тяжкие, навязчивые думы о неотвратимости смерти. Александр вспоминал каждого погибшего и ощущал свою вину перед ним, хотя, в сущности, ни в чём и не был виноват.

Немного сглаживало его кручину общение с местными жителями, которые были рады своему освобождению. Но всё же это не особо помогало, тем более, когда люди говорили о мытарствах оккупации и зверствах фашистов.

Война повсюду приносила великое горе, и требовалось немало душевных сил, чтобы с этим горем жить дальше, чтобы воевать и побеждать проклятого врага…

На обед подвезли щи — наваристые, сытные, дразнившие аппетит кисловатым запахом квашеной капусты, напоминавшим о доме. «Щаной дух» часто стоял в семье Золотарёвых в те годы, когда Семён ещё был мальцом. Мать готовила щи в чугунном горшке, с мясом, с картошкой или без неё, заправляя их сметаной, капустным рассолом или яблочным разваром. Бывало, добавляла в них и солёные грибы… Сейчас он испытывал настоящее удовольствие от этих солдатских щей и быстро орудовал алюминиевой ложкой, на ручке которой он выцарапал «Сёмкой» слово «МУРГАБ».

Весомой добавкой к щам служил «фронтовой» бутерброд — чёрный хлеб, на который была намазана смесь из мелко нарезанного сала, лука и чеснока.

— Кабы так нас, Сеня, завсегда кормили, мы бы немца живо уконтрапупили, — сказал обедавший рядом в траншее Петров. — Хорошая еда для солдата на войне — это первое дело.

— Не скажи, не скажи, дядька Степан, — возразил Потапов, который сидел чуть дальше от Семёна. — У фрицев харчи получше наших будут, но это им не всегда помогает. Не еда главное, а дух. У кого он крепче, тот и побеждает.

— Может, и так, — согласился Петров, — но с пустым желудком на одном духе долго не протянешь. Верно, Сеня?

— Верно, дядька Степан! Конечно, не протянешь, — поддержал его Семён. — Но всё же наш дух таки покрепче немецкого.

— Ага, особенно когда сапоги снимем и портянки размотаем, — буркнул Петров.

— Да нет, не потому. — Потапов остался серьёзным, не оценив шутку. — Мы за свою землю воюем. За Родину и товарища Сталина.

Упоминание Сталина подействовало как заклинание. Все тут же замолчали, и какое-то время раздавалось только металлическое постукивание ложек о котелки.

— Ех, сэчас бы шашличок из бараныны, — первым нарушил это молчание Давлетгиреев. Он прикрыл глаза и покачал головой, видимо, представив шашлык.

— Ильяс, ты лучше расскажи нам про свой Дагестан, — попросил чеченца Петров. — А то я на Кавказе не бывал никогда. Интересно ведь.

— Во-во, — сказал Потапов, облизывая ложку. — А то ты особо про свою родину и не говоришь. Там у вас горы, да?

— Да, горы тоже ест, — после паузы ответил Давлетгиреев. — Красывые горы… Када стаишь на самом вэрху и глядишь вныз… Даже нэт таких слов, чтобы пэрэдать сваи чуства…

— А горы у вас такие же, как Памирские? — спросил Семён.

— Нэт, нэ такие. — Ильяс вздохнул, очевидно припомнив родные места. — Наши намного красы-вэй, хот и поменшэ. На Памирэ горы голый, а наши пакрыты лэсом. Но там, гдэ я жил, равнына, а горы южнэе. Мае сэло стаит на быстрай рэчкэ. Называэтса рэчка Ямансу. Эта значыт Плахая вада.

— Почему так? — спросил Петров.

— Патаму шта эту воду пит нэлзя. В нэй многа соли и сэры.

— Понятно, — кивнул Семён. — А как называется твоё село? — Ему стало интересно слушать чеченца.

— Османюрт, — с заметной гордостью ответил Давлетгиреев. — Эта значыт, сэло Османа. Када-та давным-давно в тэх мэстах жыл Осман, каторый воздэлывал зэмлю и развадыл скот. Он был мудрым и трудалубивым чэлавэкам… В его чэст сэло и назвали… Давно эта была… А када шла вайна мэжду русским царём и имамом Шамилем, всэх чеченцев из Османюрта высэлэли. Эта здэлалы по приказу генэрала Ермолова.

— Да, тогда Россия с горцами долго воевала, — согласился Петров. — Почти полвека.

— Балшая вайна была. — Ильяс засопел. Вероятно, те далёкие события вызывали в его душе боль. — Но патом имам Шамиль дал русскаму царю прысягу, и тэпэр мы вмэстэ. Зачем нам ваиват? Нада жит дружна. Так считаэт балшинство людей на Кавказа. Нэ всэ, канэшна, но балшинство. Эта правда… Вэд таварыщ Сталын тоже кавказэц…

— Тем более что сейчас все мы живём в советской стране, где нет эксплуататоров, — пылко произнёс Потапов, — и все народы друг другу братья.

— Эта да. — Давлетгиреев призадумался. — Вы, русские, харошие люды, сылные… Тока вам нужин строгий рукавадитэл, штобы парядак был. Тагда вы на многае спасобны. Такую вэликую страну саздалы… Ныкто другой так нэ сможет…

Слышать такие слова чеченца было приятно, они наполнили душу гордостью за свою принадлежность к русскому народу. И насчёт строгого руководителя Семён тоже отчасти был согласен с Ильясом. Видно, таков уж, в самом деле, по своей природе русский человек, что ему нужен какой-нибудь сильный и властный командир, атаман или царь, который укажет цель и воодушевит на свершения собственным примером. Но, в то же время, Семён считал, что любой русский человек способен и так на многое, если твёрдо убеждён в том, что делает какое-то очень большое и важное дело, и что на его стороне правда. То есть, получается, русскому человеку всё по плечу, и его не остановят никакие тяготы и лишения, никакие препятствия, когда перед ним стоит великая задача и когда он верит в торжество справедливости. Именно поэтому в Советском Союзе любые, самые грандиозные, замыслы становятся осуществимы. Потому что есть направляющая сила в лице Коммунистической партии большевиков во главе с товарищем Сталиным. Благодаря этой силе советские люди творят и создают такое, что аж дух порой захватывает…

От раздумий его оторвал чей-то удивлённый возглас. Семён встал и увидел идущую к позициям группу офицеров. Среди них Семён узнал комдива, остальные были не знакомы. Судя по каракулевым шапкам и папахам на головах, прибыло какое-то большое армейское начальство, неясно только было, для чего.

Спохватившись, Семён тут же убрал в сторону котелок, застегнул на все пуговицы полушубок и повесил на плечо СВТ. Другие бойцы тоже стали спешно приводить себя в порядок.

Из траншеи выскочил лейтенант и, подбежав к руководству, вскинул к шапке руку и доложил. Затем все направились прямо туда, где располагалось отделение Потапова.

Семён растерялся и оробел, не зная, как себя вести — то ли оставаться в окопе, то ли вылезать на бруствер и вставать по стойке «смирно». Несколько мгновений в его разуме царила сумятица, потом пришло решение делать то же, что и другие. А поскольку никто из окопов не вылез, то и он остался на своём месте. В конце концов, это была передовая, а не какой-нибудь плац для построений и парадов.

Впереди группы быстрым шагом шёл рослый, осанистый и статный генерал-полковник в защитного цвета бекеше, с тёмно-серым меховым воротником. Обут он был в белые фетровые бурки^[42] с кожаными подошвами.

Все остальные старались не отставать от этого генерал-полковника, а он, дойдя до траншеи, без промедления спрыгнул в неё, оказавшись между Семёном и Петровым.

— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! — отчеканил дядька Степан, покраснев и вытянувшись во весь свой немалый рост.

— Вольно, товарищи пограничники, — махнув рукой в кожаной коричневой перчатке, без всякой помпезности в голосе ответил генерал. — Давайте без этих формальностей, вы же на передовой.

Все его сопровождающие уже тоже находились в траншее — кроме командира дивизии, ещё один генерал-майор и три полковника. Семён в их присутствии испытывал великую неловкость, боясь сказать или сделать что-нибудь не то и не так.

— Как обстановка? — обратился к Петрову комдив, на котором тоже были папаха и бурки, а вместо бекеши — старенький коричневый кожух.

— Спокойная, товарищ генерал-майор, — с заметным напряжением ответил Петров. — Немцы не бузят.

— Не бузят, говоришь? — генерал-полковник усмехнулся, и с его лица сразу слетела вся строгость.

— Так точно! — Дядька Степан немного осмелел. — Сидят тихо, как мыши.

— Ну, я вижу, настроение у пограничников боевое. — Генерал-полковник повернулся к Семёну. — Как думаете, товарищ красноармеец, можем мы фашистов бить?

— Конечно, можем! — браво ответил Семён, объятый волнением. — Вот только техники бы побольше. А то с одной винтовкой много не навоюешь.

— Да-да, конечно, вы правы. — Генерал-полковник опять посерьёзнел. — Техника нам нужна. Я вам обещаю, что она будет. И танки будут, и самоходки. Всё будет. Причём, думаю, скоро.

— А «катюши»? — спросил Петров.

— И «катюши» тоже. — Генерал-полковник внимательно посмотрел на него, словно пытался понять, что это за человек. — Так… какие ещё есть претензии, товарищ младший сержант? Кормят вас как?

— Да кормят отлично, — раздухарился дядька Степан. — Тут никаких претензий. Каша вкусная, щи — вообще объедение. Сперва, конечное дело, проблема была с едой, но потом всё наладилось.

— Газет бы свежих почитать, — неожиданно для себя сказал Семён. — «Красную звезду», «Правду».

— Понял вас, — кивнул генерал-полковник. — Вопрос решим. Обязательно. Решим ведь, Константин Фёдорович? — обратился он к генерал-майору.

— Конечно, решим, Константин Константинович, — ответил тот. — Я возьму это дело под свой личный контроль.

— Ну что ж, я вижу тут всё в полном порядке, — с удовлетворением произнёс генерал-полковник. — Значит, немцам несдобровать.

— Так точно, несдобровать! — вконец расхорохорился Петров. — Накостыляем им тут и погоним аж до самого Берлина. А если надо, жизни свои отдадим, товарищ генерал, за то, чтобы ни один фашист по нашей земле не ходил.

— Хорошо сказано, товарищ младший сержант. — Генерал-полковник протянул дядьке Степану руку. — Спасибо вам за такие слова. Пограничники показали свою храбрость и стойкость, и за это всем вам тоже моё большущее спасибо. Но… умирать в бою если и надо, то с толком. Умирать так, чтобы ваши смерти врагу доставались дорогой ценой. А ещё лучше не умирать, а оставаться в живых и уничтожать как можно больше врага. Надо уметь оставаться в бою живым. А для этого каждый солдат должен постоянно повышать свою выучку и совершенствовать боевые навыки. Чем солдаты обученней, тем грамотней они действуют в бою и тем меньше несут потерь. Воевать нужно с умом и смекалкой. Вот так-то.

Петров округлил от удивления глаза, слушая речь генерала. Семён тоже был немного озадачен. Раньше ему на ум такая простая мысль почему-то не приходила.

«А ведь и в самом деле хороший солдат должен уметь уцелеть в бою и победить. А погибнуть — дело нехитрое… Вот в чём, оказывается, «смысл войны»! Прав этот генерал! Тысячу раз прав… Но кто же он такой, что так мудро рассуждает?»

— Ну что ж, Константин Фёдорович, думаю, мы с вами не зря приехали на передовую. — Генерал-полковник явно был доволен разговором. — Или вы не согласны?

— Согласен, товарищ командующий…

— Вам, Сергей Яковлевич, — обратился генерал-полковник к комдиву, — отдельное наше спасибо за таких орлов. Хорошо воюют, молодцы… Ну что ж, пора возвращаться в штаб. — Он несколько секунд всматривался туда, где находились немцы, затем с неожиданной лёгкостью выбрался из траншеи и опять широким, быстрым шагом направился в тыл.

Сопровождающие поспешили за ним.

— Кто ж это такой был? — непонятно у кого спросил Петров.

— Ты что, дядька Степан, так и не понял, кому руку пожал? — с усмешкой произнёс Потапов.

— Ну?.. — Петров подозрительно покосился на него. — И кому же? Вроде, командующий какой-то.

— Эх ты, балда такой! — Потапов рассмеялся. — Товарищ лейтенант, скажите вы ему, кто это был.

— Кто-кто… — Романцов задумчиво смотрел вслед уходящим. — Командующий фронтом это был. Рокоссовский…

Февральско-мартовское наступление Центрального фронта не принесло каких-либо значительных успехов. После 10 марта немцы, подтянув свежие силы, перешли в контрнаступление и вновь захватили почти половину освобождённой советскими войсками территории. 27 марта врагу опять был оставлен Севск, и на следующий день вся Севская операция завершилась.

Задуманный советским командованием разгром немецкой группы армий «Центр» не удался.

В конце марта 70-я армия, измотанная тяжёлыми, упорными боями и понёсшая большие потери, перешла к обороне. Линия фронта стабилизировалась, и таким образом образовался северный фас Курской дуги…

Причин не очень успешного боевого крещения 70-й армии имелось несколько.

Сам командующий Центральным фронтом генерал-полковник К. К. Рокоссовский впоследствии в своей книге воспоминаний «Солдатский долг» напишет об этом так:

«Получив новую задачу, мы приступили к перегруппировке войск, сосредоточивая основные силы на орловском направлении — направлении главного удара. Сюда была нацелена и только что прибывшая из резерва Ставки 70-я армия. Она была сформирована из пограничников, отличных солдат, прекрасно подготовленных для ведения боя в любой обстановке. Мы возлагали на эту армию большие надежды и направили её на самый ответственный участок — на правый фланг, встык с войсками Брянского фронта. Но действия пограничников были неудачны. Объяснялось это неопытностью старших командиров, впервые оказавшихся в столь сложной боевой обстановке. Соединения вводились в бой с ходу, неорганизованно, по частям, без необходимого обеспечения артиллерией и боеприпасами к ней.

Возлагая ответственность за неудачные действия армии на её командование и штаб, не могу снять вины с себя и со своего штаба: поспешно вводя армию в бой, мы поставили ей задачу, не проверив подготовку войск, не ознакомившись с их командным составом. Это послужило для меня уроком на будущее».

С подачи Рокоссовского генерал-майор Тарасов был снят с должности командующего 70-й армией, а вместо него назначили генерал-лейтенанта И. В. Галанина…

Указание НКВД СССР

№ 8642

Наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краёв и областей об оказании содействия в работе Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников на освобождённой от оккупантов территории.

9 апреля 1943 г.

Постановлением союзных органов от 5 марта 1943 г. в целях оказания содействия в работе Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников в местах, освобождённых от оккупантов, создаются республиканские, краевые и областные комиссии, в состав коих вводятся начальники местных УНКВД — НКВД.

Ознакомьтесь у первых секретарей ЦК компартий союзных республик, местных крайкомов, обкомов с этим решением и окажите необходимое содействие в работе комиссий. Вам надлежит:

1. По собранным документальным и агентурно-следственным материалам периодически составлять сводку фактов злодеяний немецко-фашистских захватчиков и передавать её в республиканские (краевые, областные) комиссии с приложением документальных данных (копии протоколов допросов арестованных, свидетелей, потерпевших, захваченных у противника документов, свидетельствующих о зверствах фашистских войск, фотографии и прочее). Копии сводок направлять во Второе управление НКВД СССР.

Примечание. Передаваемые в комиссии материалы не должны расшифровывать агентурно-оперативные мероприятия и агентуру органов НКВД.

2. В необходимых случаях производить по поручению республиканских (областных, краевых) комиссий и уполномоченных Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников специальное расследование отдельных фактов злодеяний.

3. При расследовании фактов фашистских злодеяний в каждом случае стараться устанавливать личность немецко-фашистских преступников и их сообщников — организаторов и исполнителей злодеяний на оккупированной советской территории.

4. Начальникам особых и транспортных органов НКВД, начальникам управлений войск НКВД по охране тыла все материалы о фашистских злодеяниях передавать в соответствующие УНКВД — НКВД по территориальности.

Наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краёв и областей о ходе выполнения настоящих указаний систематически информировать НКВД СССР.

Зам. наркома внутренних дел СССР Меркулов.

Апрель 1943 г., Орловская область

Апрель перевалил за середину. Земля почти освободилась от снежного покрова, и лишь кое-где в лесах и полях ещё виднелись белые пятна.

«Снегогон», вспомнилось Александру старое русское название этого весеннего месяца, которое он слышал от деда Игната и бабки Агафьи. Он же — «берёзозол», или «цветень»… Месяц вскрытия рек и половодья, лесных подснежников и весёлого птичьего щебета…

Уже берёзы наполнялись соком, ольха и красная верба цвели вдоль берегов речушек, одуванчики желтели на лугах и в полях, а похожая на них мать-и-мачеха — на глинистых взгорках. Вместе с цветением первых растений над ними с деловым жужжанием залетали и неутомимые труженицы-пчёлы.

В небе порой пролетали стаи уток или гусей, возвращаясь домой с далёких южных краёв, а разок Александр видел крупный журавлиный клин и смотрел на него с тоской на душе, думая о родном селе.

Зелёнокудрая весна щедро одаривала землю теплом и светом и волновала природу своими колдовскими чарами, пробуждая в живых существах желание жить и любить. Всё вокруг было наполнено этим желанием, и даже сам воздух, казалось, пропитан жаждой любви и оплодотворения.

И несколько миллионов людей, сидящих в блиндажах и окопах по обе стороны всего огромного фронта, тоже находились в плену этих чар и желаний. Они с великой радостью предались бы сейчас вкушению сладости губ и объятий любимых… Но в эту прекрасную пору все они не могли в полной мере радоваться весне, потому что вынуждены были заниматься страшным и отвратительным для нормального человека занятием — воевать.

Но при этом одни воевали, потому что стремились поработить тех, кому завидовали и кого ненавидели, и завладеть их бескрайними просторами и природными богатствами, а другие воевали, чтобы одолеть этих злобных и завистливых агрессоров и навсегда отбить у них охоту зариться на чужое добро и кого-либо порабощать…

С каждым новым апрельским днём Александр всё сильней испытывал тоску по своей Клавушке и всё чаще смотрел на её фотографию, вспоминая, как жарко жена обнимала, гладила его по голове и шептала нежные слова:

— Любимый мой, хороший, родной мой Сашенька… Ты только мой, только мой…

От этих слов и от этой ласки ему хотелось совершить что-нибудь безумно-хорошее и грандиозное…

На передовой в основном царило затишье, которое изредка ненадолго нарушалось то с одной, то с другой стороны артиллерийскими или миномётными обстрелами или просто перестрелками. Но одновременно началась и настоящая снайперская война. Практически каждый день от выстрелов вражеских снайперов полк нёс потери, и сидящие в окопах уже боялись лишний раз высовываться, чтобы не схлопотать пулю в голову.

Наши снайперы тоже без дела не сидели. Александр ещё раньше слышал, что при армии создан целый отдельный снайперский батальон, а тут эти «меткие стрелки» стали появляться на передовой — хмурые и молчаливые мужики, одетые в такие же маскхалаты, как у разведки, и ходившие по одному или группами по двое. Помимо отстрела немецких солдат и офицеров, они вступили в борьбу со своими прямыми соперниками с противной стороны, устраивая с ними своего рода дуэли, в которых побеждал тот, кто метче, умней и терпеливей…

В этот период участились политзанятия, партийные и комсомольские собрания. Бойцы и командиры читали «Красную звезду», «Правду» и «Боевую пограничную» — газету, издававшуюся управлением тыла Центрального фронта. Только пресса эта всё время запаздывала, как минимум, на неделю.

Бездействие изматывало морально, и многим уже хотелось, чтобы побыстрее началось дальнейшее наступление, но ходили упорные слухи, что до лета никаких активных боевых действий не предвидится. Так что всем приходилось заниматься обычной армейской рутиной…

В один из таких относительно спокойных, докучливых дней Александра опять вызвал к себе полковой особист, который теперь обосновался в землянке.

— Здорово, лейтенант. — Южаков протянул ему руку, словно старому знакомому. — Рад видеть тебя живым.

Его видимое радушие настораживало, но, на удивление, казалось искренним. Было не похоже, что лейтенант госбезопасности притворяется.

— Садись, чайком угощу. У меня настоящий грузинский.

— Кучеряво живёшь. — Александр прошёл в дальний угол землянки и сел у буржуйки на аляповатый табурет, сколоченный из тонких берёзовых чурбаков.

Жилище особиста было вполне просторным для одного человека — примерно три метра на три. Кроме печки, здесь находился небольшой столик с двумя крестообразными ножками — тоже из берёзовых брёвнышек, а третий угол землянки занимали односпальные нары, поверх которых лежал матрац. На вбитых в бревенчатые стены гвоздиках висели личные вещи лейтенанта: противогазная сумка, вещмешок, фуражка, шинель и каска. Освещала землянку настоящая керосиновая лампа.

— Хорошо у тебя тут, уютно, — подытожил осмотр Александр, который обитал вместе с двумя другими взводными примерно в таком же по размеру жилище.

Южаков снял с буржуйки чайник и налил из него кипяток в две алюминиевые кружки, одну из которых протянул Александру Затем достал из кармана штанов портсигар и открыл его.

— Курить будешь?

— Спасибо, не откажусь. — Поставив свою кружку на стол, Александр вытащил одну папиросу и прочёл на ней название — «Казбек».

Южаков поднёс ему зажигалку, произведённую в Златоусте. Точно такие же были у ротного и у политрука Утенина.

Александр прикурил и затянулся. Крепкий табачный дым привычно заполнил лёгкие, приятно продирая их до кашля.

— Ну что, Демьяныч, как воюется? — Особист откинул дверцу печки и закинул в её пылающее жерло поленце. — Как взвод?

— Взвод? — Александр горестно вздохнул. — Да от него, почитай, половина осталась. Вот так и воюем.

— Понятно. — Южаков несколько секунд смотрел на горящие в буржуйке дрова, потом закрыл дверцу и сел на второй берёзовый табурет — близнец первого. — Полвзвода… Ну а что ты думал? Война без потерь не бывает. Тем более, такая война… Целые батальоны сразу ложатся, не то что взвод…

Он взял кружку, подул в неё и сделал осторожный глоток.

— Угощайся. — Южаков кивнул на лежащие на тряпочке колотые куски сахара, сам взял один из них и легонько его куснул. — Твёрдый, зараза. Зубы можно сломать.

Александр украдкой наблюдал за особистом, подмечая, что тот разительно изменился со времени прошлого разговора — стал попроще, почеловечней. Возможно, на него так повлияло пребывание на передовой. И хотя Южаков не ходил в атаку, погибнуть здесь он мог в любом месте и в любое время — при обстреле или бомбёжке, от выстрела снайпера или даже просто от какой-нибудь глупости, каких на войне случается немало. А когда человек чует, что смерть постоянно где-то рядом кружит да в затылок смрадом дышит, с него враз слетают спесь и чванство. Всё наносное и показное исчезает, а остаётся только настоящее да глубинное. Если человек по своей сущности является неплохим, то это вскоре становится видно. Так же, как и всякая человеческая сволочь быстро выявляется…

— Я тут на днях был на совещании у своего начальника, — заговорил Южаков. — И он нам, кроме прочего, сказал, что сейчас на освобождённой территории началась активная работа по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников… В общем, отовсюду поступает много такой информации, что в душе всё кипеть начинает, когда слушаешь или читаешь… — Он помрачнел и набычился. — Даже в голове не укладывается, что эти мрази творили. Только по одной Орловской области уже известны десятки фактов. В каждом районе, почти в каждом городе или колхозе очевидцы рассказывают жуткие вещи. Нам сводку зачитывали. Если тебе интересно, могу привести несколько случаев по памяти. — Южаков вперил в него испытывающий взгляд.

— Ну? — Александр затушил окурок о ножку стола. — Говори.

— Ну вот, например… В селе Россошное это произошло, если не путаю… Старик один принёс нашим пленным несколько варёных картофелин. Так немцы, тварюги, ему за это выбили зубы, переломали руки и ноги, а потом вырезали на спине звезду и застрелили… Представляешь? Или вот ещё… В колхозе «Красная Сидоровка» эти твари изнасиловали больную женщину, которая только родила, а потом облили керосином её хату и сожгли вместе с женщиной и младенцем… В колхозе «Красный путь» Становлян-ского района, в одной из хат, где ночевали немецкие солдаты, два мальчика ночью плакали и мешали им спать. Одному было два года, а второму — всего три месяца. Обоих эти сволочи закололи штыками… Дальше, в деревне Сидоровка Долгоруковского района немецкие каратели сожгли сорок домов вместе с жителями. Заподозрили, что те помогают партизанам… В том же районе, в Свишенском сельсовете, немецкий офицер прямо на глазах родителей изнасиловал шестнадцатилетнюю девушку и застрелил её… Ублюдки!.. — Южаков встал и заходил взад-вперёд по земляному полу землянки, нервно покусывая губы. — Грабежи местного населения, массовые убийства и поджоги, издевательства над военнопленными и гражданскими лицами, изнасилования… В одиннадцати районах полностью уничтожены около ста пятидесяти сёл. Полностью!.. Это что же за скотство такое? А, Демьяныч? И они ещё смеют называть себя культурной нацией?.. Да и не только немцы. Итальянцы, венгры и румыны здесь тоже много злодеяний натворили… Европейцы грёбаные, мать их… Ну ничего-ничего… Все эти преступления на советской территории обязательно будут установлены, и после победы ни одна сука не уйдёт от наказания. Ни одна!.. Всех найдём и предадим суду. А суд наш будет суровым…

Александр слушал особиста, и от того, что он слышал, его сердце обливалось кровью. Ненависть к фашистам делалась в его душе крепче и злее. Действительно, нормальные люди так поступать не могли — только бездушные твари, не ведающие морали!

— Вообще сейчас всерьёз взялись за шпионов и предателей, — понизив голос, сказал Южаков и покосился на вход, словно боялся, что его подслушивают. — Ходят слухи, что скоро все особые отделы ждёт реорганизация. Вроде как из нас новую структуру хотят создать и дадут больше полномочий, чтобы мы могли эффективней работать. Я слышал даже, будто называться эта структура будет «Смерть шпионам». Во как…

— Чудное название. — Александр усмехнулся.

— И грозное. Будем находить и карать всякую нечисть, что по нашей советской земле ходит и гадит. За всё ответят, — процедил сквозь зубы Южаков. — Ещё бы Гитлера и всю фашистскую верхушку схватить… Ничего, придёт время. С каждого спросится, и каждый своё получит… Обязательно… — Он опять сел и несколько раз отхлебнул из кружки. — Ладно, я тебя позвал не для этого. Дело к тебе есть.

— Какое дело? — Александр вновь насторожился.

«Неужели он этот разговор про зверства затеял только для отвода глаз? Бдительность мою усыплял? А сам сейчас начнёт выяснять, кто что сказал… Да нет, не может быть! Он же, вроде, нормальный мужик…»

— Помощь твоя нужна. — Южаков вдруг смущённо улыбнулся. — Хочу на немецкого снайпера поохотиться.

— На снайпера? — Александр растерялся, не ожидав такого поворота в разговоре.

Несколько дней назад перед батальоном Шульженко, похоже, начал стрелять какой-то немецкий спец в этом деле, который сумел ранить охотившегося за ним нашего снайпера. А прошлым утром немец уложил наповал командира взвода из второй роты лейтенанта Витьку Темнова — прострелил ему горло.

— Да я рад бы помочь. Только как?

— Есть у меня одна задумка… Снайпер, что здесь работает, вконец обнаглел. Видать, почуял свою безнаказанность. Стреляет он, как я понял, в основном из нейтралки. Скорее всего, заранее присматривает себе место и прячется там ещё с ночи. Вот и хочу я этого гада обезвредить. Если повезёт, взять его живым, а нет, так просто кончить…

Южаков сделал ещё пару глотков чая, после чего отодвинул в сторону кружку и расстелил на столе карту местности.

— Судя по признакам, он стреляет с опушки вот этого лесочка. — Особист указал на карте небольшой лесной массив. — Я думаю, надо пробраться туда ночью и устроить на этого гада засаду. А чтобы сработало без осечки, пусть твои бойцы чучело смастерят — чтобы оно было похоже на человека… Ну и, к примеру, часиков в семь утра пусть они это чучело начнут из окопа высовывать. Если снайпер на приманку клюнет, то выстрелит и обнаружит себя. А мы — тут как тут… — Южаков ухмыльнулся. — Ну, как тебе моя задумка?

— Да, вроде, неплохая, — поразмыслив, ответил Александр. — Только… кто же мне разрешит эту самодеятельность?

— На этот счёт, Демьяныч, не волнуйся. — Южаков подмигнул. — С твоим комбатом я уже вопрос уладил.

— Даже так? — Александр развёл руками. — Тогда, как говорится, возражений нет.

— Подбери двух бойцов половчее, но не шебутных. Чтобы имели выдержку, отличное зрение и наблюдательность. Думаю, пойдём следующей ночью. Тянуть не стоит.

Особист замолчал и стал допивать чай, то и дело хрустя сахаром.

Александр тоже приступил к чаепитию. Глядя на Южакова, он теперь даже чувствовал к нему симпатию.

«Верно говорят, что не должность красит человека, а он её».

Где-то вдалеке забухало — начался очередной будничный обстрел…

Для охоты на снайпера Александр, подумав, выбрал Ильяса Давлетгиреева и Григория Амельченкова — тридцатипятилетнего сибиряка с Алтая. Григорий с юношеских лет трудился в колхозе — сначала простым работягой, а потом, как и Александр, выучился на агронома. В армию он был мобилизован уже после начала войны и попал служить на одну из застав 71-го Бахарденского погранотряда Туркменского пограничного округа. Как и многие другие, упорно просился на фронт и, в итоге, оказался в Памирском полку.

Как-то на Урале, когда взвод сделал привал во время полевого выхода, Амельченков стал рассказывать про Алтай.

— Удивительные, я вам скажу, товарищ лейтенант, у нас места, — говорил он с явным воодушевлением и любовью. — Красивей ещё поискать надо… Душа сама так и поёт, когда видишь эту природную красоту… Особенно горы!.. По склонам голубики растёт видимо-невидимо… Черника и смородина тоже растут… малина… Гора Белуха у нас есть — говорят, самая высокая в Сибири. Не слыхали? Я сам её всего только раз и видел… Красотище… Эх, товарищ лейтенант, если бы вы в наших краях побывали, то полюбили бы их навсегда. Ей-богу, не вру… А реки у нас какие… Обь ведь с Алтая течёт! Бия и Катунь соединяются вместе, и получается Обь. Вот так-то… Рыбы в наши реках полным-полно. А рыба, знаете, какая? Объедение! Муксун, хариус, налим, осётр и стерлядь… таймень… А ещё староверы местные говорят, будто где-то на Алтае находится Беловодье. Это, товарищ лейтенант, такая потаённая страна, куда может попасть только чистый душой и добрый помыслами человек. А иным туда дороги нет. Страна свободы, справедливости и благоденствия…

Среднего роста, широкоплечий, с детства привыкший к тяжёлому крестьянскому труду, Амельченков обладал и силой, и выносливостью, да, к тому же, имел выдержку и терпение. Кроме того, в группе, на всякий случай, нужен был автоматчик, а Григорий как раз им и являлся. В общем, он как нельзя лучше подходил для задуманного особистом дела.

По указанию Александра отделение Потапова изготовило чучело, набив соломой шинель, а вместо головы использовав липовый чурбак, на котором даже нарисовали лицо, худо-бедно похожее на человеческое. Балагур Потапов тут же дал чучелу имя — «Рядовой Ваня Соломин».

На охоту, как и предполагал Южаков, решили идти следующей ночью. Ещё засветло визуально прикинули маршрут и запомнили приметные на местности ориентиры. А ближе к сумеркам все четверо собрались в траншее.

Александр приказал Потапову, чтобы в семь утра Ваню Соломина начали высовывать из окопа, изображая беспечного красноармейца.

— Товарищ командир, он постарается, — весело ответил Потапов. — Боец бедовый.

— Только осторожно. — Александр погрозил сержанту пальцем. — Сами не подставьтесь под пулю…

Он оглядел Давлетгиреева и Амельченкова.

— Ну что, орлы, никто не передумал? А то я заменю. Дело добровольное.

— Нэ-эт, — с улыбкой ответил Ильяс. — Нада поймат этава шайтана и засунут ему в адын мэсто ево вынтовку. Пуст сэбэ стрэляет на здаровье.

Шутка чеченца немного улучшила всем настроение.

— Товарищ командир, я готов, — спокойным и уверенным голосом произнёс Григорий. — За меня можете не переживать.

И всё же Александр переживал, потому что в случае неудачи жизни этих двух бойцов будут на его совести. Ведь не было никакой гарантии, что всё пойдёт как по маслу.

Постепенно небо утратило ясность и сменило голубой цвет на чернильный. В этой непроницаемой для взгляда черноте сияли мириады звёзд, разбавляя космический мрак крошечными островками света. Но Александр знал, что звёзды только кажутся такими маленькими, ведь они находятся на огромных расстояниях от Земли. Если же подлететь к ним близко, то они станут такими же, как Солнце, а то и больше. Когда он об этом думал, то душа наполнялась необъяснимым ликованием, и даже захватывало дух. В его голове с трудом укладывалась истина, что Вселенная нигде не имеет края.

«Да как же такое вообще может быть? — не раз вопрошал он себя мысленно, глядя на мигающие звёздные огоньки. — Ведь это даже невозможно представить! И как всё это было создано? Неужели и вправду не Богом?»

Само слово «космос» было наполнено какой-то великой тайной, которую ещё только предстояло в будущем разгадать человечеству.

«Эх, родиться бы лет через сто… или даже через триста, — возникала у Александра в такие моменты мысль. — Ведь удивительная жизнь наступит… Может быть, такая, что и вообразить сейчас невозможно… Коммунизм всеобщий, и никаких бедных и голодных… И к звёздам люди, поди, будут уже летать так же запросто, как сейчас на самолётах из одного города в другой…»

В небе висела яркая, однобокая луна, и это было на руку — в темноте хоть и с трудом, но всё же различались кусты и деревья.

— Ну что, двинули? — подал голос Южаков. — Надо его упредить.

— А если он уже там? — предположил Александр.

— Вряд ли. Скорее всего, он полночи спокойно поспит в блиндаже, потом выпьет кофе с коньяком и только после отправится воевать.

Александр усмехнулся, представив картинку, которую так живописал особист.

— Тогда двинули, — согласился он.

— За мной по одному, — скомандовал Южаков и, споро выбравшись из траншеи, ползком устремился к нейтральной полосе.

Александр пополз вторым, следом за ним — чеченец, а последним — Амельченков.

В телогрейке, без лишнего, вечно мешающего в бою снаряжения, двигаться было легко и свободно. Ремешки своих фуражек, чтобы те не спадали, лейтенанты опустили под подбородки, а Ильяс и Григорий, для удобства, сняли пилотки и засунули их за поясные ремни. А поскольку с нашей стороны отсутствовали проволочные заграждения и минные поля, вся четвёрка быстро и без задержек перемещалась по жухлой прошлогодней траве, обползая лужи и снежные «проплешины».

Минут через пять достигли леска и успели как раз вовремя, потому что с немецкой стороны в небо взмыла ракета и зависла, медленно опускаясь на парашюте и освещая местность в радиусе примерно сотни метров. Все четверо тут же юркнули в заросли лещины и залегли там.

— Повезло, — произнёс в темноте Южаков.

Как только погасла ракета, они отошли в глубь леска и, обнаружив там удобную для ночёвки полянку, со всех сторон окружённую деревьями и кустарником, расположились на ней.

— Будем дежурить по очереди, — распорядился Южаков. — Как только начнёт светать, рассредоточимся вдоль опушки. При обнаружении снайпера надо постараться взять его или уничтожить без лишнего шума, чтобы по нам не открыли огонь… Кто будет дежурить первым?

— Я начну, — вызвался Александр. Сидеть в засаде для него было делом привычным, как и для любого пограничника. На китайской границе он не раз занимался этим, когда ловил контрабандистов и бандитов.

— Хорошо. Я буду вторым. Потом дежурит Амельченков, за ним — Давлетгиреев, и так далее по кругу. Вопросы есть? Нет. Тогда отбой…

Через пару минут трое из четверых уже спокойно посапывали во сне. Александр сел, прислонившись спиной к дереву, и поднял ворот телогрейки. Чтобы не заснуть, он стал вслушиваться в ночные звуки, пытаясь определить, кто или что их издаёт. В основном раздавался шелест голых веток кустов и деревьев, а при сильных порывах ветра слышался скрип покачивающихся стволов.

Но вот где-то по соседству кто-то маленький начал продираться сквозь кусты и траву, громко фыркая, пыхтя и будто что-то бормоча. В детстве Санька всегда пугался, когда вдруг слышал в ночи этого неведомого «бормотуна». Отец говорил, что это ходит по лесу или в огороде маленький лешачок, который ищет плохих и непослушных детей, чтобы забрать их с собой. Но однажды, пересилив свой детский страх, Санька пошёл прямо на звуки, решив увидеть жуткого лешачка и прогнать его, но вместо того в свете масляной лампы обнаружил крупного ёжика и долго потом смеялся сам над собой…

Ночной колючий бродяга прошёл стороной и удалился по своим звериным делишкам, а Александр невольно погрузился в другие воспоминания из детства.

Вспомнились те детские годы, когда ещё большая и дружная семья Романцовых трудилась на своём участке земли и вся собиралась за столом снедать. Обычно после ужина отец, который был грамотным, вслух читал при свете масляной лампы газету или рассказывал что-нибудь интересное — чаще о Первой мировой войне, где он получил ранение в руку, или о Гражданской, в которой ему тоже довелось поучаствовать. Любил отец и просто поговорить на какую-нибудь тему, а Санька, вместе с братьями и сёстрами, слушал отцовы рассказы и иногда что-то переспрашивал или уточнял, как самый любопытный из всех детей. Одной из любимых тем отца была Октябрьская революция.

— Правильно большевики во главе с Лениным сделали, что революцию совершили, — как-то сказал отец. — А то все эти капиталисты и помещики совсем зажрались и с народа три шкуры драли, хапуги и мироеды… А теперь у нас в стране все равны и нет никаких эксплуататоров. Пока, конечно, государству тяжело. Это понятно, разруха и всё такое… Но ничего, со временем всё наладится, и заживём по-настоящему… Коммунизм построим, на зависть всему миру…

— Батька, а что такое коммунизм? — спросил Санька, услышав незнакомое, непонятное слово.

— Коммунизм? Это, сынок… — Отец задумался, соображая, как лучше объяснить. — Это такое общество, в котором все равны и всё общее, где нет никакой частной собственности и эксплуатации, и потому не нужны деньги. В этом обществе всё устроено справедливо и каждый человек сам решает, что ему делать и какую пользу приносить. Но для этого, само собой, каждый должен сознавать свою личную ответственность перед государством и вносить посильный вклад в общее дело. Вот так-то…

— И когда наступит этот коммунизм? — спросил кто-то из Санькиных братьев.

— Когда? — Отец опять задумался. — Вот когда каждый свою ответственность осознает, тогда и наступит. Не знаю точно, когда это случится, но уверен, что вы доживёте…

Да, отец Александра Демьян Романцов свято верил в неизбежное и скорое наступление коммунизма. Поэтому он одним из первых в Лиховке вступил в партию и активно участвовал в создании сельскохозяйственной артели, в которой общими были земля, труд и основные средства производства: хозяйственные постройки, скот, техника и орудия труда. Отец говорил, что коллективные хозяйства — это первый шаг на пути к коммунизму.

Позже на основе этой артели был создан крупный колхоз, в котором Демьян Романцов получил должность бригадира. А в 1932 году в колхозе появился трактор, построенный на новом Харьковском тракторном заводе. Этот «железный конь» на четырёх металлических колёсах казался селянам настоящим чудом техники — невиданным и могучим. Он работал на керосиновом двигателе мощностью целых тридцать лошадиных сил и двигался со скоростью свыше семи километров в час. Санька, как и другие лиховские пацаны, любил покататься верхом на тракторе и испытывал при этом

великий восторг. Колхозники прицепляли к трактору стальной трёхкорпусной плуг, вспахивавший сразу три борозды, тогда как лошадь могла тянуть лишь плуг с одним корпусом. Это был настоящий прорыв в сельском хозяйстве!..

А ещё Александру вспомнилось, как в 1930 году в Лиховке проводили раскулачивание. Имелось в селе несколько кулацких семей, которые успешно вели собственное хозяйство и наотрез отказывались вступать в колхоз.

Отец называл их «контрой» и считал, что эти кулаки только вредят Советской власти и общему делу, потому как не желают проявлять классовую сознательность и осознавать свою ответственность за будущее страны. Он торжествовал, когда Политбюро ЦК ВКП(б) издало 30 января 1930 года постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации».

— Ну наконец-то мы покончим с этими пережитками старого мира, — сказал тогда отец, потирая руки. — Сколь уж можно их терпеть? Давно надо было…

Той же весной всех глав лиховских кулацких семейств арестовали, а сами семьи были высланы куда-то «в отдалённую местность СССР» — куда именно, никто из селян не знал.

Саньке только было непонятно, при чём здесь дети «мироедов». Какой вред от них? От той же, например, Филимоновой Нюрки, которая втайне от родителей таскала из дому какую-нибудь еду для своих друзей из семей бедняков?

Ну а потом был тот голод, что унёс отца и четырёх младших братьев Саньки. Когда колхоз заставили сдать государству практически весь запас зерна, и уже было понятно, что в зиму лиховцы останутся без хлеба, отец ещё пытался как-то оправдать и объяснить такие действия власти.

— Надо относиться к этому с пониманием и осознавать свою причастность к общему делу, — упорно повторял он, глядя на скудный обед или ужин на столе. — Всё же, товарищ Сталин и партия великое дело затеяли. По всей стране заводы и фабрики строятся. Опять же, электростанции… Индустриализация!.. Видно, нет другого выхода у правительства. Всем сейчас тяжело, не только нам. Сам Сталин, и тот недоедает… Надо же прокормить столько рабочих… Ничего, перебьёмся как-нибудь без хлебушка, выдюжим… Это временные трудности. Скоро страна воспрянет, и всё наладится…

Он не думал о себе в те тяжёлые, страшные месяцы, а думал о всей стране и о других людях. Оставлял больше еды жене и детям, а сам почти ничего не ел, надеясь на свою выносливость. Но ослабевший от постоянного недоедания организм не выдержал — в феврале 1933-го отец простыл и заболел воспалением лёгких, от которого так и не смог оправиться. А позже, весной, умерли и четверо младших детей семьи Романцовых.

Так закончилось Санькино детство, и началась его юность, потому что в ту пору ему уже было шестнадцать лет. И Санька решил стать таким же, каким был его отец Демьян Романцов — думать не о себе, а о других людях.

— Если каждый будет только о себе беспокоиться, то ничего у нас не выйдет. Запомни это, сынок, накрепко.

Александр навсегда запомнил те отцовы слова…

Он пробудился сам, когда дежурство нёс Амельченков. Окружающим миром ещё владела темнота, и где-то в этой темноте мог таиться вражеский снайпер.

Александр встал, поёжился от утренней сырой прохлады и немного разогрелся — поделал наклоны в разные стороны и помахал в воздухе ногами и кулаками. В организме теперь чувствовалась бодрость, а отлично тренированное тело было готово к схватке. Хотелось курить, но пришлось перебороть себя, поскольку запах табачного дыма мог выдать.

Вскоре небо начало сереть, и Григорий разбудил остальных.

— Как обстановка? — вполголоса спросил Южаков.

— Всё спокойно, — так же тихо ответил Амельченков. — Никаких подозрительных звуков.

— Всем оправиться, и выдвигаемся, — скомандовал особист. — Не будем терять времени.

Через несколько минут все четверо стали осторожно продвигаться к окраине леса, стараясь ступать след в след и не производить шума. Почти после каждого шага Южаков, шедший первым, останавливался и прислушивался. Было похоже, что у него имеется кое-какой опыт в подобных делах.

Оружие держали наготове, так как в любой момент могли случайно наткнуться на снайпера или даже на немецкую разведку, которая наверняка тоже шастала по ночам где-нибудь поблизости.

Постепенно становилось всё светлее и светлее — приближался рассвет.

Наконец, впереди показалась опушка, и Южаков присел на одно колено, а затем лёг.

— Ждите здесь, — едва слышно прошептал он и пополз к кустам, за которыми уже начиналось поле.

Остальные тоже залегли, наблюдая за действиями командира группы.

Южаков достал бинокль и стал что-то в него разглядывать. Через минуту он поднял руку, покрутил её над головой и резко опустил. Этот сигнал, означавший «ко мне», отлично знал любой пограничник. Поэтому все трое бесшумно подползли к лейтенанту госбезопасности.

— Взгляни. — Южаков передал оптический прибор Александру.

В бинокль хорошо просматривалась линия обороны полка, так что для снайпера здесь действительно была удобная позиция.

По приметам местности Александр быстро нашёл участок отделения Потапова и указал туда особисту. Тот кивнул и взглянул на часы.

— Четверть седьмого. Будем ждать. Чую, он должен быть тут.

И вновь время замедлило бег, и каждая минута тянулась бесконечно долго. Слева, на востоке, солнце уже полностью показало свой сияющий диск, предвещая тёплый, ясный день.

Потаповцы сработали чётко, без осечек и постарались на совесть. На второй минуте восьмого точно в указанном месте из траншеи показалась «голова красноармейца» Вани Соломина. Даже в бинокль отсюда не возникало никаких подозрений — казалось, что это на самом деле шебаршится какой-то боец-ротозей, который так и просится на мушку.

И немецкий снайпер, как и предполагалось, не удержался, решив не упустить такого подходящего случая и наказать вражеского солдата за головотяпство.

Где-то неподалёку громыхнул винтовочный выстрел, и «подстреленный боец» пропал из видимости. Снайпер сидел совсем близко, буквально в каких-нибудь трёх десятках метров.

— Цепью! — негромко скомандовал Южаков и, спрятав бинокль в футляр, вскочил на ноги.

Он пригнулся и, осторожно ступая, направился туда, откуда только что стреляли.

Александр пошёл левее особиста, а Ильяс и Григорий — правее. Неожиданно впереди, метрах в пятнадцати от них, зашевелились ветви старой ели, затем там раздался сухой треск от чьего-то неловкого прикосновения. Из ветвей появился немец, облачённый в пятнистую накидку и такие же пятнистые штаны, благодаря которым он почти сливался с зеленью леса. На его голове была каска, обтянутая таким же пятнистым материалом.

Не успел ещё Александр толком разглядеть этого гитлеровца, как Южаков стремглав бросился к тому. Такой прыти от особиста никто не ожидал, и поэтому остальные на несколько секунд замешкались, но после спохватились и тоже ринулись хватать снайпера.

Немец, увидев русских, растерялся и потерял драгоценные секунды. Он вскинул свою винтовку с оптическим прицелом, но выстрелить так и не успел — Южаков ногой отбил в сторону направленный на него ствол и нанёс мощный крюк правой.

Снайпер выронил из рук винтовку, но, на удивление, выдержал удар. Судя по всему, он был хорошо подготовлен физически и неплохо боксировал. Помотав головой, он тут же провёл в ответ апперкот.

Южаков покачнулся и отступил на шаг, ловя равновесие. В этот момент Александр, который уже был рядом с дерущимися, заехал немцу левой по уху, как в простой уличной драке.

Снайпер в этот раз не устоял и покатился по земле. Не давая ему подняться, на него лихо навалились Давлетгиреев и Амельченков и принялись крутить.

— Здоровый, чёрт, — весело сказал особист, потирая подбородок. — Хотел бы я с ним на ринге сойтись…

Он не договорил, потому что рядом, всего в десятке метров от них, грянул выстрел, и Южаков, ойкнув, схватился за левый бок и скрючился от боли.

Александр увидел ещё одного немца, державшего в руках такую же снайперскую винтовку, и среагировал мгновенно — дважды выстрелил в него не целясь. Немец упал и закорчился в предсмертной агонии.

«В паре работали!» — догадался Александр, в три прыжка оказавшись возле этого второго снайпера и подобрав его оружие.

Фриц ещё пару раз дёрнулся и замер, «глядя» куда-то сквозь того, кто его убил.

Южаков сидел на траве и матерился, держась за простреленный бок.

— Мать твою!.. Не хватало ещё, чтобы мне самострел приписали… — Он нервно засмеялся. — Вот сука! Лучше бы в правый попал… В сорок первом пять раз ходил в разведку за линию фронта, и ни одного ранения. А тут — на тебе…

Теперь стало понятно, откуда у него такие специфические навыки.

— Если бы он попал тебе в правый, ты бы уже доходил, — резонно заметил Александр. — А так ещё поживёшь.

— Ох, влетит мне от Кравчука. — Южаков тяжело вздохнул. — Я ведь, в сущности, не своим делом занялся — снайпера ловить. А отсебятина, сам знаешь, не приветствуется…

— Я думаю, простит тебе твой начальник. — Александр достал из внутреннего кармана телогрейки прихваченный с собой индивидуальный перевязочный пакет. — Ты же, вроде как, героем получаешься. Сразу двух снайперов обезвредил. Тебя вообще награждать надо, а не наказывать.

Он расстегнул на Южакове телогрейку и гимнастёрку и взглянул на рану. К счастью, она оказалась сквозной — пуля прошла бок навылет, не задев никаких внутренних органов.

— Ага, Кравчук наградит… Ты его плохо знаешь…

Южаков заскрежетал зубами от боли, когда Александр, заткнув рану ваткой, стал быстро наматывать вокруг его пояса бинт, который сразу пропитывался кровью.

Тем временем первый немец уже лежал на траве лицом вниз, со связанными за спиной руками и с кляпом во рту.

— Фух, здаровый шайтан папался. — Ильяс Давлетгиреев стёр рукой пот со лба. Он тяжело дышал после упорной борьбы со снайпером.

— Ничего, и здоровей видали, — спокойно произнёс Амельченков.

— Ну что, двинули обратно? — спросил у Южакова Александр. — А то, не ровён час, немцы спохватятся.

— Двинули, — согласился особист, оглядывая место схватки.

Да, дожидаться здесь темноты было рискованно, потому что немцы, скорее всего, уже забеспокоились, услышав стрельбу в леске, и могли в любую минуту выслать сюда группу для выяснения ситуации. Так что лучше было как можно быстрей ретироваться.

Ильяс и Григорий подхватили пленного под руки и поволокли его к опушке лесочка, а Александр повесил за спину обе снайперские винтовки и взял у Амельченкова автомат.

От опушки им предстояло пересечь около сотни метров открытого пространства, и спасти их могли только эффект неожиданности и скорость, а ещё, конечно, везение.

— Бегом! — скомандовал Южаков и побежал, держась левой рукой за раненый бок.

Ильяс и Григорий практически несли немца, поскольку так им было удобней бежать. Александр был последним, готовый прикрыть собой остальных.

Они успели преодолеть примерно две трети расстояния до родной траншеи, когда немцы таки открыли по ним огонь из пулемёта. Пришлось упасть в сырую прошлогоднюю траву и дальше добираться ползком.

Им повезло — все доползли целыми и невредимыми.

* * *

24 апреля, на основании приказа командующего 70-й армией (№ 8 от 22.04.1943 г.), 162-я Среднеазиатская стрелковая дивизия была снята с передовой и переведена во 2-й боевой армейский эшелон, где пробыла до 6 июля, то есть до самого начала Курской битвы…

Приказ

Народного комиссара обороны Союза ССР № 0387

24 июня 1943 г.

гор. Москва

Содержание: о поощрении бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника.

В целях дальнейшего увеличения эффективности борьбы с вражескими танками и поощрения бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника приказываю:

1. Установить премию за каждый подбитый или подожжённый танк противника расчётом противотанковых ружей:

а) наводчику противотанкового ружья — 500 руб.

б) номеру противотанкового ружья — 250 руб.

2. Установить премию за каждый уничтоженный (подбитый) танк противника экипажем нашего танка: командиру, механику-водителю танка и командиру орудия (башни) — по 500 руб. каждому, остальным членам экипажа — по 200 руб. каждому.

3. Установить премию за каждый подбитый танк всеми видами артиллерии: командиру орудия и наводчику — по 500 руб., остальному составу штатного орудийного расчета — по 200 руб.

4. Установить премию в размере 1000 руб. каждому бойцу и командиру за лично подбитый или подожженный танк противника при помощи индивидуальных средств борьбы.

Если в уничтожении вражеского танка участвовала группа бойцов — истребителей танков, то сумму премии поднять до 1500 руб. и выплачивать всем участникам группы равными долями.

5. Начальнику Финансового управления при НКО издать инструкцию по применению настоящего приказа.

6. Приказ ввести в действие с 1 июля 1943 года и передать по телеграфу.

Народный комиссар обороны СССР

Маршал Советского Союза И. СТАЛИН

5 июля 1943 года началась Курская битва одно из величайших сражений не только Великой Отечественной войны, но и всей Второй мировой.

На северном фасе Курского выступа вермахт сосредоточил для прорыва советской обороны 22 дивизии: 15 пехотных, 1 моторизованную и 6 танковых. Здесь на войска Центрального фронта повела наступление 9-я полевая немецкая армия под командованием генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя. Основной удар стальная армада вермахта нанесла по линии обороны 13-й армии и по примыкавшим к ней флангам 48-й и 70-й армий, в направлении села Ольховатка…

Примерно в 90 километрах севернее Курска и в 60 километрах южнее Орла простирается поле размерами десять на десять километров, которое занимает часть Поныровского района Курской области и Глазуновского и Троснянского районов Орловской области. В самом центре этого поля, на берегу речки Свапа, находится деревня Собо-ровка, отчего поле прозвали Соборовским. На юге Соборовское поле упирается в гряду холмов, которая называется Тепловские высоты, или Ольховатский хребет (по названиям расположенных в этом районе сёл Ольховатка и Тёплое).

Именно к Тепловским высотам и нацелил свой удар Вальтер Модель, так как считал их стратегическим «ключом от города Курска». Здесь в первых числах июля развернулось ожесточённое, кровопролитное сражение, в котором с обеих сторон участвовало около полумиллиона человек…

10 июля 1943 года, Курская область

Со склонов холмов вся равнина была как на ладони и хорошо просматривалась. По этой равнине двигались немецкие танки и бронемашины. Отсюда, издалека, они казались маленькими, игрушечными коробочками, смешно ползущими в разных направлениях. Некоторые из этих коробочек вдруг вспыхивали и жарко горели или окутывались чёрным дымом, словно кто-то незримый поджигал свои игрушки. Но Александру, впрочем, как и всем остальным, было предельно ясно, что там сейчас идёт ожесточённый бой, там сражаются с немецкими танками и самоходками и наступающей за ними пехотой части 140-й Сибирской стрелковой дивизии, которая за прошедшие дни понесла тяжёлые потери и всё же продолжала яростно сопротивляться. Сибиряки стояли насмерть, каждый день отражая по нескольку атак. А рядом с ними так же героически дрались артиллеристы 3-й истребительной противотанковой бригады полковника Рукосуева, уничтожая вражескую бронетехнику.

— Мать честная! — Сержант Воронин, командир второго отделения, покачал головой. — Товарищ лейтенант, что творится-то. А? — В его голосе слышались нотки восхищения. — Неужто там ещё кто-то остался в живых?

— Раз идёт бой, значит, остались, — резонно ответил Александр, из окопа рассматривая в бинокль обстановку.

Во многих местах горела рожь, и поле быстро затягивали густые клубы дыма, которые закрывали обзор.

— Эх, помочь бы им. — Воронин в сердцах матюкнулся. — Так нет же, нельзя. Сидим тут без дела, а они там гибнут…

Переживания этого двадцатилетнего парня Александр вполне понимал. Разумеется, Воронину хотелось, чтобы поскорее освободили его родной областной город Орёл. С первых минут этой битвы он находился в нервном возбуждении, с нетерпением ожидая перелома и наступления.

— Всё правильно, Ваня, — с раздражением ответил Александр. — Это стратегия такая. Противника изматывают оборонительными боями…

Он и сам постоянно нервничал, томясь этим бездействием. Ведь пошёл уже шестой день страшной мясорубки, а 162-я дивизия в неё до сих пор не вступила. Сначала она находилась в резерве армии, перекрывая автодорогу, ведущую на Фатеж… И только прошлой ночью дивизию наконец-то перебросили от Новой Головинки сюда, на высоты восточнее села Молотычи. Но всё же потери она понесла, потому что вражеская авиация каждый день неустанно бомбила как передний край советской обороны, так и следующие за ним линии. Немецкие самолёты десятками обрушивались с неба на позиции наших войск, забрасывая их свистящими кучами бомб и поливая свинцом из пулемётов.

Естественно, разными путями в дивизию просачивалась информация с передовой о том, как проходит эта колоссальная битва. Началась она ближе к утру 5 июля с сильного огня артиллерии 13-й армии, вынудившего немцев отложить начало наступления. Но всё же утром они двинули вперёд свои танковые клинья, на остриях которых находились тяжёлые «тигры» и «пантеры», а также самоходные орудия. Во вторых рядах наступали средние танки и бронетранспортёры, а позади них уже шли цепи пехоты.

День за днём генерал-фельдмаршал Модель упрямо вбивал эти «железные» клинья в советскую оборону, прорывая её линии одну за другой. Но и сами они «затуплялись» в сражении, теряли свою пробивную силу

Сначала на пути немецкой танковой армады встали 132-я и 280-я стрелковые дивизии, которые были переданы 70-й армии накануне битвы, а затем в бой вступила 140-я Сибирская стрелковая дивизия. Сформирована она была из конвойных и охранных частей войск НКВД, дислоцировавшихся в Сибири и на Дальнем Востоке, и частично из пограничников.

Но, несмотря на несгибаемость наших дивизий, невзирая на большие потери, немцы всё же упорно рвались к Тепловским высотам. И вот теперь настал черёд встретить врага 162-й Среднеазиатской.

В ночь с 8 на 9 июля, после десятикилометрового марша, ещё затемно она начала окапываться на новом рубеже. А утром, прямо в окопах и блиндажах, прошли партийные и комсомольские собрания. Впрочем, и без красивых, высокопарных речей политруков и комсоргов в подразделениях царило приподнятое настроение, и страха заметно не было. Все рядовые и офицеры прекрасно понимали, что идёт сражение, от которого, быть может, зависит исход войны.

В течение дня немцы особой активности не проявляли — то ли выдохлись, то ли что-то замышляли. Правда, пару раз они атаковали где-то северо-запад-ней, о чём красноречиво «говорили» доносившиеся оттуда звуки боя. Здесь же, в районе Молотычей, было тихо, и эта тишина, как ни странно, действовала угнетающе, утомляя сильнее, чем сражение.

На Александра то нападали философские мысли о жизни и смерти, то воспоминания, в которых перемешивались эпизоды из юности и периода службы на границе. То перед его мысленным взором возникали лица родственников и жителей Лиховки, то — сослуживцев по Бахтинскому погранотряду то ярко вставал образ Клавдии, наполняя душу тоской и сильным желанием всех увидеть. Это походило на пытку.

Вечером от комбата сообщили, что, по данным, полученным от пленных, ночью немцы готовят мощный удар, так что спать вряд ли придётся.

Так оно и вышло. Около полуночи немецкая артиллерия стала долбить по Молотычам, и над селом поднялось зарево от горящих изб и хозяйственных построек.

Бросив случайный взгляд на небо, Александр поразился — его густо усеивали ярко сияющие звёзды, среди которых чётко обозначался Млечный Путь. Вспомнилось, как однажды перед войной в Бахты приезжал из Алма-Аты пожилой профессор с лекцией о Вселенной. Этот чудаковатый дядька говорил, что Млечный Путь является видимой с Земли частью Галактики, которой принадлежит Солнечная система. Он рассказывал ещё много чего интересного про звёзды и планеты и про то, что где-нибудь далеко в космосе обязательно должны быть другие разумные существа.

— Представьте только, товарищи… Рано или поздно мы полетим в космос и обнаружим наших братьев по разуму, — вдохновенно говорил учёный. — Вероятнее всего, они будут выглядеть как-то иначе, чем мы с вами, но не исключено, что это окажутся точно такие же люди. Хм… Поверьте мне, это будет удивительная встреча. Да-с…

— И когда же мы полетим в космос? — выкрикнул кто-то из зала, где сидели со своими семьями пограничники и местные жители.

— Думаю, скоро, — ответил профессор. — Возможно, что лет через тридцать или даже раньше.

Этот ответ вызвал в зале смех.

— Да неужто? — крикнул всё тот же голос.

— Напрасно вы смеётесь. — Учёный остался серьёзен. — Наука и техника развиваются очень быстро. В 1903 году братья Райт создали первый самолёт с двигателем внутреннего сгорания. Сейчас уже создаются принципиально новые двигатели, работающие на реактивной тяге. Я уверен, товарищи, что недалёк тот час, когда управляемые человеком реактивные аппараты преодолеют атмосферу нашей планеты и устремятся в глубины космического пространства. Человеку природой дан разум для созидания и для познания нашего мира, который, как все вы знаете, беспределен…

Александр горько усмехнулся, глядя на горящее село.

— Вот вам, товарищ профессор, и созидание, — тихо произнёс он. — Какой там, к чёрту, космос и братья по разуму… Где же здесь вообще этот разум? Эх-хех-хех…

Немецкая артиллерия замолчала, но вскоре возле Молотычей опять забухало, а потом началась и трескотня пулемётов.

Над окопами всё чаще взлетали осветительные ракеты, чтобы не прозевать врага.

Ближе к часу ночи, судя по звукам и вспышкам, бой стал перемещаться от села сюда, к холмам. И в какой-то момент неожиданно впереди появились быстро приближающиеся к позициям полка лучи света — включенные фары немецких танков. Их было примерно с дюжину пар.

Но до траншеи батальона этой ночью вражеская техника так и не добралась, потому что на неё обрушился огонь дивизионной артиллерии. Несколько танков загорелось, а остальные повернули обратно. Видимо, немецкие танкисты сочли благоразумным «не лезть на рожон».

— Тикають, падлюкы, — радостно пробасил возле уха Александра Гриша Гончаренко. — Обисралысь…

Он не договорил, потому что в небо с оглушительным рёвом начали взлетать огненные сгустки. Они вылетали один за другим откуда-то из тыла, прочерчивали ночную темноту длинными светящимися линиями и падали где-то далеко впереди. И там, где эти сгустки касались земли, тут же взметались яркие всполохи, и слышался гул взрывов. Зрелище ошеломляло и завораживало своей грозной красотой и мощью разрушительного огня.

— Мать честная, — восхищённо произнёс стоявший по другую сторону от Александра Петров. — Светопреставление…

Так близко, да ещё и ночью, они впервые видели действие гвардейских реактивных миномётов. Недаром советские воины с любовью окрестили их «катюшами». Немцы же дали этой системе своё, не менее громкое название — «орган Сталина»…

К двум часа ночи последние звуки сражения смолкли.

А в пять утра, едва рассвело, после короткого авианалёта немцы начали новую атаку. Всё видимое пространство заполнили боевые машины. Впереди наступали танки, и было их очень много — не меньше полусотни. Они действовали не спеша — сперва обстреливали позиции советской артиллерии и пехоты, и только потом перемещались дальше. Следом за танками двигались бронетранспортёры и грузовики, которые, подъехав поближе, высаживали пехоту…

Солнца на небе не было, оно заслонилось густой бело-серой пеленой облаков, словно не хотело смотреть на творящееся кровопролитие или боялось.

— Сколько же здесь уже народу положили, — качая головой, произнёс Воронин. — Хоть бы не зря.

— Не мелите ерунды, сержант. — Александр перешёл на «Вы», как делал всегда, когда хотел кого-то приструнить. — Если гибнут наши враги и горят их танки, значит, уже всё это не зря. Вам понятно?

— Понятно. — Воронин переменился в лице. — Я ж… не в том смысле.

— А я в том! — Александр взглянул на смутившегося сержанта и чуть смягчился. — Не сомневайся, Ваня. Мы их здесь расколошматим. Вот увидишь…

Он прошёлся по всему участку обороны взвода, подбадривая бойцов и проверяя их амуницию. Вроде бы, все пребывали в бодрости и нормальном самочувствии и были готовы к бою.

Пошёл второй час сражения. Несмотря на большие потери, немцы упрямо рвались к Молотычам, наступая вдоль грунтовой дороги, ведущей от Тёплого. Их танки, вздымая пыль, пёрли и пёрли, будто одержимые. Ворвавшись на позиции, они начинали утюжить окопы и давить людей.

В это время правее в поле зрения появилась ещё одна немецкая группировка, которая повела наступление прямо на склоны холмов, где занимал оборону Памирский полк. Было хорошо видно, что танки имеют разнообразный окрас. У одних он был просто защитно-зелёным, а корпуса других покрывали пятна всевозможных цветовых сочетаний. На бортах, кроме чёрно-белых крестов, виднелись какие-то жёлтые символы в виде стрелок с поперечными чёрточками.

Заговорили дивизионные пушки, за ними вступили в дело противотанковые ружья, ударили пулемёты.

В траншее с каждой минутой росло волнение. Все понимали, что бой неотвратим, и люди настраивали себя на него, как кто мог, готовились к смертельной схватке с врагом. Радовало то, что теперь, в отличие от мартовского боевого крещения, нет недостатка в патронах и боеприпасах. Почти у каждого при себе имелась противотанковая граната или «коктейль Молотова» — бутылка с зажигательной смесью. Так что танки было чем встречать.

Александр отдал фуражку своему заместителю и надел каску. И вовремя, потому что вокруг начали рваться немецкие снаряды и мины, обсыпая землёй и разя осколками.

— Спэкотно стае!^[43] — пригибаясь при очередном взрыве, крикнул Гончаренко. — А, товарыш командыр?

— Да, Гриша, жарковато.

— Ничого, зараз воны у нас сами пидсмажаться.^[44]

— Поджарятся, Гриша, ещё как поджарятся…

Мощный заградительный огонь замедлил продвижение немецкой бронетехники и заставил залечь пехоту. Некоторые танки начали маневрировать и даже попятились назад. Но трём из них удалось преодолеть этот огневой заслон, и они быстро приближались, направляясь прямо на позиции батальона Шульженко. Это были длинноствольные Т-4, гусеницы которых наполовину защищали металлические экраны. Стальные махины ужасали одним только своим видом, а громкий лязг гусениц усиливал этот ужас. К тому же, чудовища изрыгали из себя пулемётный огонь, который не давал высовываться из окопов.

Но когда первый из танков приблизился метров на пятнадцать, в него полетела бутылка с зажигательной смесью, а следом за ней — вторая. Через несколько секунд его корпус уже был объят пламенем. И всё же танк добрался до траншеи, перевалил через неё, проехал ещё метров десять и только тогда остановился. Из открывшегося верхнего люка стали шустро выбираться похожие на чертей немецкие танкисты в чёрных комбинезонах и чёрных кепках. По ним открыли стрельбу. Двое из них были сразу убиты, не успев даже спрыгнуть на землю, и замертво покатились по броне. Остальные трое, кувыркнувшись, как циркачи, на землю, метнулись в разные стороны, словно испуганные зайцы, но далеко не убежали.

Второй танк был подбит сзади противотанковой гранатой, когда переехал окоп, и из него вылезли лишь три танкиста. Они подняли руки, и их взяли живыми.

А третью боевую махину постигла участь первой. Загоревшись от двух «коктейлей», танк остановился у самой траншеи. Его экипаж, выпрыгнув, побежал в сторону своих, но был уничтожен.

В этот напряжённый момент со стороны Ольховатки наперерез немецким танкам понеслись изящно-грозные «тридцатьчетвёрки» — примерно десятка два. Их появление на поле было встречено радостными криками сидевших в окопах пограничников и сразу изменило всю картину сражения. Вражеские «панцеры» попятились, отстреливаясь и оставляя на поле боя дымящиеся «туши» подбитых «сотоварищей». В цепях немецкой пехоты воцарилась сумятица — одна часть её залегла, а другая стала бегом отступать.

И тогда по траншее эхом прокатилась команда:

— В атаку! Вперёд!..

Видимо, команда эта была долгожданно-желанной, потому что все пограничники в ту же секунду дружно выпрыгнули из окопов и устремились на врага. Но до рукопашной схватки дело так и не дошло — немцы, почти не оказывая сопротивления, бросали оружие и поднимали руки.

Вскоре недобитые остатки вражеской бронетехники скрылись за горизонтом. Десятки танков и прочих боевых машин неподвижно застыли тёмными грудами мёртвого металла по всему видимому пространству. От вида этих поверженных стальных чудовищ вермахта в душе Александра окрепло волнительное предчувствие близкой победы…

Во время наступившего затишья Семён вспомнил своё Сухосолотино, которое сейчас находилось на южной стороне Курского выступа, практически в прифронтовой полосе. Он сильно сожалел о том, что за прошедшие три месяца, пока не было боёв, так и не сумел побывать в родном селе. Но что поделаешь, война есть война, и человек на ней не властен над собой — он подчиняется не желаниям, а уставам и приказам.

Впервые Семён понял, насколько ему дорога его малая родина, ещё на Памире, когда испытывал тоску по дому и всему тому, что было связано с детством. Теперь же тоска эта обострилась до предела. В последний месяц Сухосолотино часто снилось, а воспоминания стали навязчивыми, терзая душу.

Учась в школе, он узнал, что село возникло в середине восемнадцатого века и в ту пору входило в Обоянский уезд Белгородской губернии. В 1747 году, согласно ревизским сказкам, в селе Сухая Солоти-на числилась 31 семья со 181 душой мужского пола. Почти полностью село было казённым, то есть его жители в основном являлись государевыми крестьянами. И только лишь одна улица принадлежала некоему дворянину по фамилии Карамышев.

В 1905 году грянувшая в России революция не обошла стороной и Сухосолотино. В селе появился политический кружок, организованный из крестьян передовых взглядов учительницей местной школы Марией Соколовой. Спустя четыре года Соколову арестовали и сослали в Сибирь, откуда она вернулась в 1918-м, уже когда в селе была окончательно установлена советская власть. Во время Гражданской войны сухосолотинцы создали партизанский отряд в количестве 65 человек, который отправился на деникинский фронт.

В 1928 году в Сухосолотино был образован первый колхоз, получивший название «Красная Звезда». А уже в следующем году появился второй — «Первое мая». В 1930-м были созданы ещё три колхоза: «Комсомолец», «Победитель» и имени Молотова. А позже возник и шестой — «Весёлый».

В 1933-м, когда Семёну было одиннадцать лет, в село пришёл страшный голод. В какие-то дни есть совсем было нечего, и люди пухли и умирали в муках. Спасала тогда лебеда, из которой варили щи и пекли оладьи, добавляя в них крапиву и льняной жмых. Шли в пищу корни репейника и разный бурьян: клевер, лопух, одуванчик, подорожник, сныть. Сенька вместе с братьями часто ходил собирать эти травы по окрестным полям.

Много тогда померло в Сухосолотино людей, но каким-то чудом эта беда миновала семью Золотарёвых. Может быть, потому, что мать Семёна, Евгения Степановна, неустанно молилась, прося бога отвести напасть. Она всегда была набожной женщиной, хотя религия считалась постыдным пережитком. Сам Семён в бога не верил и, когда подрос, частенько упрекал мать за её «отсталость». Да и отец нет-нет да и выговаривал ей, чтобы не «дискредитировала» его как бригадира колхоза.

— Пойми ты, Женечка, нет никакого бога. Наука отрицает его существование.

Но она лишь качала головой и упрямо твердила своё:

— Да как же нет? Не могёт такого быть… Есть боженька на небе, и он всё видит…

А порой в душу Семёна вдруг закрадывалось сомнение, от которого ему делалось стыдно перед самим собой.

«А что, если, и в самом деле, есть на свете бог? Ведь бывает же в жизни что-то такое, чему нет объяснения. А может, это он и уберёг семью в голодное время?..»

В его памяти возник тот радостный день, когда он, Семён Золотарёв, был принят во Всесоюзную пионерскую организацию имени Ленина, и конопатая комсомолка Нюрка Руднева повязала ему на шею красный галстук.

— Носи, Сенька, и будь верен делу Ленина, — сказала она и пожала ему руку.

А потом он, вместе с ещё несколькими сухосолотинскими пацанами и девчонками, с волнением и дрожью в голосе произнёс слова торжественного обещания пионера.

— Я, юный пионер СССР, перед лицом товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира. Буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы юных пионеров.

В тот момент его сердце готово было выпрыгнуть из груди…

«А я ведь здесь сейчас воюю и за своё село, — подумалось ему. — Да и каждый из нас воюет за свою деревню или за город, или даже за аул, как Ордалбай Джанабаев… А вместе мы воюем за наш огромный Советский Союз, в котором все народы равны… И при этом вовсе не важно, какой ты национальности, потому что важно совсем другое… Мы должны бить и гнать эту проклятую сволочь, которая припёрлась сюда и творит на нашей земле страшное зло. И если так выйдет, то не страшно и погибнуть ради этого…»

И ещё Семёну вспомнилось, как он, уже будучи постарше, пару раз приезжал со своим младшим братом Колькой в Белгород посмотреть первомайскую демонстрацию. Они стояли на обочине мощёной булыжником улицы и, открыв рты, глазели на проходившую мимо них колонну празднично одетых, улыбающихся людей, в руках которых были красные флаги, портреты Ленина и Сталина и транспаранты с разными лозунгами.

«Да здравствует солидарность международного пролетариата!»

«Трудом дело Ленина крепи!»

«Да здравствует единство и братство рабочих всех стран!»

Люди, идущие в колонне, ликовали, и это их ликование передавалось тем, кто стоял в стороне.

А после демонстрации они гуляли по городу, разглядывали витрины магазинов, и город казался им чем-то необыкновенным и наполненным всякими удивительными вещами. Играющий прямо на площади духовой оркестр, газетные киоски, торговые лотки со сладостями и красивыми открытками, множество извозчиков и, конечно же, машины, которые поражали больше всего.

От этих воспоминаний защемило в груди и сделалось душно, и, чтобы развеять эту тягостность, Семён закурил.

— Вот вам и братство рабочих, — произнёс он, глядя на плывущие по небу облака.

— Чего-чего? — подал голос дремавший рядом в окопе Винокуров. — Ты о чём это?

— Да, говорю, нам всё твердили про то, что пролетарии всего мира друг другу братья.

— Ну и? — Винокуров открыл глаза и смотрел на Семёна удивлённо.

— Как же тогда понять, что эти самые братья пошли за Гитлера и фашистов против нас? Где же солидарность? Почему немецкие рабочие не поднялись, все как один, против своего фашизма? Вместе бы Гитлера задавили, он бы и войну развязать не успел…

— Да хрен их знает, — подумав, ответил Винокуров. — Не поднялись чего-то… Как в плен кого возьмём, спросишь.

— Я ж немецкого не знаю.

— Так ты учи, Сеня. — Винокуров усмехнулся. — Попроси кого из разведроты, нехай поднатаскают тебя.

— Нет уж, Михал Ульяныч, лучше путь фрицы русский язык учат. — Семён со злостью затушил окурок о земляную стенку окопа. — А я у них потом по-русски спрошу. Пусть расскажут мне, паскуды, как они позволили, что Гитлер их всех в зверьё превратил.

По траншее подошёл Петров, который, после гибели сержанта Захара Тарасова, стал командиром третьего отделения, но явно скучал по своему бывшему и всякий раз норовил пообщаться с потапов-цами.

— Ну что, братцы, как настроение? — спросил он.

— Как на празднике, — устало ответил ему Винокуров. — Только баб не хватает.

— Ничего, как добьём немчуру, будут тебе и бабы, — вмешался в разговор Потапов. — А если в Берлине по случаю окажемся, то за какой-нибудь немочкой приударишь.

— А что, и приударю. — Петров обрадовано крякнул. — Вот сперва тут дело доделаем, а потом и на Берлин двинем. А вообще, сразу видно, что Рокоссовский — голова. Наших тут скопилось видимо-невидимо, а ведь в наступление пока не идём. Значит, ждём, когда немец выдохнется. Бережём свою силушку.

— Понятное дело, что командующим дурака не назначат, — резонно заметил Потапов.

— Хм… А в сорок первом тогда что ж? — Петров чертыхнулся. — Почему аж до Москвы наши драпали? Дураков назначали, что ль?

— А ты напиши письмо товарищу Сталину и спроси, — посоветовал Потапов. — Мол, как же так получилось, товарищ Сталин? Неужто вы дураков назначали?

По его лицу было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.

Семёна этот разговор почему-то начал раздражать, хотя и его терзали точно такие же вопросы. Да что толку было сейчас об этом спорить. Всё равно уже ничего не исправишь.

— Шестой день напирают, а всё никак не выдохнутся, — сказал он.

— Ничё-ничё, Сеня, не робей. — Петров хлопнул его по плечу. — Скоро выдохнутся. Вот увидишь.

— Это сам Рокоссовский дядьке Степану доложил, — перевёл всё в шутку Потапов. — В секретном сообщении. Дядька Степан ведь большим начальником стал, аж отделением командует.

— Да иди ты! — огрызнулся Петров. — Пустобрёх!

— Ну-ну, не серчай, — примирительно произнёс Потапов. — Лучше давай покурим. — Он достал из кармана шаровар кисет с табаком. — Так и быть, я угощаю…

В полдень снова заработала немецкая артиллерия, обрабатывая окраины Молотычей и прилегающие с восточной стороны холмы. Тут же в небе появилась крупная «стая» «юнкерсов» и «мессершмиттов», которая свирепо набросилась на позиции батальонов, обороняющих высоты, забрасывая их бомбами и обстреливая из пулемётов.

Жуткое верещание пикирующих бомбардировщиков, свист падающих бомб и грохот взрывов — всё это буквально сводило с ума, заполняя душу страхом неотвратимости смерти. И невозможно уже было думать ни о чём другом, кроме одного:

«Сейчас эта бомба попадёт в меня!.. Вот сейчас!.. Если не эта, то следующая… И всё… Да и всех уже, наверно, накрыло…»

Наполовину засыпанный землёй, оглохший и почти одуревший, Семён свернулся на дне окопа калачиком и ждал, когда уже всему этому наступит конец…

Он не сразу понял, что кто-то трясёт его за плечо, а когда приподнял голову, то увидел рядом с собой чьи-то грязные, стоптанные солдатские сапоги. Инстинктивно встал, с трудом осознавая, что всё ещё жив. Перед ним был тоже живой Потапов, который внимательно смотрел на него и, судя по движениям рта, что-то говорил, только слов не было слышно.

Семён догадался, что сержант о чём-то спрашивает, и, на всякий случай, кивнул. Потапов осклабился и, пригнувшись, куда-то поспешил по траншее, и только после этого Семёну стало понятно, что больше никто не бомбит. А затем он увидел в небе удирающие немецкие самолёты и преследующие их «Яки», и проводил их взглядом, пока все они не скрылись из виду.

Минут через пятнадцать замолчали немецкие орудия, обстреливавшие Молотычи, и на поле появились танки и густые цепи пехоты. Началась новая атака.

Семён уже более-менее пришёл в себя, но в ушах ещё шумело, и слышал он плохо. Теперь даже казалось странным, что всего лишь несколько минут назад он практически смирился со своей неминуемой гибелью.

— Нет, костлявая, погоди пока, мы ещё поживём, — со злой усмешкой произнёс он, прислушиваясь к собственному голосу, звучавшему как-то неестественно гулко. — Да уж, паря, ну и испугался же ты. Ай-яй-яй… Не хорошо…

Ещё на рассвете, когда окапывались, он обратил внимание на одиноко растущую на склоне могучую ветлу с раскидистым стволом. Похожая на неё росла неподалёку от дома Золотарёвых в Сухосолотино. Семён, когда ему было тринадцать лет, сам смастерил из трухлявого полена дуплянку и привязал её к стволу ветлы. Потом каждый год в дуплянке селились мухоловки или синички.

И теперь он нет-нет да бросал взгляд на эту ветлу, которая стала для него родимой и близкой, напоминая об ушедшем детстве и отчем доме.

— Опять попёрли, мать их!.. — выругался стоявший рядом Винокуров. — Вот немчура упёртая. Сколько уже их тут положили, а они всё лезут и лезут.

— Они, Михал Ульяныч, никак не желают признать, что ни хрена у них тут не выходит, — весело сказал Потапов. — Хотя чуют, что уже обделались по полной, вот и бесятся.

— Ничего, скоро мы на этих бешеных собак намордники наденем, — процедил сквозь зубы Винокуров. — А их Гитлера посадим в клетку и будем всему миру показывать…

В этот раз немцы избрали иную тактику. Их танки двигались на небольшой скорости, чтобы не отрываться от пехоты, которая наступала короткими перебежками. Солдаты в форме мышиного цвета пробегали метров тридцать-сорок и ложились, а примерно через полминуты вскакивали и преодолевали бегом очередной отрезок поля. Также было видно перемещающиеся позади цепей миномётные расчёты, которые периодически открывали огонь.

— Грамотно действуют, уроды, — не то восхитился, не то выругался Потапов. — Как на учениях. Ни-чё-ничё, щас мы им всыплем по первое число…

Его слова тут же нашли подтверждение. От попадания снаряда загорелся один танк, потом ещё один, за ним — третий… Артиллеристы делали своё дело добросовестно, как положено, за что им было большое спасибо. Минут через двадцать уже горело не меньше десятка фашистских «панцеров». Но остальные продолжали неторопливо продвигаться дальше, обстреливая позиции артиллерии и те огневые точки, откуда били бронебойщики.

Медленно, но уверенно расстояние между противниками уменьшалось, и когда оно сократилось до сотни метров, танки резко рванули вперёд.

В отличие от утра, теперь восемь боевых машин достигли окопов и принялись их утюжить. В танки со всех сторон полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью, и через считанные секунды пять танков были выведены из строя.

— Повезло кому-то! — Винокуров сокрушённо ударил кулаком по брустверу окопа. — Получат денежки.

— Какие денежки? — не понял Семён.

— Как это какие? Ты что, Сеня, забыл про приказ товарища Сталина о поощрении за уничтоженные танки? Тысяча целковых^[45] за один! Это тебе не хухры-мухры.

— Михаил Ульяныч, как ты можешь сейчас о деньгах думать? — Семён даже растерялся от таких слов товарища.

— Потому что у меня семья дома. Жена и сын растёт. Я прежде всего о них думаю.

— Ну ты и мещанин.

— Ничего я не мещанин! — В голосе Винокурова мелькнула обида. — Молодой ты ещё, Сеня. Вот будет у тебя своя семья, тогда сам поймёшь…

Три уцелевших танка повернули вправо и зашли в тыл одной из артиллерийских батарей.

Семён увидел, что расчёты не успели развернуть свои орудия, и танки, ворвавшись на позицию батареи, стали давить пушки и тех, кто находился возле них. Смотреть на это душераздирающее зрелище было невыносимо тяжело — всё внутри переворачивалось, и кулаки сжимались в бессильной ярости.

— Ну как же вы так, мужики? Как же так? — шептал Семён, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Что же вы?..

Уничтожив батарею, танки направились в сторону села, но по пути всё-таки были подбиты. Танкисты, выбравшись из своих машин, подняли руки, желая остаться в живых, но всех их безжалостно перестреляли в отместку за артиллеристов.

Между тем, остальные немецкие танки остановились, и вперёд огромной «мышиной» стаей бросилась вражеская пехота. Это уже походило на отчаянную попытку любой ценой добиться хоть каких-то результатов, хотя бы как-то закрепиться на высотах.

Но опять у фрицев ничего не вышло. Навстречу им поднялись батальоны 162-й дивизии и бросились в рукопашную схватку, обуянные яростью и желанием сокрушить врага. На головах у многих пограничников были надеты родные сине-зелёные фуражки, от вида которых в рядах неприятеля началось смятение, местами переросшее в панику и бегство. А те немцы, что всё же вступили в драку, очень быстро были перемолоты в этой дикой человеческой мясорубке.

Правда, батальон Шульженко оказался на краю рукопашной и большей частью остался не у дел — в том числе и рота Васильева, находившаяся на правом фланге.

Немцы отошли, и над равниной на какое-то время повисла тишина, которая казалась слишком неестественной. Но около четырёх часов дня враг, видимо, подтянув резервы, пошёл в новое наступление. Десятки танков, самоходок и бронетранспортёров заполонили равнину. Одновременно появились самолёты, и с неба опять полился железно-огненный дождь.

Семён скорчился на дне окопа и с трепетом слушал убийственную музыку «оркестра войны». Только в этом оркестре вместо музыкантов «играли» танки,

самолёты и пушки, а вместо музыкальных инструментов звучали бомбы, снаряды и мины. От этой «музыки» всё вокруг ходило ходуном, выло, свистело, взрывалось и горело. И, конечно уж, никто не аплодировал такой «игре»…

Когда бомбёжка закончилась, он осторожно выглянул из своего укрытия и окинул взором равнину. Немцы обходили высоты с запада, пытаясь прорваться в Молотычи, и полк снова оставался в стороне от основного сражения.

— Да что ж мы как прокажённые какие-то! — Раздался рядом возмущённый возглас Потапова. — Никак нам повоевать не дают.

— Не горюй, Василий, ещё навоюешься, — ответил ему Винокуров. — Ещё хлебнём мы лиха на этой войне.

— Как-то уж шибко мрачно ты говоришь, Михал Ульяныч. — Потапов осклабился. — О хорошем надо думать, о том, что после победы будешь делать.

— Да что толку думать, Вася. Как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

— Бога ведь нет! Или ты верить начал?

— На войне и в бога, и в чёрта поверишь, коль прижмёт, — задумчиво сказал Винокуров.

— Не знаю, не знаю. — Сержант покачал головой. — Если бога нет, то как в него верить?..

Семён взглянул на одинокую ветлу и увидел, что одна из крупных нижних веток дерева переломилась от попадания осколка и безвольно повисла, точно перебитая рука у человека.

«Ну, вот и тебя, голубушка, ранило в этой чёртовой свистопляске, — с грустью подумал он. — И ты страдаешь от этой проклятой войны…»

Артиллерия и в этот раз достойно встретила фашистские танки, превращая их в груды искорёженного металла, который никогда уже никому не принесёт смерть. А позже из села появились Т-34 и отважно вступили в бой, постоянно маневрируя и умело прячась за подбитыми нашими и чужими бронемашинами. Но в густом дыму было трудно разглядеть все подробности битвы, длившейся не меньше часа.

Ближе к вечеру немцы, понеся большие потери, вновь откатились на свои позиции, так и не добившись какого-то значительного успеха…

Этот день стал решающим и переломным во всём сражении на северном фасе Курской дуги. 11 июля враг уже практически не пытался атаковать и в основном производил перегруппировку своих сил. Вместо наступления на Курск немецкие танки, артиллерия и пехота стали откатываться в направлении Орла и готовились перейти к обороне…

В сражении на Соборовском поле и на подступах к Тепловским высотам советские воины проявили невиданное мужество и высочайший героизм. В течение семи дней, с 5 по 11 июля, войска Центрального фронта обескровили армию Моделя и сорвали его планы. На Ольховатском хребте, так же, как и на Прохоровском поле, в июле 1943 года Красная армия окончательно сломала хребет военной машине фашистской Германии…

Из оперативной сводки Совинформбюро^[46]от 15 июля 1943 года

«На ОРЛОВСКО-КУРСКОМ направлении наши войска вели атаки против перешедшего к обороне противника».

15 июля 1943 года, Курская область.

Взгорок, на котором занял позицию взвод, представлял собой целину, заросшую высокой травой и редкими кустами. Быстро оценив местность в тактическом смысле, Александр указал пулемётчику место для огневой точки и дал всем команду окапываться. Сам он тоже стал копать себе окоп прихваченной у убитого немца пехотной лопаткой. Ею же он рассчитывал, в случае чего, воспользоваться и в рукопашном бою. Сначала в погранотряде, а потом в Высшей пограничной школе владение этим видом холодного оружия входило в обязательную программу занятий, и Александр владел лопаткой очень даже прилично.

Со слоем дёрна пришлось повозиться, но дальше дело пошло веселей — земля была достаточно рыхлой и легко поддавалась хорошо заточенному стальному лезвию трофея.

— Товарищ лейтенант! — крикнул Потапов, копавший неподалёку. — Не повезло нам, да? Батальон будет Самодуровку брать, а мы тут просидим на задках.

— Что поделаешь, Вася. Не всем же героями быть. Кто-то должен и фланги прикрывать.

— Всё равно обидно. Хочется немца мутузить.

— Ещё намутузишься, — отмахнулся Александр. — Копай пока.

Впереди и справа от позиции взвода стояла густая, высокая рожь, местами выгоревшая и замятая гусеницами, колёсами и ногами. Где-то в этой ржи, судя по карте, прятался овраг, по которому немцы могли незаметно подобраться и неожиданно напасть, застать взвод врасплох. Такая вероятность вызывала в душе Александра тревогу. Поэтому нужно было принять меры к тому, чтобы её предотвратить.

— Патрикеев и Сайфулин, ко мне!

Названные им бойцы подбежали, пригибаясь, и упали на землю рядом с командиром. Пётр Патрикеев, отлежавшись в госпитале после мартовского ранения, вернулся в родной взвод вполне здоровым и бодрым и вновь получил в руки ППШ, из которого отлично умел стрелять. Перед самой Курской битвой Пётр отметил свой двадцать первый год жизни. Родом он был из Запорожской области, где до призыва в армию трудился в колхозе.

— Ставлю вам задачу. Выдвигаетесь вперёд, находите овраг и занимаете оборону на его краю с этой стороны. Ведёте наблюдение с целью не допустить скрытного подхода врага. В случае его обнаружения открываете огонь и сразу отступаете к позиции взвода. Задача ясна?

— Так точно! — хором ответили Сайфулин и Патрикеев.

— Смотрите… аккуратно там. На рожон не лезьте. Шибко не геройствуйте. — Александр внимательно оглядел рядовых. — Гранаты есть?

— Имеются. — Патрикеев хлопнул рукой по висевшей на ремне гранатной сумке. — Пара лимонок.

— И у мена одын есть. — Сайфулин ощерился, показав крепкие зубы.

— Ну всё, по коням! Ещё раз повторяю, на рожон не лезьте.

— Да поняли мы. — Патрикеев тоже улыбнулся, но улыбка у него получилась грустной. — Не волнуйтесь, товарищ командир, не подведём.

Тут же оба, прихватив свои вещмешки, скрылись в ржаных зарослях. Проводив бойцов взглядом, Александр вдруг ощутил на сердце какую-то необъяснимую тяжесть. Такого с ним никогда ещё не было.

— Ничего, всё будет хорошо, — пробормотал он себе под нос. — Главное, не думать о плохом.

Со стороны Самодуровки раздалась яростная пулемётно-ружейная пальба, говорящая о том, что батальон пошёл в наступление. Немного послушав привычные уху звуки войны, Александр продолжил рыть окоп. Это занятие хорошо успокаивало и отгоняло мрачные мысли, упорно норовившие прижиться в голове.

И всё-таки размышления о смерти полностью его не оставили.

«Конечно, помирать не очень охота, но рано или поздно так и так придётся. И лучше уж тогда не чахнуть от какой-нибудь болезни, а помереть красиво — геройски погибнуть за Родину…»

Он грустно усмехнулся.

«Главное, оставить после себя на земле какой-то след, чтобы люди добрым словом хоть изредка поминали. Только вот… какой след я оставлю и кто меня вспомнит?..»

Александр, озадаченный этим непростым вопросом, почесал затылок.

«Был агрономом, потом служил… Ну, если погибну, может быть, в Лиховке или в Бахты кто-то и вспомнит… Вроде бы, никому ни разу подлости не сделал, а многим и помогал. Но даже если все меня забудут, ничего страшного. Главное, знать, за что ты на смерть идёшь… А я иду за свой советский народ! За женщин, стариков и детей… за всех тех, кто будет жить дальше в нашей стране и делать в ней жизнь человека всё лучше и лучше. За наш народ можно и умереть, потому что он многострадальный и героический. На его долю постоянно какие-то беды и испытания выпадают, а он всё не сгибается и дух свой сохраняет. Любой другой народ не выдержит то, что наш выдерживает…»

Ободрённый собственными раздумьями, он стал копать живее.

Подул свежий ветерок, и по небу с запада поплыли густые облака, вселяя надежду на то, что день будет не очень солнечным. Июльская жара выматывала людей, отнимая у них силы, которые нужны были в бою. И не радовало даже то, что и враг изнывал от этого солнцепёка, и ему тоже было нелегко. Хотелось прохлады…

Семён оказался почти на самом краю правого фланга позиции взвода. Правее него окапывался один только Ильяс Давлетгиреев, а дальше вправо простиралось поле ржи, истерзанное сражением.

Окоп уже позволял стрелять с колена, когда на подступах к Самодуровке начался сильный бой. Семён почувствовал огромное желание оказаться там, чтобы вместе со всем батальоном идти в атаку и выбивать ненавистного врага из села со смешным названием. Но как бы оно не называлось, его всё равно требовалось освободить, потому что это было своё, русское село, которое уже слишком настрадалось и сейчас беззвучно умоляло о скорейшем избавлении от невыносимых мук оккупации.

Семён быстро продолжал углубляться в мягкую курскую землю, временами бросая взоры окрест себя. Он, конечно, сильно сомневался в том, что немцы могут предпринять обходной манёвр, но, на всякий случай, старался не терять бдительности. Мало ли… А вдруг-таки фрицы решат устроить подлянку? Ведь если с этой высотки неожиданно атаковать батальон с фланга и с тыла, то можно нанести ему весомые потери.

Пока он копал, опять накатили воспоминания. Но теперь в памяти возникали картины из его службы на Памире: старая мургабская крепость, в которой находилась комендатура, мрачные, лысые горные вершины, пасущиеся на склонах яки, извилистые тропы ущелий, кибитки пастухов-киргизов, товарищи по службе… Вспомнились погибшие: политрук Нарожный, Лёха Скворцов, другие пограничники… Всё это бередило душу, ввергало её в уныние…

Природа тоже явно хандрила. Небо уже почти полностью затянули облака, которые того и гляди могли обернуться тучами. Впрочем, это даже было хорошо, потому что жара уже осточертела даже тем, кто был родом из южных республик или прожил там многие годы.

Семён воткнул лопатку в бруствер окопа и сделал несколько глотков из фляги. Пару минут посидел, отдыхая и глядя, как копают его товарищи.

— Золотарёв, не расслабляйся! — крикнул ему лейтенант. — Копай, пока есть время. Глубже выкопаешь, целее будешь.

— Да не полезут они сюда! — опять подал голос Потапов. — Им бы хоть село удержать подольше. Тут уж не до контратаки.

— Даже если они и не думают соваться, позиция должна быть оборудована по всем требованиям! — раздражённо ответил Романцов. — Что тебе, Вася, неясно?

— Да ясно мне, ясно, товарищ лейтенант. — Потапов придал голосу нотки обиды. — Мне-то что? Я копаю. Надо так надо.

— Вот и копай!..

Усмехнувшись, Семён поплевал на ладони и вновь взялся за лопатку.

— Кончица вайна, Сэня, я тэбя приглашу к сэбэ в сэло, — заговорил Ильяс. — Тэбэ у нас панравица. Будым кушать барашка…

— Ну а ты ко мне приезжай, Ильюха. Мама щи сварит или уху. Она у меня мастерица в готовке.

А пироги знаешь какие печёт? Пальчики оближешь! С рыбой или курятиной… Особенно вкусная у неё получается кулебяка.

— Эта што такое? — Ильяс перестал копать и посмотрел подозрительно.

— Кулебяка! — Семён засмеялся. — Пирог такой. У него внутри несколько видов фарша, которые разделены между собой слоями теста.

— А, панымаю. — Ильяс улыбнулся и, крякнув, ускорил работу. — У нас тожэ ест такой пырог. Чуда называэца. Тока эта дагистанский блудо… Туда ложут бараныну или гавядыну… Можна и курыцу… Ышо ложут арэхи, фасол, сыр, твораг, зелэн разную… Вкусна!.. А мы, чеченцы, дэлаем лэпёшку с сыром внутры… Тожи вкусна…

— А ещё мама хорошо готовит расстегай, — послушав, продолжил Семён.

— Каво растэгай? — опять не понял чеченец.

— Это тоже пирог, только небольшой. С мясом или рыбой. А можно и с грибами.

— Э, вы, русские, как напридумаэтэ…

Договорить они не успели. Впереди заговорили автоматы. Сначала — наш ППШ, а вслед за ним и немецкие.

— Полезли-таки, мать их! — сразу сообразил Потапов. — Вот суки!

— Взвод, к бою! — Мгновенно среагировал лейтенант. — Стрелять по моей команде!

Семён отбросил лопатку и, схватив винтовку, присел в окопе на колено, вытащил из поясной сумки гранату и положил её рядом с собой на краю бруствера. Его охватило странное состояние, в котором время будто бы замедлило своё течение, а зрение и слух резко обострились. В этом состоянии Семён вдруг отчётливо услышал, как похрустывают и шелестят стебли ржи, раздвигаемые и сминаемые чьими-то руками и телами. Этот хруст и шелест делались всё отчётливей и отчётливей, определённо приближаясь с правой стороны.

— Кажись, ползут, — произнёс чей-то знакомый голос, и с запозданием Семёну стало ясно, что голос этот принадлежал ему самому.

Краем глаза он увидел, как лейтенант привстал и с размаху что-то метнул в ту сторону, откуда чудилось движение. А через пару секунд над рожью взметнулся клуб чёрного дыма. Этот взрыв показался Семёну каким-то мистическим, поскольку сразу вслед за ним, словно из-под земли, появились зловещие, тёмные силуэты врагов. Их было много — по крайней мере, не меньше полусотни.

— Огонь! — раздался как будто с неба неестественно зычный голос лейтенанта.

Взвод тут же отреагировал на крик командира дружной пальбой. Семён тоже вскинул СВТ, быстро прицелился в одного из этих «тёмных» и выстрелил. Силуэт тут же канул обратно в рожь, но было неясно, сражён он или просто залёг, затаился. Семён повторил свои действия, и ещё один силуэт пропал из поля зрения.

Другие пограничники также усердно и успешно трудились над уменьшением числа «тёмных». И всё же те неотвратимо приближались, продолжали наступать, несмотря на то, что многие из них уже не поднимались из ржи.

Семён бросил во врагов «лимонку», а следом за ним — ещё кто-то. «Тёмные» в ответ швырнули несколько гранат с длинными деревянными ручками. Где-то рядом рвануло, потом опять и опять. Раздался чей-то истошный вопль, от которого Семёна бросило в дрожь, потому что это был вопль искалеченного и предчувствующего смерть человека.

«Тёмные» маячили уже рядом, в каких-нибудь двух десятках метров, когда их начал косить длинными очередями из пулемёта Иван Какорин, и только тогда они остановились и залегли, огрызаясь огнём.

Несколько минут шла яростная перестрелка, а потом Ильяс передал, что сейчас по команде командира все должны броситься в атаку.

Семён напрягся, ожидая этого момента и крепко сжимая в руках винтовку. От напряжения он даже явственно ощутил, как где-то внутри организма тикают секунды, отсчитывая время жизни — одна, вторая, третья…

— Взвод… в атаку! — наконец донеслось до него словно из какой-то другой реальности.

И взвод поднялся и бешено ринулся на врага, ощетинившись штыками, сверкающими в солнечных лучах. На головах пограничников были надеты сине-зелёные фуражки, обозначающие, что битва будет смертельной и беспощадной.

Всё произошло настолько быстро, что немцы даже не успели оказать организованного сопротивления. Пограничники мгновенно сблизились с противником и стали колоть штыками и бить прикладами. Это больше походило на жуткую, кровавую бойню.

Семён своим штыком тоже сеял смерть во вражеских рядах. Проткнул одного фрица, за ним — второго. Не задерживаясь, бросился на третьего. Тот поднял руки и что-то заорал, дико выпучив глаза, но удар прикладом по голове оборвал его крик.

Буквально через считанные секунды немцы в панике обратились в бегство и бесследно растворились в ржаных зарослях. Возникло даже ощущение, будто их не было и вовсе, и весь этот кошмар Семёну лишь померещился. И только разбросанные по полю вражеские трупы свидетельствовали о том, что бой произошёл на самом деле…

Едва гитлеровцы отступили, Александр пробежал по позиции взвода, чтобы узнать потери. В душе он надеялся, что обошлось без убитых, но, конечно, это была призрачная надежда, поскольку бой был хоть и скоротечным, но жарким.

Так оно и оказалось, недосчитался троих: Григория Амельченкова, орловчанина Миши Дятлова и Николая Новосельцева. Смерть каждого из них отозвалась ноющей болью в сердце, ведь каждый был ему хорошо знаком и дорог. Но всё же больше всех пожалел Дятлова, который из этих троих был самым молодым — не дожил даже до своего двадцать первого года.

Оставалась пока неясной судьба Патрикеева и Сайфулина, и её срочно требовалось выяснить.

— Потапов, Винокуров, Давлетгиреев! За мной! Остальным продолжать окапываться! Гончаренко — за старшего!..

Он бежал в полный рост, не думая о возможной опасности и засаде, но в то же время был готов в любую секунду встретиться лицом к лицу с врагом, вцепиться в этого врага и люто его убивать.

Наконец, достигли края оврага и практически сразу наткнулись на своих. Патрикеев был мёртв — он лежал на спине с закрытыми глазами, и его тело буквально изрешетили пули. Досталось и его ППШ — приклад в двух местах расщепило.

Сайфулин оказался жив, но был без сознания. Его сильно посекло осколками гранаты, и Рахман потерял много крови.

Потапов тут же достал откуда-то бинт и стал перевязывать раненого. Сайфулин открыл глаза и мутным взором посмотрел на Александра, что-то пробормотал по-татарски и опять отключился.

— Ильяс и Миша, вы тащите Рахмана. Я понесу убитого, а ты, Вася, бери автомат и прикрывай нас. Всё, по коням!..

Александр опустился на колени перед Патрикеевым, бережно взвалил его себе на правое плечо, рывком поднялся на ноги и понёс свою страшную ношу.

Таким образом они почти добрались до окопов взвода, когда сзади по ним начали стрелять, и вокруг зловеще засвистели пули.

— Бегом! — скомандовал Александр и сам побежал.

Потапов открыл ответный огонь, пятясь и закрывая собой товарищей.

Окоп был уже в паре метров, когда в левое плечо что-то сильно ударило, едва не сбив Александра с ног. Он преодолел эти два метра двумя прыжками и, скатившись вместе с ношей на дно окопа, положил убитого рядом с собой. Только после этого ощутил в плече дикую тупую боль, от которой аж затошнило и потемнело в глазах.

— Товарищ лейтенант, у вас кровь. Вы ранены?

Александру потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что перед ним сидит на корточках сержант Воронин и обеспокоено вглядывается в его лицо.

— Кажется, зацепило, Ваня, — с трудом произнёс Александр. — Перевяжи плечо…

Сержант куда-то исчез, но быстро вернулся и, отрезав чёрным ножом окровавленный рукав гимнастёрки командира, стал туго пеленать бинтом простреленную руку.

Тем временем вокруг опять закипел бой.

— Снова полезли? — спросил Александр, скрипя зубами от боли.

— Полезли, товарищ лейтенант. Полезли. — Воронин сделал узел. — Подвязать?

— Не надо. — Александр попробовал пошевелить рукой и застонал, но зато с радостью отметил, что конечность худо-бедно работает. — Вроде, кость цела. Ничего, сейчас боль немного утихнет, и порядок.

— Может, спирту? — предложил сержант.

— Спирту? — Александр несколько секунд поразмышлял и решил, что пара глотков не помешает. — Давай.

Воронин опять исчез и на этот раз вернулся с фляжкой.

— От боли само то, — с улыбкой сказал он, отвинчивая крышку.

— Само то, — передразнил его Александр и дважды приложился к фляжке.

«Огненная жидкость» немедля оказала «лекарственное» действие — боль отодвинулась на второй план, и мысли в голове немного прояснились.

Отдав Воронину фляжку, он приподнялся и выглянул из-за бруствера, оценивая обстановку. Сразу понял, что ситуация сложилась серьезная — противник насел на взвод с двух сторон и уже опасно приблизился. Судя по всему, гитлеровцы были решительно настроены на захват высоты и пёрли вперёд, не считаясь с потерями.

«Не меньше роты, — прикинул Александр. — Да, тяжко нам придётся… А может, отдать им, к едрене фене, эту высотку? Отойти к батальону, а потом, с подкреплением, отбить её? В конце концов, силы слишком неравны. Мы и так вон уже сколько немчуры положили… Десятка три-четыре… Никто нам не ставил задачу стоять здесь насмерть… На исход всей битвы эта высота всё равно не повлияет, зато людей сохраню…»

Он представил, как появляется перед ротным и докладывает ему о том, что оставил занимаемую высоту… «под натиском превосходящих сил противника», представил лицо Васильева, слушающего такой «доклад»… Как после этого ротный будет относиться к нему? А политрук Утенин, обещавший принять его в партию? А комбат и командир полка? Да и другие офицеры?.. Да и сможет ли он сам потом нормально чувствовать себя рядом с ними?..

«Нет, Санёк, отступить отсюда мы не имеем никакого морального права!.. Никакого!.. Сейчас здесь, по сути, проходит наша граница, и мы должны охранять её, чтобы через неё не прошла ни одна фашистская сволочь! И никак по-другому…»

Он стал стрелять из ТТ практически не целясь, как учили в Высшей пограничной школе. И каждый раз попадал! Один выстрел — один уничтоженный враг!..

Одним движением пальца сбросив опустевший магазин, быстро вставил второй и выпустил его сразу весь, патрон за патроном. Затем Александр спрятал пистолет в кобуру и, схватив трофейную лопатку поднялся из окопа навстречу врагу.

— За Родину! За Сталина!..

Страха он совсем не ощущал, потому что бояться этих сволочей было стыдно. Да, они могли сейчас легко убить его, но он их всё равно ничуть не боялся, потому что они были недостойны его страха. Он чувствовал к ним только презрение и ненависть!

В этот момент Александр вдруг представил себя былинным русским богатырём, одним из тех, о которых слышал в малолетстве от своего деда Игната. И теперь он уже стал не просто командиром взвода, а защитником всей Руси, над которой глумится, куражась, проклятая нечисть. И ему нужно эту нечисть одолеть, расчистить от неё родную землю-матушку. И не смеет он дрогнуть перед этой нечистью, хоть и много её тут собралось, иначе некому тогда вообще будет защитить родные русские поля и леса, города и сёла.

И тут словно некая высшая, небесная сила вошла в него, и Александр действительно почувствовал себя могучим богатырём, способным сокрушить бессчётные орды врагов, и начал крушить их своей лопаткой, как мечом-кладенцом. Его руками и ногами управляли инстинкты и рефлексы, заложенные в тренировках и предыдущих рукопашных схватках. Тело словно зажило самостоятельной жизнью, совершая нужные ему движения.

Рубанул по горлу одного немца, потом всадил лезвие лопатки глубоко в лицо второму, и тот заверещал не по-человечески, будто какое-то животное перед смертью.

В то же время он каким-то невероятным образом успевал обозревать всё поле боя. Хорошо видел, как упал, простреленный автоматной очередью, Ордал-бай Джанабаев, и как схватился за распоротый немецким штыком живот Гриша Гончаренко, который успел перед этим уложить «чёрным» ножом пару фашистов.

Вообще каждый из пограничников дрался неистово и бесстрашно, будто все они, как и Александр, обрели великую силу

Сержант Воронин тоже сражался с ножом в руках. Он напал сразу на двух немцев и тут же уложил одного из них ударом в печень. Второй в ужасе выпучил глаза и, забыв про автомат, попятился, закричав:

— Das ist Magie! Schwarz Messer!^[47]

Воронин не дал ему убежать, всадив нож прямо в сердце.

Но тут третий немец нанёс сержанту предательский удар в спину, и Иван сам упал на поверженного врага, и кровь их смешалась на земле, и оба они так и остались лежать, похожие на обнявшихся друзей.

Александр прыгнул на немца, который только что убил хорошего орловского парня Ваню Воронина, и перебил ему лопаткой шею, отомстив за сержанта.

А в следующую секунду он увидел метрах в десяти перед собой огненные вспышки автоматной очереди и бросился прямо на них, чтобы защитить от этих смертельных вспышек своих бойцов. Он вспомнил те движения, которые совершал младший лейтенант милиции Пужай-Череда, когда бежал к избе, где засели дезертиры, и стал повторять их.

Пули засвистели справа и слева, и этот свист говорил о том, что смерть витает где-то рядом. И одна из этих подлых пуль попала в него, сильно ударив в грудь. Но Александр всё же сделал последние шаги и, выбив из рук немца автомат, рубанул по сытой, холёной роже ненавистного врага. Брызнула кровь, и гитлеровец с воплем схватился за своё разрубленное наискось лицо, и Александр опять ударил его — в горло, и вопль перерос в хрип и бульканье, означавшие близкую гибель…

После этого невыносимая, давящая боль разлилась по его груди, мешая двигаться и даже дышать, и сознание стало куда-то проваливаться. А потом он почувствовал, как несколько крепких рук подняли его непослушное тело и понесли.

— Товарищ командир, атака отбита, — доложил ему на ходу чей-то знакомый голос, но Александр никак не мог вспомнить, чей именно.

Его аккуратно положили на землю. Сознание немного прояснилось, и он увидел над собой лица своих пограничников: Потапова, Золотарёва, Давлетгиреева, Сегалова… Ему захотелось сказать им что-то ободряющее, что-то такое, что укрепило бы их дух и силы.

Он вспомнил ту мысль, что пришла ему в голову перед этой немецкой атакой.

— Мужики… сейчас здесь наша граница… и мы… должны её охранять…

Он хотел ещё что-нибудь добавить, но не смог, потому что боль вновь разлилась по всему телу обжигающей, душной волной, и эта волна накрыла его с головой, и из неё уже невозможно было вынырнуть…

Стало темно, тихо и пусто — весь мир исчез вместе со всеми его красками и звуками. И не было ничего! Но затем откуда-то сверху на Александра полился ослепительно яркий, тёплый и ласковый свет, и он каким-то неведомым чувством уловил, что за этим светом находится кто-то бесконечно большой, неизмеримо сильный и безмерно любящий. И этот КТО-ТО ждёт его, Александра Романцова, чтобы принять как самого любимого сына.

Он ощутил необыкновенную лёгкость, как будто на него перестало действовать земное тяготение, а вместе с этой лёгкостью — неимоверное желание взлететь, подняться высоко-высоко увидеть сверху все бесчисленные красоты планеты.

И он действительно стал подниматься над землёй, и чем выше взлетал, тем больше пространства охватывал его взгляд. Сначала он увидел высотку, которую оборонял взвод, и подбирающихся к ней немцев, увидел себя, неподвижно лежащего на земле, и своих бойцов — тех, что уже полегли на этом взгорке, и тех, кто был ещё жив и продолжал держать оборону. А потом его взору открылось всё поле, по которому батальон наступал на Самодуровку, и Александру вдруг непонятно каким образом стало известно, что сегодня село будет освобождено. А ещё он уже точно знал, что дивизия продолжит наступление и погонит немцев на запад, освобождая советскую землю, а примерно через два года закончится эта страшная война, и закончится она победой Красной армии…

Он поднялся уже так высоко, что видел весь Советский Союз, распростёршийся на тысячи километров до самого Тихого Океана — все его равнины и горы, реки и озёра, леса и поля. Многие города страны сейчас лежали в руинах, изувеченные войной и почти что безжизненные, но Александр теперь знал, что пройдёт время, и они возродятся и станут ещё краше, чем были прежде, и в них опять забурлит жизнь — мирная и счастливая…

А незримый воздушный поток возносил его всё выше и выше, прямо туда, откуда исходил свет, и Александр уже знал, что за этим светом его с нетерпением ждут отец и братья…

Потапов закрыл лейтенанту глаза и заскрежетал зубами от злости и бессилия. Лицо Романцова было умиротворённым, как у человека, выполнившего до конца какое-то очень важное, необычайно трудное дело и довольного результатом своей работы.

— Суки, они ответят за него! — хрипло произнёс Потапов.

— Атамстым за камандыра! — добавил Ильяс Давлетгиреев. — Всэх их будым убыват… всэх… — Он покачал головой и что-то забубнил на чеченском языке.

Семён тоже мысленно пообещал мстить фашистам за своего командира и за всех погибших товарищей.

— Как старший по званию, принимаю на себя командование взводом, — строго сказал Потапов. — Все слышали последние слова лейтенанта? Сейчас здесь наша граница, и мы должны её охранять… чтобы ни одна сволочь её не пересекла. Ни одна! Так что будем держать этот рубеж до подхода подкрепления… или до последней капли крови. Или у кого-то есть другие предложения?

— Других предложений нет, — раздался из-за спины Семёна голос Петрова. — Да и не может быть.

Романцова опустили на дно окопа и накрыли его лицо пограничной фуражкой. Затем все оставшиеся в живых заняли на взгорке круговую оборону и продолжили окапываться.

Семён опять вспомнил строки из стихотворения Симонова «Убей его», от которых в его душе всё переворачивалось, наполняясь гневом и ненавистью.

М Г — MG 34 (нем. Maschinengewehr 34) — немецкий единый пулемёт.

К Н П — контрольный наблюдательный пункт.

Чкалов — название города Оренбург с 1938 по 1937 годы.

ТТ — (Тульский Токарева) пистолет образца 1933 г.

Только пятки поблескивают! (укр.)

Пята́ клинка — не заточенная часть клинка, прилегающая к гарде или непосредственно к рукояти клинкового оружия или инструмента.

Пожалуйста, не убивайте. Пожалуйста… (нем.)

Дувал — глинобитная стена, отделяющая внутренний двор жилища от улицы.

Пик Революции — четверная по высоте вершина Памира. Высота — 6940 метров. В 2009 году переименован в пик Независимости.

Пик Сталина — высочайшая вершина Памира. Высота 7495 м. В 1962 году переименован в пик Коммунизма, а в 1998 году — в пик Исмаила Самани, основателя первого государства таджиков.

Политрук — («политический руководитель») — специальное звание, соответствующее общему воинскому званию старший лейтенант.

карабин — карабин образца 1938 года, созданный на основе винтовки Мосина.

СВТ — 40 — самозарядная винтовка Токарева образца 1940 года.

Сталинабад — название города Душанбе с 1929 по 1961 г.

Терескен — кустарник семейства амарантовых.

ДП — 27 — (Дегтярёва пехотный) — ручной пулемёт Дегтярёва образца 1927 года.

ППД — пистолет-пулемёт Дегтярёва. В данном случае — образца 1940 года.

Усто (тадж.) — мастер, умелец, знаток.

Арча — горный можжевельник. Его ветви хорошо подходят для плетения.

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

в районе

в районе

его

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44