Я только-только вернулся с обеда и сел за стол в своем тесном кабинете, когда раздался этот телефонный звонок. Телефон у меня стоит на краю стола, у стены. Даже после обеда мне, не любителю обильно поесть (я хорошо понимаю, что производители продуктов заодно с производителями лекарств и гробов), было нетрудно дотянуться до трубки. Тем более обедал я дома, куда от места работы добирался общественным транспортом, поскольку машина моя стояла в ремонте после завершения прошлого расследования, когда я был вынужден своим маленьким юрким «Джимни» таранить большой и тяжелый седан «Мерседес» S-класса. Левая блок-фара, бампер, левое крыло, решетка радиатора, капот — все это подлежало полной замене. Требовалось проверить еще и рулевые тяги, которые могли погнуться, и сайлент-блоки, которые могли повредиться. Шаровая опора в такой ситуации, говорят, просто обязана была рассыпаться, и необходимо было сменить левый тормозной цилиндр, который перестал отпускать зажатые тормозные колодки после того, как я отпускал педаль тормоза. Видимо, один из поршней заклинило в выдвинутом состоянии. А это значило, что придется менять и тормозные колодки, потому что левая в этом случае должна стереться, а правая остаться целой. Такое положение грозит неприятностями при торможении автомобиля. Машину может просто развернуть поперек дороги в самое неподходящее время и на самом опасном участке.

Короче говоря, за время пути до места работы весь обед в моем желудке утрясся, и никакой сытой тяжести я не ощущал. И потому до трубки дотянулся без труда.

— Страхов. Слушаю вас внимательно.

— Слушаете? — вроде бы даже удивился высокий женский голос. Может быть, голос даже детский — звонкий и чистый, как колокольчик. — А приехать вы не сможете?

Однако сразу такие запросы…

— У меня машина в ремонте. Производственная травма у машины. Не могу…

— А на городском транспорте? Я неподалеку от остановки живу.

Как ни приятно звенел ее голосок, слушать его мне уже надоело, и я спросил напрямик:

— Чтобы я поехал куда-то, нужны основания. Вы требуете, чтобы я приехал, а я не понимаю зачем и по какой причине я должен к вам ехать. Может, вы все же хоть что-то мне объясните, чтобы я уже сам решил, стоит ли мне ехать?

— Ах, да… — собеседница спохватилась. — Просто я несколько часов прокручивала в голове разговор с вами, и, когда дозвонилась, мне уже казалось, что вы в курсе всего происходящего. Извините.

— Это вы извините, — уважаю людей, которые разговаривают со мной таким тоном. И понимаю, что неумение все сразу объяснить может происходить и от общей растерянности, и от сложности ситуации, в которую человек попал. — Я не знаю, что случилось.

— А приехать вы можете? Я все расскажу вам. По телефону как-то не так получается…

— Куда приехать? — Я уже почти «сломался» от ее вежливости.

— Ко мне. Записывайте адрес…

— Я не записываю адреса, в том числе электронные, и не записываю телефоны. Я их запоминаю. Но вы, вероятно, не понимаете, куда вы обратились… Мне, по крайней мере, так кажется.

— Я обратилась к частному детективу Страхову.

— Вот именно. К частному детективу, сотруднику частного детективно-правового агентства. А что это за предприятие? За счет чего оно существует? Уверяю вас, что из бюджета области и города мы не получаем ни копейки. Наше предприятие существует исключительно на средства, которые мы сами зарабатываем. К нам приезжают люди, сначала беседуют с генеральным директором, он решает, браться за решение проблемы, с которой к нам обратились, или не браться. Если решит, что стоит взяться, то в финансово-договорной группе оформляется договор на оказание услуг. И после оплаты услуг, согласно договору, частные детективы начинают работать.

— Значит, вы только за деньги работаете?

— Конечно. Все работают за деньги.

— А просто так помочь человеку вы не можете?

— Просто так просят помощи у полиции. Работа полиции как раз из бюджета оплачивается.

— Я не могу в полицию обратиться. Я знаю, меня вот-вот должен убить полицейский.

Крутое предположение! Но паники в голосе нет.

— Интересное дело. Тогда вам следует обратиться в прокуратуру.

— Я никуда не могу обратиться. Я не могу квартиру покинуть. Я инвалид и сижу в инвалидной коляске. Мне даже до ближайшего магазина добраться — проблема. За продуктами мне ходит женщина из соцопеки или соседка.

— Извините, — мне стало стыдно, что я упорно хотел заставить инвалида добраться до агентства и оплатить работу, которую мне предлагали выполнить. Я только сейчас понял, что меня просят, по большому счету, даже не о работе, а о защите, хотя и не слишком откровенно. И я вспомнил, что я хотя и уволен в отставку по инвалидности, но все же уволен с правом ношения мундира и наград. И награды эти я получил за то, что людей защищал. А сейчас отказываю в помощи малоподвижному инвалиду. Вообще иногда я прихожу к выводу, что из-за моего дурного характера люди не могут понять, как я их всех люблю. Но переформатироваться у меня, боюсь, уже не получится. — Извините меня, — еще раз сказал я.

Самые простые слова часто доходят до людей лучше, чем пространные объяснения.

— Это вы меня извините. Я сразу не сказала, словно вы все обязаны знать.

— Так что с вами случилось? Кстати, вас зовут…

— Лида Мальцева. Со мной пока еще ничего не случилось. Но случиться может. Дело в том, что я днями просиживаю в своей коляске на балконе. У меня балкон большой. Правда, он на три квартиры один, но большой. Соседи сделали мне специальный заезд. И я выезжаю на балкон. Просто дышу воздухом. Читаю там. Три дня назад я, как всегда, сидела на балконе. И увидела по другую сторону двора, двор у нас небольшой, дома плотно стоят, вот я и увидела, как в квартире напротив полицейский свою жену убивает. Вы слышали, наверное, про это дело…

Признаться, я даже в тех случаях, когда работаю в сотрудничестве с капитаном Саней, не интересуюсь другими делами, которые она ведет. А она, как всякий сотрудник уголовного розыска, одновременно расследует от трех до пяти дел.

— Нет, не слышал.

— Даже по телевизору показывали, и в Интернете про это было…

— Телевизор я вообще не смотрю принципиально, даже не держу его дома. А в Интернет в последние дни выходил только по необходимости. Я был сильно занят по работе.

— Извините, это для нас, инвалидов, телевизор — окно в большой мир. Нам другого не дано. Простым людям это, наверное, и не нужно.

Я не стал сознаваться, что я тоже инвалид, хотя и достаточно подвижный. Даже более подвижный, чем большинство людей не инвалидов. Хотя и нахожусь в настоящее время не в самой лучшей форме. У меня сломаны три ребра и основательно повреждена голова. Ребра ломали пули, застрявшие в бронежилете скрытого ношения, а голова пострадала от удара кастетом. Но я не стал брать больничный лист, хотя вполне мог бы себе это позволить. Врач в гарнизонном госпитале безоговорочно сказал, что у меня есть небольшое сотрясение мозга и мне нужен покой. Я оставил пожелание покоя на совести врача. Пусть ему покой снится. У меня на это времени даже во сне не отведено. И в более тяжелых условиях с легким сотрясением мозга я не думал об отдыхе. Подумаешь, головная боль… Поболит и перестанет. Тем более сотрясение легкое.

Особого дискомфорта я не испытывал. Иногда слегка подташнивало, иногда несильно голова кружилась, и постоянно катались в области виска бильярдные шары. Катались и бились друг о друга с треском. Я легко научился не обращать на это внимания. Больше беспокойства мне доставляли ребра. Да и то не целый день, а только на утренних занятиях, как я их называл, по ОФП. То есть по общефизической подготовке. Глубоко дышать и резко двигаться из-за боли в ребрах было сложно. И я даже пошел на то, чтобы сократить время каждой утренней пробежки вдвое, и боксерский мешок избивал с меньшей интенсивностью, при этом вообще не нанося акцентированных ударов. Просто оттачивал траекторию движений всего тела, от пальцев ноги до бьющей поверхности кулака. Тоже, естественно, с болью, но без резких движений это было терпимо. Ну, и обезболивающие таблетки принимал. Это, кстати, единственный вид таблеток, которые меня можно заставить принимать. Кроме того, я хорошо знал, что боль со временем становится привычной и на нее внимания не обращаешь. А потом, когда ее не будет, состояние будет казаться даже странным. Как это так — без боли жить?

— Я вас понимаю, хотя думаю, что телевизионный мир заметно разнится с миром реальным. Особенно новостной и киношный телевизионные миры. Но давайте вернемся к событиям, о которых вы рассказывали. Вы кому-то сообщили, что стали свидетелем убийства?

— Нет. Я испугалась и спряталась. Просто кресло-коляску развернула спиной ко двору. Если бы тот полицейский в окно посмотрел, он увидел бы только мой затылок и не подумал, что я стала свидетелем. А сегодня утром я увидела, как он мой балкон и меня в бинокль рассматривает. За шторой встал и выглядывает. У меня ноги не ходят, но зрение хорошее. Я его хорошо видела. Теперь боюсь, он меня убьет, как жену, топором… Он ее топором зарубил…

— Время не запомнили, когда он из окна в бинокль смотрел?

— Я специально на часы посмотрела. Было десять двадцать семь.

— Полностью уверены, что это был именно он? Он же за шторкой прятался…

— Потом он вышел. Уже без бинокля. И в мою сторону уже не смотрел. Я узнала его…

— Хорошо. А от меня вы что хотите?

Мой вопрос был естественным. Она, похоже, не понимала, что я не имею возможности у нее поселиться.

— Защиты… Я надеюсь, что вы сможете меня защитить. Или того полицейского арестовать…

— Говорите свой адрес, я приеду к вам, поговорим и решим, что можно предпринять. Вы не пугайтесь, у нас законом предусмотрены меры по защите свидетелей. Вас всегда можно будет спрятать до суда, пока убийцу не отправят «по этапу». Говорите адрес…

Она назвала адрес, я запомнил. Это было почти в центре города, в старом районе, построенном еще до революции. Когда-то это и был настоящий центр. Добраться туда даже без машины было несложно.

— Так вы приедете? Мне ждать?

— Буду у вас минут через сорок. Раньше, думаю, никак не успею.

— Только мне нечем оплатить вашу работу. Вы это понимаете?

— Если бы счастье было в деньгах, я всю жизнь был бы несчастным человеком. И потому я привык… Не люблю и не хочу быть несчастным…

В данном случае я уже пожалел, что не пожелал «болеть» и восстанавливаться, лежа на диване. Вообще-то я люблю лежать на диване так, словно собираюсь завтра продать его. Так лучше отдыхается. Наверно, при хорошем отдыхе и восстановление пойдет быстрее. И при наличии больничного листа никто не спросил бы меня, чем я занимаюсь. Тогда бы я мог без проблем приступить к разборкам по этому делу и сумел бы, возможно, принять меры по защите женщины-инвалида. И никто не укорил бы меня за бесплатную работу. Я хорошо помню, что меня предупреждали еще при устройстве в систему частного сыска, что любые расследования, стороной идущие мимо бухгалтерии агентства, не приветствуются, хотя порой случаются по личным или дружескими обстоятельствам. И сейчас, хмурясь так, как никогда обычно не хмурюсь, я пошел к секретарше генерального директора.

— Шеф меня не спрашивал?

— Нет. Он сейчас, кажется, свободен. Можете зайти.

— Нет. Я сейчас поеду на иглоукалывание, надо сломанные ребра восстанавливать. А то дышать трудно. Если спросит, скажи ему, где я.

— Хорошо, Тимофей Сергеевич.

— Если спрашивать не будет, можешь не говорить.

— Что так?

— Боюсь, мне каждый день придется на сеансы ездить. Чем позже Петр Васильевич об этом узнает, тем лучше. Больных сотрудников нигде не любят.

— Да, выглядите вы усталым. Давление измерить? У меня тонометр есть.

— Мне в госпитале измеряли.

— И что?

— Сто шестьдесят на сто было.

— И что сказали?

— В госпиталь уложить пытались.

— А вы?

— А я, как всегда, не сдался.

— А что посоветовали? Лекарства какие-то…

— Предложили срочно отказаться от коньяка.

— А вы?

— Я пообещал перейти на водку. Короче говоря, Петр Васильевич будет спрашивать, скажи, как просил…

Она согласно кивнула. А я сначала вернулся к себе в кабинет, включил принесенный с собой ноутбук, подключился к местной сети Wi-Fi, чтобы не тратить деньги с USB-модема, и, прежде чем позвонить капитану Сане, вошел в сеть городского управления внутренних дел с ее паролем и в разделе «Расследования» быстро нашел нужные материалы.

Суть дела сводилась к тому, что у себя дома была зарублена топором беременная жена старшего лейтенанта полиции Виктора Юровских. Сам старший лейтенант в момент убийства, по его утверждению, находился у своей матери, где временно проживает, чтобы ухаживать за больной бабушкой. Там же проживает дочь старшего лейтенанта от первого брака. И девочка, и мать подтвердили, что Виктор Юровских в тот день никуда от матери не выходил. Это посчитали твердым алиби, и подозрение на старшего лейтенанта не пало.

В квартире, по утверждению Юровских, ничего не пропало. И не было никакой зацепки, чтобы найти след преступника. Вел следствие капитан Колбасников, с которым я только здоровался, но не был даже в приятельских отношениях. Капитан Колбасников сидел через два кабинета от капитана Сани на том же этаже, обладал большим носом и страдал от хронического гайморита, как он красиво называл свой непроходящий насморк, постоянно заставляющий его хрюкать, как стадо диких кабанов.

Мне он не нравился чисто внешне. Я всегда не любил человекообразных кабанов и потому никогда не делал попыток с ними подружиться.

Бывает так, ничего плохого человек тебе не сделал, но чисто внешне он тебе несимпатичен, и ты интуитивно его сторонишься.

Кроме того, Колбасников страдал жуткой потливостью ног, вследствие чего долговременное нахождение с ним в одном помещении оказывалось затруднительным. При этом Колбасников, видимо, своими толстыми пальцами справлялся с компьютерным набором лучше, чем капитан Саня своими тонкими и музыкальными пальцами, и потому все материалы дела были в цифровом варианте представлены на сайте. Но материалов было настолько мало, что выудить из них что-то интересное просто не представлялось возможным.

После этого я нашел на сайте подробную карту-план города. Нашел не просто нужный дом, а весь двор, и увеличил его так, что план перестал помещаться на мониторе моего большого ноутбука. Пришлось двигать план двора по экрану. Тем не менее я определил, с какого места Лидия Мальцева могла наблюдать убийство.

Честно говоря, меня сразу смутило расстояние. Я считаю, что у меня зрение стодвадцатипроцентное. Однако с такого большого расстояния определить лицо человека, узнать его черты было бы достаточно трудно даже мне. Но я знал, что план города грешит неточностями и двор в действительности может оказаться гораздо меньшим, чем значится на плане. Я не стал заморачиваться раньше времени.

Посмотрел я еще и раздел регистрации граждан города. Нашел Лидию Владимировну Мальцеву. На ее страничке была только фотография, какая вклеивается в паспорт. А как такие фотографии делаются, я знаю. Фотограф заставляет человека сотворить страшную физиономию и в этот момент фотографирует. В итоге обладатель паспорта часто сам себя не может узнать. Тем не менее с фотографии на меня смотрела достаточно симпатичная девушка двадцати одного года от роду. В данных МВД ничего не говорилось о том, что она инвалидка, прикованная к креслу-каталке, но такого упоминания и не должно было быть. О самой Лидии Владимировне никаких данных на сайте не было. Но, чтобы в этом убедиться, мне пришлось перейти еще в один раздел сайта — «Досье». Но и там ничего не нашел.

Я набрал номер капитана Сани.

— Привет! Как дела?

— Такие времена настали, что хочется из чувства самосохранения умереть. Устала неимоверно. Это легче, чем работать.

— Утром опять тренировку пропустила… — укорил я.

— Подумала, ты не в состоянии заниматься. Тебе же ребра дышать не дают. Пожалела и, чтобы передо мной не старался, не пошла. Хотя сознаюсь, накопившееся дурное настроение на боксерском манекене сорвала. Что называется, пар выпустила.

Боксерский манекен подарил ей я, при этом сам обходился простым мешком. На манекене проще отрабатывать отдельные точные удары. У меня они и без того отработаны, так что мне мешка вполне хватало.

— Я спокойно потренировался. Без напряга. У меня к тебе вопрос. Слышала что-нибудь про убийство жены вашего старшего лейтенанта?

— Леха Колбасников дело ведет. Надо у него спрашивать. Я только краем уха на оперативке у Котова что-то слышала. Помнится, там все без просвета. А что тебя заинтересовало?

Пришлось коротко, почти по-армейски, рассказать ей о звонке Лиды Мальцевой.

— Чтобы Витя Юровских зарубил топором жену — не поверю, — категорично сказала Саня.

— Юровских из какого отдела? — поинтересовался я.

— Из оперативно-разыскного. Я его хорошо знаю. Такой «белый и пушистый», безвредный мальчишка с тихим невнятным голосом. Немного стеснительный, воспитанный, ко всем строго по имени-отчеству обращается, на мента совсем не похож. Даже если что-то и было… Это как надо человека довести, чтобы такой парнишка за топор схватился. Я не знаю его жену, но коллеги говорят, что была внешне хорошая семья. Первая жена у Юровских умерла при родах. Осталась девочка. Вторая жена во всем старалась ей мать заменить. Короче говоря, не верю, как Станиславский говорил… И никто у нас в управлении не верит.

Но, насколько я слышала, у Юровских стопроцентное алиби. Я понимаю, что его видели мать и дочь. Родственные отношения, и все такое… Это алиби было бы слабым. Но старший лейтенант вызывал матери «Скорую помощь», его видели и разговаривали с ним врачи. Разговаривали с ним долго, объясняли что-то про лечение. Правда, это было по времени чуть раньше убийства, и можно было бы успеть доехать, но Юровских не мог же сразу после врачей бросить больную мать и уйти убивать жену. Это не логично. Не в его характере. И, главное, мотива преступления нет. Думаю, твоя свидетельница что-то путает. Поговори с ней, потом с Колбасниковым встретишься. И не смотри, что Леха с виду простоват и даже, как сначала кажется, туповат. Он всегда себе на уме. Хитрый и логичный следователь. Я сначала тоже его не понимала, потом, со временем, вникла.

— Ну, вот видишь, а говоришь, что ничего об этом деле не знаешь. А сообщила мне то, чего нет в материалах на вашем служебном сайте.

— А как ты на наш сайт попадаешь? — капитан Саня стала спрашивать строго.

Раньше я попадал на сайт с ее старым паролем, но потом она пароль сменила и мне об этом ничего не сказала. Но я отследил ее, когда она сама на сайт выходила, уже с новым паролем, определил и запомнил, и уже сам не сказал ей об этом, чтобы она не сменила пароль еще раз.

— Ты думаешь, ты одна там работаешь? — без конкретики отговорился я, как от мухи отмахнулся. — Не забывай, что я пусть и отставной, но разведчик. И имею не только собственные слабые навыки хакера, но и могу профессиональных хакеров к своей работе привлекать. А вообще-то могу тебе, для повышения компьютерной грамотности, посоветовать программу «AAPRP». Самая простая и надежная штука для подбора паролей. Я всегда ею пользуюсь. Ладно… Это все пустые разговоры. Вечером, короче говоря, на тренировку приходи…

Последнюю фразу я сказал строго и с ворчанием, чтобы ее следовательский пыл охладить. А мне пора было уже ехать к Лиде Мальцевой, как я и обещал. Минутная стрелка торопила…

Городской общественный транспорт не располагает к повышенной сосредоточенности. Конечно, когда пассажиров мало, можно где-нибудь присесть и углубиться в свои мысли. Но мне, человеку, который начал настойчиво отвыкать от городского общественного транспорта, к которому никогда и не привыкал, даже наполовину пустой трамвай, троллейбус или автобус казались переполненными.

В принципе, я и в военном городке никогда общественным транспортом не пользовался.

Городок ДОС[1] у нас находился сразу за забором расположения бригады. Домой можно было ходить даже не через КПП, а через забор, но это был бы плохой пример для солдат, и потому офицеры пользовались официальным проходом.

Автобус из городка и в городок, кстати, ходил только в райцентр и из райцентра, и им кто-то по необходимости пользовался даже внутри ДОС. Чуть чаще пользовались в дальних поездках в райцентр. Хотя это тоже бывало редко. Кто не имел своего транспорта, обычно договаривался с тем, кто имеет, и присоединялся за компанию ко вторым, когда те ехали. Можно было на рейсовом автобусе и почти до дома от КПП добраться. Только я не знаю, кто у нас ленился пройти лишние пятьсот метров.

Старая машина же приучила меня самостоятельно до райцентра добираться. Таким образом, привычки к пользованию общественным транспортом у меня не выработалось. А новую машину я приобрел почти сразу, как в областной центр перебрался. Это меня полностью от общественного транспорта отлучило. А теперь вот пришлось привыкать. Но, как бывший военный разведчик, я был человеком приспосабливаемым и не испытывал больших неудобств. Тем более погода в последние дни лета испортилась, и в транспорте было нежарко…

До нужной остановки, согласно моим часам, я добрался за двадцать шесть минут. Если учесть, что из своего офиса я выбрался через пять минут после завершения разговора с Лидией Мальцевой, то у меня в запасе было еще девять минут. Вообще-то я предпочитаю всегда быть пунктуальным и если договорился о конкретном времени, то не прихожу ни раньше, ни позже, хотя и не ориентируюсь, понятно, на секундную стрелку.

Дома в этом старом районе не превышали четырех этажей, но имели высокие потолки и потому внешне были выше современных стандартных пятиэтажек. Я не сразу прошел в нужный мне двор, а, убивая время, прогулялся по улице, присматриваясь к району, который плохо знал. И только когда время вышло, решительно зашел во двор.

С улицы дома выглядели прилично и почти престижно. Создавалось впечатление, что в этих домах хорошие квартиры. Со двора же дома были обшарпаны и несли на себе следы времени, которое никогда не щадит даже признанных красавиц. Большие балконы, про которые мне по телефону сообщила Лидия, были только на втором и третьем этажах дома справа. Первый и четвертый этажи были совсем без балконов.

На балконе я никого не увидел. Никто не сидел там в инвалидной коляске, дожидаясь меня. Наверное, молодой женщине было проще ждать в квартире, чтобы быстрее доехать до входной двери.

Я нашел нужный подъезд, вошел. Зная, что здесь живет на втором этаже женщина-инвалид, я ожидал увидеть пандусы для спуска коляски по лестнице. Сейчас иногда даже в новых домах ставят такие приспособления, чтобы можно было без проблем скатить и закатить вверх даже детскую коляску. Но здесь я ничего не увидел. Это автоматически означало, что Лидию Мальцеву местные власти обрекли на жизнь внутри квартиры-камеры, практически без внешнего мира. Спуститься по ступенькам, придерживаясь за перила, она, возможно, еще и могла бы, если бы сил хватило. Но вот чтобы подняться на второй этаж, держась за те же самые перила, нужно было иметь руки атлета, способного делать со своим телом сложные физические упражнения. А, судя по фотографии на сайте городского управления МВД, Лидия была женщиной хрупкой.

Я поднялся на второй этаж, остановился перед дверью. Старательно вытер обувь о влажную тряпку, постеленную, видимо, совсем недавно, скорее всего, кем-то из соседей, жалеющих Мальцеву и ухаживающих за ней по мере сил. Нажал кнопку звонка. Ждал я долго, но не услышал за дверью никакой реакции на звонок. Понимая, что инвалидка не может передвигаться так же быстро, как здоровый человек, я выдержал длинную паузу, прежде чем позвонить во второй раз.

Теперь уже настойчивее. И опять никакой реакции. Пожав плечами, я уже решил уйти, когда что-то задержало мое внимание. Может быть, чересчур большая щель между самой дверью и уплотнителем из войлока, прибитого тонкой полоской по периметру косяка. В принципе, это могло быть следствием чьей-то неаккуратности, а могло быть…

Дверь открылась легко и без звука. Я вошел, в два шага преодолел тесную прихожую. Дверь в комнату была открыта, как и балконная дверь. Перед балконной дверью, спинкой ко мне, стояла инвалидная коляска. Я шагнул вперед, уже понимая, что мне предстоит увидеть. Понять было нетрудно. Справа от коляски вплотную к стене располагался диван с неубранной постелью. На одеяле текстом вниз лежала раскрытая книжка. Там же стоял телефонный аппарат с длинным проводом, лежала гитара с порванной, собравшейся в неровные кольца струной. А рядом валялся окровавленный топор с прилипшими к нему темными длинными волосами…

Я подошел ближе. Не слишком торопливо, хотя видом крови испугать меня было сложно. И видом расколотой топором головы тоже. Обошел кресло и увидел ту, что звалась раньше Лидией Мальцевой. Она, похоже, оборачивалась как раз в тот момент, когда ей нанесли удар. Но обернуться ей было сложно, она только приподняла голову, и лезвие топора ударило ее не в темя, а частично в лоб, частично в верхнюю переднюю часть головы. Один-единственный удар был смертельным. С такими ранами умирают в течение секунды. Должно быть, топор не отличался остротой и череп не прорезал, а именно прорубил, как прорубил бы его, скажем, колун. Но лезвие вошло в мозг.

Лидия Владимировна перед ударом инстинктивно сжалась, насколько смогла это сделать, попыталась пригнуться, уже сидя в кресле, и была убита в этой позе. Вот потому от входа голову ее за спинкой инвалидного кресла видно не было. Глаза убитой оставались широко распахнутыми. Должно быть, при жизни у нее были большие глаза, они не пожелали закрыться и после смерти. Кровь из раны стекла не по глазам, а по носу на подбородок и грудь, пропитала халат. Хорошо различались сильно расширенные испуганные зрачки.

Мне было больно рассматривать Лидию Владимировну. Наверное, она ждала меня, надеялась, что я ее спасу, хотя я не предполагал, откуда у нее могла появиться такая уверенность. Меня в городе знают немногие. Разве что несколько удачно проведенных расследований могли дать почву слухам. Так, наверное, и было. Кто-то ведь дал ей мой служебный телефон.

И вот я не смог оправдать ее ожидания. Опоздал. Это всегда бывает больно, когда на тебя надеются, а ты опаздываешь. Будь у меня машина под рукой, я, возможно, и успел бы. Не потеряй я время на поиски данных о ней на полицейском сайте, я тоже, возможно, мог бы успеть. В конце концов, если бы я воспользовался такси, я мог бы успеть спасти ее. Но сослагательное наклонение в данном случае было недопустимо. Это я хорошо знал.

Я потрогал пальцем кровь у нее на лбу. И понял: нет, я не успел бы, даже если бы летел на вертолете. Когда она звонила, убийца, возможно, уже открывал дверь ее квартиры. Кровь успела застыть, хотя и была еще мягкой. Впрочем, головная кровь всегда густая. А густая кровь застывает быстрее. Тем не менее я отдавал себе отчет в том, что эксперт из меня никакой и время убийства с относительной точностью в пределах двух часов, как всегда, определит только специалист.

Я вытащил трубку, чтобы передать сообщение дежурному по городу. В этот момент услышал, как со стуком распахнулась дверь в прихожую, и почти сразу же в комнату ворвались трое патрульных с автоматами, наставленными на меня. И тут же через раскрытую балконную дверь я услышал вой сирены полицейских машин, что въезжали во двор. При этом я сразу сообразил, что даже с включенными сиренами и проблесковыми «маячками» дежурной следственной бригаде требовалось никак не менее десяти минут, чтобы добраться от городского управления до места убийства. А я здесь находился чуть больше пяти минут. То есть кто-то позвонил в полицию с сообщением об убийстве примерно в то время, когда я выходил из автобуса. Меня попросту караулили…

— Руки на стену! Лицом к стене! Ноги шире плеч! — визгливо командовал мне сержант с автоматом.

— Сначала следует говорить «лицом к стене» и только потом «руки на стену», — поправил я его. — И не размахивай оружием, как неандерталец дубинкой. Я — частный сыщик.

Дверь полицейский наряд за собой не закрыл, и я слышал топот ног на лестнице. Поднималась дежурная следственная бригада.

— Поговори мне еще… — прошипел сержант. — Лицом к стене! Руки на стену! Ноги шире плеч!

Пластинку заело — так, кажется, говорили раньше, когда пользовались виниловыми пластинками. Или сержант других слов не знал. А скорее всего, он просто меня боялся. Принял за убийцу и боялся, что я и его, несмотря на три наставленных на меня автомата, убью.

Я ждал, когда появится оперативная бригада, и не торопился вставать лицом к стене, чем сержанта сильно смущал. Он не знал, как себя вести в этом случае. Но оперативная бригада появилась вовремя. Возглавляли ее, судя по всему, одновременно и дежурный следователь уголовного розыска, и капитан Колбасников. Вернее, Колбасникова прилепили, видимо, потому, что он ведет дело об убийстве в том же доме. Так обычно делается, поскольку велика вероятность свести дела в одно общее производство.

Колбасников вместе с дежурным следователем, имени которого я даже не знал, подошли ко мне и пожали руку, здороваясь.

— Ты, Тим Сергеевич, вызвал? — спросил Колбасников.

— Не успел. Только трубку вытащил, чтобы позвонить, как эти вот трое врываются и хотят меня лицом к стене поставить…

Я не жаловался, я насмехался.

— А ты? — спросил дежурный следователь. — Не побил их, что ли? И автоматы не отобрал?

Он нарочито внимательно осмотрел полицейский наряд снизу вверх и обратно.

— Не успел. Вы помешали. Сирены услышал…

— Спасли мы, выходит, парней, — пошутил следователь.

— Да мы сами… Того… — Сержант приподнял автомат, показывая, что он умеет автоматом плашмя по голове бить.

— Вот именно, — заметил я. — Того… Автоматы у всех троих на предохранителе.

— Долго, что ли, снять.

Моя насмешка сержанта, видимо, задела.

Он резким движением перевел предохранитель мимо положения одиночной стрельбы сразу в положение стрельбы автоматической. Но забыл возвратить его на исходное место.

— А если бы на моем месте оказался настоящий убийца? Ему терять уже нечего. И топор под рукой. Три удара можно за секунду нанести. А вы все трое так встали, что вас и без топора достать можно.

— Попробуйте-ка, достаньте… — тонко хихикнул сержант, уважительно переходя на «вы». Сообразил, должно быть, что имеет дело с офицером. Но считает, похоже, что с офицером полиции. С частными сыщиками сержанты ведут себя обычно вольнее. — Нас тоже кое-чему учили…

— Только не научили, — просто констатировал я, отворачиваясь. — Или вам не объясняли, что один должен подойти к задержанному, а двое должны задержанного на прицеле держать? Чтобы не шевельнулся. Предохранители при этом обязательно должны быть в боевом положении. Хотя и это тоже не выход. По крайней мере, против опытного человека. Можно того, кто подойдет, захватить и вместо щита использовать.

— Я же говорю, попробуйте…

— Если он пробовать начнет, придется тебя, сержант, в госпиталь доставлять. — Капитан Колбасников сам ни разу, если мне память не изменяет, не наблюдал в действии рукопашный бой в исполнении капитана частного сыска. Но, как я понял, стараниями капитана Сани и других ментов по городскому управлению слухи разошлись. А слухи не бывают непреувеличенными. Иначе они из слухов превратятся в доклады и рапорты.

— Мы не из пугливых, товарищ капитан, — отозвался сержант.

Я стоял, отвернувшись от него, и, протянув руку, ухватил сержанта за ключицу, нажал на нервный узел, ключицей прикрываемый, и тем самым заставил его встать на колени. А потом просто показал удар своим протезным коленом из высоколегированной нержавеющей стали прямо в челюсть. Показ получился по касательной. Должно быть, сержант головой хотел мотнуть головой от боли в ключице. В результате он за челюсть схватился и посмотрел на меня с удивлением.

— Вы что, всегда в металлических наколенниках ходите?

— Теперь — всегда. Только не в наколенниках, а с протезной коленной чашечкой, — спокойно объяснил я. — Моя родная оказалась полностью раздробленной при ударе о ствол дерева. Раньше родной бил, теперь металлической. А мог бы и не бить, а просто отбросить тебя на напарника с автоматом. И пока бы вы друг друга поднимали, я свалил бы третьего. И отобрал автомат. Исключительно для личных нужд.

— Для каких таких личных?

— Я люблю бриться, когда у меня автомат под рукой лежит. Очень это удобно. Вдруг сильно порежусь? Всегда можно застрелиться, чтобы не страдать.

Третий мент из наряда был самодовольным «центнером» ростом около ста девяноста. Он только улыбался, понимая, что я при всем желании и старании, неделю не посещая туалет, могу с трудом потянуть только на три четверти от его веса. И потому не мог поверить, что я сумею его свалить. И даже наивно с высоты своего роста спросил:

— И как это выглядело бы? Люблю, когда меня свалить пытаются…

Он был молод. Наверное, только-только вернулся из армии и сразу пошел служить в полицию. И мало еще в жизни повидал. И его, конечно, стоило поучить. Не проучить, а только поучить, чтобы имел понятие, что человек, значительно уступающий ему в параметрах, тоже может против него кое-что предпринять. Я осмотрелся. Эксперты еще только раскрывали свои чемоданчики и готовились к работе, значит, время у меня было.

— Ты, сынок, считаешь себя физически сильным парнем, — сказал я утверждающе. — Но по природной глупости не жалеешь жильцов первого этажа, у которых люстра может упасть.

— Не просто считаю. Я и есть сильный.

Самодовольства в нем было больше, чем ума, понял я. Наверное, и больше, чем силы.

— Может быть, думаешь, что и драться умеешь?

Я подошел ближе.

— Не думаю. Просто умею.

— Но не знаешь, что в рукопашной схватке побеждает не тот, кто сильнее, выше и тяжелее, а тот, кто умеет управлять противником.

— А я, если драться начинаю, становлюсь неуправляемым, — самодовольно усмехнулся «центнер» и посмотрел на коллег. Те согласно хохотнули. Они, кажется, тоже сильно сомневались в возможности такого внешне не гиганта, как я, свалить крупного парня. И заранее радовались развлечению.

— Тогда ударь меня, — вежливо попросил я.

— Как?

— Просто. В лицо.

— С удовольствием, — это было произнесено смачно и нагло.

Капитан Колбасников подошел ближе, предупредил, думая, что я забыл:

— Тим Сергеевич, у тебя же, я слышал, куча ребер сломана.

— Это мне не помешает. Бей…

«Центнер» передал свой автомат напарнику и тут же попытался нанести резкий удар всем весом своего тела. Тот, кто такой удар пропустит, повторения не попросит. Его попросту не понадобится. Даже я не ожидал от этой туши подобной прыти. Но он бил всем телом, «проваливаясь» после удара и рассчитывая, что кулак его встретит сопротивление моей головы и это остановит падение его тела.

Я удар не отбивал, хотя мог бы просто направить его мимо своей головы легким касанием кисти. Я пошел дальше. Движением кисти направив удар мимо головы и развернув свой корпус параллельно направлению удара, позволил «центнеру» «провалиться» как можно глубже. И не убрал свою руку, а, напротив, захватил его за рукав рядом с кистью и повел руку вниз, одновременно отбивающей рукой осуществляя сильное давление на локоть. Чтобы рука не сломалась, «центнер», уже начав подвывать от боли в суставах, вынужден был согнуться, перевернуться и всей своей широкой спиной плюхнуться на пол.

По большому счету, это был прием по системе айкидо, доработанный до боевого уровня в системе Кадочникова, которая в значительной степени используется при подготовке в спецназе ГРУ. Правда, с той разницей, что в спецназе, где изучают аспекты «рукопашки», еще отработано и добивание противника. И я показал удар каблуком в челюсть лежащему на спине противнику, самой челюсти не коснувшись. А потом наметил удар каблуком в печень. Вообще-то я мог сразу слегка дернуть вверх его руку, и тогда он сам упал бы всем своим весом себе на печень. И сам бы себя этим надолго отключил. И даже под угрозой убийства не смог бы подняться. Но при этом обязательно пострадала бы его вывернутая рука. А мне сейчас было ни к чему ослаблять полицейский патруль небоевыми потерями.

— Вот это и есть не сопротивление, не схватка, а управление противником. Я управлял, сынок, твоим телом вместо тебя и заставил тебя кувыркнуться. И не моя вина, что тебя не научили правильно падать. Подыши глубоко, переведи дыхание.

«Центнер» встал на четвереньки и тяжело задышал.

Как раз в этот момент трижды подряд блеснула вспышка фотокамеры. Эксперт снимал тело убитой Лидии Мальцевой. Капитан Колбасников первым сообразил, что мы не тем занимаемся.

— Сержант, свободен! Уведи своих людей и не мешай следствию.

Работа началась. Патологоанатом Владимир Владимирович осматривал труп, запуская пальцы в тонких резиновых перчатках в рану на лбу.

— Когда совершено убийство? — спросил следователь, имени которого я не знал.

— Пока могу сказать только предположительно. Но не менее полутора-двух часов назад.

— Она мне позвонила и пригласила к себе, — я посмотрел на часы, — пятьдесят минут назад. Даже сорок восемь минут, если быть точным…

— Капитан частного сыска опять желает спорить с судмедэкспертизой, — сначала простонал, а потом недовольно цыкнул патологоанатом, с которым мы часто не сходились во мнении в прошлом расследовании. — Здесь я скажу конкретно. Не знаю уж, кто вам звонил, Тимофей Сергеевич, но она могла вам позвонить только с того света…

Когда я вышел из подъезда, то удивился, что полицейский «уазик» еще не уехал, патрульные стоят около «Газели» дежурной оперативной бригады, беседуя с водителем. Здесь же был и второй водитель, с «Газели» судебно-медицинской экспертизы. Но патрульные, заметив меня, сразу шагнули навстречу. Только их водитель остался рядом с «Газелью».

— Извините, мы сразу не поняли, кто вы… — сказал сержант и почесал раструбом своего «тупорылого»[2] автомата нос.

— А кто я?

— Капитан частного сыска? — с надеждой в голосе поинтересовался «центнер».

— Да, иногда меня так зовут. Только не надо стрелять себе в нос. У тебя автомат с предохранителя снят. Как ты нам показывал, когда убеждал меня, что тебе недолго его снять, так и оставил.

— Ничего, перезаряжу… — успокоил меня сержант. Вопрос оторванного возможной очередью носа его, кажется, мало волновал.

— Дело хозяйское, — усмехнулся я. — Ко мне вопросы есть?

— Есть. Не знаю только, с какой стороны к вам «подкатить». Короче говоря, дело такое… Не могли бы вы с нашими сотрудниками занятия провести? В райотделе. В патрульно-постовой службе. Хотя бы на пару недель семинар по рукопашному бою. Если начальство денег не даст, мы сами собрали бы и оплатили. У нас ведь работа такая… Мы всегда на острие. Происшествия часто случаются. Чаще, чем у ОМОНа. Но нас не тренируют, как их…

— К сожалению, при моей занятости это невозможно. Я бы вам предложил обратиться в разведуправление штаба округа. Там, возможно, смогут выделить вам инструктора. Хотя лично я вижу мало пользы от двухнедельных и даже месячных семинаров. Занятия должны быть постоянными. В противном случае вы можете получить только отдельные навыки, но не систему. А рукопашный бой — это сложная система. Даже солдаты занимаются в течение года по несколько часов в день и тоже приобретают, как я считаю, только базовые навыки, которые не могут сравниться с офицерскими возможностями.

Патрульные меня поняли и не настаивали. Только «центнер» поинтересовался:

— А какими путями можно до разведуправления добраться? И с кем там разговаривать?

Я назвал телефонный номер полковника Быковского, начальника диверсионного управления, которому спецназ и подчиняется.

— Полковник Быковский Василий Игоревич… — повторил я.

Сержант записал в своем блокноте фамилию-имя-отчество, звание и служебный номер телефона.

— А он нас не пошлет? — поинтересовался патрульный.

— Не могу дать гарантий. Попытайтесь… По крайней мере, сразу расстреливать не будет. Можете на меня сослаться…

Рабочий день уже заканчивался. Но я все же вернулся в свой кабинет в детективно-правовом агентстве. Не потому, что очень уважал местную дисциплину, хотя считал себя человеком по-армейски дисциплинированным, а просто потому, что желал забрать свой ноутбук, с помощью которого иногда вечером «брожу» по Интернету.

На месте убийства Лидии Мальцевой мне делать было просто нечего. Меня, естественно, предварительно допросили, выяснили, как я оказался в ее квартире. Составили протокол. Удивление следователей вызывала причина вызова частного сыщика. Новое обвинение против старшего лейтенанта Юровских?

Следователи в эту версию убийства не верили. Они Юровских хорошо знали, что и неудивительно. Оперативно-разыскной отдел входил в состав криминальной полиции, то есть туда же, куда и уголовный розыск. И опера всегда работали вместе со следователями. Даже сейчас в оперативной бригаде по вызову приехали два следователя, эксперты и целых три опера из оперативно-разыскного отдела. Но они в наш разговор не лезли, занимаясь своим делом.

То, что я для себя выяснил на месте преступления, капитану Колбасникову я рассказывать пока не стал. Придержал для себя, пока наблюдения так или иначе не прояснятся.

Я вышел на балкон и с него посмотрел на противоположный дом. И убедился, что с этого балкона даже при моем прекрасном зрении невозможно рассмотреть лица людей в окнах. Значит, если Василий Васильевич ошибается и мне звонила все же Мальцева, то она меня просто обманывала. Увидеть и узнать человека, который прятался за шторой с биноклем в руках, невозможно.

Если же Василий Васильевич прав в своей оценке времени убийства, то звонила мне не Мальцева. Но тогда кто? И для чего этот кто-то мне звонил?

Здесь было два варианта. Согласно первому, кто-то хотел сгустить тень подозрения, что падала на старшего лейтенанта Юровских. И, возможно, выдвинуть против него еще одно обвинение — в убийстве свидетеля первого преступления. В это оба следователя категорически не поверили.

Второй вариант был маловероятен, тем не менее сбрасывать его со счетов тоже было нельзя. Кто-то хотел, чтобы меня застали в квартире Мальцевой и обвинили в ее убийстве. Тогда становится объяснимым и вызов оперативной бригады. Рассчитали время, проследили, когда я буду рядом, и позвонили так, чтобы патруль застал меня здесь.

Мне захотелось этот звонок услышать самому. Хорошо, что в полиции все звонки на «02» в обязательном порядке записываются. И потому из агентства я поехал не домой, а в городское управление внутренних дел, где уговорил дежурного найти эту запись. Он не долго возился с компьютером, благо время было точно указано в журнале регистрации, и включил мне запись для прослушивания.

Звонила, вне всякого сомнения, совсем не та женщина, что говорила со мной от имени Мальцевой. Представилась соседкой. Она собралась в магазин и хотела спросить у Мальцевой, не нужно ли ей чего. Дверь своей квартиры Мальцева, оказывается, закрывает только на ночь. Соседка зашла и все увидела. При этом сильно испугалась за себя. Мальцева уже многократно говорила, что ее хотят убить. Но не говорила, кто и за что. В полицию соседка позвонила со своего домашнего телефона. Звонить с телефона Мальцевой побоялась. Страшно показалось находиться в квартире, где только что убили человека. Соседка была, видимо, очень разговорчивой, возбужденной по понятной причине, но все объясняла внятно, продуманно. У меня в голове промелькнула мысль, что люди обычно сообщают о страшном происшествии не так.

При мне капитан Колбасников к соседке еще не ходил. Но пойти должен был обязательно. Он получил все подробные данные о звонке с вызовом оперативной бригады. И потому мне пришлось еще подниматься в уголовный розыск, чтобы навестить Колбасникова.

На лестничной площадке, когда я подошел к дверям на этаж, навстречу мне попался старший лейтенант Юровских. Оперативно-разыскной отдел располагается на одном этаже с уголовным розыском, только в другом крыле. Видимо, старший лейтенант ходил к себе в кабинет, хотя официально он в связи с похоронами, которые должны были состояться сегодня, ушел, видимо, в краткосрочный отпуск.

Старший лейтенант поздоровался со мной, как с уважаемым знакомым. Я этому не удивился и ответил тем же. Весь отдел криминальной полиции меня знает. А я этот отдел знаю только в лицо. Мысленно я уже просчитал время. По идее после похорон Юровских успевал приехать в свой двор, совершить убийство, а потом отправиться в арендованное кафе на поминки. Но это, согласно моему временному графику, получалось только в том случае, если патологоанатом Василий Васильевич ошибается и мне звонила в самом деле Лидия Владимировна Мальцева. Если Василий Васильевич прав, то Юровских в момент убийства находился на кладбище. Обычно тело опускают в могилу в промежуток между половиной второго и двумя часами.

Задавать вопросы старшему лейтенанту я не стал. Во-первых, для этого существует капитан Колбасников и следователь следственного управления Следственного комитета, который ведет дело параллельно. Во-вторых, лестничная площадка — вообще плохое место для допроса: здесь постоянно кто-то мелькает. В-третьих, мне никто не поручал вести это расследование. В-четвертых, я просто по-человечески сочувствовал старшему лейтенанту Юровских, на которого сразу обрушилось столько бед. В дополнение его мать лежала в тяжелом состоянии и жила, как говорили, на одних лекарствах.

И внешне сам Виктор вызывал у меня симпатию. Он был человеком, которого даже подозревать не хотелось, поскольку он еще не приобрел характерного ментовского самодовольного взгляда и выглядел вполне приличным человеком, особенно в гражданской одежде, в которой сейчас и был. Мне парни с такими лицами всегда симпатичны. И потому, обменявшись несколькими короткими приветственными фразами, мы разошлись. Но вот мимо кабинета капитана Сани я пройти не смог. Постучал и вошел.

Радимова сидела за компьютером и училась печатать всеми пальцами по методичке, которую я ей принес из шифровального отделения разведуправления округа. Я верил, что при ее упрямстве и упорстве методичка может оказаться полезной и капитан Саня не будет тратить целые ночи на набор документов. Ночью спать полагается. Независимо от того, с кем — с котом Шлягером или с открытой форточкой.

— Как дела? — спросил я.

— Домой идти думаю. Ты ко мне?

— К Колбасникову.

— Тебя подождать?

— Не надо. Я неизвестно насколько еще задержусь.

— Тренировка не отменяется?

— Нет. Но на всякий случай позвони перед выходом… Вдруг задержусь…

Я аккуратно закрыл дверь и двинулся дальше по коридору. Кабинет Колбасникова располагался через два кабинета от апартаментов капитана Сани. От Колбасникова доносились звуки гитары и женский голос. Похоже на праздник. Я постучал, услышал приглашение и вошел.

Никакого праздника не было. Капитан сидел за компьютером. Стандартная клавиатура лежала отдельно на рабочем столе, а перед Колбасниковым располагалась клавиатура мультимедийная, со встроенными колонками и еще какими-то прибамбасами. Видимо, из дома принес или купил.

В дисковод компьютера был вставлен диск. Играла гитара, под которую женский голос пел о том, что пришла весна и люди, как каждую весну, ждут перемен. Судя по виду, Колбасников был настроен на лирический лад. Глядя в мои прозаически скучные глаза, он спросил:

— Скажи мне, капитан частного сыска, ты чего весной ждешь?

Мы с ним, вообще-то, на брудершафт не пили, но капитан старательно желал разговаривать со мной на «ты». Это не армейская, это ментовская привычка. Но мне приходилось под нее подстраиваться, поскольку я вынужден был постоянно сотрудничать именно с ментами.

— Весной?

— Весной. Каждую весну…

— Естественно, лета…

— А летом?

— Осени.

— Ну, а осенью?

— Не весны же… Зимы, естественно. А зимой снова весны. И так далее, по порядку. Заново не начинать? Поймешь? Если желаешь, могу написать и даже подписаться.

— Пойму. Меня в детстве сообразительным считали. Иногда и сейчас еще что-то соображаю. Ты по делу или как?

— Я не пью, потому «или как» не захожу ни к кому. Ты развлекаешься? Тогда слегка помешаю, если не возражаешь.

— Я на работе не развлекаюсь. Пытаюсь понять, что за человек была убитая.

— Каким образом?

— Она же пела. И даже диски записывала. Самодеятельно, правда, тем не менее. На свои слова пела песни. Вот слушаю… — Он протянул мне пластмассовую коробку из-под компакт-диска с выведенной, видимо, на фотопринтере этикеткой, с которой смотрела Лидия Мальцева.

— Это она поет? — спросил я, кивнув на компьютер.

— Она.

Это был совсем не тот голос, который мне звонил и приглашал спасти от топора убийцы. О чем я сразу же сообщил Колбасникову. Он не удивился.

— Да. Уже есть заключение судмедэкспертизы о времени смерти. За два часа до нашего прихода. Но сам звонок, мне сдается, должен нас насторожить. Что-то с ним не совсем понятно. Ты номер не записал?

— У меня в кабинете телефон без определителя. Запроси телефонную станцию. Когда речь идет об убийстве, суд, думаю, без уговоров даст санкцию на биллинг. Но я не за тем пришел. Ты к соседке ходил? Которая позвонила «02»?

Колбасников скривился.

— Ходил. Сумбурная женщина, слова мне сказать не давала, раз за разом одно и то же пересказывала. Но там еще один интересный момент присутствует. Одна женщина во дворе видела, как в подъезд заходил мужчина с пластиковым пакетом в руке. Женщине показалось, что в пакете было что-то тяжелое. Сейчас, зная, как убита Мальцева, она уже точно утверждает, что там был топор, но при этом признает, что сначала о топоре не подумала. Если интересно, посмотри протокол допроса этой тетки. Хотя я уже все сказал. Время она точно назвать не может, поскольку часы не носит, но твердо знает, что этот человек в том подъезде не живет, но раньше она его как будто где-то видела. Но вспомнить, где видела, не может.

— С твоего разрешения, я все материалы глазами пробегу?

— Пожалуйста. Мне не жалко. Главное, чтобы не ногами.

У капитана, как обычно, сильно потели ноги, и в кабинете из-за этого стоял неприятный запах. Сам он, наверное, уже давно принюхался и не обращал на это внимания, считая подобное несущественной мелочью. Непривычному же человеку такие «мелочи» были внапряг. Тем не менее я не собирался покидать его кабинет прежде, чем прочитаю документы. Я человек терпеливый и в состоянии определенное время терпеть эту газовую атаку.

Серо-коричневатая папка-скоросшиватель с еще не оформленным уголовным делом лежала на столе. В отличие от кабинета капитана Сани, мягкого кресла у Колбасникова не было, и мне пришлось воспользоваться стулом, отчего я расстроился, но не сильно. Материалы я решил посмотреть все. Благо их было немного. Протокол с места происшествия и два протокола допросов — соседки по лестничной площадке, которая вызвала полицию на место убийства, и женщины из соседнего подъезда, которая видела человека предположительно с топором в пакете.

Чего-то конкретного и интересного я не нашел ни в одном документе. Кроме того, я имел возможность посмотреть в Интернете материалы прямо на сайте, о чем капитану Колбасникову, как и капитану Сане, знать, в общем-то, и не следовало.

Материалы дела были подшиты, как обычно, в обратном порядке. То есть самый первый был внизу. Я к такому давно привык. Торопливо пробежав по строчкам глазами, я положил папку на прежнее место, хлопнул по картонной поверхности ладонью и встал:

— У меня пока вопросов нет. Что-то будет, я позвоню.

— Звони…

— Номер?

Он назвал. Я, как обычно, запомнил.

— К тебе вопрос есть, — обернулся ко мне Колбасников.

— Слушаю.

— Кто тебя на это дело нанял?

— Никто не нанимал. Сам, как в выгребную яму, провалился…

Он не уловил ассоциации между выгребной ямой и запахом его собственных ног и, кажется, остался доволен ответом. Даже не поморщился…

Теперь можно было и к капитану Сане зайти, чтобы вместе с ней домой отправиться, поскольку живем мы в соседних домах. Я попытался. Но ее кабинет оказался уже закрытым и опечатанным личной печатью. Не стала меня дожидаться. Но я сам ей не советовал ждать. Не знал, что так быстро с Колбасниковым расстанусь. Днем его ноги рядом с собой еще можно было переносить. Ближе к вечеру это делать труднее.

Добираться до дома мне можно было двумя путями. Один путь — с пересадкой, сначала на трамвае, потом на автобусе. Он более прямой. Но порой приходится долго ждать автобуса. Кроме того, маршрут автобуса полностью оправдывает поговорку, согласно которой дорожный знак «Неровная дорога» придумали специально, чтобы эту дорогу не ремонтировать.

Второй путь проще. Сел на троллейбус — и едешь до остановки около дома капитана Сани. А там уже пешком недалеко. Беда в том, что троллейбус делает большое кольцо вокруг всего города. Но троллейбусы ходят чаще, чем автобусы, хотя и одинаково с трамваями. Кроме того, в троллейбусе, как правило, можно спокойно сесть. А если сразу места не найдется, то на некоторых остановках помногу людей выходит и места обязательно появляются.

Есть еще, правда, «маршрутки», но там водители совершенно в последнее время испортились и дают сдачу даже с пятитысячной купюры. Разве напасешься на всех при моих доходах! Я же не олигарх! Потому, подумав, я выбрал троллейбус. Рисковать и толкаться, имея в наличии сломанные ребра, не хотелось. Обязательно какая-нибудь бабуля толкнет локтем в место перелома и тебя же еще, как человека вежливого и с почти интеллигентным фейсом, заставит извиняться. В троллейбусе добираться пусть и дольше по времени, зато спокойнее. Причем прибываешь на ту же самую остановку, на которую прибывает и автобус. Доехал я вполне благополучно, никто не потревожил мои сломанные ребра, никто не сломал их дополнительно.

На своей остановке я вышел. На улице было еще светло, хотя время стремительно сваливалось к вечеру. Свет в окнах не зажигался, тем не менее я издали нашел глазами окна капитана Сани, пытаясь определить, дома ли она. Если идти по дорожке, к подъезду Радимовой я не приближусь — прямая бетонная дорожка ведет в обход дома, хотя и имеет отводы-тропинки.

Определить по окнам, дома ли хозяйка, возможности не было. Тут меня как раз отвлекли. Периферийным зрением я увидел человека, который поднял руку и активно замахал ею. Нас из троллейбуса вышло трое: я, незнакомый мужчина и молодая девушка. Не зная, кому машут, я не повернулся.

— Тим… Сосед… — донеслось наконец.

Голос я узнал.

Только после этого я повернулся.

На дорожке, ведущей вдоль дома капитана Сани, стоял мой уголовный сосед со второго этажа Наиль и махал испачканной татуировками рукой. Я в ответ тоже приветственно поднял руку, но увидел движение Наиля — он подзывал меня к себе и делал это так настойчиво, что пройти мимо было нельзя.

Я сделал знак, что заметил, но до поворота на боковую тропинку, протоптанную через газон, было еще шагов десять. Пока я их делал, Наиль не переставал приглашающе махать рукой. А когда увидел, что я сворачиваю, сделал мне навстречу шагов пять, обернулся на угол дома и остановился.

Мне подумалось, что он не желал, чтобы его с родного балкона увидела жена. Наиль жил на втором этаже прямо надо мной и знал, что я машину отогнал в сервис для ремонта, — мы с ним вчера разговаривали на эту тему. Но мне почему-то подумалось, что он встречал именно меня у остановки, специально дожидался не у подъезда, а здесь, где его из окон его квартиры не видно. А если прятался от жены, которая единственная могла увидеть его из окна или с балкона, значит, желал занять денег на выпивку.

Наиль частенько прикладывался к бутылке. Раньше, правда, денег взаймы не просил. Но при расследовании прошлого дела Наиль помог мне справиться с готовившими на меня нападение парнями и, возможно, посчитал, что мы таким образом уже сблизились настолько, что можно ко мне обратиться с подобной просьбой. Обычная человеческая психика. У нас в городке ДОС в соседнем со мной двухквартирном доме проживал тракторист, обслуживавший на своем колесном тракторе и расположение бригады, и дома офицерского состава. Чистил дорожки. Зимой на тракторе, летом с метлой в руках. Этот тракторист всегда занимал у меня деньги, когда ему выпить хотелось, и так же, как Наиль, дожидался у проходной, опасаясь попасться на глаза собственной крупнокалиберной и весьма суровой жене, которая всегда старалась его отловить до того, как тракторист бутылку опорожнит. Она, как он с законным возмущением жаловался, безжалостно выливала бутылку в унитаз. Так что ситуация, когда ощущаешь себя не скрягой, а банкиром, для меня была привычной.

Я подошел к Наилю, который опять на угол дома обернулся. Он выглядел не загадочно-философичным, какими бывают люди, ищущие деньги на выпивку, а, скорее, озабоченным. И сильно хмурился. Но это могло быть и от больной головы.

— Привет, сосед. Что, в этот дом жить переехал?

— Тебя жду.

— Сильно понадобился?

— Слушай… Дело такое… Я тут в магазин хотел сбегать… — Начало беседы подтверждало мои предположения. — Выхожу, значит, из квартиры… Слышу, что-то этажом ниже не так. Начинаю спускаться, а у твоей двери четверо в черных костюмах возятся. На спине надпись «СОБР». Я сначала на надпись внимания не обратил, но вижу, что вооружены. Какие-то автоматы у них маленькие, с глушителями. Один из них отмычкой в твоем замке елозит. Я понял, в чем дело, только когда на меня ствол наставили. Иди, говорят, домой и не высовывайся. И какими-то красными «корочками» помахали. А я упрямый, меня стволом не напугаешь. «Какого, — говорю, — вам хрена здесь надо?!» Спускаюсь дальше. Смотрю, этот, с отмычками, голову поднимает… А это Касан — домушник старый. Правда, я слышал, он завязал. Мы с ним на одной зоне были, только в разных отрядах. Он тоже меня узнал. Эти козлы, что из СОБРа, меня стволами к стене прижали, но Касан сказал, что меня знает. Сказал, что мы вместе на «хозяина» пахали. Они вроде как слегка притихли. А тут и дверь открылась. Касан их сразу внутрь погнал, пока еще кто-то в подъезд не вышел. Это сработало. Только один меня спросил про тебя, на дверь стволом показывая: «Хозяина здешнего знаешь?» Я говорю: «Мент какой-то, кажется». Он ничего уточнять не стал, ушел. Только Касан задержался. Один, без автомата. Я спрашиваю: «Что, опять начал?» Он говорит: «Менты помочь заставили». Я спрашиваю: «Это менты?» Он кивнул и в квартиру к тебе заскочил. Я так понял, что там засада какая-то, подумал, предупредить тебя надо. И сразу к остановке. Помню, что ты «без колес» остался. Вот встретил…

— Спасибо, — поблагодарил я его с улыбкой. — Только я сильно сомневаюсь, что это менты. Ладно, разберемся. Касана твоего как, бить можно? Тебе это не обидно будет?

— Он, вообще-то, мужик неплохой. Не подлянистый. Если можно, лучше не бей…

Наиль уже знал о некоторых визитах в мою квартиру и знал, как я с визитерами расправляюсь. Но все же совесть сосед-уголовник имел и потому сказал:

— Там трое с автоматами. Я с тобой пойду…

— Нет, — отказался я категорично. — Тем более они с автоматами…

— Я хорошо дерусь. Пригожусь.

— Не сомневаюсь. Но у меня свои методы. Ты мне только помешаешь.

Чтобы не обижать честного уголовника, я не стал объяснять, что в таких случаях одному обученному действовать проще, чем вдвоем с необученным, которого придется еще и защищать. Да и не умеет он правильно вести себя под автоматным стволом. Это большая и сложная военная наука, которой на «зоне» не обучают. Его этажом выше жена ждет. Его место там, рядом с женой. И не надо торопиться оставлять ее вдовой. Мне, по крайней мере, было бы ее жалко. Да и его тоже. Неплохой он парень. Честный…

Наиль, мне показалось, даже расстроился из-за его отказа. Я, кажется, нашел для него довод:

— А если это настоящие менты? Я-то выкручусь, а тебе будет сложно. Тем более там человек, который тебя знает. Нет категорически, я один пойду. Но ты — впереди меня. Домой…

— Мне еще в магазин надо. Жена послала.

До магазина от наших домов была целая троллейбусная остановка.

— Не буду задерживать. Только я этот дом обогну и к подъезду под окнами с другой стороны подойду, чтобы меня не видели.

По большому счету, видят меня или не видят, меня волновало мало. Если не увидят в окно, увидят позже, в квартире. Просто мне хотелось убедиться, что Наиль или уедет на троллейбусе, или уйдет пешком в том же направлении — это тоже возможно. Сам я обычно пешком хожу. И теперь хотел его проводить хотя бы до края длинного многоподъездного девятиэтажного дома.

У меня было три варианта дальнейшего развития событий. Первый и основной — зайти домой, по возможности узнать, какие претензии имеются ко мне, и постараться разрешить их мирным способом. И только если мирного разрешения не получится, обезоружить людей, которые посетили мой тихий и скромный приют, узнать, кто они такие и что им нужно.

Второй вариант — зайти в гости к капитану Сане, чтобы она позвонила в управление и выяснила ситуацию.

Третий вариант — все же взять себе помощника. В этом же большом доме проживает отставной подполковник спецназа ГРУ Скоморохов, который, несмотря на свой возраст, все еще мог дать в рукопашной схватке фору трем ментам хоть из СОБРа, хоть из ОМОНа.

И все же я, несмотря на три сломанных ребра, решил выбрать первый вариант как наиболее соответствующий моему характеру. Второй вариант я отмел по другой причине — не хотелось капитана Саню вовлекать в возможный конфликт с коллегами, если это именно ее коллеги имеют претензии ко мне. В городском СОБРе служит бывший муж капитана Сани, и он ко мне не слишком хорошо относится. Сам он лежит сейчас в госпитале, получив недавно удар бритвой по горлу. И я допускаю, что его коллеги решили со мной поговорить, что называется, по-мужски. Если это настоящие менты, решающие личные проблемы своего сослуживца, тем хуже для них. Я в свои личные дела никого со стороны не допускаю и давления на себя не потерплю. Им же будет позорнее, что человек со сломанными ребрами их сильно уважил своим кулаком, несмотря на то что они пришли вооруженные. И вообще мне стало бы стыдно перед Саней, если я обращусь к ней за помощью по такому вопросу. Это вопрос мужского достоинства.

Вовлекать в свои разборки отставного подполковника Скоморохова не хотелось тем более. У него и так некоторое время назад были неприятности с силовыми структурами. Да и объяснять что-то пришлось бы. И это могли быть объяснения на личную тему. А я не любитель таких разговоров.

Если же это обычные воры — нашивку «СОБР» можно купить в любом подземном переходе, — я просто сдам их в полицию. Попытка вооруженного ограбления — это серьезно, даже если автоматы — простые макеты, которые тоже можно купить в любом охотничьем магазине даже без документов. В том и другом случае у меня будет на ком сорвать свое слегка дурное настроение…

С Наилем мы дошли до угла, где я пожал ему руку и еще раз поблагодарил за предупреждение. Он сурово и без слов кивнул — похоже, слегка обиделся — и пошел прямо, в сторону магазина мимо строящегося другого такого же длиннющего дома. А я, проводив его взглядом до забора, обогнул девятиэтажный дом и двинулся через полукруглый двор в сторону своей пятиэтажки.

Моя квартира — угловая, номер один. Окна выходят во двор и в дальний торец дома с шикарным видом на помойку. К своему дому я подошел с другого торца, причем трижды оглянулся, но Наиля, к счастью, не увидел. Видимо, неугомонный сосед внял моим аргументам и пошел-таки в магазин, куда его отправила жена.

В сторону подъезда я сначала двинулся по тротуару, потом свернул ближе к дому, пошел вплотную к нему, даже задевая местами плечом стену из силикатного кирпича. Увидеть меня могли только из окон первого этажа, под которыми я проходил. Но под своими окнами я проходить не намеревался.

На ходу обдумывал возможную линию поведения. Если это в самом деле собровцы, хотя я и не понимаю, что им от меня нужно, то стрелять они в доме, скорее всего, не будут. Останутся уверенными, что смогут со мной справиться и без стрельбы. Они по безысходной наивности думают, что чего-то могут, как, впрочем, и большинство ментов. Чего они могут, я знаю, если они тренируются в «рукопашке» два раза в неделю по часу. Сам их расписание видел. У нас в роте солдаты по три часа в день тренируются, но достичь офицерского уровня не могут, поскольку солдаты служат год, а офицеры так тренируются из года в год.

Но пространство комнаты и предельно малое количество мебели позволит парням из СОБРа нападать на меня, травмированного, с разных сторон одновременно, что мне, признаюсь, не совсем по душе. А это значит, что моя задача — выманить их всех в тесную прихожую. Там они потеряют численное преимущество. Не потому, что их станет меньше, а потому, что там я смогу применить специальные приемы.

Качество моей подготовки, конечно, и в комнате должно было бы сказаться, но я опасался за свои сломанные ребра. Попадут кулаком в больное место, я вспылю и возведу штабель из трупов. Ведь, если судить по большому счету, значительную часть моей предыдущей жизни меня учили отнюдь не драться, а хладнокровно убивать, в том числе и голыми руками, в том числе и вооруженных противников.

А в тесноте прихожей я, имея дополнительную подготовку по подсистеме рукопашного боя «бокс в телефонной будке», вполне могу не просто составить конкуренцию троим парням из СОБРа и четвертому, уголовнику, если пожелает к ним присоединиться и получить свое законное в виде нескольких прицельных ударов. Но я сумею сделать это, не пострадав сам. Их беда в том, что меня обучали не просто бить, а бить точно в места наиболее сильного поражения.

С этими мыслями я вошел в подъезд. Хотел было позвонить в дверь, но передумал, чтобы не подставлять Наиля, на которого могут подумать, если встанет вопрос, кто меня предупредил. Я достал связку ключей и громко загремел ими. У меня на одной связке были ключи и от квартиры, и от кабинета, и от оружейного сейфа, и от служебного сейфа — греметь было чем. Кроме того, такая увесистая связка была и неплохим оружием. Применять пистолет я не спешил. Я вообще предпочитаю обходиться без стрельбы, если можно добиться победы руками. А оружием может стать все, даже огрызок яблока, что валялся перед подъездной дверью.

Подумав, я вернулся к двери подъезда и подобрал этот огрызок. И только после этого подошел к своей двери, снова потряс связкой, освобождая нужный мне ключ, и смело открыл дверь.

Сразу за дверью, широко улыбаясь, стоял крепкий мужик примерно моего возраста или чуть постарше в черной униформе, которую носят бойцы СОБРа, в бронежилете и держал в руке опущенным вниз пистолет-пулемет «ПП-2000» с глушителем. Хотя этот пистолет-пулемет и проходил испытания в спецназе ГРУ, создавался он изначально для полиции и спецслужб по заказу МВД, считался почти идеальным оружием для боя в городских условиях. Правда, и в полевых условиях, и в горных, и в лесных это оружие зарекомендовало себя неплохо. Я сам, признаюсь, с ним не воевал, мне только доверяли его пару раз, чтобы пострелять в свое удовольствие, дабы получить понятие об этом оружии.

— Заходи, гостем будешь… — сказал мужчина, чьи погоны скрывал бронежилет и «разгрузка» с большими чем-то набитыми карманами.

— Я вообще-то предпочитаю в своей квартире быть хозяином, а не гостем, — ответил я намеренно неуверенно. — Но если уж приглашают, почему бы не войти…

Мужчина попятился, наступив при этом на ногу одному из двух своих напарников, которые тоже пожелали меня встретить в прихожей.

Выманивать их не пришлось. Сами по глупости двинулись мне навстречу.

— А нас пугали, говорили, что он буйный, людей уродует… — из-за плеча первого молодым голосом сказал другой.

Они сразу допустили непростительную ошибку — не включили свет. Так они даже не поймут, почему они вдруг теряют сознание. Впрочем, при свете они тоже не успели бы понять. Но в полумраке мне было легче работать. Я с этой обстановкой прекрасно знаком, знаю расстояние от стены до стены и от двери до стены.

— Так какого хрена вам, господа неуважаемые, надо в моей квартире? — спросил я строго, но с улыбкой, которой разбавил концентрацию их внимания и в дополнение небрежно сунул руку в карман. Это всегда противника расслабляет.

Вытащить оттуда, скажем, пистолет я не должен был. Они понимают прекрасно, что отставной офицер спецназа не будет носить пистолет в мелком кармане куртки, откуда оружие просто-напросто может вывалиться. Мое движение выглядело интуитивным, несуетливым и опасения не внушало. Даже, наоборот, показывало мое нежелание обострять ситуацию.

— Нас попросили тебя, капитан, задержать и доставить в СИЗО[3]. А утром с тобой следак говорить будет. Если доживешь до утра. А то тебя в общей камере ждут не дождутся. Многие интерес к твоей особе имеют.

Это была уже угроза, и угроза нехорошая. Если какой-то следователь интересуется моей персоной, он вполне может поговорить со мной в любое время, без запирания меня в камеру, тем более в общую.

— Попросили или приказали? — поинтересовался я невнятно, словно бы в растерянности и с откровенным огорчением в голосе, чем расслаблял их еще сильнее. Мне, конечно, хотелось разобраться, за что меня намереваются задержать, что за следователь отдал такое распоряжение и почему меня хотят упрятать в общую камеру. Хотя я и не мент, но частных детективов тоже берегут от мести уголовной братии. А если хотят запереть в общую камеру, значит, это какая-то месть одновременно с двух сторон — и уголовного мира, где были люди, желающие мне отомстить, и подчиненных этим людям правоохранителей, что само по себе в наше время совсем не нонсенс.

— А тебе какая разница! Приказали… Попросили…

— Если попросили, а вы не сможете этого сделать, это вам может сойти с рук. А если приказали, а вы не сможете — дело хуже. Кроме того, приказ должен иметь обеспеченное законом основание, а просьба может носить частный характер.

— А кто тебе сказал, что мы не сможем? — радостно поинтересовался молодой голос. Над плечом первого из темноты прихожей высунулась прыщавая худая физиономия высоченного бойца СОБРа. На таких длинных форму следует по спецзаказу шить. И бронежилет для них надо заказывать. А то «юбка» стандартного ментовского бронежилета будет показывать миру брючный ремень такого бойца.

— Никак, капитан частного сыска желает сопротивляться… — удивился третий из-за другого плеча первого «гостя». — И побить нас попытается…

— Ты знаешь, мне с детства воспитание не позволяет человека сразу в харю бить… — ответил я в темноту прихожей. Своей, кстати, прихожей, ставшей вдруг такой негостеприимной. — Иначе я тебя уже уронил бы здесь же, и надолго. Правда, потом пришлось бы повозиться, в подъезд выбрасывая…

Этот третий оказался по характеру самым задиристым. Он рукой отодвинул первого, чтобы оказаться прямо против меня. Крупный мужичок, крепкий и, видимо, сильный. Но слишком уж самоуверенный.

— И что же ты делаешь в конфликтных ситуациях? Тебе, предположим, в морду, вот та-ак…

Он попытался ударить меня в лицо. Ох, не следовало ему этого делать. Я ведь и обидеться могу. И продемонстрировать разницу между СОБРом и спецназом ГРУ. Можно было бы попробовать повторить тот вариант, что я сегодня уже демонстрировал с еще более крупным патрульным, но прихожая была слишком тесной. Его руку я легко отбил, направив кулак в дверной косяк, что, судя по паре сорвавшихся с языка слов ненормативной лексики, не доставило ему большого удовольствия. Сам я ответил по-другому, более сдержанно, и сразу сопроводил слова действием:

— Если бить в харю мне воспитание не позволяет, я обычно даю пинка между ног…

Нога выпрямилась резко, с полушагом назад другой ногой. Если бы я играл в футбол и бил по мячу, он наверняка улетел бы за пределы стадиона. Мой противник не улетел на ближайшую помойку только потому, что ему помешал потолок. Отпрыгнув, он упал спиной на висящий у стены боксерский мешок и с жутким скрипом зубов сел на пол, двумя руками ухватившись за то место, куда пришелся удар. Это все я видел в слабом свете, идущем из подъезда, дверь в который я так и не закрыл.

— Дурак, у него через неделю свадьба… — сказал первый в растерянности и хотел было поднять ствол своего пистолета-пулемета.

Но было уже поздно. Я уже начал работать, и мне трудно было остановиться, чтобы посочувствовать жениху. Пока они не опомнились, следовало дело завершить. Останавливаться было нельзя, хотя пришли они почти с мирными намерениями, как мне показалось сначала. По крайней мере, не били сразу стволами в ребра, что, вообще-то, очень больно, если на тебе нет тяжелого бронежилета. А у меня побаливали сломанные ребра, значит, мне и в бронежилете было бы больно. Но сами они были в бронежилетах, причем именно в тяжелых, значит, наносить им удары в корпус — это свои руки уродовать. Если даже пуля при поцелуе с бронежилетом сплющивается, то уж кулак сломается обязательно.

Я не дал возможности первому поднять пистолет-пулемет. Коротким и резким, наполовину боковым, наполовину ударом снизу основанием ладони в самый край подбородка я отправил противника в глубокий аут. Но упасть ему не позволил, ухватив за карманы «разгрузки», поскольку за его спиной стоял еще и длинный с прыщавой физиономией.

Длинный отступал. Судя по истеричному воплю, он наступил на пораженные моей ногой атрибуты половой принадлежности агрессивного жениха. Обычно у высоких людей и обувь бывает большого размера. Видимо, подошва башмака прыщавого имела большую поражающую площадь, а каблук слегка отличался по тактильности от подушки.

Сам он, кстати, испугался этого крика больше, чем меня. Это позволило мне сблизиться, отвести в сторону ствол пистолета-пулемета третьего, а самого его поприветствовать ударом лбом в челюсть. Для этого мне даже наклоняться не потребовалось. Разница в росте как раз была удобной для нанесения удара. Парень упал, громко загремев костями в мешке из собственной кожи.

Вопрос был решен кардинально. Но решился он потому, что меня попытались ударить первого, здесь сработала моя реакция. Я ведь не только нападать обучен, я еще и защищаться умею. Правда, нас именно так и учили, что лучшая защита — это нападение. Но это уже издержки подготовки. СОБР тоже специалисты готовят. Хотя готовят, как я давно уже понял, недостаточно качественно.

Я включил в прихожей свет, закрыл дверь, чтобы в очередной раз не пугать соседей. У каждого бойца СОБРа должен быть на поясе за спиной чехол с наручниками — штатное расписание обязывает носить. Наручники нашлись. И руки для них нашлись. Как раз три пары. В сознании находился только один из троих, но оказать сопротивление он был не в силах. Только слишком громко ругался, вращая глазами от непроходящей боли. Пришлось приложиться протезным металлическим коленом и к его подбородку, чтобы затих.

Ключи от наручников я сразу погнул и сунул себе в карман. После этого, помня, что в квартире находится еще и какой-то уголовник Касан, собрал оружие, повесил его себе на одно плечо, которое даже не опустилось под тяжестью — магазины в пистолетах-пулеметах были пустые, следовательно, задание собровцы получили неофициальное, — и открыл дверь в комнату.

— Уделал их? — без удивления, как о нормальном факте, спросил хриплый голос с кухни. — Мне так и говорили, что ты их, скорее всего, уделаешь…

Я шагнул в кухню. Касан сидел рядом с газовой плитой со стаканом в руке. Пил чифирь, держа стакан двумя татуированными руками, словно кисти грел. Мне, вообще-то, принципиально не нравится, когда на моей кухне хозяйничают посторонние люди, но сейчас мне кое-что нужно было узнать у этого «расписного» чуда, и потому я спокойно сел рядом. Пистолеты-пулеметы я устроил у себя на коленях, прижав их руками. Касан молча, как само собой разумеющееся, протянул мне стакан с чифирем. Какой щедрый мужик попался! Угощает… Меня, моим же чаем… Щедрый до безобразия…

— Чифирь не потребляю.

— А водку?

— Даже когда тост за здоровье поднимают…

— Что так?

— Считаю такой тост издевательством над печенью.

— Ладно. Но мне одному целый стакан — это тоже перебор… Мотор не выдерживает. Я уже не молод, — усмехнулся он.

— Вылей. Раковина под боком. Только раковину вымыть не забудь. И побыстрее, пока твои друзья не очухались.

— Видно, что командир. Приказывать любишь…

— А ты думаешь, я тебе серенады петь собрался? Благодарен будь Наилю. Он попросил тебя сильно не бить. Не то лежал бы сейчас вместе с теми, с кем пришел.

— Не-а, мне их компания не нравится.

— Тогда какого хрена ты сюда пришел?

— Попросили дверь вскрыть… А у нас как… У нас попробуй откажись… Из карцера выбираться не будешь… Система такая…

— Тебя откуда выцепили-то?

— Из СИЗО, понятно.

— А Наиль говорит, ты «завязал».

— Вообще-то я «завязал», бабу себе нашел. Хорошая баба. У нее и жил. Да участковый стал к нам похаживать. За моей бабой увязался. Я ему раз сказал, два сказал. А третий раз я говорить не люблю. Вот в СИЗО и попал. А через пару дней вот вытащили, так и так, говорят, квартиру вскроешь — домой пойдешь. И дело, говорят, на тебя закроем… Кто ж в своем уме откажется! Есть люди, которым на зоне привычнее, чем дома. Я не из таковских…

— И не спросил, чью квартиру?

Мне нравились его самообладание и спокойная, несуетливая манера разговора.

— Как без этого? Спросил. Объяснили. А про тебя много разговоров ходит. Тебя уже в другой камере давно ждут. В СИЗО специально в одну камеру беспредельщиков собрали, чтобы тебя к ним сунуть. Проинструктировали. Будь готов к этому. Сегодня выкрутился, завтра «закроют». Против системы не попрешь…

— Приятно такое внимание, — я сделал вид, что воспринимаю сказанное почти равнодушно. — А кто распорядился?

— Следак из Следственного комитета. Подполковник Пашунин. Он и парней в камере предупредил, что ты половину там перебьешь. Они не поверили. Посмеялись только. Парни крутые — «качки». Он и ментов предупредил, что можешь их «завалить». При мне предупредил. Они тоже только посмеялись. А я теперь вижу, что зря смеялись.

— А что этот Пашунин против меня имеет?

— По слухам, попросили его. Из зоны привет с просьбой передали. Маляву[4] нарисовали… Из рук в руки, как полагается…

— Расинский? — спросил я.

— А я знаю? — Касан упорно смотрел в темный вечерний потолок, чем-то там откровенно и сосредоточенно любуясь.

Я понял, что попал в точку. Расинский, бывший заместитель председателя областного законодательного собрания и одновременно местный уголовный авторитет, даже находясь в зоне, оставался в городе влиятельным человеком. И даже действиями следователей Следственного комитета, как оказывается, руководил. Мне осталось только поблагодарить Касана за предупреждение. Что я и сделал.

— Спасибо за предупреждение. В СИЗО снова попадешь, передай там, что, если со мной что-то случится, моя рота спецназа СИЗО штурмом возьмет. И тех беспредельщиков, к которым меня подсадить хотят, на недельку к себе в казарму заберет. На кардинальное исправление. Вместо боксерских мешков будут на занятиях по «рукопашке» использовать. Примерно это же ожидает и подполковника Пашунина. И начальника СИЗО тоже. Так и передай им всем при встрече. Обязательно передай, не забудь. А пока… Ты посиди здесь смирно полчасика. Я тебе твои отмычки оставлю. Через полчаса выйдешь в коридор. Сможешь с ментов наручники снять?

Он ухмыльнулся самодовольно. Как специалист высокого класса.

— Там разве есть замок? Не слышал, чтобы на наручниках замки были…

— Но ты сильно не спеши. Ментам тоже пора к наручникам привыкать. В конце концов, на них их обязательно наденут. Или у тебя другое мнение?

— Мент, в моем понимании, он и в Африке мент. В Африке ему и место. Среди крокодилов.

— Вот и не спеши. Полчасика здесь посиди, даже если звать будут. Иначе у себя в СИЗО прослывешь ментовским помощником. Посидишь?

— А что я скажу? Почему сразу не вышел, когда звать начали?

— Дай руку… — попросил я.

Он руку подставил. Я взял его за пальцы и постучал по своей протезной коленной чашечке.

— Высоколегированная нержавеющая сталь… Как думаешь, что бывает с челюстью человека, которому я коленкой ткну?

— Куча осколков.

— Смотря куда бить. Можно и без осколков обойтись. Я умею.

— Бить будешь? — вяло поинтересовался Касан, тем не менее я почувствовал, как он слегка напрягся.

— Наиль просил за тебя. Бить не буду, но попрошу сказать, что я коленкой твоей челюсти коснулся. За это в карцер не отправят. Разве что в лазарет. Отдохнешь, жирка подкопишь…

— Только не в СИЗО. Там лазарет хуже, чем в «психушке».

— Тогда можешь в лазарет не проситься. А дело твое — твои проблемы с участковым… Почему оно через Следственный комитет проходит? Степень тяжести не та… Участковый жив?

— Жив. Побои в поликлинике «снял». Сначала в райотделе расследовали, потом следак сменился, и этот появился, подполковник…

— Я попрошу начальника городского угрозыска, чтобы дело в горотдел передали и участкового с должности сняли. Это возможно, если твоя подруга подтвердит факт его домогательств. Подтвердит?

— Без уговоров. Он ей поперек горла, как кость…

— И отлично. Услугу за услугу. Договорились?

— Нет проблем.

Я встал и пожал Касану руку.

— А оружие? Эти козлы про оружие спросят.

— Скажешь, как есть. Я забрал… И дверь закрыть не забудь. Замок просто защелкивается.

Касан угрюмо кивнул. То ли он от природы был таким угрюмым, то ли ожидал для себя последствий от сегодняшнего провального дела, я так толком и не понял. Но меня это, вообще-то, и не касалось.

Я зашел в комнату, достал из бельевого шкафа рюкзак, загрузил туда компактные пистолеты-пулеметы, убрав предварительно в корпус телескопические приклады[5], потратил еще несколько минут на сборы, предполагающие мое долговременное отсутствие дома, и направился к выходу. В сторону кухни даже не посмотрел.

Тот из ментов, что не умеет в футбол играть, жених, был уже в сознании и смотрел на меня расширенными зрачками. Когда у человека до такой степени зрачки расширяются, он ничего вокруг не слышит и не соображает от боли. Значит, если и слышал мой разговор с Касаном, то понять ничего не мог. По сути, боец СОБРа находился в состоянии болевого шока. Чтобы он не сильно мучился от боли, я, как человек сердобольный, еще раз показал ему, как надо в футбол играть. Только теперь уже задел краем подошвы самый кончик его подбородка. Такое аккуратное движение обеспечит ему медленный и плавный выход из шокового состояния. Это всегда благотворно сказывается на состоянии здоровья в последующем…

Конечно, я непростительно избаловался за последние пару с половиной месяцев, с тех пор, как перешел из разряда командира роты спецназа ГРУ в разряд капитана частного сыска. И сказалось это в машинальном движении, совершенном у дверей подъезда. Еще не открыв дверь, я уже попытался нашарить рукой ключи от машины в кармане штанов. И только потом, когда дверь открыл, сообразил, что я остался без машины и сейчас не могу сесть за руль своего «Джимни» и уехать.

В кармане нащупывался только огрызок яблока, который я думал использовать как оружие, но забыл про него. Я даже забыл, как именно хотел его использовать, хотя обычно такие вещи просто перед ударом бросают противнику в лицо, заставляя среагировать не на то, на что реагировать следует. И потому, выбросив огрызок, я быстрым шагом двинулся вперед, к соседнему дому. Домофон на двери первого подъезда спросил меня голосом капитана Сани:

— Что это ты с рюкзаком? Сегодня тренировка на лоне природы? Я выхожу…

— Не торопись. Тренировка отменяется. У меня ЧП.

На языке уголовного розыска, так же, как и на языке спецназа ГРУ, понятие «ЧП» далеко не обязательно обозначает «частный предприниматель». Гораздо чаще это — «чрезвычайное происшествие». Радимова поняла меня сразу. И тут же приглашающе щелкнул замок на подъездной двери. Реакция у капитана Сани хорошая, соображает она быстро и действует, в основном, правильно.

В этом я убедился, пытаясь обучать ее рукопашному бою. Хотя сами эти занятия Радимова считала необходимыми для капитана уголовного розыска, тем не менее радости они у нее не вызывали. Как женщине жалостливой, ей было сложно заставить себя причинить физическую боль другому человеку. Тем не менее от занятий она не отказывалась, понимая, что человеку, каждый день имеющему дело с преступниками, это при случае может оказаться необходимым.

Да и к тренеру, как мне казалось, она испытывала самые теплые чувства и не желала его расстраивать отказом от тренировок. А сам тренер, я то бишь, чувствуя ее внутреннее сопротивление при обучении отдельным элементам «рукопашки», надеялся со временем «сломать» характер ученицы и внушить ей необходимость применения самых жестких, иногда даже жестоких методов.

До второго этажа даже с относительно тяжелым рюкзаком подняться без помощи лифта мне в мои годы несложно. И даже протезы на правой ноге не становятся помехой. Я поднялся, привычно шагая через две ступени. Капитан Саня уже открыла дверь, поджидая меня. В квартиру запустила, не спрашивая ничего. Сразу за порогом меня встретил ее пушистый кот Шлягер, вместо приветствия потерся о мои ноги, считая меня своим, может быть, даже родственным существом. Погладив кота, я положил рюкзак на пол в углу, разулся и прошел в комнату, размерами ненамного превышающую мою. Сел, как упал, в кресло. И сразу попросил:

— Чайком угостишь? А то от чифиря я отказался, а пить хоцца…

Она торопить меня не стала. Молча прошла в кухню, налила воду в электрический чайник и щелкнула выключателем. Пока чайник закипит, можно трижды пересказать все, что случилось. Судя по внимательному взгляду, Радимова этого и ждала.

И я начал рассказывать. С самого начала, со встречи неподалеку от ее подъезда с Наилем. Не забыл выложить и историю Касана вместе с просьбой защитить того от участкового.

Капитан Саня — сообразительная, ей дважды говорить одно и то же не потребовалось. Она все поняла сразу. Взяла трубку и, набирая номер, вышла в кухню.

Из-за шумного чайника мне были слышны только отдельные слова. Но я догадался, что она звонит своему дежурному. Скорее всего, даже не по городу, а дежурному по уголовному розыску. Как я понял, ей обещали что-то узнать, а потом перезвонить.

Закончив разговор, она оставила трубку на кухне, а в комнату вошла с подносом в руках — чай уже разлила. Знала, что я люблю пить чай или совсем без сахара, или с минимумом сахара, в зависимости от настроения, и потому предоставила мне возможность самому его в чашку положить. Я положил две ложки, что уже само по себе означало наличие у меня дурного настроения. В хорошие времена я больше одной ложки не потребляю.

— Сейчас дежурный все выяснит и позвонит мне. Пока могу сообщить немного. Наш СОБР никуда не выезжал. И вообще выезд трех бойцов — это нонсенс. Группа обычно состоит из шести человек.

— Да, я на это тоже внимание обратил. Но предположил, что одновременно совершалось два выезда и потому группу разделили пополам. Правда, меня смутило то, что бригада выехала с незаряженным оружием. Впрочем, карманы их «разгрузок» я не проверял. Там были магазины, и вполне допускаю, что с патронами.

— Вот оружие ты напрасно забрал.

— Чтобы не получить очередь в спину, если у них патроны все же есть. Я же не врач, я не имел возможности проверить, кто из этих парней без сознания, а кто прикидывается. Я выйду, они схватят ствол и сквозь оконное стекло — очередь мне в спину. В общем, обезопасил себя таким образом.

— Все равно, это неприятность. Могут статью открыть. Своевременный возврат, конечно, дело притормозит, тем не менее скандал обеспечен.

Хотя скандалом это больше грозит самим офицерам СОБРа[6]. Может потянуть на служебное несоответствие.

— А следователю следственного управления?

— Там еще разбираться нужно. На каком основании тебя могли в СИЗО «закрыть»?

— Я это знать должен?

— За собой грехов не помнишь?

— Не помню.

— Я с подполковником Пашуниным не знакома. Не пересекались пути. Ничего о нем сказать не могу. Дежурный узнает…

Дежурный узнал. Наш разговор как раз прервал его звонок.

— Оперативно сработал. — Капитан Саня вышла на кухню, где оставила трубку, и я услышал оттуда:

— Котов…

Видимо, она посмотрела на определитель номера. Начальник городского уголовного розыска подполковник Котов мог звонить и по моему вопросу, мог звонить и по вопросу постороннему. Но я был бы рад, если бы Василий Андреевич в это дело вмешался. Он был человеком честным и справедливым, не боялся выступить со своим собственным мнением против начальства любого уровня, и ему можно было довериться. Возможно, именно потому подполковник, занимающий полковничью должность, до сих пор не получил положенную звездочку на погоны. Впрочем, он и подполковником-то стал только несколько месяцев назад. Я допускаю, что полковником он стать еще сможет, но до генерала с таким характером ему, скорее всего, не дослужиться.

Чайник, тихо остывая, уже не психовал. Не мешал слышать, что говорит Радимова. А она, как специально, отвечала односложно: «да», «нет», «так точно». Из одностороннего разговора такого характера что-то выудить невозможно даже при самом богатом воображении. Я уже и прислушиваться перестал.

Наконец капитан Саня вышла из кухни вместе с трубкой, которую сунула в карман плотного махрового домашнего халата.

— Слышал?

— Только твои междометия…

— Я разве говорила междометиями?

— Я не настолько силен в русском языке, чтобы быть категоричным, тем не менее…

— Тем не менее ты ничего не понял…

— Ровным счетом ничего.

— Вот, «ровным счетом» — это междометие.

— Не буду спорить. Так что сказал Котов?

— Он на службе задержался и как раз выходить хотел, когда я дежурному позвонила. И Василий Андреевич взял на себя заботу о тебе. Вернулся в кабинет, чтобы все самому выяснить.

— Очень благодарен ему за это. И что он выяснил?

Капитан Саня, очевидно, тоже против такого вмешательства не возражала.

— Начнем с главного. Со стороны областного следственного управления дело об убийстве Галины Юровских и Лидии Мальцевой ведет советник юстиции Пашунин. Подполковник юстиции Пашунин. Котов его хорошо знает и говорит, что врагу своему не посоветовал бы довериться этому человеку. Скользкий, грязный, нечист на руку, использует свои связи в уголовном мире. Возможно, связан с Расинским, хотя это и не доказано. Но какие-то дела парней Расинского Пашунин вел и благополучно закрыл «в связи с невозможностью создать доказательную базу». Это Василий Андреевич сам только что по компьютерной базе пробил и убедился, что дела закрывал именно Пашунин.

Теперь относительно тебя лично. Примерно в то же самое время, когда ты заходил в дом к убитой Мальцевой, женщина во дворе видела человека, который нес в пакете, как ей показалось, топор. И вошел этот человек в тот же самый подъезд…

— Мне это говорили. Кажется, капитан Колбасников это даже в протокол занес.

— Да. У него есть эти сведения. А потом эта же женщина увидела того самого человека, уже выходящего из подъезда. И человек этот остановился, разговаривал о чем-то с прибывшим на место убийства полицейским нарядом. Человек сказал что-то полицейским, они записали. Полицейских допросили. Они разговаривали только с водителями машин оперативной следственной бригады и с тобой. После разговора с тобой они сразу уехали. Но только ты давал им какой-то телефон, который они записывали.

Капитан Саня говорила с нажимом, словно предъявляла мне обвинения. Хотя, скорее всего, она просто хотела показать этим, что обвинение достаточно серьезное.

— Ни когда я входил в подъезд к Мальцевой, ни когда выходил из него, у меня не было в руках пакета. Ни с топором, ни без топора. И не было даже рюкзака с тремя пистолетами-пулеметами ПП-2000. Когда, кстати, такими вооружат городской СОБР?

Капитан Саня пожала плечами с откровенным неудовольствием, явно не радуясь моему легкому отношению к такому серьезному обвинению. И продолжила:

— Подполковник юстиции Пашунин попытался найти свидетельницу, но ее дома не оказалось. Соседи сказали, что женщина уехала к сыну и вернется, как обычно, только рано утром. Сын живет в пригороде, в поселке Плановый, и ездит в город на работу на электричке. Она обычно едет вместе с ним и возвращается, когда город еще спит. Потому Пашунин не мог сразу провести опознание подозреваемого, тебя то есть, позвонил в областное управление, но там СОБР был на выезде. Опасаясь, что и тебя придется в нужный момент искать с собаками, Пашунин попросил послать на задержание свободных бойцов СОБРа. Трое не успели уйти домой с дневного дежурства. Их и отправили. О том, чтобы доставлять задержанного в СИЗО, по словам Пашунина, речи не было. Хотя инструктажа мы не слышали, а сами бойцы СОБРа, по твоим словам, говорили именно про СИЗО. Это еще предстоит выяснить.

— И не только они говорили. Еще и этот квартирный вор…

— Да, что касается квартирного вора. Пашунин опасался, будучи наслышан о твоей прыти, что ты просто не откроешь дверь СОБРу, а перестрелка через дверь неизвестно чем закончится, и потому попросил начальника СИЗО найти ему среди заключенных какого-нибудь парня с небольшим обвинением, но обязательно умеющего работать с отмычками. Это сейчас вообще редкое умение, насколько мне известно. В основном воры работают или подбором ключей к стандартным замкам, или просто взламывают двери с помощью монтировки. Взломщики с отмычками — это старая гвардия воровского мира, отживающие свой век «мамонты».

На мой взгляд, подполковнику юстиции необходимо было знать, что Касан находится в СИЗО, чтобы с такой просьбой обратиться к руководству заведения. Или это просто случайное совпадение. Это ты сам соображай и выясняй, поскольку подставить, как я понимаю, хотят именно тебя. А на мне и без того в настоящий момент пять дел висит, и одно другого запутаннее.

Что касается оружия, давай поступим по совету Котова — оставь свой рюкзак у меня. После твоего ухода я позвоню Котову, он позвонит в областное управление, оттуда пришлют за оружием побитых тобой бойцов. Кто будет в состоянии приехать… В областном управлении, как понял Василий Андреевич, хотят избежать скандала и не будут возбуждать против тебя дело. Как-никак, потеря оружия, да еще автоматического, да еще сразу в трех экземплярах — это серьезное ЧП. А дежурный не имел права посылать этих бойцов в помощь Пашунину без официального документа. Свои травмы, если они не позволят бойцам выйти на службу, они объяснят бытовыми причинами.

— Ты меня уже выгоняешь? — спросил я наивно.

— С большим усердием. Я спать хочу… А подполковник Котов, кстати, настоятельно не рекомендовал тебе ночевать сегодня дома. Пашунин хитрый и подлый. Он не остановится на первом провале, если желает тебя подставить.

— Пусть подъезжает. Я с ним с удовольствием пообщаюсь.

— Он не из тех, с кем следует общаться. Ты рискуешь нарваться на выстрел снайпера из окна напротив. Оно тебе надо?

— Уговорила. Что-нибудь придумаю. — Я поставил пустую чашку на поднос и встал, демонстрируя свое желание удалиться.

Понимая, что я ухожу, капитан Саня взялась за телефон, чтобы позвонить подполковнику Котову. Я вышел в прихожую, зажег свет и, не вынимая посторонних вещей, вытащил из рюкзака один за другим три пистолета-пулемета ПП-2000. Оружие хорошо управлялось даже одной рукой, хотя прицельно стрелять лучше было все же с двух.

На такой пистолет-пулемет смотреть приятно. Слегка футуристический вид, высокая эргономика. Конечно, я хотел бы такое оружие, хотя закон запрещает даже бывшим офицерам, имеющим заслуги перед Отечеством, иметь в личном пользовании автоматическое оружие, даже если они и стали частными сыщиками. Видимо, государство нам не сильно доверяет. Впрочем, это не тот вопрос, который я могу решить, значит, и обсуждать его — попусту тратить время.

А сам я давно уже прошел тот рубеж, когда душа по-мальчишески загоралась от вида нового оружия. Через мои руки прошло много его образцов. Что-то приходилось испытывать, и даже в боевых условиях, что-то приходилось изучать только по документам, без наличия самого оружия, которое потом или поступало, или не поступало на испытания. И привычка к оружию, как привычка ко всему, с чем приходится знакомиться, отучила меня удивляться и восхищаться.

Капитан Саня просила меня оставить у нее рюкзак. Я отрицательно помотал головой. Там вместе с пистолетами-пулеметами лежало и еще кое-что, что я не желал ей показывать во избежание лишних вопросов. Но я твердо знал, что это когда-то может мне пригодиться, и не избавлялся от вещей, которые тоже относились к разряду оружия, хотя и носили название «оружие нелетального действия».

Конечно, я бы с удовольствием приобрел в личное пользование парочку светозвуковых мин, даже не зная, когда и для чего они мне могут сгодиться. Пока же я держал в рюкзаке только парочку светозвуковых гранат. Тоже неплохая штука, хотя не сравнимая по силе воздействия с миной. Человек, который активирует такую мину, на три часа теряет зрение и на четыре-пять часов становится глухим. А после взрыва гранаты зрение пропадает максимум на пять — десять минут, а глухота окутывает человека минут на двадцать. Конечно, если он не умеет предохраниться от такого взрыва.

А предохраниться может только тот, кто знает, что сейчас произойдет, то есть человек, гранату бросающий. Он-то обязательно с силой зажмурит глаза, закроет ладонями уши и откроет рот. Если рот не открыть, закрывать уши ладонями бесполезно, это не защитит от временной глухоты. Но здесь еще важен и другой момент. Поражение слепотой и глухотой обычно вызывает сильный испуг и панику. Люди же, пострадавшие от взрыва, не знают, что это явление временное. Применение таких средств всегда может выручить в трудном положении. Окажись у меня с собой такая граната, я бы мог сегодня просто приоткрыть дверь в свою квартиру и бросить гранату в прихожую. А потом спокойно разобраться с глухими и слепыми бойцами СОБРа. Правда, взрывом пришлось бы сильно побеспокоить соседей. Да и окна в квартире могли бы вылететь от мощной взрывной волны. Но моя квартира и без того пользовалась дурной славой. Немного больше, немного меньше, не сильно повлияло бы на мою репутацию.

— Что у тебя там? — спросила капитан Саня, выйдя в прихожую, когда я уже забросил лямку рюкзака на плечо.

Она успела позвонить Котову. Значит, скоро должны пожаловать побитые парни из СОБРа. По крайней мере, двое из них. Третьему я бы посоветовал обратиться в госпиталь и, лежа там, смотреть по телевидению как можно больше футбольных матчей. Может, хоть это научит его не подставляться. А заодно договориться с невестой о переносе свадьбы…

Я улыбнулся вопросу Радимовой.

— Так, всякие мелочи, можно сказать, мелочи первой необходимости на сложный жизненный период. Пистолеты-пулеметы я выложил. Как были на предохранителях, так и стоят. Я из них не стрелял. Из таких — стрелял, но из армейских, не из ментовских. К нам на испытания без глушителей приходили. Извинись за меня перед парнями. Но не сильно старательно. Сами виноваты. Я хамства в отношении себя, и не только себя, не терплю. Получили то, что просили. Я не перестарался. Один из них может не дойти. Приедут, скорее всего, двое, отдай все три ствола.

— А ты куда? — спросила Саня с сердобольностью в голосе.

— Ты же у себя не оставляешь… Да я и не любитель в шкафу прятаться, когда парни за оружием придут. Ты же их обязательно чаем угостить захочешь…

— Обязательно. Чтобы твою вину загладить. Они же не преступники.

— А окажись на моем месте не офицер спецназа, а простой человек, гражданский… Он обязан хамство СОБРа терпеть? Вот за таких людей я и обиделся. Объясни это им. За чашкой чая… Хотя они, судя по физиономиям, едва ли поймут…

Я забросил рюкзак за плечо, шагнул к двери.

— Тим…

Я обернулся.

— Побереги себя…

В голосе ее звучали просьба и беспокойство.

— Поберегу, — пообещал я. — Тебе спасибо за чай и за помощь. Не забудь, что еще обещала помочь Касану с участковым разобраться. Чтобы мне не пришлось самому до участкового добираться и в воспитательных целях его кастрировать.

— Это не я обещала. Это Василий Андреевич.

— Все равно. Напомни ему. Я пошел…

— Он, кстати, просил напомнить тебе фразу Сталина: «Если нас ругают наши враги, значит, мы все делаем правильно».

— Хорошая фраза. Я всегда стараюсь поступать правильно. — Я потянулся к дверному замку.

— Куда ты сейчас?

— Еще не знаю. Просто пойду. Туда… По дороге решу. И не смотри мне вслед из окна. Не люблю я этого… Примета, говорят, нехорошая…

Я, естественно, знал, куда пойду, и намеренно обманывал ее. Мало ли как дело может повернуться. Зачем подставлять капитана Радимову. Если недругам все же удастся меня подставить, ее могут обвинить в укрывательстве преступника. Совесть и долг мента часто оказываются несовместимыми понятиями. В этом я давно уже убедился. И не посчитал нужным заставлять капитана Саню страдать, выбирая из этих двух величин одну. Она все же мент не только по образованию, но и по призванию, что называется, по крови и духу. И если из-за меня ее отстранят от службы, она будет сильно переживать. Даже если отстранение будет временным. И потому я желал, чтобы она не знала, куда я направляюсь.

Я не переживал из-за отсутствия машины, понимая, что за рулем я стану легко уязвимым.

А попробуй-ка найти человека без машины в полуторамиллионном городе, тем более если он хорошо обучен прятаться…

— Значит, это не ты его?

— Мне топор ни к чему. Я умею убивать голыми руками. Но я понял, что случилось. Извини, Наиль, мне некогда. Нужно старуху спасти.

— Кто же его тогда?

— Не знаешь такого — советника юстиции Пашунина? Или, по-другому, подполковника юстиции. Следователь следственного управления.

— Не знаю. У меня таких знакомых нет.

— Если встретишься, держись от него подальше. Очень опасный человек. Думаю, он сам Касана убил или послал кого-то… А ты, если встретишься, контакта избегай. Даже если какую-то помощь будет предлагать. А он здесь может появиться. Будет моей личностью интересоваться. Соседей опрашивать. Я сам до него доберусь. В любом случае доберусь. Но сейчас мне некогда. Номер трубки своей скажи только, чтобы контакт поддерживать.

Наиль мрачно назвал номер.

— Следак, значит… Кстати, кто-то мне что-то говорил про гнилого следака. Вспомню, сообщу. Удачи тебе, сыщик…

Я пожал Наилю руку, увидел, как к двум ментовским машинам присоединилась «Газель», надпись на борту которой я не мог прочитать из-за темноты, но не сомневался, что это машина следственного управления. Я не знал Пашунина в лицо, но он мог меня знать. Лучше было уйти раньше, чтобы не оставить около подъезда несколько ментовских трупов.

Уходил я тем же путем, которым пришел, — вокруг своего дома, через кусты вдоль забора детского садика. Уходил невидимым и на ходу обдумывал ситуацию. Уже около торца девятиэтажного дома я остановился и позвонил капитану Сане.

Она ответила сразу, словно трубку в руке держала.

— Привет. Ты где?

— Недалеко от тебя.

— И, конечно, в курсе того, что произошло?

— Если ты про убийство Касана, то я почти в курсе. Правда, близко не подходил и ни с кем из вашей братии не разговаривал…

— И хорошо. Иначе тебя сразу задержали бы. Убийство у дверей твоей квартиры.

— Глупо пытаться так меня подставлять. Не слишком, по крайней мере, умно. Любой сержант из дежурной машины сообразит, что я сумел бы убить так, чтобы следов не оставить. Или в квартире, или где-то в стороне от квартиры.

— Зачем Касан вернулся? Он же уехал вместе с изуродованными тобой бойцами областного СОБРа…

— Ты меня спрашиваешь?

— Риторический, считаешь, вопрос?

— Конечно. Но я могу тебе ответ дать, если ты мне сумеешь объяснить, почему Касана не отправили снова в камеру СИЗО.

— Это я объясню. Оказывается, дело было прекращено еще утром. И отпустить его должны были утром. Это Котов выяснил. И мне сообщил. Я так предполагаю, что подполковник Пашунин пообещал Касану свободу за услуги по вскрытию твоих дверей… Просто обманул.

— Да. Так и было. Я же уже говорил тебе. Ты, наверное, пропустила мимо ушей…

— И сказал ему, что слово сдержит. Но зачем-то еще раз послал в квартиру. Теперь за тобой очередь. Объясни мне — зачем? Что там у тебя есть ценного для Пашунина? А что Касан пошел не по собственному желанию, я могу предположить.

— За топором…

— То есть?

— У меня среди инструмента есть небольшой плотницкий топор. Скорее, даже топорик, типа туристического. Купил, когда ремонт делал. Для полного набора инструментов. Хотя работать им так практически и не пришлось. Помню, только старый плинтус однажды им отрывал, а больше и в руки не брал. Без дела инструмент пролежал.

— А зачем Пашунину твой топор?

— Чтобы убить сначала Касана, который мог дать против него показания, а потом и ту женщину, что якобы видела меня во дворе, где произошло убийство, с топором. Подозрение падает на меня автоматически. Я знал о ее показаниях. Если хочешь женщину спасти, узнай срочно, куда она поехала…

— К сыну, в поселок Плановый, — резко оживилась капитан Саня, понимая, что требуются срочные действия. В такие моменты она всегда резко оживляется, это я уже знал по опыту.

— Это я помню. Мне нужен точный адрес. Я постараюсь не только предотвратить убийство, но и задержать преступника. У меня это пока единственная возможность оправдаться. Теперь все зависит от тебя. Если я женщину не спасу, меня могут обвинить еще и в ее убийстве. Сможешь адрес найти?

— Я поняла. Сразу приступаю. Как найду, позвоню. Меня не возьмешь с собой?

— Нет. Преступник, возможно, будет отстреливаться. Я думаю, у него есть табельное оружие.

— Тем более. Одному это опасно.

— Я не один поеду. Меня поддержит спецназ ГРУ. Мы — люди обстрелянные и вооруженные.

— Это другое дело. Обещаешь, что не один будешь?

— Обещаю.

— Кстати… Ты что-то говорил про набор отмычек?

— Да. Отмычки у Касана Наиль видел, сосед мой. Они знакомы. Потом я спросил самого Касана, сможет ли он наручники отмычками открыть. Засмеялся. А что?

— Набора отмычек на месте убийства не было. Похоже, их унес убийца.

— Откуда у тебя данные, если ты на месте не была?

— Я только что с дежурным разговаривала. Помню, ты про спеца по замкам говорил. Потому и спросила. Видимо, отмычки для чего-то другого могут понадобиться.

— Чтобы снова ко мне прийти? Не решится, думаю. Если только не ко мне…

— Разберемся. Все. Ищу адрес…

Капитан Радимова отключилась от разговора, а я двинулся к подполковнику Скоморохову.

Он стоял на балконе, облокотившись на перила, и ждал моего возвращения. Увидев, сразу вышел, чтобы дверь открыть.

— Что-то не так пошло?

Об этом догадаться было несложно. Я взял у него пластиковый пакет, чтобы топор принести. Вернулся с пустыми руками.

— Пошло гораздо серьезнее, чем мы думали.

Я разулся, прошел в комнату и сел в привычное кресло у журнального столика. Виктор Федорович занял свое обычное место.

— Докладывай!

Одно это слово и тон, которым оно было произнесено, уже напомнило мне об армейских годах и о том, что общаюсь я с бывшим комбатом. Правда, он в бытность свою не моим батальоном командовал и вообще служил в другой бригаде, тем не менее его служба была близка моей по внутреннему духу и содержанию. И потому мы с подполковником хорошо друг друга понимали. И даже ощущали, если быть точнее, как, бывает, ощущаешь, даже не зная его по имени, фамилии и званию, командира, чье подразделение ведет бой рядом с тобой. Ты знаешь, для чего он предпринимает то или иное действие, и стараешься поддержать его. И получаешь точно такое же понимание взамен. Без этого не может быть успеха на войне.

Но, находясь в казармах или даже в районе активных боевых действий, думаю, ни я, ни подполковник Скоморохов и предположить не могли, что наша война распространяется и на мирное время, от войны далекое. Только здесь она протекает не так, здесь она имеет свои правила и особенности, а противник называется, в зависимости от ситуации, криминалом или просто коррупцией, и никто в гражданском обществе не может пройти мимо этих явлений, с которыми, по большому счету, каждый должен бороться и воевать, иначе их не победить. Но действия здесь, на этом боевом участке, более изощренные и непредсказуемые, чем на настоящей открытой войне.

Слово Виктора Федоровича само по себе было емким и требовательным, возвращающим меня во времена, когда я старался говорить предельно коротко и конкретно, как того требовала обстановка. И сейчас я начал докладывать точно так же, по-армейски. И Скоморохова это устраивало, наверное, больше, чем чтение пространного протокола осмотра места происшествия. Мне в последние месяцы довелось много таких протоколов прочитать, и я удивлялся — сколько литературных талантов в ментовке пропадает.

Мне как-то рассказывал знакомый переводчик с арабского языка, что такое хваленая восточная поэзия. Там, где русский человек скажет, к примеру, «стол», арабы скажут «нечто на четырех ногах». Точно в таком стиле писались и полицейские протоколы. Порой в многословии даже смысл терялся. Мы же с отставным подполковником были приверженцами кратких изложений и экономии слов в докладах. Главное, чтобы все было понятно. Виктор Федорович все понял правильно. И сказал только:

— Значит, он на полшага нас опережает. Единственное, что меня радует, что мы смогли под ход его мыслей подстроиться. Топор просчитали. Значит, теперь мы его поймаем. Это гарантированно.

Меня же обрадовало еще и другое. Скоморохов говорил «мы», то есть почти официально признавал, что вместе со мной вступил в расследование, значит, берет на себя ответственность за часть действий. Вообще-то, если по большому счету судить, это могло привести и к осложнениям. Скоморохов — подполковник, вчерашний комбат. Я — капитан, вчерашний командир роты, которым другой комбат командовал, тоже подполковник. Очень велика вероятность того, что по инерции предыдущей службы Виктор Федорович может начать мною командовать. По крайней мере, может пожелать так действовать. А я уже привык к гражданской жизни настолько, что считал себя человеком достаточно опытным в житейских делах. И, возможно, был уже более опытен, чем Скоморохов, в понимании принципов действий криминалитета. И готов был свое мнение отстаивать даже перед старшим по званию и по возрасту человеком. И хотелось надеяться, что собственное мое мнение не станет причиной конфликта между нами.

— Предложения! — так же коротко потребовал Скоморохов.

— Жду звонка с адресом. Надо ехать.

— На моем мотоцикле, — решил подполковник, не спрашивая моего согласия.

Но мне на такое решение и возразить было нечего, поскольку моя машина была в ремонте, да и задержать меня могли на каком-нибудь посту ГИБДД. Хотя отношения с инспекторами у меня сложились вроде бы неплохие, они не смогут не выполнить приказ, если таковой поступит.

А если я поеду пассажиром? Даже если нас остановят, беседовать с любым инспектором будет тот, кто транспортным средством управляет. То есть Виктор Федорович. Я же во время проверки смогу только ноги размять, но шлем снимать не буду и останусь неузнанным. А приказа на задержание мотоцикла отдано быть не может, потому что никто не знает о моем сотрудничестве с отставным подполковником-мотоциклистом.

Я, демонстрируя свои намерения, положил на журнальный столик свой смартфон. Виктор Федорович сходил в соседнюю комнату и вернулся оттуда с двумя мотоциклетными шлемами в руках. Один отдал мне, чтобы я подогнал ремни подшлемника по своей голове. Оба шлема обладали затонированными защитными стеклами. Если при остановке на посту ГИБДД я стекло на шлеме поднимать не буду, меня не узнает даже знакомый инспектор.

Сам Скоморохов снова ушел в соседнюю комнату и вернулся через три минуты, переодетый в кожаный мотоциклетный костюм с толстыми выступающими защитными протекторами на коленях, локтях и на спине, в области позвоночника. Такой защитной амуницией, как я думал, пользуются только мотогонщики и юнцы-мотоциклисты, гоняющие по дорогам с самодельными прямоточными глушителями, будоражащие жителей города треском своих двигателей. Оказалось, не только они.

Я не знал, какой мотоцикл у подполковника. Но, судя по его амуниции, должно быть что-то серьезное. На каком-нибудь слабосильном китайском двухколесном транспортном средстве человек в такой экипировке будет смотреться смешно. Я знал, что Виктор Федорович любитель рыбалки и на рыбалку на мотоцикле ездит. Значит, это должен быть и не дорожный мотоцикл, какими пользуются байкеры. А что-то более внедорожное. Что-то типа эндуро[8]. И я оказался прав.

— У вас какой мотоцикл, товарищ подполковник?

— «BMW R 1200 GS Adventure». Эндуро. Ни одной машине не уступит. Сто двадцать пять лошадей. Скорость в паспорте обозначена — больше двухсот. Я, честно скажу, и до двухсот не разгонялся. На наших дорогах это более рискованно, чем прогулка в дагестанских горах в ментовской форме. Но мы доедем быстро.

— Главное, не заблудиться. В случае чего, у меня на трубке навигатор есть.

— У меня на мотоцикле навигатор стоит. Главное, чтобы адрес точный сказали.

— Городской уголовный розыск добывает…

Откликаясь на мои слова, раздался звонок трубки.

— Добыли, — констатировал подполковник Скоморохов, словно знал номер капитана Сани, произнесенный женским голосом определителя.

Я схватил трубку.

— Да, слушаю тебя!

— Как дела, Тим?

— Твоего звонка жду. Нашла адрес? — Я откровенно торопился и не склонен был обсуждать прогноз погоды на ближайшие пять лет. Капитан Саня это сразу почувствовала.

— Нашла. Запоминай…

Она уже давно привыкла к моим способностям и не предлагала записать. Я повторил адрес, который она назвала.

— Данные на сына женщины…

Естественно, она передала данные и на саму женщину, и на ее сына, вплоть до его домашнего и мобильного телефонов, хотя раньше я запрашивал только адрес. Но капитан Радимова — сыщик опытный и знает, что может понадобиться при определенных обстоятельствах.

— Еще кто-то искал этот адрес?

— Этого я знать не могу. Вопрос не моей компетенции. Если ты имеешь в виду интерес следственного управления…

— Именно это меня и волнует.

— Могу расстроить. У них собственная база. Кроме того, они имеют полный доступ к базе ФСБ, а мы такой доступ имеем только после особого письменного запроса. Да и то с ограниченным по времени паролем. У меня все.

— Спасибо. Мы выезжаем туда.

— Удачи, Тим. Побереги себя!..

Подполковник Скоморохов адреса и номера телефонов, надо полагать, запоминает не хуже меня. И потому среагировал сразу, как только я отключился от разговора и убрал трубку:

— Я знаю, куда ехать. Я на рыбалку обычно через этот поселок проезжаю.

— Хорошо… Едем…

Пока подполковник закрывал дверь, я набрал на трубке номер, предоставленный мне капитаном Саней, желая предупредить людей о позднем визите. Не отвечали ни домашний, ни сотовый номера…

Я остался сидеть на заднем сиденье мотоцикла и никого, похоже, не интересовал, кроме двух юнцов из толпы зевак, что стояли с початыми бутылками пива в руках. Да и их интересовал не сам я, а транспорт, на котором мы с подполковником Скомороховым прибыли. Высокие и тощие, извилистые, как голодные глисты, они подошли вплотную и остановились, рассматривая мотоцикл, а меня упорно не замечая. Один из них даже присел, чтобы лучше рассмотреть двигатель. Но во втором подъезде такой иллюминации, как в четвертом, не было, хотя тусклый свет за зашторенными окнами кое-где все еще горел, и потому что-то конкретное увидеть было сложно. Не обращая на меня внимания, юнец даже руку протянул, чтобы что-то в мотоцикле прощупать. Но двигатель такая вещь, где неумелой рукой можно только навредить.

— Лапу убери… — сказал я, как мне показалось, вполне внятно.

— Что? — то ли не понял, то ли не расслышал он. Мне пришлось поднять стекло шлема.

— Лапы, говорю, не протягивай…

— А то что?

— А то отдавлю…

— Борзый, что ли?

Видимо, юнец был из тех, кто считает себя в этом районе хозяином жизни. Или одним из хозяев. Такие в каждом районе водятся и наглеют, пока их не остановят. Я бы мог, не слезая с мотоцикла, просто распрямить ногу и носком башмака угодить ему, сидящему передо мной на корточках, прямо под длинный нос. Там у человека находится пучок нервных окончаний, и подобный удар не только нос уродует, разрывая хрящевую ткань, но и вызывает сильнейший болевой шок, который человек с низким болевым порогом бывает не в состоянии вытерпеть. Многие именно от болевого шока теряют сознание.

Но человек с высоким болевым порогом сознание не потеряет, однако может от боли завопить благим матом, уверенный, что умирает.

Не зная, какой у юнца болевой порог, я не пожелал рисковать и приглашать к себе находящихся поблизости ментов. Мне ни к чему были здесь, в этом месте, разборки с ментами. Но, сидя на мотоцикле, я сам являлся хорошей мишенью для ударов. Конечно, я имел возможность эти удары отбить, но все же это делать лучше, твердо стоя на ногах и имея возможность смещаться в любую удобную для меня сторону.

— Мальчик, — сказал я, перебрасывая ногу через седло и принимая естественное устойчивое положение, — вытри сопли, скажи дяденьке: «извините, товарищ капитан», развернись и дуй отсюда в высоком темпе. Иначе я тебя сейчас в одну из тех вон машин закрою, тебя отвезут в райотдел, и будешь ты там трое суток без еды, воды и, уж конечно, без пива сидеть в «обезьяннике». За просьбу в туалет будешь каждый раз получать дубинкой по шее. Правда, потом тебя все же выведут, но обратно в «обезьянник» снова дубинкой загонять будут. К сожалению, больше трех суток таких уродов там держать не полагается. Но с тебя и трех суток хватит.

— А у него отец в райотделе работает, — ехидно заметил второй глист. — Вытащит…

— Хорошо, что предупредил. Тогда я прикажу отправить его сразу в городское управление. А там сам прослежу, чтобы с ним соответствующим образом обращались. И там уже папа не поможет.

— Так бы и сказал, что мент… — первый глист выпрямился.

— Дуй… Дуй… И побыстрее, — поторопил я его.

Он развернулся, соблюдая чувство собственного достоинства, и неторопливо шагнул в сторону. Мне очень хотелось дать ему смачного пинка, добавив скорости, но зад у юнца был слишком костлявый, и я опасался повредить себе ногу.

Второй глист, довольно улыбаясь, словно я ему еще одну бутылку пива дал, двинулся следом. Мне показалось, он радовался, что дело закончилось мирно. Там, в толпе, стояло еще с десяток таких же тощих юнцов. Было ли среди них обсуждение короткой стычки, мне видно не было.

Я снова сел на мотоцикл и спокойно дождался возвращения подполковника Скоморохова, который сразу рассказывать ничего не стал, сел за руль, развернулся на узкой дороге и двинулся к выезду из двора. Юный глист стоял рядом с тем сержантом, что останавливал подполковника. Глист о чем-то с сержантом говорил. Оба внимательно всматривались в нас, но каких-то попыток остановить мотоцикл сержант не предпринял. Я так понял, что это и есть папашка глиста. По возрасту вполне подходил.

Мы покинули двор. И только после поворота Виктор Федорович начал рассказывать:

— Через крышу мне пробраться не удалось. Во втором подъезде выход наверх нормальный, замка на люке нет. Но пробраться в четвертый не получилось. Там, видимо, замок изнутри висит. Интересно то, что кто-то до меня пытался этот люк открыть. Хотя не даю гарантии, что делали это сегодня. Без экспертизы сказать трудно. Чем-то поддевали, но без толку.

— Чем поддевали? — спросил я.

Виктор Федорович мой вопрос воспринял правильно.

— Да, похоже на топорик. Острое что-то и крепкое. И с недостаточным рычагом, иначе могли бы доску оторвать. Ломом оторвали бы точно. Значит, думаешь, там убийца ходил?

— Предполагаю.

— Почему он не мог просто войти в подъезд? Какой смысл ему был усложнять себе жизнь?

— Кто-то у подъезда сидел.

— Так поздно?

— Может, еще не так поздно было. Я звонил туда перед нашим выездом. Не отвечал ни домашний номер, ни сотовый. Но в подъезд убийца все-таки прошел. Как? Не думаю, что через главную подъездную дверь…

— Может, тем же путем, что и я? — предположил подполковник.

— Может быть… Через подвал?

— Да. Входы в подвал забраны крупной решеткой, сваренной из труб. Во втором подъезде висел замок. Я с ним легко справился. Висячие замки вообще можно куском проволоки открыть.

— У вас отмычки есть?

— Есть. Я отмычками и открыл. В районе третьего подъезда была еще металлическая перегородка с дверью. Там замок открытым был. Висел в проушине. Возиться не пришлось. В четвертом подъезде вышел беспрепятственно. Там, я же говорю, вход тоже решеткой закрыт. Но там замок вообще в стороне валяется…

— Понятно. Изнутри руки просунуть, чтобы открыть, можно?

— Вполне. Конечно, вслепую — темнота там, но замки в подвале простые.

— А закрыть?

— Сложнее. Закрывать отмычками всегда сложнее, чем открывать. Повозиться надо. Но у убийцы, похоже, времени не было. Я вообще из подвала в подъезд выходить не стал. Внизу все слышно, что там в дверях на втором этаже говорят.

— И что говорят? — поинтересовался я.

— Сейчас осматривают замок в двери квартиры. Эксперт работает. По предварительной оценке, дверь открыли отмычкой. Но хозяин квартиры, похоже, услышал щелчки и вышел. Выстрел был произведен из подъезда, через порог, не в упор. Потому слышали его многие. Если бы стреляли в квартире, на него могли бы и не обратить внимания. По крайней мере, не сразу хватились бы, не сразу поняли, что это выстрел.

Почему убийца не стрелял дальше — следственной бригаде непонятно.

Дальше все походило на ритуал — убийство топором. Сначала жена хозяина, потом ребенок, потом бабушка, которая уже спать легла. Бабушка в кладовке спала. Там ей кровать из досок устроили. Убийца мог бы ее и не заметить, но… Может, от звука выстрела проснулась, может, крики какие-то были, она спросила оттуда, что случилось. Короче говоря, бабушку он убил последней. И там же топор бросил. А время уже позднее. Люди спали и встали не сразу. Сосед по лестничной площадке говорит, что, пока оделся, вышел, услышал только шаги убегающего вниз по лестнице человека. Но преследовать его не стал. Он человек пожилой, больной, уверен, что догнать никого не сможет. Только заглянул в соседнюю квартиру и сразу полицию вызвал. Потому время убийства можно определить достаточно точно без экспертизы. Мы выехали пять минут спустя. У тебя алиби.

— Это мое алиби может стать, товарищ подполковник, обвинением против вас. Скажут, что вы мой сообщник, поскольку мы вместе сюда ездили.

— Но мы приехали после убийства.

— Они найдут, что сказать. Скажут, мы вспомнили, что топор оставили. За ним вернулись… Так что обольщаться не нужно. В подозреваемые меня запишут обязательно. На топоре, если убивали моим топором, должны быть мои отпечатки пальцев. И обязательно оформят содержание под арестом, чтобы я не мог ничего накопать сам.

— Еще один маленький факт, — сказал подполковник Скоморохов. — Не знаю, как ты на это посмотришь, но мне это кажется важным. Я уже выходил из подвала, когда заметил там еще одну металлическую дверь. Тяжелую такую. Подошел, посмотрел. Там бойлерная. И прямо на трубах матрацы лежат. Пустые бутылки в углу. На полу гора окурков. И запах… Курили там недавно. И еще устоявшийся запах мочи. Короче говоря, типичное жилище бомжей. Но, если курили, значит, только недавно свое помещение покинули. Они могут быть свидетелями. Могли видеть убийцу. А когда несколько ментовских машин подкатило, бомжи попросту сбежали. Бомжи не любят общения с полицией. И их понять можно. Я сам не люблю, хотя к бомжам официально не отношусь.

— Да, это очень важный момент, — согласился я с сообщением о бомжах. И не удержался от комплимента: — Чувствуется, что работает профессиональный военный разведчик.

— Отставной… — вздохнул Виктор Федорович в микрофон и добавил скорость. Мы выехали на относительно приличную дорогу…

Подполковник Скоморохов ждал меня в прихожей, держа в руках оба мотоциклетных шлема. Впечатление такое, что он куда-то намеревался поехать. А я как раз думал попросить его отвезти меня к дому Пашунина.

Честно говоря, я не понял, слушал Виктор Федорович мой разговор или нет. Отставной комбат, как я видел, во время моих бесед с капитаном Радимовой был погружен в свои думы. Может быть, что-то интересное надумал? Если понял, то должен был догадаться, что нам предстоит поездка.

— Едем… — категорично предложил Скоморохов, протягивая мне шлем.

— Едем, — согласился я. Но проясняющий ситуацию вопрос все же задал. — Куда?

— Туда же, где были… Хочу с бомжами познакомиться. Надеюсь, они уже вернулись.

— Бомжами с утра будет заниматься капитан Радимова. А нам сейчас следует в другое место съездить.

— Куда?

Я объяснил свои планы. И, к своему удивлению, выслушал то же самое возражение, какое высказала капитан Саня: опытный человек, тем более связанный с преступным миром, сам на такое дело не пойдет, а пошлет кого-то из своих знакомых из этого мира.

— Тем не менее, мне кажется, шанс упускать нельзя.

— Поехали, — согласился подполковник. — Отмычки есть?

— Нет…

Скоморохов ушел в другую комнату и вернулся со связкой. Протянул мне. Не стал даже спрашивать, умею ли я с этим инструментом обращаться. Знал наверняка, что умею, наверное, не хуже, чем он сам, так как каждый офицер спецназа ГРУ этому обучен. Я убрал отмычки в рюкзак, лямки которого набросил на плечи.

— Перчатки? — спросил отставной подполковник.

— С собой…

Перчатки, обыкновенные, рабочие, лежали у меня в рюкзаке. Они оставляли собственные отпечатки пальцев, но не мои. И это меня устраивало.

— Нужно еще по дороге остановиться и спрятать под какой-нибудь камень sim-карту. Иначе меня могут по биллингу найти, — вовремя вспомнил я. — Какой-нибудь такой камень, чтобы «симка» не промокла и не испортилась. Когда можно будет, заберу…

Вернуть sim-карту после прояснения ситуации я желал не потому, что был чрезвычайно бережливым человеком и жалел денег на покупку новой. Просто мой номер был известен многим, с кем я время от времени общаюсь. И менять его не хотелось.

— Это я уже продумал, — согласился Скоморохов. — И, извини уж, похозяйничал в твое отсутствие — занес к соседу. Он человек понимающий. Бывший военный летчик. У нас весь подъезд ментовско-военный. Большинство — пенсионеры. Народ понимающий и принимающий многое без объяснений. Если надо, значит — надо. Это на случай, если начали биллинг проводить раньше, чем ты думаешь. Оставил у себя без вопросов. Просто в книгу заложил. Это надежнее камня.

Претензий к нему серьезных, в случае чего, быть не может. Ну, нашел человек «симку» на улице. Прямо у подъезда, на тротуаре валялась. Подобрал… Подумал, когда-нибудь сгодится. Подозрения, конечно, могут возникнуть, но доказательств никаких. Вариант — ты хотел от «симки» избавиться, проходил мимо и выбросил ее на тротуар. Так что можешь пока мою «симку» в свою трубку вставить. Хотя моя обычная, а у тебя стояла «микро». Не подойдет. Сейчас по пути заедем на вокзал. Там круглосуточный салон связи. Я куплю на свое имя. Вставишь себе. Нужные номера на трубке у тебя сохраняются?

— Я все нужные номера помню, — я вернул отставному подполковнику его трубку. — Вам завтра может позвонить капитан Радимова и сообщить свой новый номер. Она тоже sim-карту сменит. Для верности. Чтобы мы могли связь поддерживать.

— Договорились. Я запомню. Я эти номера хорошо запоминаю…

— Как, впрочем, и все остальное, — произнес я то, что подполковник не договорил. Это была не лесть, а констатация профессионализма военного разведчика.

— Да, — не стал он спорить. — Значит, еще не вошел в возраст склероза. Чем и горжусь.

Время уже приближалось к ночи. Троллейбусы в это время ходят редко, но нам повезло, идти пешком длинную остановку не пришлось. Проехали ее во второй раз за вечер. В частном владении, где Скоморохов оставлял свой мотоцикл, все повторилось, как в первый раз, с той только разницей, что мелкая собачка во дворе начала лаять, когда мы подошли ко двору. Но едва Виктор Федорович вошел в калитку, лай прекратился.

Ехали через город мы не быстро, без характерного треска мощного двигателя, что я понял по отсутствию реакции редких прохожих. Тем не менее когда машина ГИБДД обогнала нас, жезлом из окна дали отмашку на остановку. У отставного подполковника проверили документы. Инспекторы были мне знакомы, но я не стал поднимать темное защитное стекло на шлеме, чтобы себя не показать. Да и сами инспекторы увидели, что мотоциклом управляет человек в возрасте, а не юнец — любитель погонять с треском по ночным улицам, и удовлетворились формальной проверкой документов.

После этого мы заехали на вокзал. Я остался на парковке караулить мотоцикл. Отставной подполковник отправился в здание вокзала. Вернулся быстро. Сунул мне в руки пакет оператора сотовой связи. Где-то там внутри него следовало поискать sim-карту. Но это дело не срочное. Мы поехали дальше, больше нигде не останавливаясь.

Мы благополучно пересекли город и выехали на искомую улицу. Посмотрев на номера домов, я определил их порядок и стал высчитывать нужный адрес. Видимо, то же самое сделал и Скоморохов, потому что он повернул как раз тогда, когда я хотел тронуть его за плечо, забыв, что шлемы обладают системой связи.

У торца дома стоял старенький «Москвич-412». Номер совпадал. Значит, Пашунин был дома.

Виктор Федорович остановился рядом с машиной. Я слез с мотоцикла, снял шлем и протянул его отставному подполковнику.

— Один пойдешь? — спросил Скоморохов.

Я утвердительно кивнул. Мой визит мог стать уголовно наказуемым деянием. Скоморохов, если бы я позвал его с собой, конечно, не отказался бы, но я предпочел не впутывать его в такое дело.

— Для начала посмотри на окна. Может, светятся. Время еще не совсем позднее. Конечно, на такое дело лучше под утро отправляться, когда сон самый сладкий. Но я надеюсь еще в Плановый съездить. Менты могут бомжей просто спугнуть. Да и разговорить их они не сумеют. Сами бомжи с ментами откровенничать не будут… Мне проще…

Он, в отличие от капитана Радимовой, не просил меня соблюдать осторожность. Бывший комбат лучше капитана уголовного розыска понимал, что такое офицер спецназа ГРУ.

Я пошел…

— Я готов, товарищ подполковник.

Эта иносказательность была понятна нам обоим.

— У тебя трубка снимает?

— С высоким качеством. Хоть фото, хоть видео.

— А со стороны съемку заметно?

— Только если будет вспышка работать. На видео она вообще не работает.

— Хорошо. Пока пистолет посмотрим… который принес, — он протянул руку.

Я снял с плеча рюкзак и передал его Скоморохову.

Он раскрыл его так, чтобы свет от фонаря освещал то, что внутри, сунул туда руку.

— Да. Серьезная машина. СПС[11]… Если бы в тебя недавно стреляли из этой штуки, бронежилет тебя не спас бы. Там бы сломанными ребрами не отделался.

Это я и сам хорошо понимал. Пуля этого пистолета пробивает бронежилет, пробивает тело, после удара о вторую стенку бронежилета возвращается, уже вращаясь и наматывая на себя внутренние органы. Очень мощная и неприятная пуля.

Отставной подполковник запустил в рюкзак обе руки. Что-то там, внутри, металлически тонко звякнуло. Я по звуку понял, что он вытащил обойму и пересчитывает патроны.

— Семнадцать штук. Одного патрона нет. Значит, мы имеем право допустить, что владелец пистолета стрелял в того парня, который дверь открыл. Сын зарубленной женщины.

— Да… В меня, к счастью, стреляли из простого «макарова», — я протянул руку и взял с бензобака мотоцикла бумажник, который принес. Вытащил права. Посмотрел.

— Анатолий Михайлович Пашунин… Брат или однофамилец, интересно…

Потом вытащил пластиковую банковскую карту.

— Анатолий Пашунин… Значит, считаете, товарищ подполковник, эту «рыбу» следует брать за жабры.

— Пока только проведем съемку. Ждать придется до утра, когда экспертизу сделают, тогда можно и задержание проводить. Ты свою трубку в руке держи так, чтобы объектив камеры не закрывать. Съемку включи, сделай вид, что разговариваешь, а сам снимай. Сможешь?

— Чего проще… Гораздо труднее будет их дождаться… До утра времени еще много…

Ждать, как оказалось, мы оба умели прекрасно. Шли часы, мы, конечно, утомились от ожидания. Но Земля по-прежнему вращалась, и утро неизбежно приближалось. Отставной подполковник так и сидел на своем мотоцикле, я ходил кругами вокруг него, переводя дыхание, когда оказывался за спиной Скоморохова. Мой рюкзак с башмаком и пистолетом в качестве главного вещдока обвинения Виктор Федорович засунул в мотоциклетный баул. Их было приторочено к мотоциклу целых три штуки — один сзади и два по бокам пассажирского заднего сиденья.

Собственный пистолет я держал на спине за поясом, будучи уверен, что в случае необходимости всегда сумею сыграть на опережение и вытащить его раньше, чем кто-то другой достанет свое оружие.

Утром людей на улице стало появляться непривычно много после ночного безлюдья. И хорошо, что все они двигались в одном направлении — в сторону автобусной остановки. Значит, отправляются на работу, никто не возвращается и не удивляется, снова увидев нас. А запомнить нас не трудно хотя бы по мотоциклу Скоморохова. Такой мотоцикл не каждый день на улице встретишь.

Между делом, чтобы убить время, я рассказал отставному подполковнику то, что услышал от капитана Сани. У него уже нет необходимости ехать в поселок Плановый, потому что бомжей найти уже невозможно. Разве что навестить их в морге. Сам собой возникал вопрос: кто их сжег? Второй Пашунин, который, предположительно, совершил убийство семьи, по времени уже не успевал это сделать, а потом еще и добраться к первому Пашунину с докладом. Вероятно, есть у подполковника Пашунина «чистильщики», которые подчищают место преступления. Но этот вопрос умозрительно разрешить невозможно, поэтому не стоило над ним и голову ломать.

А время шло своим естественным чередом…

Наконец мы дождались. Два человека подошли к «Москвичу». Один невысокий, в синем прокурорском мундире. Второй выше, суше, мосластее. Внешне они были не похожи. И я подумал, что они просто однофамильцы, а не братья. Тот, что повыше, был в тапочках, выглядел настолько расстроенным, что, по моему мнению, просто жаждал вылить себе в рот бутылку водки, чтобы успокоиться.

Он обладал приметой — крупной яркой родинкой под правым глазом. Обычно люди, имеющие такие характерные внешние приметы, стараются нигде не светиться, потому что их потом легко опознать.

Подполковник Пашунин был сердит и сосредоточен.

Между тем я вытащил свою трубку, и тут мне подумалось, что подполковник может знать меня в лицо, а память у следаков цепкая, и потому шлем снимать не стал, только глянул на монитор смартфона, несколько раз ткнул в сенсорный экран пальцем, включая камеру, и громко сказал Виктору Федоровичу:

— Эсэмэску прислал. Через пять минут будет здесь… — Отвлекающий маневр. Дескать, мы ждем здесь кого-то, кто прислал эсэмэску.

Видеокамера в моей руке работала одинаково и около уха, и около бедра. Разница была только в том, вертикально ведется съемка или горизонтально. Так, с трубкой в руках, я и сел на заднее сиденье мотоцикла. Но ни шлем не снял, ни темное стекло не поднял.

Пашунины на мотоцикл, естественно, посмотрели. Какой мужчина не посмотрит на такой мотоцикл? И сели в «Москвич». Высокому Пашунину в тапочках было, наверное, не слишком удобно. Он даже один тапочек потерял, когда в машину садился. Перегаром от них несло — на улице чувствовалось! Впрочем, мы стояли близко и потому, возможно, запах уловили. Но подполковник за руль садился без сомнений, считая, что погоны прикрывают его от любых нападок со стороны ГИБДД. Интересно, а в аварию попадет, тоже погонами прикрываться будет?..

Генеральный директор проявил корректность, понимание ситуации и не спросил, когда я появлюсь в конторе, не поинтересовался, каким делом я занят и какие именно из моих результатов могут заинтересовать Пашунина. Из чего я сделал естественный вывод, что Котов что-то ему уже рассказал. Но то, что мне рассказал сам Новиков, меня сильно заинтересовало. И в голове сразу возникли отдаленные наметки на план действий. Однако воплотить этот план в жизнь я без отставного подполковника Скоморохова, естественно, был не в состоянии. Я пересказал Виктору Федоровичу то, что узнал от Новикова, и сразу выложил свои наметки на действия.

Обсудить все сразу мы не смогли, потому что позвонила Радимова. Она уже, как я догадался, просмотрела выводы судмедэкспертизы и желала пересказать их мне. Я включил на трубке динамик, чтобы потом не пересказывать новости Скоморохову.

— Привет, командир! — ответил я. — Готов тебя выслушать…

— Если готов, то слушай. Не все так однозначно, тем не менее зацепиться есть за что.

— Слушаю.

— Сначала положительное? Или отрицательное? Что предпочитаешь?

— Начни с отрицательного, чтобы потом остаться в хорошем настроении.

— Уговорил. Ствол пистолета, что ты передал, по своим характеристикам не совпадает с тем, из которого стреляли в сына женщины в поселке Плановый. Там вообще пуля, вероятно, от «макарова», хотя это не категоричное утверждение. При этом пуля сохранилась достаточно хорошо, поскольку прошла через внутренние органы, не задев костей, и только на выходе в кости застряла. Она имеет характерные признаки от выщербины ствола. И потому эксперт делает стопроцентный вывод, что это пуля от другого пистолета. Не от того, который предоставил ты. Там ствол хотя и не чищен, но выщербин не имеет. И вообще эксперт предполагает, что пистолет, из которого стреляли в мужчину в Плановом, — не боевой, а переделан под боевой из травматического оружия. Те самые выщербины ствола — это обычно бывает характерным признаком переделанного оружия. Может быть, только один ствол от переделанного оружия. Это следует рассматривать как вариант. Такие случаи встречались в практике.

— Не смею возразить… Не компетентен… Слушаю дальше.

— Рассказываю дальше. На пистолете, в том числе на спусковом крючке, обнаружены те же отпечатки пальцев, что на пластиковой банковской карточке, на водительском удостоверении и на бумажнике. Из чего можно предположить, что эти предметы принадлежат одному и тому же лицу. Уже есть причина для задержания Анатолия Пашунина. Первая причина…

Меня последняя фраза слегка воодушевила.

— Первая? Если есть первая, значит, есть и последующие?

— Есть еще одна, но не такая доказательная.

— Слушаю.

— Остатки шлака на подошве предоставленного на экспертизу ботинка совпадают со шлаком из подвала дома, где было совершено убийство семьи, а потом были облиты бензином и сожжены два бомжа.

— То есть по совокупности улик мы можем провести задержание?

— Думаю, пока еще рано. Просто задержание — не вижу в этом смысла. А арест маловероятен. Лучше подождать. Снятие полумиллиона мы отследили. Анатолий Пашунин снял деньги со своей карточки. Еще не имеем данных, откуда и когда они ему перечислены. Данные будут у нас до конца дня. По крайней мере, обещали предоставить, хотя такими данными банки делятся неохотно. Обычно требуют санкцию суда. Но это тоже может не дать повода для ареста. Задержание на обычные семьдесят два часа, повторяю, нам ничего не даст. Задержим, поговорим, он посмеется, и все. А потом суд не позволит провести арест, и все наши старания сойдут на нет. Разве что оружие может сыграть свою роль. Незаконный оборот оружия — статья серьезная. Но, я подумала, тогда тебе придется выступать в суде в качестве свидетеля, и тебе же прямо там смогут предъявить обвинение в краже чужого имущества. В том числе и денег. А что если Анатолий Пашунин сумеет доказать, что деньги эти давно копил на машину? Снял, чтобы машину купить, а их тут же и украли. Нам же пока неизвестно, когда к нему поступили деньги и откуда. Результат может оказаться плачевным. Тебя там же, в здании суда, возьмут под стражу и оформят арест, основываясь на твоих же показаниях по другому делу. То есть подполковник Пашунин сумеет своего добиться, только другим путем.

— Понятно. А вот подскажи мне, покушение на человека может рассматриваться как убедительное доказательство вины подозреваемого? Если он попытается кого-то застрелить… Скажем, меня… За неимением пистолета может воспользоваться охотничьим ружьем.

— Это будет рассматриваться, как серьезное доказательство вины, — сказала капитан Саня сухо и жестко. — Тим, ты что надумал?

— Если надумаю, я тебе позвоню.

— Не подставляйся и не поддавайся на провокации… Эти люди будут стрелять не задумываясь. Они слишком много на карту поставили, чтобы позволить себе проиграть.

— Не переживай. С другой стороны на карте стоит моя жизнь, а я ею иногда все же дорожу.

Я отключился от разговора и посмотрел на Скоморохова. Звонок капитана Радимовой только подхлестнул отставного подполковника на дальнейшие действия, это я понял по его взгляду. С Виктором Федоровичем было легче работать, чем с капитаном Саней, хотя бы в том смысле, что он понимал, что такое обоснованный риск, и его не требовалось уговаривать, чтобы на этот риск пойти. То есть на риск готов был пойти я, но отставной подполковник не возражал и брался меня подстраховать. Признаться, страховка со стороны такого человека стоила многого. Я не доверился бы ментам, не доверился бы спецназу ФСБ, но Скоморохову как прикрытию доверялся вполне.

Хорошо понимая друг друга, мы сели с карандашом и листком бумаги за стол и составили тщательно продуманный план. После чего я позвонил Петру Васильевичу Новикову. На сей раз он ответил сразу.

— Петя… Извини, опять я…

— Я запомнил ваш номер.

— Нужна помощь…

— Говорите…

— Та машина все еще под твоим окном?

— Куда они денутся! Я думаю, до конца рабочего дня стоять намереваются.

— Тогда — сверим часы…

Мы сверили. Я на трубке, Петя, наверное, на руке. У него хорошие дареные часы, кажется, даже настоящие швейцарские, не китайская подделка. То ли трубка ошибалась на минуту, то ли наручные часы у Пети. Но это не имело значения.

— У кого-то из наших сотрудников есть большие внедорожники?

— Есть. Несколько штук…

— Внедорожник нужен только один. Поставить его позади той машины, чтобы обзор сильно прикрывал. А вторую машину можно взять любую. Поставить впереди, чтобы резкий выезд перекрыть или хотя бы сильно ограничить. Сделать это будет необходимо через сорок две минуты ровно. Хоть по твоим часам, хоть по моим… Сорок две минуты…

— Без проблем. Сделаем. И что еще?

— Ничего. Пусть сотрудники выйдут из машин и удалятся в свои кабинеты. Дальше без них работаем. Мы сами справимся.

— Могу выделить группу быстрого реагирования, — предложил генеральный директор.

— Если есть желание, пусть третья машина просто подъедет, когда мы начнем действовать, то есть когда меня увидят рядом, и встанет на дороге, полностью заблокировав «гостей».

— Полностью заблокировать не получится. Они стоят под небольшим углом к тротуару и могут напрямик через тротуар рвануть. По головам пешеходов. Там бордюр низкий. Проедут, если аккуратно, без разбега, но не сразу рванут. А разбег им и сделать негде…

— На тротуаре буду я с пистолетом. Не позволю выехать. Я пешеходов уважаю.

— Понял. Могут задним ходом резко на дорогу выскочить, но там движение большое. Подставятся… Ладно. Осталась сорок одна минута. Пошел договариваться с сотрудниками. Вы лишку тоже не рискуйте, Тим Сергеевич.

— У меня страховка мощная…

Я вошел в помещение агентства как раз, когда капитан, старший группы СОБРа, принимал распоряжение от дежурного по горотделу. Это я понял по взгляду, который капитан бросил на меня. Мы с ним были немного знакомы. По крайней мере, визуально.

— Распоряжение получил? — спросил я.

— Поехали, — согласился капитан и сам отдал распоряжение своим подчиненным: — Забираем задержанных.

— А моя машина? — спросил «расписной» водитель.

— Ключи оставь. Эвакуатор подгонят, заберут. Эвакуатор уже вышел.

— Ключи в машине. Там колесо прострелено. Эвакуатор мне диск погнет.

— Не переживай. Когда ты освободишься, если освободишься вообще, твоя машина уже на стоянке сгниет. Документы на машину! — Капитан протянул руку и получил документы. Я заглянул в них. И вслух выразил свое удивление:

— А номерной знак другой! Ворованная машина? Или номера ворованные?

— Не может такого быть! — неподдельно удивился «расписной». — Может, на стоянке подменили… Я сегодня ночью машину в гараж не ставил, на городской стоянке оставлял… Не знаю… У меня были собственные номера…

— Разберемся, — решил капитан. — Поехали.

— Мне в больницу нужно, — выразил требование Анатолий Пашунин. — У меня палец сломан…

— В носу сильно ковырял? — спросил капитан.

— Когда ружье у меня вырывали, я удержать его пытался и за скобу зацепился пальцем. И даже выстрелил нечаянно…

— Нечаянно не туда выстрелил, куда целился… — поправил я его, рассматривая лицензию на оружие. Документы были в порядке. Анатолий Пашунин имел право на охотничье ружье.

— Я ни в кого не целился.

— С ружьем по городу катался. Просто так, ради развлечения…

— Я взял ружье с собой, чтобы Коля мне резьбу на прикладе сделал. Он — резчик по дереву. Лучший специалист у нас в городе.

Последовал кивок в сторону «расписного».

— И не заметил, что ружье заряжено… — констатировал капитан.

— А что вы с Колей и с ружьем на несколько часов здесь застряли? — задал я свой вопрос.

— Мы с десяток минут и стояли-то, — объяснил «расписной» Коля. — Движок что-то чихать начал. Я остановился позвонить знакомому механику. Он обещал вскоре приехать.

— Поехали… — поторопил капитан. — Разбираться в горотделе будем. Нас уже ждут…

Задержанных, не снимая с них наручники, взяли под руки и вывели на улицу. И даже не надевали на голову черные колпаки, как часто показывают перемещение задержанных по телевидению. Хотя я только могу догадываться, для чего эти колпаки используются. Наверное, чтобы журналисты не опознали преступников.

— Я на мотоцикле поеду, — решил я. — Мы вас обгоним и будем ждать в дежурке.

Капитан только плечами пожал. «Газель» была не резиновая, ехать в тесноте никому не хотелось. Тем более что добавилось двое задержанных, которых, естественно, должны были посадить или даже положить на пол, чтобы исключить возможность сопротивления.

Петр Васильевич Новиков проводил нас до дверей. Наш генеральный директор очень мудро не вступил в предварительный разговор с задержанными и не стал утверждать, что стояли они под его окнами не десять минут, а несколько часов. Не дал возможности подготовить правдоподобный ответ. И не спросил, какие указания давал им подполковник Пашунин, когда вышел из детективно-правового агентства. Как и я не спросил, где Анатолий Пашунин нашел точно такие же берцы, как те, в которых он был вчера, и когда успел снять тапочки, в которых мы видели его вместе с отставным подполковником Скомороховым сегодня утром.

— Петя, покомандуй тут, чтобы наряд свидетелей опросил, — дал я распоряжение своему директору. — И все остальное, как положено…

Наконец «расписного» Николая вывели из кабинета и повели по коридору в сторону камер. Анатолий Пашунин только успел ему одобряюще кивнуть. Но Николай отвернулся и никак на этот кивок не отреагировал.

За ним из кабинета вышел адвокат с незажженной сигаретой во рту.

— Где здесь покурить можно? — спросил у нас.

Я по незнанию пожал плечами.

— Только на крыльце, — ответил Петр Васильевич Новиков. — По крайней мере, когда я здесь работал, всех курящих на крыльцо выгоняли. Причем даже в дождь и мороз. Не думаю, что сейчас порядки изменились. Начальник горотдела некурящий…

— А сейчас курят только в своей машине, — не очень добродушно добавил отставной подполковник Скоморохов. — Курить надо бросать. Тем более не следует окружающих травить. От покурившего человека еще несколько часов отвратительно пахнет.

— Запах изо рта никого еще не убивал, — возразил адвокат.

— Запахи иначе действуют. Американские ученые, а они не всегда и не все дураки, уже несколько лет работают над созданием заряда для ракеты, которая не взрывается в общепринятом понятии этого слова, а разбрызгивает взвесь, которая вызывает сильнейший галитоз[17]. Предполагается, что бойцы армии противника из-за этого будут нервничать и убивать друг друга. Для некурящих людей беседа с курящим — это разговор с человеком, страдающим галитозом. Рекомендую подумать об этом, молодой человек, не то найдется кто-то не очень терпеливый и пристрелит вас.

Адвокат недобро усмехнулся, тем не менее убрал сигарету в пачку и вернулся в кабинет. После этого по зову подполковника Котова туда же завели и Анатолия Пашунина. Мы опять ждали. И опять труднее всего ожидание давалось Новикову, у которого не было тренированной нервной системы офицера спецназа. Петр Васильевич даже начал нервно прогуливаться по коридору, заложив за спину руки, как заправский арестант. Но капитана Радимову и подполковника Котова этим не поторопил, поскольку они его прогулку не видели и, скорее всего, не слышали шагов. Только два конвоира, что дожидались вместе с нами окончания допроса, провожали Новикова взглядами.

Работа у него теперь, с тех пор, когда, во многом благодаря мне, стал генеральным директором детективно-правового агентства, сидячая, малоподвижная, и Петя на глазах набирает вес. Не знаю, впрочем, что его глаза говорят, но мои не ошибаются — это точно. Наверное, скоро ему придется большую часть одежды сменить на более крупную.

Мы со Скомороховым ждали терпеливо и молча.

Наконец дверь открылась, капитан Саня выглянула, не пожелав вызывать конвойных традиционным звонком, а позвала их кивком головы:

— Забирайте…

— Куда? — спросил старший по званию конвойный.

— А что, непонятно, куда его отправлять?

— Он уверял, что его после допроса отпустят, грозил нам всеми карами небесными… — Конвойный расплылся в улыбке, понимая, что освобождения задержанного не предвидится.

— В камеру. А если снова грозить будет, можно и в карцер. Там ему будет удобнее.

Радимова, кажется, только после этого разговора заметила присутствие Пети Новикова.

— Прибыл, Петр Васильевич. Отлично. Заходите все трое. Вам, насколько я понимаю, адвокат не нужен, — она посмотрела в кабинет через плечо. — Может, адвоката отпустить? Тем более возражений с его стороны, кажется, не предвидится… Допросы были проведены по всей форме. А допросы других участников инцидента его не касаются. Тем более уже завтра дело будет вести Альберт Борисович…

Адвокат понял, должно быть, что его отправляют, вышел к двери и ждал только, когда капитан Саня освободит выход, чтобы не толкаться. Но она выпустить его не спешила.

— Если вам не трудно, оставьте нам документы, предоставленные подполковником Пашуниным. Я сниму с них копии, а завтра верну вам. Прямо утром отправлю с посыльным. Если они вам, конечно, нужны. А то могу передать Альберту Борисовичу. Хотя Пашунин, думаю, для него весь пакет документов подготовил.

— Нет проблем… — Адвокат торопился покурить и даже сунул опять в рот незажженную сигарету. И потому быстро нашел в своей кожаной папке на замке-«молнии» небольшую стопку бумаг и сунул их в руку подполковнику Котову, стоящему за спиной Радимовой.

Только после этого она выпустила адвоката, и он заспешил в сторону лестницы к выходу. Тяжело живется на свете курящим людям, хотя у меня это сочувствия обычно не вызывает. Обычно половина каждого набора солдат-срочников если не курит постоянно, то покуривает. Но в моей роте отношение к курению всегда было жестким. Курящих приходилось так гонять, то есть давать им такие нагрузки, что они сами о сигаретах забывали. Тяжелые физические занятия — лучшее средство против курения. Это многократно подтверждено на опыте.

Мы переступили порог все трое, один за другим, причем двое в этом кабинете уже были сегодня. Петя Новиков наверняка бывал раньше, когда служил в городском уголовном розыске. Сразу взяли себе по стулу и сели против стола, за которым расположилась капитан Саня. Таким образом, у стены остался сидеть только подполковник Котов. Но, как я понимал ситуацию, начальнику городского уголовного розыска тоже придется давать показания своему подчиненному следователю. Ведь Новиков именно Котову первому позвонил с предупреждением.

Ситуация, на мой взгляд, нестандартная, но если уж она случилась, то ее следовало разруливать по полной программе. Да и капитан Радимова была, похоже, настроена точно так же. Но начала она допрос с моего генерального директора, который все ей рассказал по порядку, начиная с появления в офисе детективно-правового агентства подполковника Пашунина и далее — с соблюдением полной хронологии своих предупредительных звонков и действий, произведенных в помощь мне и отставному подполковнику Скоморохову.

После этого пришла очередь подполковника Котова, который, чтобы оставить нити следствия в руках капитана Радимовой, якобы не завязанной в общей цепочке отношений, заявил, что сам позвонил мне и попросил связаться с Новиковым, у которого были для меня важные предупреждения. Это был ловкий ход, который убрал мои опасения, что дело передадут кому-то постороннему, например капитану Колбасникову, разговаривать с которым всегда проблематично из-за его хрюкающих носовых звуков и вонючих ног. Но, видимо, такие «неточности» самих ментов не смущали, а нас с Виктором Федоровичем они не смущали тем более.

Завершив сбор показаний свидетелей и получив все необходимые подписи, капитан Саня положила на стол руки ладонями вниз, словно собираясь подвести итог. Я не знаю, делал ли так комбат Скоморохов в свое время, но наш комбат, желая подвести итог, клал руки на столешницу точно так же. Откровенный жест начальника, ждущего от подчиненных объяснений. Но, прежде чем выслушать слова подчиненных, наш комбат обычно говорил сам. Точно так же поступила и капитан Радимова.

— Мы, честно говоря, имеем слишком мало данных, не говоря уже об уликах как таковых. Противник у нас опытный, он тщательно продумывает каждое свое телодвижение, подстраховываясь на случай провала. Я имею в виду подполковника Пашунина. Он — наш главный противник. Он очень дорожит своим положением, мечтает тихо и мирно уйти не за колючую проволоку, где ему место, а на пенсию, и потому действует так осторожно и одновременно так нагло, желая пресечь в самом начале все действия против себя.

Это говорит не об особой одаренности Владимира Пашунина, а только о его опыте следственной работы. Те же профессиональные преступники тоже могли бы действовать таким образом, ума у них хватило бы и опыта тоже, но у них нет того стремления во что бы то ни стало зацепиться за свой социальный статус. Они действуют часто по принципу «Или пан, или пропал!». Пройдет — хорошо. Не пройдет — и ладно. И на зоне, как они считают, люди живут. Некоторые живут даже неплохо, как все мы знаем.

Например, слышала я, что Расинский устроился там неплохо. Здесь не могу не заметить, что подстраховку, даже самую простейшую, например с алиби, обычно пытается себе устроить не профессиональный преступник. Профессионалы, как я уже говорила, работают более откровенно и не менее нагло. Вот эту дерзость профессионалов подполковник Пашунин и попытался взять себе на вооружение. При этом, уверенный в себе, он отмел то, что отлично знает, — чем больше действий предпринимает преступник, тем больше у него шансов оставить улики. А он предпринимает много действий. Следовательно, и улик против себя оставляет много. Наша задача — до этих улик добраться и не пропустить то, что должно привлечь наше внимание.

— Ты подробнее расскажи про его действия, — предложил начальник уголовного розыска. — Это нам с тобой понятно, а другим, вероятно, не совсем.

— Я уже сообщала, что откуда-то в бумажнике, который внимательно, я надеюсь, осматривали и подполковник Скоморохов, и капитан Страхов, появился лист бумаги с заявлением в райотдел полиции о якобы найденном пистолете. Здесь налицо сообщник в самих органах экспертизы, который вложил свернутый лист в бумажник. А мы, отправляя бумажник на экспертизу, как обычно, поленились сделать опись содержимого, только посчитали деньги и взяли расписку в их получении. Это моя вина, которую я признаю. Я даже постановление о назначении экспертизы обещала только завтра к ним отправить. Я же утром только деньги пересчитывала, не заглядывая в кармашки бумажника. Решила, что эксперты просмотрят все сами и сделают правильный вывод. Хотя целый лист невозможно свернуть так, чтобы он затерялся в маленьком кармашке. Здесь есть какая-то оплошность Пашунина, которую мы пока не видим, но увидеть можем и должны. Я носом чувствую, что здесь его слабое место.

Я слушал капитана Саню, а сам вертел в руках оставленный на столе протокол допроса Анатолия Пашунина. Чисто машинальное движение, которое Радимову, должно быть, раздражало или просто отвлекало. И потому она, забрав у меня четырехстраничный протокол, убрала его в папку, а папку сунула в ящик стола — чтобы меня не смущать, как я понял. Но я разобрал между делом коряво написанную фразу: «С моих слов написано верно и мною прочитано» и подпись с расшифровкой печатными буквами.

— У меня есть деловое предложение, — скромно сказал я, изо всех сил эксплуатируя свой мозг в поисках правильного хода. Хотелось бы, чтобы ход этот был сильным и неожиданным. Таким, который сведет на нет все инсинуации наших, то есть моих, противников и обеспечит мне главенствующее положение. — Во избежание дальнейших неприятностей и подстав со стороны подполковника Пашунина я хотел бы использовать свои способности в работе с отмычками и убрать из бумажника ту бумажку, которую туда подсунули. Ну, потерялась, и все тут… Это не будет законно, но будет справедливо, и в результате все равно будет работать на закон, как и ночной визит в известную всем квартиру. Для этого мне нужно знать только одно: где в настоящее время находится бумажник с документом.

— В сейфе у эксперта, — почти соглашаясь со мной, сообщил подполковник Котов. Только я не понял легкой насмешки в его голосе. Он что, сомневается, что я смогу пробраться в кабинет даже при наличии охраны в виде полицейских сержантов и справлюсь с сейфовым замком?

Я справлюсь. И с сигнализацией, если она там есть, справлюсь. И охрану не побеспокою. Я сам не люблю, когда меня будят не вовремя. И потому сам стараюсь не будить других людей. Или Котов не верит, что я настолько наглый и дерзкий? А вот это напрасно…

— Это уже не поможет, — авторитетно сообщила капитан Радимова. — Дело хорошее, полезное, но и одновременно бесполезное.

— Почему? — спросил я.

Отставной подполковник Скоморохов молча слушал, не встревая в разговор. У него вообще такая манера поведения. Если есть что дельное сказать, он скажет. Если нет, будет молчать и слушать других.

Вместо ответа она достала из ящика стола материалы уголовного дела, еще даже не подшитые, а просто сложенные в папку скоросшивателя, вынула и положила передо мной ксерокопию документа. Я пододвинул его ближе, так, чтобы и отставному подполковнику Скоморохову было видно. Виктор Федорович даже очки достал, чтобы прочитать. Что-то в заявлении, написанном в районный отдел полиции о находке пистолета, его сильно заинтересовало. Если заинтересовало его, значит, должно было заинтересовать и меня. И я сразу нашел, что именно.

— Вчерашнее число… — сказал я. — Почему он сразу не отнес? Вчера то есть…

— Отговорка есть, хотя и не сильно убедительная в плане аргументации. Можно придраться, но не каждый судья придираться к такому пустяку будет, — объяснила Радимова. — Я тоже обратила внимание на это. И задала вопрос подполковнику Пашунину. Он сказал, что после находки пистолета брат приехал к нему посоветоваться — как быть. Анатолий — охотник и вообще человек, как многие мужчины, не равнодушный к оружию. Старший брат подсказал, что следует написать заявление и сдать оружие в райотдел, поскольку на стволе могут быть следы преступления. А потом они с братом крепко выпили, и брат остался у него ночевать. Решили, что вместе отвезут пистолет в райотдел полиции. Задержку на один день подполковник Пашунин обещал уладить своим авторитетом. Кто ж знал, что пистолет ночью украдут…

— А на подмышечной кобуре отпечатки пальцев чьи? — задал я естественный вопрос.

Капитан Саня кивнула.

— Там на ремне, в местах, где кобура застегивается, только отпечатки Анатолия Пашунина. Других нет. Даже застарелых и смазанных. А на самой кобуре есть отпечатки еще двух человек, капитана частного сыска Страхова и…

— И некоего отставного подполковника спецназа ГРУ, — подсказал Скоморохов.

— Видимо, — согласилась капитан Радимова.

— Но отпечатки пальцев в месте, где ремни застегиваются — это характерный признак хозяина, — высказал свое мнение Виктор Федорович.

В это время на столе зазвонил большой старинный телефонный аппарат без диска для набора номера. Спереди на аппарате был приклеен кусок пластыря, а на пластыре написано «дежурный». Капитан Саня ответила:

— Да, я здесь еще… Да… Он что, перезвонить должен? Хорошо, соединяй… — зажав микрофон ладонью, она сообщила нам: — Легок на помине. Подполковник Пашунин. В рабочем кабинете меня не застал. Сотовый номер у меня не отвечает. Так он через дежурного добрался. — Она освободила микрофон и заговорила сдержанно, без радости и приветливости в голосе. — Капитан Радимова. Слушаю вас, товарищ подполковник. Естественно. Я же работаю не только в кабинете. И потому не могу весь день сидеть на месте, дожидаясь вас. У меня свои важные дела есть. Да, и вашего брата тоже касаются. Я его допрашивала. Извините, у адвоката не было доверенности на ведение дела от адвокатской конторы. Когда будет доверенность, милости просим… Нет. Освобождать пока я его не намерена. Я оформила задержание того и другого на положенные семьдесят два часа. Возможно… Хотя я не уверена, что ваш авторитет и в суде сработает. И вообще, давайте так договоримся, что свои дела я веду сама, без ваших советов.

Когда вы заберете документацию по своему делу? Хорошо. Если меня не будет, я оставлю бумаги у дежурного. Там будут перечень документов и журнал для росписи. Не забудьте сверить документы по перечню и расписаться. Да… Бога ради… Можете звонить… Он вас внимательно выслушает, надеюсь. Если найдет время.

Да, я намерена предъявить вашему брату обвинение. И предъявлю. Можете не сомневаться. Серьезное. Покушение на убийство. И мотив найдется. Боюсь, он вам не понравится. И вообще, я бы вам тоже посоветовала вести себя поскромнее и пореже высовываться. От вас душок исходит. Вы не понимаете, с кем вы связались. Со мной ваши делишки еще проходят, а вот со спецназом ГРУ они не пройдут. Это на несколько этажей выше ваших возможностей, товарищ подполковник. Я начистоту говорю, потому что знаю, кто и по чьему заказу в данном случае действует. И предупреждаю вас, что терпение капитана частного сыска тоже имеет свои пределы. Ликвидировать угрозу своей жизни для него проще, чем провести расследование. А если ликвидацию будет проводить бывший офицер спецназа ГРУ, у следствия не будет шансов найти виновника, даже если весь Следственный комитет подключится и сам он будет по телевидению об этом рассказывать.

Лучше утихомирьтесь, признайте свое поражение и готовьте передачу брату. Он за вас отсидит, и вытащить его вы не сумеете при всех своих связях. Но не нарывайтесь на открытую войну. Капитан Страхов уже предупредил, что если его «закроют» в СИЗО, то его рота захватит СИЗО за несколько минут. Это будет скандал, в котором разбираться будете не вы, но вы будете виновным. Ваш хозяин от вас откажется без сомнений. Не понимаете, о чем я говорю? Это ваша беда. Короче говоря, документы по вашему делу будут вас ждать, а в дело, которое веду я, попрошу вас, товарищ подполковник, не соваться…

Капитан Саня сердито положила, почти бросила трубку на аппарат. Пластмассовый стук был слышен, наверное, далеко в коридоре подвала. Я, признаться, ни разу не видел ее такой разъяренной.

— Василию Андреевичу обещал позвонить и пожаловаться на хамство сотрудников. — Радимова посмотрела на Котова. Начальник уголовного розыска города улыбался.

— Пусть звонит. Опять будет слащавым голоском вещать одно и то же. Не люблю занудливых людей. — Котов вытащил трубку и демонстративно выключил ее, а потом вообще убрал далеко во внутренний карман кителя. — Сильно ты его, Саня, напугала возможностью ликвидации?

— Надеюсь, он понял меня правильно, — угрюмо заключила капитан Саня.

А я подумал, что она не стала бы так защищать кого-то другого. Мне лично было очень приятно, что она так защищала меня, чуть не зубами готова была в телефонную трубку вцепиться.

— О ликвидации речи не идет, — сказал отставной подполковник Скоморохов. — Есть простая арифметическая истина: если убить убийцу, количество убийц от этого меньше не станет.

— Это верно, — согласился подполковник Котов. — Но давайте думать, что мы можем вытащить из данной ситуации.

— Ситуация такая, — сказал я, — сначала правда была на нашей стороне. Но потом они достали арматуру…

— А тут есть приемлемый вариант, — сказал Виктор Федорович. — Александра Валерьевна, покажите мне еще раз протокол допроса Анатолия Пашунина.

Радимова вытащила из папки протокол и положила его на стол. Скоморохов поправил на носу очки и стал всматриваться то в подпись под протоколом, то в заявление в районный отдел полиции о находке пистолета.

— Да, абсолютно точно, это разные люди писали, — сделал вывод бывший комбат. Его наблюдательность оказалась выше, нежели моя. Я обратил внимание только на число, а он на написание букв. — Умело подделано, но это написано не рукой Анатолия Пашунина. Кстати, сейчас существуют технологии снятия отпечатков пальцев с бумаги?

— У нас в городе этого не делают, — со вздохом признал начальник уголовного розыска. — Я слышал, что в Москве делают без проблем. Но у нас такой техники нет. Вообще, что такое отпечатки пальцев? Это потожировые следы. Они остаются везде, в том числе и на бумаге. Но снять их оттуда технологически сложно. Обычные методики не подходят. Там собственная аппаратура требуется.

— При каких-то обстоятельствах мы можем обратиться в ФСБ, — напомнила капитан Радимова. — Я слышала, они получили аппаратуру комплекса DCS-4.

— Это что за штука такая? — спросил я.

— Своего рода электронный микроскоп, напрямую подсоединенный к компьютеру. Определяет отпечатки на газете, на фольге, на банкнотах и вообще на любой поверхности и сразу сравнивает с имеющимися в картотеке программы «Папилон». У нас с ФСБ используется одна и та же программа, даже база общая. Василий Андреевич, как нам на ФСБ выйти?

— Через начальника городского управления, — со вздохом выдавил из себя Котов. — Но, если нужно, я пойду. Надеюсь, смогу уговорить, хотя это будет сложно.

— Не надо, — предложил я. — Я по своим каналам сделаю быстрее.

— Кстати, у них свои эксперты? Или вы через одну судебно-медицинскую экспертизу работаете? — поинтересовался Скоморохов.

— Все медицинские вопросы, за исключением отдельных экзотических вариантов, например, отравления какими-то редкими ядами, решает одна судебно-медицинская экспертиза. А техническая экспертиза у ФСБ собственная.

У них в новом здании в правом крыле весь подвал отдали под экспертизу. Там даже тир есть для проведения трассологических исследований.

Признаться, я ни в старом, ни в новом здании ФСБ не бывал и не знаю, насколько велики там подвалы. Но, судя по словам подполковника Котова, они достаточно обширные, если имеют даже собственный тир.

— Это уже проще. А то пришлось бы вызывать эксперта ГРУ из Москвы, — признался отставной подполковник. — Нужно провести почерковедческую экспертизу. Хорошо бы еще заставить Анатолия Пашунина написать от руки хотя бы с десяток строк. А то одной строчки может оказаться недостаточно.

— Это я обеспечу, — пообещала капитан Саня. — Тим, я так понимаю, что ты желаешь выйти на ФСБ частным порядком через майора Репьева?

— Я не думаю, что он мне откажет, — кивнул я. — Но за это придется выполнить обещание и провести с его подчиненными офицерами занятия по «рукопашке».

Майор Репьев, командир группы РОСО[18] в нашей области, уже несколько раз помогал мне, и у нас хорошо получались совместные действия. А я уже несколько раз обещал ему провести занятия с его офицерами, но обычно то ноги, то руки не доходили.

— Только имей в виду, что Пашунин может отговориться. Скажет, например, что у брата после выпивки руки сильно дрожали, и потому заявление написал он, а брат только подписал.

— Если он подписывал заявление, то должен был оставить там отпечатки пальцев. Возможно, это наш путь в тупик, но попробовать стоит…

С майором Репьевым удалось договориться даже проще, чем я ожидал. И при этом обошлось без очередного обещания с моей стороны провести несколько занятий с офицерами РОСО по системе рукопашного боя спецназа ГРУ. Наверное, подействовало мое объяснение, данное некоторое время назад, что в спецназе ГРУ учебный бой полностью повторяет реальный, то есть там не признается защитное обмундирование типа боксерских шлемов и в боксерских перчатках занимаются только новички, которые могут при неправильно нанесенном ударе на всю жизнь изуродовать себе руки.

Опытные бойцы на занятиях получают синяки и ссадины от реальных ударов, если они не могут от них защититься. И делается это намеренно, чтобы человек учился не только нападать, но и защищаться, хотя старая истина применима и там: лучшая защита — это нападение. Если раньше бойцы РОСО, встретившись однажды со мной в непонятной ситуации, сумели оценить мои ударные навыки и, пожелав ими овладеть, доставали своего командира, то после моего объяснения, предполагаю, они представили, как приходят домой с расплющенным носом и дети их не узнают, и отказались от такого обучения.

Теперь вопрос встал только о том, чтобы забрать заявление, якобы написанное Анатолием Пашуниным, из областной экспертизы МВД и передать его в ведомственную экспертизу ФСБ. Это взял на себя подполковник Котов. Посмотрел на часы, прикинул возможности и твердо пообещал, что к утру документ будет у меня.

Капитан Саня со своей стороны пообещала, что к десяти утра, поскольку она слышала, что мы договорились с Репьевым встретиться в десять сорок, у меня будет образец почерка Анатолия Пашунина.

Только бывший комбат Виктор Федорович ничего не пообещал. Впрочем, он взял на себя обязанности моего персонального водителя и телохранителя, и это было уже очень много. Лучшего телохранителя и пожелать себе было трудно. Помимо этих обязанностей Скоморохов стал владельцем моей, грубо говоря, временной съемной квартиры, где он одновременно исполнял и обязанности повара. Это я понял, когда по дороге домой Виктор Федорович остановил мотоцикл напротив продуктового магазина и спросил, как я отношусь к пельменям…

Мы снова поставили мотоцикл под окнами дежурного и прошли в крыло уголовного розыска, воспользовавшись тем, что пропуска нам были выписаны на сутки. Дежурный сам выписывал пропуска и потому даже не попросил нас их показать, хотя Виктор Федорович свой все же достал. Сказалась еще одна его привязанность — на сей раз к армейским уставным порядкам, которых в полиции вообще-то никогда не наблюдалось.

На стоянке, неподалеку от мотоцикла Скоморохова, стоял скутер, точно такой же, на каком иногда ездил Петр Васильевич Новиков. Но мне с моего места не был виден номерной знак, а заходить со стороны, чтобы знак рассмотреть, я не стал. Если мой генеральный директор уже приехал, значит, он уже приехал. Это я все равно узнаю через пару минут. А приехал он на такси, на попутке или на личном скутере — это, по большому счету, значения не имело. В любом случае Новиков нас должен ждать или в кабинете капитана Радимовой, или в кабинете начальника уголовного розыска.

Оказалось, я не ошибся. Петя сидел в моем любимом кресле перед столом капитана Сани и держал на коленях мотоциклетный шлем. К правилам дорожного движения Петр Васильевич относился трепетно и не хотел быть похожим на тех недовзрослых мальчиков, что гоняют на скутерах по улицам, не прочитав перед этим ни одного пункта в правилах, которые постоянно нарушают.

На стуле у стены сидел и подполковник Котов. Судя по тому, что шлем на коленях Котов не держал, ехать Василий Андреевич никуда не собирался. По крайней мере, вместе с Новиковым. Да и собственная машина подполковника, насколько я видел, стояла, как обычно, неподалеку от того же окна дежурного.

Мы уселись на стулья рядом с начальником городского уголовного розыска, ожидая важного сообщения. Сообщение, судя по всему, представляло собой синюю пластиковую папку и пока еще лежало перед Радимовой.

— Ну, теперь мы в боевом составе, — поторопил Котов моего генерального директора, — пора начинать. Слушаем тебя, Петр Васильевич…

У Новикова была одна прекрасная черта характера, которой я не уставал восхищаться. Он любил говорить или стоя, или прогуливаясь по кабинету.

И потому, как только Петя встал, взял со стола синюю папку и сделал в раздумье два шага, я сразу занял его нагретое место в мягком кресле. Новикова это, впрочем, с толку не сбило. Он начал:

— Я все думал, отчего мне лицо «расписного» Николая знакомо. Только сегодня утром вспомнил, нашел бумаги и сразу связался с вами. Это может стать рычагом давления на него. И возможностью расколоть.

Ты, Саня, говорила, что Николай, кажется, очень боится снова на зону отправиться и ему есть что терять. Ему действительно есть что терять. Но я начну по порядку. Примерно две с половиной недели назад Николай Заварзин пришел к нам в детективно-правовое агентство. Пришел сделать заказ. Тогда мы с ним и поговорили на ходу, потому что я очень спешил в налоговую инспекцию.

После короткого разговора я отправил его в бухгалтерию. И позвонил туда, попросив подобрать сотрудника. Они все сделали, а договор я подписал задним числом, уже без Заварзина. Но я помню, что он очень хотел, чтобы его делом занимался Страхов. Однако я был непреклонен — Страхов такими делами категорически отказывается заниматься. Но пообещал, что у нас много толковых сотрудников, которые могут именно такие дела вести и сделают даже то, что Страхов делать никогда не будет, поскольку обучен другому и по-своему понимает выполняемую им работу. Он человек щепетильный и на своем всегда стоит упорно. А почему заказ был именно на Страхова, я сказать не могу. На мой взгляд, Тим Сергеевич достаточно резко зарабатывает себе популярность в разных кругах, в том числе и в криминалитете.

— Дело о супружеской неверности… — сказал я, понимая, о чем идет речь.

В самом деле, я вести такие дела отказывался категорически, чтобы не унижать профессию военного разведчика. А дела именно такого плана составляют основную часть заказов агентства.

— Я поясню… — вмешался в разговор Василий Андреевич. — Я уже навел справки. Заварзин «откинулся»[21] четыре с небольшим года назад. Это у него была уже третья ходка[22]. Все три раза сажали его, как «баклана»[23]. Всегда строил из себя сильно крутого, хотя крутым никогда не был. Правда, по молодости был мастером спорта по боксу, умел драться и без раздумий применял свои спортивные навыки. За что его и «закрывали».

С боксом он закончил рано из-за того, что начал пить. Пил он всерьез. Тогда же, перед первой ходкой, с женой развелся. Правда, когда вернулся, снова с ней жил, но брак уже не регистрировали.

Все три срока Заварзин заработал спьяну. Во время отбывания Николаем последнего срока его бывшая жена Людмила Заварзина занялась бизнесом. Не сильно большим, но стабильным. Что-то связанное с поставками изделий ручной работы из мест заключения. Там обычно умельцев хватает. И хорошие вещи порой делают. Эксклюзив… Но у Людмилы Сергеевны Заварзиной откровенно не хватало связей в уголовном мире, чтобы развернуться, хотя продукция пользовалась спросом. Все быстро расходилось, однако товара было мало.

Ситуация изменилась, когда Николай в третий раз вернулся домой. Он и сам имел золотые руки, но что самое главное, имел связи в уголовном мире. Действуя через официальное лицо, в данном случае через подполковника Владимира Пашунина, который с этого дела имел определенный процент, Заварзину удалось наладить отношения с руководством нескольких ИТУ, где имелись собственные мастерские, где были люди с конкретными навыками, но не было как раз возможности сбыта изделий.

В результате все оставались довольны. Заварзин так прочно вошел в роль бизнесмена, что даже прошел курс лечения от алкоголизма. И уже давно не потребляет спиртного. Изделия собственных рук он тоже реализует вместе с остальным товаром. Но его беда в том, что все предприятие, уже раскрученное и приносящее солидную прибыль, оформлено на имя его жены. Со страхом все это потерять, как я предполагаю, и связано состояние Николая Заварзина, на которое все мы обратили внимание. Если раньше ему терять было нечего: сел — вышел, и все сначала до следующего срока, то теперь уже он боится потерять свою долю в предприятии. Но не это главное. Продолжай, Петр Васильевич…

— Нам, то есть нашему сотруднику, который вел это дело, Николай Заварзин таких подробностей не сообщал. Он только поручил найти доказательства супружеской неверности и даже этого сильно стеснялся. Дело понятное, если мужчина не козел, ему бывает стыдно носить ветвистые рога. Доказательства были собраны, причем сотрудник умудрился несколько раз, извините уж, товарищи офицеры уголовного розыска, нарушить закон и снять скрытой камерой с дистанционным управлением довольно пикантные сцены.

Людмила Сергеевна Заварзина, сама женщина уже немолодая, мать двоих детей, оказалась особой любвеобильной и содержала на свои деньги трех молодых малоразборчивых самцов-альфонсов. Причем содержала их небедно. Одному машину подарила, другому оплачивала съемную квартиру, третьему просто никогда не отказывала в деньгах. Весь материал — достаточно доказательный, есть даже копии платежных поручений. То есть Николай Заварзин своими связями обеспечил фирме жены процветание, но она нашла, как тратить деньги, не подпуская мужа, как я понял, к своим финансовым делам.

— Как сам «расписной» Николай отреагировал на собранные данные? — спросил я.

— В том-то и дело, что данные ему предоставить мы еще не успели. Его задержали как раз за два дня до того, как он должен был прийти за ними.

— Но она же, насколько я понял, бывшая его жена… — вступил в разговор отставной подполковник Скоморохов, который до этого только морщился, выслушивая Новикова.

— Сейчас это называется — гражданская жена, — объяснил Петя Новиков. — Хотя когда-то она была официальной его женой. Они в последние годы жили вместе, вели совместное хозяйство, воспитывали детей. Закон в данном случае рассматривает это как гражданский брак. Мне неизвестны планы этого парня относительно дальнейшей семейной жизни, но с чем-то он точно расставаться не хотел. Как я думаю, он подозревал жену и желал иметь доступ к финансам фирмы. И потому обратился в детективно-правовое агентство. Вот у меня и появилась мысль… Что, если вы предъявите ему материалы, которые он заказал? Может он на этом сломаться и пойти со следствием на контакт?

— Я в этом почти уверен, — сказал Котов. — Обычно так и происходит. Сейчас он в камере сам себя заводит. Мы видели его нервное состояние. Заварзин боится потерять все. А если он поймет ситуацию, он поймет и то, что терять ему уже нечего. Он сломается…

— А мне это не кажется порядочной игрой, — возразил отставной подполковник Скоморохов. — Я думаю, даже прежний вариант, который вызвал у меня отторжение, я имею в виду «убить убийцу», будет более честным. Хотя и понимаю, что это чисто армейское толкование вопроса. А полиция имеет право смотреть на это дело по-своему. И потому я на своем понимании вопроса не настаиваю.

— Полиция смотрит по-своему… — жестко сказала капитан Саня и почему-то посмотрела на меня, словно ожидая поддержки. — При этом вариант «убить убийцу» я тоже не отвергаю, хотя это добавит уголовному розыску отрицательных показателей. Но я, скажу честно, кроме этих двух, не вижу вариантов, которые смогли бы обезопасить капитана частного сыска от покушений на его жизнь. И я почему-то думаю, что для общества, да и для самого Тима Сергеевича, его жизнь имеет более высокую ценность, чем хорошее самочувствие преступников, в том числе и уже отбывающих наказание.

— А дано ли нам безошибочно знать, что для общества и для мира важнее — человеческая жизнь или жизнь какого-нибудь дерева, которое лесоруб уже присмотрел на дрова! — пофилософствовал Виктор Федорович и тоже посмотрел на меня, словно показывая отстраненность этих рассуждений от реальности, в которой он готов был защищать меня всеми доступными способами. — Я предлагаю не вмешиваться в высший промысел или хотя бы не выносить вопросы высшего промысла на общее обсуждение. Это я не к тому говорю, что не следует предпринимать никаких мер по защите Тима Сергеевича от покушений, а к тому, что в выборе методов борьбы с противником не следует прибегать к его же методам. То есть нельзя для достижения добра делать подлость.

— Добро должно быть с кулаками, — возразил подполковник Котов.

— А кто вам сказал, что подлость и кулаки — синонимы? Впрочем, я слишком мало знаком с криминальным миром, чтобы давать дельные советы. Вам виднее, как оказывать давление на преступников. Я не своим взглядам изменяю, я просто понимаю, что есть вещи, которые преступник не поймет и примет за слабость, а есть единственные пути, доступные для его понимания. И потому оставляю решение в ваших руках.

— Что скажешь, Тим Сергеевич? — спросил меня подполковник Котов.

— Хотя я уже некоторое время с криминалитетом сталкиваюсь, я все же недостаточно хорошо вник в криминальную психологию и потому присоединюсь к Виктору Федоровичу и оставлю решение на совести полиции. Там, где вопрос можно было решить силой, мы его решали, если помните, даже с привлечением бойцов спецназа ГРУ и РОСО ФСБ[24]. А вот там, где боевые действия невозможны в принципе, я оставляю решение за более понимающей ситуацию силой, то есть за уголовным розыском.

Моего генерального директора Петю Новикова подполковник Котов даже не спросил. Из чего я сделал вывод, что этот вопрос они уже обговорили заранее. Кроме того, Новиков — бывший сотрудник этого же самого городского уголовного розыска, то есть его выкормыш, и думает так же, как думают менты. Да и что вообще говорить о Новикове, если даже я, не так давно с ментами сотрудничающий, уже в чем-то с их мнением готов был согласиться, и только пресловутое «братство спецназа» заставило меня поддержать отставного подполковника Скоморохова.

Тем не менее оба мы не возразили откровенно, оставив решение вопроса за ментами, но они, кажется, тоже пока не решались применять подобные методы давления…

Подполковник Котов проявил чудеса вежливости: предварительно постучал в дверь и только после этого открыл ее. Правда, ментовская душа не выдержала — открыл он дверь до того, как ему ответили.

Капитан Саня, как и минувшим вечером, сидела за столом. С торца стола стоял адвокат с подпрыгивающей походкой. Сейчас он не подпрыгивал, видимо, только потому, что стоял на месте. На стуле перед столом сидела крупная женщина с суровым взглядом, которым она сразу окинула нас, вошедших вместе с начальником уголовного розыска. Голос капитана Радимовой я знал хорошо и потому понял сразу, что раскатистый напористый голос принадлежит именно этой женщине. А поскольку я уже знал, что это за женщина, хотя не знал того, что знал о ней Виктор Федорович, я даже спрашивать не стал, о чем идет разговор. Да и Альберт Борисович сразу объяснил нам суть дела.

— Товарищ подполковник, обращаюсь к вам, как к прямому начальнику капитана Радимовой, с жалобой. Надеюсь, мне не придется обращаться с этой же жалобой в суд. Жена моего подзащитного требует свидания с мужем, а капитан Радимова свидание не разрешает. Утверждает, что это может помешать ведению следствия.

— Если она так утверждает, значит, у нее есть основания, — сухо ответил адвокату Василий Андреевич. — Что касается обращения в суд — бога ради, но — только через двое с половиной суток, после того, как мы оформим арест подозреваемого. А мы его оформим, можете не сомневаться…

— Вы уже берете на себя функции суда… — напомнил, как пригрозил, адвокат. — Выносить меру пресечения задержанному не есть прерогатива уголовного розыска.

— Семьдесят два часа… — ответил Котов. — Семьдесят два часа мы решаем, кого к задержанному следует пускать, а кого не следует. Вы, кстати, оформили документы на ведение дела?

— Естественно. Документы у капитана Радимовой.

Капитан Саня кивнула.

— На Людмилу Сергеевну Заварзину тоже?

— А она что, задержана? — с откровенным ехидством спросил Генин.

— Нет, но мне показалось, что вы отстаиваете ее интересы.

— Я отстаиваю интересы своего подзащитного гражданина Заварзина.

— Тогда подождите вместе с Людмилой Сергеевной в коридоре. Мы обговорим с капитаном Радимовой некоторые вопросы.

— По нашему делу? — спросил Альберт Борисович.

— Этого я вам докладывать не намерен. Вас вообще должны очень мало касаться наши намерения. Не тот вы человек, с которым ими можно делиться. Имейте привычку не спрашивать о том, что вас не касается.

Адвоката совсем не смущал холодный тон отповеди, которым с ним разговаривал подполковник Котов. Он подпрыгнул с каким-то почти детским задором и шагнул к двери. Выйдя в коридор, дверь оставил открытой. Людмила Сергеевна вышла за адвокатом, всем своим властным лицом демонстрируя недовольство, за порогом обернулась и окинула меня и Виктора Федоровича презрительным взглядом. И тоже не закрыла за собой дверь. Пришлось Котову сделать это за нее, а заодно убедиться, что женщина с адвокатом не улеглись под дверью послушать, о чем пойдет речь. Мы все трое сели поближе к столу, чтобы не разговаривать громко.

— Мы готовы выслушать товарища подполковника, — Василий Андреевич посмотрел на Скоморохова, приглашая его к беседе. Видимо, капитан Саня уже сообщила Котову, что у Виктора Федоровича есть что сказать.

— Мы сегодня посетили поселок Плановый. Нет-нет, в подвалы не забирались, — сразу пресек Виктор Федорович готовую сорваться с губ реплику капитана Сани. — Тимофей Сергеевич зашел в магазин послушать, о чем старушки в очереди говорят, а я с бомжами у помойки пообщался. И сумел найти интересные факты…

— Мы слушаем… — прервала капитан Радимова затянувшуюся паузу.

— Вам известно, что убитая семья являлась родственной Людмиле Сергеевне Заварзиной, живущей в соседнем доме?

— Нет. Нам это неизвестно, — констатировал Котов. — А насколько близкие были отношения?

— Жена убитого мужчины была двоюродной сестрой Заварзиной. Других родственников у семьи не было. Хотя это все требуется проверить. Я получил данные от бомжа, а это источник не стопроцентный. Тем не менее игнорировать информацию мы права не имеем. Квартира приватизирована. Таким образом, Людмила Сергеевна является единственной наследницей.

— Что нам это дает? — продолжил Котов.

— Возможно, что-то дает, — за отставного подполковника ответила капитан Саня. — Есть еще пара фактов, о которых я, Василий Андреевич, просто не успела доложить. Первый. Деньги на банковскую карточку, вернее, на счет Анатолия Пашунина перечислила бухгалтерия фирмы, принадлежащей Людмиле Заварзиной. У меня есть даже копия платежного поручения, где оговорено, что перевод осуществляется согласно договору об оказании информационных услуг. Какие это информационные услуги, мы пока не выяснили. Но это вопрос не самый сложный. При необходимости, если нам не объяснят добровольно, мы можем просто арестовать документы и компьютеры этой фирмы и узнать, есть ли такой договор. Обычно договор существует, хотя суммы, как правило, не соответствуют самим оказанным услугам.

— Понятно… — поторопил Котов. — Второй факт?

— У Николая Заварзина на счету три «ходки». Первая — дело вел майор Пашунин, тогда еще сотрудник областного уголовного розыска.

— А какое это все имеет отношение к квартире и убитой семье?

Начальник уголовного розыска стрелял взглядом поочередно в капитана Радимову и отставного подполковника Скоморохова, желая услышать связные объяснения.

— Один из убитых и сожженных бомжей, человек по имени Валёк, имел пистолет, который прятал в том же подвале. Не хвастался, не показывал пистолет другим бомжам, а просто угрожал тому, с кем имел конфликт. История эта совсем недавняя. Дело было на глазах у других бомжей. Если постараться, можно найти свидетелей. Пистолета у трупа, насколько я понимаю, не обнаружено?

— Прятал в том же подвале… — повторила капитан Саня. — Мы весь подвал не обследовали. Только комнату в бойлерной, где нашли трупы. Он мог прятать его в любом месте.

— Я сейчас пошлю оперативную бригаду на поиски… — сразу принял решение подполковник Котов, снял трубку стационарного телефона и дал подробные указания дежурному.

Мы молча ждали, пока подполковник отдаст распоряжения, а когда он положил трубку, Скоморохов продолжил:

— Это еще не самое интересное. Самое интересное, откуда у бомжа появился пистолет и зачем он им обзавелся…

— Зачем? Откуда? — спросила капитан Саня.

— Пистолет ему дала некая Людка. Зачем дала, бомжам неизвестно. Живым бомжам неизвестно. Только сразу после пистолета у Валька время от времени стали появляться деньги. И немалые деньги. Он умудрялся один поить всех бомжей поселка. А их там немало. Поселок в основном состоит из частных владений. Только двенадцать пятиэтажек с краю. А с другого края садоводческое товарищество. Там тоже много бомжей обитает. Зимой живут в дачных домиках. Друг друга они хорошо знают, общаются. Бомж, с которым я беседовал, Людку в лицо знает. По описанию, это Людмила Сергеевна Заварзина. И мужик у нее, как сказал бомж, уголовник, и сама она с уголовным миром общается постоянно. Кроме того, бомж объяснил, где она живет. Я не знаю адреса Заварзиных, но это через дом от места убийства семьи.

— Выходит, все на Заварзиной завязывается… — подвела итог капитан Саня.

— Выходит так, — согласился подполковник Котов. — Но вопросов возникает очень много. Мотив убийства семьи у Заварзиной есть. Только как увязать все это с действиями подполковника Пашунина?

— Она совместила заказ Пашунина со своим интересом, — предположил я. — А бомжи стали отработанным материалом, от которого было необходимо избавиться. Второй бомж, возможно, вообще ни при чем. Просто за компанию был сожжен заживо. Возможно, в бессознательном состоянии или в состоянии опьянения. Данных экспертизы еще нет?

— Пока нет. Но данные поступят в Следственный комитет, а не к нам. Я передала все материалы дела подполковнику Пашунину. Хотя, в принципе, я могу попросить, чтобы мне предоставили копию. У меня неплохие отношения с экспертами.

— Если один из экспертов сотрудничает с Пашуниным, — предупредил я, — есть вероятность, что и другие такого сотрудничества не чураются.

— Тим, если ты не ладишь с Владимиром Владимировичем, это вовсе не значит, что он нечист на руку.

Эксперт-патологоанатом Владимир Владимирович при первой же очной встрече предположил, что я пытаюсь оспаривать его компетентность, хотя я таких попыток не предпринимал и только опирался на реальные случаи из собственного опыта. Впрочем, полными антагонистами мы с ним не были. Просто при необходимости один из нас вполне мог себе позволить не согласиться с мнением другого.

— Я опасаюсь за твою жизнь, — возразил я. — Если Пашунин почувствует угрозу своему существованию, он пойдет на кардинальные меры. А его меры могут быть самыми подлыми.

— В этом я с капитаном частного сыска соглашусь, — заметил подполковник Котов. — И вообще мне с моей должностной «вышки» с тем же Владимиром Владимировичем договориться проще. Мне даже официального заключения пока не нужно. Просто позвоню и спрошу. Мне он ответит обязательно…

Подполковник вытащил трубку и стал перещелкивать строчки в адресной книге трубки. Наконец нужный номер был найден.

— Алло, Владимир Владимирович? Здравствуй, подполковник Котов беспокоит. Да. Я по поводу двух обгоревших трупов. Да, бомжи… Уже есть результаты? Так… Так… Понятно. Нет, дело Следственный комитет ведет. Нас это только по касательной задевает. Понятно. И еще к тебе просьба. Мой интерес к этому делу хорошо бы никому не раскрывать. Договорились…

Василий Андреевич отключился от разговора, убрал трубку в карман. Он, как я давно уже заметил, никогда не пользовался чехлом для трубки. Да и трубки предпочитал самые простые, с минимумом функционала. Мы ждали, что подполковник скажет. Но он надолго задумался. Наконец сообщил:

— Окончательное заключение еще не готово. Но одно он может сказать бесспорно. У младшего из бомжей, это как раз и есть Валёк, что имел пистолет, сломана челюсть, у старика, что был с ним, пробита голова. Но когда получены травмы и насколько они были серьезны, пока сказать уверенно невозможно. Есть вариант, что это травмы из далекого прошлого. Особенно это касается пробитой головы. А перелом челюсти похож на свежий.

— Владимир Владимирович не сказал, насколько удар был профессиональным? — не удержался я.

Подполковник Котов, видимо, моего ехидства не почувствовал и ответил серьезно:

— Едва ли он сможет это определить…

— Но я-то могу! Должен и он. Просто по направлению удара, по направлению, в котором смещались кости. Завершающая фаза всегда показывает, какова была траектория кулака во время удара.

— Нет, их определенно нельзя сводить вместе. Они будут друг с другом спорить постоянно, — сказала капитан Саня. — У того и у другого это неприятие происходит на интуитивном уровне. И бороться с этим бессмысленно.

— Видимо, так, — согласился Василий Андреевич.

— А что, — поддержал меня отставной подполковник Скоморохов, — если мне покажут направление, в котором смещались кости, я тоже определю, как наносился удар.

— Вопрос только в формулировке, — недоверчиво уточнил Котов. — Никто не скажет точно, что такое профессиональный удар…

— Отчего же, — опять не согласился Виктор Федорович. — Профессионально нанесенный удар может всегда нанести противнику серьезный урон. И именно по нанесенному урону оценивается профессионализм. Не по траектории, по которой кулак полетит, а по результату. При этом, конечно, без правильной постановки удара невозможно серьезный урон нанести. А сама постановка удара — это уже обретение человеком профессионализма. Кроме того, только профессионал сумеет нанести отдельные удары, которые противник даже видеть не будет, — коротко, резко и точно.

Мне нечего было добавить к лекции, прочитанной бывшим комбатом спецназа. А офицеры уголовного розыска приняли слова Скоморохова за авторитетное мнение. И правильно.

— Но мы от темы уклоняемся, — напомнила капитан Саня. — Какая нам разница, профессиональным или нет был удар, сломавший бомжу челюсть.

— Это очень важный момент. Мы же все помним, что наш «расписной» герой Николай Заварзин был когда-то мастером спорта по боксу, — напомнил я. — И бить профессионально умеет. Я к чему вас подвожу… Если человека во сне облить бензином, он проснуться может. И от огня, и от запаха. Причем обливали того и другого сильно. Так облить можно или абсолютно пьяного человека, или человека без сознания. При переломе челюсти сознание теряется не всегда, примерно в половине случаев. То же самое может быть и с проломленной головой.

— Значит, думаешь, это Заварзин? — спросила Радимова.

— Я рассматриваю это как возможный вариант.

— А хоть какое-то маленькое доказательство, хоть что-то, показывающее на него, привести сможешь?

Это было самое сложное. Но она же сама мне когда-то внушала, что в десять раз легче найти убийцу и вообще преступника, чем доказать его вину.

— Я знаю, кто сможет дать на него показания, — твердо сказал Виктор Федорович. — Только Людмила Сергеевна Заварзина. Следует предоставить ей возможность познакомиться с документами, представленными Новиковым, и она поймет, что сам Заварзин, если она его раньше не «потопит», будет давать показания на нее. Но мы, выслушав Людмилу Сергеевну, бросим спасательный круг и Заварзину. Выслушаем и его мнение…

— Тогда — слушайте… — Заварзина легко, но жестко и непоколебимо взяла себя в руки. Это показал ее сосредоточенный и слегка мрачный взгляд. Она умела, видимо, концентрироваться в трудную минуту, и это позволило ей снова стать властной и авторитарной и говорить при этом так, чтобы ни она сама, ни кто другой не сомневались в ее словах. Нельзя было не отдать ей в этом должное. По крайней мере, в понятии самой Людмилы Сергеевны слушатели не должны были сомневаться в ее словах.

— Мы слушаем, слушаем, вы говорите… — спокойно и властно, как человек, имеющий определенную власть, поторопил ее подполковник Котов.

Он был в мундире, который подтверждал его право руководить.

С мыслями Людмила Сергеевна умела собираться быстро.

— У нас давно были с Колей скандалы по поводу его отношения к Ларисе. Это моя двоюродная сестра, та самая, убитая Лариса Ковалева. Нет, там, конечно, ничего такого не было и быть не могло. Лариса и ко мне всегда хорошо относилась, и мужа своего Лешку любила. Но меня тоже поймите, какая женщина потерпит, когда ей постоянно ставят в пример другую. Каждый практически день — и во внешности, и в манере одеваться, и в манере поведения. Я злилась, ругалась, даже, наверное, грозила… Я вообще в словах часто не сдерживаюсь. Если заведусь, могу чего угодно наговорить…

А вот здесь я уловил неправду. Она очень хорошо контролировала то, что говорит, и тщательно подбирала слова, сохраняя логичность повествования. И трудно было поверить, что Людмила Сергеевна может говорить что-то, не думая, не сдерживаясь, просто выплескивая свои эмоции. Точно так же она уронила фразу о внешности. Это походило на ложь. Людмила Сергеевна была весьма самодовольна, нравилась себе и не могла нервничать от сравнения с другой женщиной.

Она тем временем тяжело перевела дыхание и продолжила:

— Короче говоря, влюблен он был в нее, как мне казалось, по уши. Потом я уже рукой махнула, перестала внимание обращать. А когда их убили, Коля сам расследовать дело захотел. Не поверил, что вы найдете убийц. Походил, поспрашивал, оказалось, у подъезда весь вечер молодежь сидела, пиво пила. Они там каждый день собираются. Но они никого не видели, никто не входил. Тогда Коля в подвал полез и наткнулся на бомжей. Он мне сказал, что стал их расспрашивать, и они на него драться полезли. А он же боксером когда-то был. Уложил и того и другого. Решил посмотреть, что у них в карманах, он просто сообразить не мог, почему они в драку полезли. И нашел бумажник Леши Ковалева с деньгами. Догадался, что это бомжи всю семью убили. Денег-то было всего ничего, но для бомжей и это праздник. Сначала Коля думал в полицию их сдать, потом смотрит, они не шевелятся, и тогда понял, что убил их кулаками, вернулся домой, взял ключи от гаража. У нас гараж неподалеку. Он потом уже мне сказал, что захотел все следы уничтожить, облил бомжей бензином и поджег.

— А пистолет где? — спросила капитан Саня.

Людмила Сергеевна заметно вздрогнула, словно ее током ударило. Но держалась она хорошо:

— Не знаю… Какой пистолет? Откуда у Коли пистолет…

— Алексей Ковалев был убит выстрелом из пистолета. Если убийство совершили бомжи, у них должен был остаться пистолет. Пистолет ваш муж не нашел?

Заварзина облегченно выдохнула. Она думала, ей сейчас предъявят обвинение, оказалось, речь о другом:

— Не знаю… Коля ничего про пистолет не говорил. Да если пистолет был бы у бомжей, они, наверное, застрелили бы его.

В этот момент зазвонил прямой телефон. Дежурный. Трубку сняла Радимова, послушала и передала ее подполковнику Котову. Тот выслушал и положил трубку на место.

— Только что вернулась оперативная группа. Пистолет нашли в соседней комнате подвала. Значит, Николаю просто повезло, что бомжи прятали оружие в стороне, а не под рукой его держали. Это его спасло.

— А вот мне один человек рассказывал, — обратился к Людмиле Сергеевне отставной подполковник Скоморохов, — что видел, как вы вместе с мужем выходили из гаража в разные стороны. Вы — к своему дому, он — к дому, где были сожжены бомжи. И в руке у него была небольшая пластиковая канистра. Может быть, вы просто забыли, что сами отправили Николая Заварзина сжечь трупы? Просто пожалели его, подумали, что без него вам трудно будет работать и детей воспитывать? Так было?

— Ваш человек что-то путает. Наверное, он просто время спутал. Коля меня в тот день, как обычно, с работы привез, тогда мы вместе из гаража и выходили. Тогда же там какой-то бомж вертелся. Я видела его.

— Трудно спутать светлое время суток с вечером, — заметил Виктор Федорович.

— Это тот бомж, что ли, нас видел? Он, что ли, человек? Да, когда мы приехали, там, среди гаражей, бомж какой-то шастал, пустые жестянки из-под пива искал. Мужики же в гаражах без пива не работают… У него этих жестянок уже целый пакет был. Да он сам был вдрызг пьян. Неудивительно, что у него в глазах темнота стояла… Наговорят же на людей…

Капитан Радимова тщательно записывала разговор. И на диктофон, и одновременно на бумагу, в разлинованный бланк протокола. Разговор на этом завершился, и нам пришлось подождать, пока Саня закончит писать, а потом Заварзина прочитает и подпишет свои показания.

После чего капитан Саня вытащила из стола еще один бланк, заполнила его и передала Людмиле Сергеевне.

— Вот, ознакомьтесь и распишитесь.

— Что еще?

— Постановление о задержании вас на семьдесят два часа.

— Но вы же обещали отпустить, если я расскажу!

— Разве я такое обещала? Не помню, честно говоря. Но даже если и обещала… В ходе допроса выяснились факты, которые требуют вашего задержания.

Заварзина в гневе скомкала постановление о задержании.

— Не переживайте, — успокоила ее Радимова. — Я еще одно напишу. Бланки у меня есть. И можете не подписывать. Это не обязательно. Достаточно устного сообщения. Закон это позволяет.

— Что же, я убегу, что ли, от вас? Из города уеду? У меня нет причин для бегства. Меня в чем-то обвиняют? Если бомж спьяну время перепутал, то я уже на подозрении?

— У вас есть причины для бегства. Вы обвиняетесь в организации убийства семьи Ковалевых. А с таким обвинением мы можем прямо сейчас, невзирая на время, обратиться в любой районный суд, и дежурный судья даст санкцию на арест.

Людмила Сергеевна до этого собой владела хорошо. Но после обвинения у нее затряслись толстые щеки, казалось, она вот-вот расплачется.

Капитан Саня нажала под столом кнопку. Дверь открылась, и вошли двое конвойных. Видимо, она вызвала их заранее, назначив время. Я что-то слышал про эту кнопку. Там существует целая система условных звонков, каждый из которых что-то обозначает — от простого вызова до тревожного, когда задержанный начинает бушевать.

— В камеру задержанную, — приказала Радимова…

ДОС — дома офицерского состава.

«Тупорылый» автомат — АКС74У, автомат Калашникова с укороченным стволом и раструбом, заменяющим пламегаситель. Из-за раструба и получил название «тупорылый».

СИЗО — следственный изолятор.

Малява (блатн. жарг.) — письмо с сообщением, отправленное по криминальным каналам, не через почту.

Пистолет-пулемет ПП-2000 выпускается как с телескопическим, так и со складывающимся вбок прикладом. Все зависит от модификации.

В СОБРе, в отличие от ОМОНа, служат только офицеры в званиях не ниже младшего лейтенанта.

Эмблема спецназа ГРУ — летучая мышь на фоне земного шара. И потому спецназовцев часто называют «летучими мышами».

Эндуро — разновидность спортивных мотоциклов и велосипедов для преодоления сложных пересеченных трасс. Отличаются повышенным клиренсом (расстоянием от земли до нижней точки корпуса). Мотоциклы, как правило, имеют повышенную мощность двигателей. Приспособлены для движения как по хорошим дорогам, в том числе и в городе, так и по абсолютному бездорожью, с преодолением естественных и искусственных преград. Такое же название носят и сами соревнования на подобных транспортных средствах.

Ларингофон — специальное устройство, аналог микрофона, применяется при работе в условиях повышенного шума, например в танковых и автомобильных шлемофонах. Как правило, плотно прилегает к горлу и улавливает колебания горла при произнесении звуков.

ФСО — Федеральная служба охраны, бывшее Девятое Главное управление КГБ СССР. В августе 1991 года была выведена из состава КГБ и преобразована в Управление охраны при аппарате Президента СССР. В конце того же года преобразована в Главное Управление охраны при Президенте России. 26 мая 1996 года федеральным законом преобразована в Федеральную службу охраны.

СПС — самозарядный пистолет конструктора Сердюкова. Разработан специально по заказу спецслужб по проекту «Грач». Из-за названия проекта так же иногда называют и сам пистолет, хотя он имеет и официальное название СР-1, а название «Грач» из-за того же проекта официально закреплено за пистолетом Ярыгина. Очень мощное оружие калибра 9 миллиметров. За счет удлиненного патрона имеет повышенный пороховой заряд (патрон 9 Ч 21 мм, для сравнения — у пистолета Макарова 9 Ч 18 мм, а у пистолета Ярыгина патрон 9 Ч 19 «Парабеллум»). В настоящее время стоит на вооружении Федеральной службы охраны, прокуратуры и ряда других спецслужб. Из-за мощности пистолета, например, при поездках в США охране нашего президента запрещено пользоваться этим пистолетом. СПС пробивает любой бронежилет скрытого ношения. Пистолет имеет двухрядную обойму с восемнадцатью патронами.

СОРМ — система технических средств для обеспечения функций оперативно-разыскных мероприятий. Система, позволяющая прослушивать все телефонные разговоры. Была создана еще в советское время. Впоследствии многократно модернизировалась, сохраняя прежнее название. Изменялась только цифра — СОРМ-2, СОРМ-3, СОРМ-4. Последняя уже в состоянии не только прослушивать разговоры по сотовому телефону, но и читать SMS-сообщения и прослушивать разговоры через мессенджеры.

Программа «Папилон» — компьютерная программа, написанная специально по заказу МВД для идентификации отпечатков пальцев. Содержит громадную базу данных.

Паранджа — род женской одежды в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, представляющий собой халат с длинными ложными рукавами и сетку из конского волоса, закрывающую полностью лицо (не путать с хиджабом, который в современном западном понятии представляет собой только платок, оставляющий лицо открытым, хотя в мусульманском мире хиджаб — это не платок, а вид одежды).

Левша по зрению — это определяется по тому, какой глаз человек зажмуривает при прицеливании. Так, левша зажмуривает правый глаз, правша — левый. И приклад оружия левша упирает в левое плечо, правша — в правое. Количество левшей и правшей по зрению в мире примерно одинаково.

Мотоцикл «BMW R 1200 GS Adventure» в разных салонах стоит от миллиона ста тысяч рублей до миллиона двухсот пятидесяти тысяч рублей.

Галитоз — сильный отвратительный запах изо рта.

РОСО — региональный отдел специальных операций, своего рода группа «Альфа» регионального масштаба. Выполняет те же функции.

В армии существуют воинские звания, а в полиции только служебные. Это автоматически значит, что генерала полиции вполне имеют право призвать на службу рядовым, хотя в реальной жизни такое невозможно.

Система «image recognition» — система идентификации по внешности человека, учитывающая многие параметры, вплоть до сетчатки глаза и «дыхания кожи».

«Откинулся» — освободился из мест заключения.

Ходка — отбывание заключения.

«Баклан» — отбывающий срок за хулиганство.

Эпизод книги «Они пришли с войны».

«Хозяин» (блатн. жарг.) — начальник зоны.

«Отрядный» (блатн. жарг.) — начальник отряда в исправительно-трудовой колонии.

«Мокрушник» (блатн. жарг.) — убийца.