Если честно — она устала.

Невыносимо устала от того, во что медленно превращается её жизнь. От того, с чем приходится тягаться ежедневно, и, сама того не замечая, она тянет слишком много.

Эта цепь, которая душит её — эта цепь крепится прямо на шее. Ржавым звеном в глотке. Потянешь слишком сильно — и тебе конец. Гортань, мясо, клубки сухожилий — всему этому. Лидия почти мечтает увидеть, как однажды её цепь доконает её. Почти мечтает выкупаться в собственной крови, и даже тогда она будет чище, чем сейчас.

В этот самый момент.

В это мгновение, ломающее в ней что-то давно подгнившее. Давно надломанное. В котором существует только две чаши весов. На одной — справедливость. Дуло глока, направленного между глаз Питера Хейла. А на другой — страх. В это мгновение, когда она говорит:

— Отпустите его, шериф.

Когда она выталкивает из себя:

— Хватит.

Когда она практически выблёвывает:

- Это не он.

Её действительно тошнит.

Ненавидеть себя так элементарно, что становится страшно от этой простоты.

Удивление Питера жжёт. Откровенно жжёт, ведь Питер недоумевает примерно в той же степени, что и она сама. Он сверлит её долгим взглядом, прежде чем перевести глаза на шерифа и приподнять брови. Опускай, мол, свою игрушку.

И Джон опускает.

А Лидия грязная, такая грязная, что, оказавшись через двадцать минут в своей комнате, она срывает с себя блузу из дорогущей альпаки, прошитую золотыми нитями и люрексом, срывает лёгкую юбку из ацетатного шёлка. Пытается содрать со своего тела кожу, но этого уже не получается. По крайней мере, с этим не так просто, как с одеждой. Только царапины на ладонях. До мяса ещё раздирать и раздирать. Она принимает горячий душ и забывает о том, что видела сегодня Питера Хейла.

Что спасла сегодня его шкуру от пули.

Что вообще сегодня просыпалась.

Она идёт на задний двор в одном банном халате, щёлкает кухонной зажигалкой. Ацетатный шёлк горит медленно, без пламени. Просто тает, исходя дымом и горьким запахом палёных волос.

Когда она видит Питера в следующий раз, это уже среда.

Или четверг. Или какой-то из этих предельно одинаковых дней недели.

Дурацкая случайная встреча в супермаркете — что может быть банальнее, — Лидия стоит как раз напротив стенда с хлопьями и смотрит на ярко-зелёную упаковку. Ядовито-зелёную. С жёлтыми буквами. Это были любимые хлопья Эллисон Арджент, и теперь, уже почти год, это любимые хлопья Лидии Мартин. Скудная, гадкая дань то ли дружбе, то ли собственной совести. С этой отвратительной коробкой в руках она идёт к кассе, где тут же сталкивается с ним.

Ей хочется снова начать сдирать с себя кожу.

Голубые глаза, пара тысяч тонн ехидного самодовольства, губы, изогнутые ломанной кривой. Лидии кажется, что это чудовище, представшее перед ней в теле отравленного обаянием ублюдка, виновато во всём. В смерти Эллисон. В истощённом сознании Лидии. В каждой умершей душе этого города.

В каждой ещё не умершей душе.

— Не думала, что тот, кому на днях чуть не прострелили голову, будет расхаживать по магазинам, как ни в чём не бывало.

Она говорит это только потому, что он смотрит — и продолжает смотреть даже тогда, когда она проходит мимо и ставит коробку на кассовую ленту.

— Не думал, что ты ешь пережаренную кукурузную дрянь, обработанную химикатами.

В очереди перед ней парень со Сникерсом и жирный потный мужик с корзинкой продуктов — десяток банок пива, три пачки чипсов и мятая коробка с замороженной пиццей. И от него несёт.

Только поэтому она слегка оборачивается через плечо и негромко говорит, замечая, что Питер уже стоит около неё:

— Мой диетолог заверяет, что кукурузные хлопья — полезный продукт. Высокое содержание клетчатки способствует правильному пищеварению.

Мой диетолог заверяет, что если я буду есть эти хлопья, Эллисон Арджент вернётся.

Мой диетолог заверяет, что если я буду их есть, чувство вины уйдёт.

Его взгляд трогает кожу её щеки. Как будто кто-то осторожно прижигает сигаретой каждую бледную веснушку на высоких скулах.

— Тогда, может быть, ты не умрёшь от диабета в тридцать, деточка. Или от рака желудка.

Теперь она оборачивается всем телом. Теперь в её глазах что-то жёсткое и колющее. Что-то, похожее на очень острый нож. Что-то, что на секунду завораживает Питера, а в следующую — вызывает кроткий ядовитый смешок.

Она хочет сказать, что обращаться к ней «деточка», как приёмный родитель, который не прочь был бы запустить руки ей в трусы, запрещено. Она хочет сказать, чтобы он сожрал эту свою ухмылку и подавился ею. Она хочет сказать, что не доживёт до тридцати.

Она говорит:

— Не то, чтобы я ждала от тебя чего-то подобного, но мог бы и поблагодарить, раз уж выдалась такая возможность.

— За что?

Ну, разумеется.

Она не собирается отвечать. Просто смотрит, склонив голову набок и приподняв брови. Просто фиксирует в затянутом отголосками чьих-то голосов сознании — ему идёт бежевый. От этого почти выворачивает.

Питер отвечает на молчание совершенно спокойно:

— Считаешь, что шериф сумел бы выстрелить в меня. Сомнительно.

Джон не убийца.

Даже взведя курок, он будет тянуть до последнего. Джон никогда не убьёт невиновного, Лидия это знает, Питер это знает, все это знают.

Она смотрит на него, сощурив глаза, смотрит на его ухмылку, светлую щетину, жилистую шею, вырез свитера, бутылку «Талламор дью» в крепких пальцах. Уродливое чудовище в обличье человека. Лидия представляет, как пуля разносит мозги Питера по бетонной стене за его спиной — тогда, в комнате для допросов. Она представляет, как смотрит на дыру в его голове, прижжённую раскалённым порохом, на стекающую по лицу струю сворачивающейся крови вперемежку с густой сукровицей и раздробленной костью черепа. Она представляет себе его смерть, представляет, как цепь в её глотке рассыпается на части, и она снова может свободно дышать.

— Сумел бы, — шипит она. Толстяк перед ней начинает выкладывать шелестящие упаковки чипсов перед кассиршей. — Можешь мне поверить.

— Я верю, — шепчет Питер в ответ, наклоняясь вперёд. — Банши — очень хороший союзник.

Несколько движений секундной стрелки.

Ровно столько времени нужно, чтобы понять, что Лидия уже на улице, уже почти бежит на своих каблуках, подворачивая правую ногу через шаг. Она не чувствует себя в безопасности, пока не падает за руль своей Ауди и не блокирует двери изнутри. Она не чувствует себя в безопасности, потому что ей кажется, что Питер смотрит на неё даже сквозь стены.

От него не спрятаться в жестянке модной машины, за оградой своего дома, за колючей проволокой сознания. Лидия словно под бесконечным облучением сканера. Она чувствует каждой костью, что за ней наблюдают, она слышит его, она ощущает его, если, конечно, это он. Если это не один из сбрендивших голосов в голове. Тех мертвецов, которые пытаются докричаться до неё — каждый из своего Чистилища.

Она взбегает по лестнице в свою комнату и захлопывает за собой дверь, прижимаясь к ней спиной, в очередной попытке спрятаться от нагоняющих призраков. Она чувствует, как останавливается сердце, когда видит посреди аккуратно застеленной постели ядовито-зелёную коробку с жёлтыми буквами, которую оставила на кассе, рядом с ним.

У неё подгибаются дрожащие ноги.

Она закрывает себе рот ледяной ладонью и сильно жмурит глаза, давясь закипающим в горле огнём. Кричать не получается.

Снова.

Ты задыхаешься.

Ты задыхаешься, не успевая раскрыть глаз, сморгнуть то ли сон, то ли явь. Ничего. Только чувствуешь взмокшую ночную рубашку, которая почти впиталась в твою раскалённую спину. Чувствуешь влажную от пота простынь и прилипшие к лицу волосы.

Медовые, мягкие кольца блестящих волос.

Они повсюду — тянутся к плечам, лезут в рот. Они мокрые и солёные, а ты садишься и распахиваешь губы, словно пытаясь напоить свои лёгкие воздухом, как водой. Простынь в твоих кулаках стиснута так, словно если разжать их, на шею рухнет тяжёлое лезвие гильотины. Наконец-то.

Снова они.

Снова твои мертвецы. Строятся в ряды, смотрят на тебя, зовут, проклинают, боготворят. Их голоса, словно из утробы. Ты их мать. Ты вынашиваешь каждого из них. Каждый — ненавистный плод, и хочется выдрать его из себя, голыми руками разорвав живот.

А они говорят говорят говорят. Словно каждый из них забрался в костный мозг, въелся в сознание и живёт, питается твоим разумом, жизненной силой, тобой. Пока ты сидишь, глотаешь кислый воздух и пытаешься заставить себя дышать.

Дыши.

Она никому не говорит.

Никогда и никому не скажет, кто приходит к ней каждую ночь. Кто стоит у её постели, возглавляя этот отряд усопших. Кто смотрит так, словно их смерть — это её вина. Кто не говорит с ней, лишь думает за неё, запускает в неё руки и скребёт по черепной коробке ногтями, в попытке добраться до сознания. Она никогда и никому не скажет, что в эти моменты она не может закричать, как в кошмарном сне.

Она мечтает закричать прямо ему в лицо. Разорвать его эластичные барабанные перепонки, пустить кровь из его ушей. Она мечтает предсказать ему смерть.

И не может.

Иногда Лидии кажется, что банши в её голове сводит её с ума.

Иногда она ловит себя на том, что решительно шагает по улице. Адрес, неизвестно откуда знакомый ей, стучит строевым маршем, чужим голосом. Этот адрес вплавили ей в кости, вырезали по коже с изнанки. Она знает, куда идёт. И когда осознаёт это, тут же останавливается. Останавливается от ужаса. Обхватывает себя руками от ужаса. Начинает дрожать, потому что чаще всего это ночь, и она почти раздета. Босые ноги исколоты мусором улиц и исцарапаны асфальтом. Её сознание ведёт её к Питеру — от этого хочется схватить себя за горло и душить, пока оно не сдохнет. И, может быть тогда, Питер умрёт вместе с ним.

Иногда она просыпается в аду. Как сегодня.

Когда будто не проснулся, а досрочно умер. Обливаясь ледяным потом, забывая о том, что сердце может биться без её помощи, и она помогает ему — дышит, почти задыхается, пытаясь лёгкими стимулировать сокращения заходящейся мышцы. Пока не исчезают все эти люди вокруг постели. Пока вместо них не остаётся отравленная полудымка и шёпот голосов на самом краю сознания.

Это значит, что сегодня они больше не вернутся. И это не худший вариант.

Не худший.

Она повторяет это про себя, когда становится под прохладный душ. Смывает с себя пот и остатки сна. Дурацкого сна, от которого будет тошнить ещё несколько часов. Пытается смыть с себя кожу, но она лишь краснеет и жжёт. Жаль.

Говорят, что травмированные люди становятся сильнее. Говорят, что сильнее их делает то, что не убивает, даже ударив со всего маху. Даже если прямо в голову или в сердце. Врут.

Лидия не чувствует себя травмированной.

Ей кажется, что если она посмотрит в зеркало, она увидит дыру посреди своего лба. И стены ванной комнаты, заляпанные кровью. И железный глок в собственной руке. Иногда она это и видит, когда смотрит в зеркало.

Иногда ей кажется, что банши в её голове уже свела её с ума. А иногда — что это сделал Питер Хейл.

— Мартин?

Голос Джексона можно было бы назвать обеспокоенным, но это всего-лишь помехи в трубке. Помехи вперемежку с долбёжкой музыкальных басов по ту сторону сотового. Какой-нибудь из новейших айфонов, или что-то типа этого, чёрная зависть местных тусовщиков, которым до Уиттмора ещё расти и расти. А потом ещё расти. И ещё.

— Мартин, это ты?

— Привет.

Голос Лидии слегка хриплый — она слышит это, благодаря громкому эхо динамика. Так бывает, когда звонишь в другой город. Или на другой материк.

Так бывает, когда звонишь человеку, который когда-то был тебе дорог.

— Сейчас, повиси, — кричит Джексон, стараясь переорать музыку. — Ты ждёшь? Всё нормально, жди, я не слышу. Всё ещё не слышу, сейчас… хэй, Лео. Отнеси это за наш столик, а я сейчас… я сказал, я сейчас вернусь! Привет, Клео, отлично выглядишь. Нет, не один, я подойду немного позже. Да. Да, мы вон за тем столиком. Скоро буду. Хорошо, Мартин, ты ещё здесь?

Музыка резко становится приглушённой, словно кто-то захлопнул звуконепроницаемый шлюз. Только басы, будто издалека. Лидия прикрывает глаза, наклоняет голову и касается горячим виском железной цепи качели на которой сидит, слегка отталкиваясь ногой от земли.

— Не устаёшь развлекаться?

— И тебе привет.

— Почему тебе до сих пор не платят деньги за твои бесконечные тусовки?

— Сложно расставаться со своей медалькой королевы вечеринок? Для меня это как сходить на работу, только больше дорогой выпивки, дорогих машин, дорогих девушек, — она почти видит его усмешку, от которой когда-то у неё заходилось сердце. — Больше всего.

Больше Джексона Уиттмора во всей этой дребедени.

Она так хорошо знает этого засранца. Она когда-то собственноручно замкнула на нём свой маленький мир.

А он нашёл из него лазейку. Единственный, кто искал.

— Что случилось? — спрашивает Джексон после недолгой тишины. — Или опять просто помолчим?

Он слегка запыхался, и, кажется, слегка пьян. Так уж повелось — если они созваниваются, это значит что кто-то из них либо ошибся номером, либо догорает в пьяном угаре. Они проговаривают всё до последнего бакса на счёте, а потом долго молчат в мёртвый микрофон после сорвавшегося звонка. И не перезванивают, чтобы попрощаться.

У Лидии на счету примерно два доллара и восемьдесят центов. Этого хватит на пару минут разговора с Лондоном. Или молчания с ним же.

— Было бы просто прекрасно, если бы кто-нибудь объяснил мне самой, что происходит.

— И я это должен понимать, как…?

— М-м. Предположим, неоднозначность. Или «я не хочу об этом говорить». Или «нет, ничего не случилось, а может быть, и да».

— Для этого ты мне и позвонила. Оторвала меня от отличного виски, чтобы сказать, что не хочешь говорить. Твоей самоуверенности нет предела.

— И почему я не чувствую стыда, — шепчет она одними губами, но Джексон слышит.

Смеётся.

— Это «Чивас Ригал». Дорогая штучка, которая ждёт меня за столиком прямо сейчас. Тебе должно быть стыдно.

— Мы же говорим не о проститутках, не так ли?

— Она ждёт меня за столиком, в моём стакане.

В Лондоне щёлкает зажигалка.

В Лондоне Уиттмор подкуривает сигарету и выдыхает дым. В Бейкон-Хиллз Лидия отталкивается ногой от земли. Качели тихо скрипят и раскачиваются вперёд-назад.

— Значит, всё в порядке? — интересуется он без особого интереса.

— Да.

— Я так и знал, Мартин. Что остался единственным, кто согласится выслушивать твоё дерьмо, о котором ты сейчас молчишь. В три часа ночи.

Он никогда не соглашался на это добровольно. И даже не запнулся, произнося время в Калифорнии.

— Только я, — добавляет он.

— Ну и, может быть, кто-то из этих твоих ушлёпков, — добавляет. — Разнояйцевые близняшки Макколински.

Лидия не открывает глаз.

Прижимается лбом к цепи и слушает, как Уиттмор приканчивает свою сигарету. Она может поклясться, что видит на экране его мобильного часы калифорнийского времени.

Никак не научится жить в своём новом часовом поясе. Это так на него похоже.

— По-моему, у меня проблемы, Джекс. Просто… небольшие внутренние проблемы.

— Внутренние? Это как-то связано с венерологией, или типа этого?

— По большей части с психозами. И Питером. Ты помнишь Питера.

Джексон недолго молчит и тяжело выдыхает.

— Тот хрен, который укусил тебя. Тот хрен, которого ты воскресила. Тот хрен, который подставил всех на заводе, когда вы чуть не убили меня. Нет, я не помню его, и не нужно мне напоминать.

Лидия смеётся. Мышцы лица сводит. Она говорит что-то вроде — действительно, не нужно. Это такая чушь. А потом они молчат.

Молчат ещё примерно сорок секунд, а потом связь обрывается. Два доллара и восемьдесят центов — не так уж и много. Но больше сейчас и не нужно. Больше никакого Лондона и приглушённых басов. Только задний двор, качели, глубокая ночь и возвращающиеся голоса.

Лидия сухо сглатывает болезненную улыбку и колючий ком, который тяжело валится в желудок.

— Он у меня в голове, — шепчет она в телефон. — Кажется, я схожу с ума, Джексон.

Отключённый микрофон знает куда больше, чем собеседник. Так уж у них повелось.

Но больше сейчас и не нужно. Больше — нет.

Джексон не перезванивает.

— Нам нужно знать, Питер.

Хейл неторопливо поднимает саркастичный взгляд на Скотта, а у Лидии в желудке от этого сворачивается раскалённый камень. Это та самая, известная ей, точка невозврата.

В тот момент, когда на голубые радужки попадает солнечный свет из окна, а чёрный зрачок слегка сокращается от этого. Когда Питер секунду слегка хмурит лоб, а затем приподнимает брови в привычной насмешке и отворачивается от бьющих лучей. Когда он смотрит на МакКолла, а чувство такое, словно не отводит глаз от Лидии. Когда он театрально вздыхает, и его плечи слегка приподнимаются под лёгким свитером. Когда он поглаживает ладонью подлокотник дивана, на котором сидит, широко расставив ноги.

Это физиология, элементарные движения. Но для Лидии это другое.

Точка невозврата — сейчас ей кажется, что в её сведённой челюсти активируется детонатор. Бомба замедленного действия. Отсчитывает мгновения, и только Питеру известно число секунд, оставшихся до глобального разрыва мира. Он всем своим существом даёт понять, что знает это. Даже не глядя в её сторону.

— Всем и всегда нужно что-то знать, а твоя чрезмерная участливость когда-нибудь тебя погубит, — он почти скучает, когда говорит это.

Скотт хмурится и упрямо таращится на бывшего альфу.

Питер же, описав подбородком выразительную дугу, поворачивает голову к Лидии. Он смотрит, как большой и мудрый волк на кусающих его за хвост щенков. Лоб собран в морщины и вся его поза настолько издевательски-равнодушная, что…

Лидия сильнее стискивает зубы.

— Альфа уже не справляется без группы поддержки?

— Нам нужен ответ, — говорит она. — Если ты знаешь что-то, что могло бы помочь…

— Я похож на того, кто хочет помочь? — он слегка разводит руки в стороны.

Ему идёт чёрный.

Лидия чувствует перебой сердечного ритма и торопливо отводит взгляд, чтобы не видеть, как губы Питера растягивает кривая ухмылка, когда он высоко поднимает голову и смотрит на неё, как на попавшегося в капкан оленёнка. Он что-то знает. Он знает, что с ней происходит.

— Не нужно играть с нами, — шипит Скотт, делая полушаг вперёд.

Хейл молчит всего пару секунд, прежде чем оторваться от Лидии и обратить всё своё внимание на МакКолла.

— Ты слишком скучная игра, Скотт, — он вальяжно поднимается с дивана и опирается задницей о крепкий стол перед окном, складывая руки на груди. — Я не Дерек, моему племяннику нравится носиться за вашей стайкой мигрирующих мальков. Ему нравится, как вы рассыпаетесь и собираетесь обратно, если побеспокоить воду в вашем болотце. Мне же нравится интрига, а здесь её нет.

Она может поклясться, что Питер снова смотрит на неё, но вместо этого Лидия лишь отворачивается и обхватывает себя руками, успокаиваясь гулом в собственной голове. У неё в носоглотке густеет привкус смерти. Как толстый и мясистый червь. Запах лекарств и страха, горечь на кончике языка. Где-то недалеко умирает человек. От старости или передозировки.

— Идём отсюда, — произносит она севшим голосом. — Он ничего не знает.

Он ничего не скажет.

Последний взгляд Хейла полон любопытства. Питер смотрит на Лидию, прикусив нижнюю губу и слегка щурясь. Он словно шепчет: я знаю, что ты знаешь.

Она быстрым шагом выходит из лофта, пытаясь отогнать от себя ощущение, что всё это — не более, чем проверка. Испытание её на прочность. Интрига программы с Питером Хейлом в роли ведущего: когда же Лидия позволит себе поймать его за окровавленную руку? Когда она сдаст его своим друзьям, чтобы они распяли его на своей дыбе правосудия?

— Очень сомневаюсь, что он… эм-м, такой невинный, каким пытается себя показать, — бубнит Скотт, когда они садятся в машину и захлопывают за собой дверцы.

— В следующий раз возьми с собой Стайлза, — отвечает Лидия.

" Я больше туда не вернусь.

Я больше не могу.

Я хочу покончить с этим.

Мне это необходимо. Неизбежно. Я слышу, как детонатор отсчитывает секунды. Красный провод, синий провод — хватай и выдирай с корнем оба сразу".

— Ты в порядке?

Тик. Тик.

Тик.

Само это не пройдёт. Она не прекратит это.

— Разумеется, — Лидия расслабляет руки, позволяя им упасть на колени. — Просто поехали, меня дрожь пробирает от этого места.

По соседней улице, вопя сиреной, пролетает машина скорой.

Питер находит её в церквушке на отшибе через четырнадцать с половиной часов после их с МакКоллом визита в лофт.

Наручные часы показывают половину четвёртого утра.

Машина Лидии припаркована в отдалении, на трассе. Церковь возвышается из полной темноты в полную темноту, и Питер почти не ощущает дискомфорта, протягивая ладонь и толкая тяжёлую дверь. Это место почти не давит сознание, почти не душит и не наслаивается сверху, образуя огромный, неподъёмный груз из плавленных свечей и необъяснимой тяжести, которой, вроде как, не должно быть в месте, где практически пахнет Богом.

Запах девчонки приводит его сюда прямо из квартиры.

Прямо из постели.

Он усмехается, останавливаясь сразу около закрывшейся за спиной двери и склоняет голову набок, глядя на единственную фигуру в душной полутьме круглого зала, заполненного высокими оплывшими воском подсвечниками. Прямо на фоне распятого Иисуса, купающегося в огнях зажжённых свечей, Лидия стоит на коленях, сцепив руки и говорит с кем-то так отчаянно, как говорил бы умирающий на смертном одре.

Питер никогда не наблюдал за ней религиозных наклонностей, но картина, открывшаяся взору не кажется странной. Не всегда нужно верить в Бога, чтобы быть уверенным: где-то существует ад и существует рай — наверное, именно поэтому Лидия Мартин здесь.

Занимает себе уютный уголок, где-нибудь в райских садах.

Просто так люди здесь не появляются.

Это заставляет Питера нахмуриться, делая медленные шаги по небольшому проходу между двумя широкими рядами жёстких скамей. На подсознательном уровне он избегает смотреть в глаза глядящих со стен образов.

— Ты всё делаешь неверно, — говорит очень тихо, но плечи Лидии всё равно вздрагивают.

Она резко встаёт и резко разворачивается, а Питер останавливается, не доходя до неё нескольких шагов.

Глаза девчонки воспалены, на светлых щеках пролегли тени — он не может понять, то ли это размазалась тушь, то ли она настолько извела себя, что совершенно лишилась сна. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд, а затем Питер обходит её, поднимается на невысокий мраморный постамент и с усмешкой смотрит на застывшую на лице Христа муку.

— Что ты здесь делаешь? — хрипловатый голос вызывает лёгкие вибрации где-то в загривке.

Он оборачивается и приподнимает брови, молча возвращая ей её же вопрос.

Волосы Лидии распущены, и в этих слегка вьющихся прядях блестят огни свечей. Блестят, как чёртово скопище светлячков, кружащих вокруг Неметона — Питер не видел этого, но ему столько тысяч раз это снилось. Как и она сама.

— Когда молишься, не произноси молитву вслух, радость моя. Кто-то может её услышать, и твоё желание не сбудется.

— Оставь меня в покое, Питер. Это всё, чего я хочу.

Хейл пробегает взглядом от носков её мягких лодочек до самого воротника клетчатой блузы на пуговицах. А затем выше, к большим и мокрым глазам.

— Но я не могу, — говорит он, и улыбается так широко, как только может.

Он может улыбаться бесконечно. Когда лжёт, когда говорит правду. Когда на землю с неба посыпятся пылающие метеориты, или когда Калифорнию накроет цунами. Он поклялся себе улыбаться всегда.

— Что это значит? — выдыхает она, и в этом выдохе столько невыплаканных слёз, что ему становится не по себе.

— Я в твоём сознании. Я внутри. Это не уйдёт.

Он оказался внутри ещё тогда, когда ревел её имя прямо ей в лицо, вонзая в грудную клетку Лидии крюк и волоча из головы Ногитсуне, как пойманную рыбу.

Этот крюк всё ещё в её рёбрах. А цепь намотана на кулак Питера.

Они смотрят друг на друга, словно это может спасти кого-то из них. Не может. На самом деле — нет. Это не начало, это не спасение. Это конец. Питер практически слышит, как закипает крик внутри неё. Слышит, как бесчинствует банши в теле этой девушки. Он видит банши в её глазах, и эта тварь хочет ему смерти.

Хочет настолько, что готова вывернуть Лидию наизнанку.

Лидию, которая ничерта не понимает.

Ничерта из того, что варится вокруг неё. Ни-чер-та, прости, Господи.

Здесь ведь ты должен меня услышать, если ты есть.

Питер бросает ещё один взгляд на распятие за своей спиной. Ему было бы искренне жаль трясущееся тело в проходе между лавками, если бы он не отменил в себе жалость, как таковую. Поэтому он лишь вздыхает и спускается к ней. Останавливается в шаге.

— Кричи, — шепчет, глядя в бледное лицо, не мигая.

В зелёных глазах начинают закипать слёзы.

Давай же.

— Кричи, Лидия, — повторяет он. Протягивает руку, касается холодной щеки.

— Я не могу, — шипит она, жмурясь. — Я хочу этого больше чего бы то ни было, и не могу, господи, это убивает меня! И если ты знаешь, как это остановить — останови, пока мой мир окончательно не рухнул!

Ещё нет, хочет сказать Питер.

Ещё не рухнул, детка, но процесс запущен, и он необратим.

Ты сгоришь, как сгорел когда-то я. И горю по сей день.

— Идём, — говорит он вместо этого.

— Пора домой, — говорит он.

В ней ничего не болит достаточно сильно, чтобы наконец-то умереть.

Чтобы выключить своё сознание. Чтобы выключить всё это. Чтобы прекратить болезненно содрогаться каждый раз, как сочащийся край раскрытой раны, когда мысли возвращаются к нему.

Проходят сутки.

Двое.

Проходит неделя, и Скотт наконец-то находит зацепку.

Стайлз звонит ей и выпаливает в трубку что-то о том, что всё пошло наперекосяк, то есть нет, всё как раз складывается как надо и "о боже мой, Лидс, мы оказались правы, это Питер, это сраный Питер!".

Она говорит: слава богу, это всё закончится.

Она говорит, что она так устала. Что у неё уже голова раскалывается от всего этого дерьма. Она говорит это с закрытыми глазами, прижимая к уху телефон, и старается дышать ровно, не давать сердцу сбиться с привычного ритма.

А потом откладывает мобильный и впивается ногтями в ладони с такой силой, что отнимаются пальцы.

Она садится на свою постель и вспоминает ту ночь, когда они с Питером возвращаются в Бейкон-Хиллз из церквушки на окраине. Вспоминает, как пальцы заводят машину, как Питер садится рядом на переднее сидение и устало откидывает голову на подголовник.

Вспоминает, как он поворачивает голову и смотрит на неё половину пути, словно хочет сказать что-то. То ли извиниться, то ли убить каким-нибудь из его острых словечек.

Вспоминает, как дрожат собственные руки, резко выворачивающие руль, стоит Ауди вылететь на мост не меньше, чем под семьдесят миль в час.

Рывок Питера, его тяжёлое тело, отпихивающие её руки ладони, реакция мгновенная, а Лидия уже рыдает, практически в голос, потому что в её сознании автомобиль не останавливается впритык к бордюру, а проламывает его капотом и летит в чёрную бездну, усеянную острыми камнями в самом низу обрыва.

Она рыдает, пока Питер молчит и тяжело дышит.

Она рыдает, пока Питер хватает её за плечи и встряхивает, орёт ей: что ты делаешь. Орёт: идиотка. Орёт: я убью тебя.

А она просто рыдает, как маленькая дрянь, только что едва не прикончившая их обоих.

Она так сильно хотела этого.

Она так сильно хотела закончить всё это.

Лидия пытается вспомнить, и не может. Как оказалась в руках этого чудовища, который уже через несколько секунд прижимает её к себе. К слишком горячему, слишком сильному, слишком живому телу для того, кто умирал уже дважды.

Наверное, это не так уж и страшно — умирать, — раз Питер так упрямо возвращается к жизни каждый раз.

Не так страшно, как вдруг ощутить свои руки в его волосах.

Найти своими губами его губы и замереть, чувствуя, как они тут же перехватывают, возвращают, углубляют поцелуй. Даже не задумываясь. Все мысли сейчас сосредоточены на том, что в этот момент Ауди должна была разорваться на мелкие горящие кусочки где-то далеко внизу. Все мысли сейчас разбиваются вместе с автомобилем о камни, пока Лидия сжимает руками ткань хейловского свитера и стаскивает с напряжённого тела, толком даже не распробовав вкус его губ.

Она не хочет запоминать его.

Она не хочет запоминать о нём ничего.

Она слышит своё сердце и дыхание оборотня на своей шее, этого вполне достаточно для момента, о котором она даже не вспомнит через несколько часов.

Это не чудовище, это не монстр в человеческом обличье. Это мужчина, который подхватывает её под бёдра и перетаскивает на своё сидение, на свои колени, а затем шарит рукой под креслом, и спинка падает вниз — они падают за ней.

Лидия вспоминает, как задевает ногой магнитолу и по салону разливается какая-то из песен Ланы Дель Рей, которой было так много в её плеере до того, как в голове не поселилась лишняя масса собственных мелодий и голосов. Как Питер смеётся в её губы, как она съедает этот смешок и чувствует — горячие руки пробираются ей под юбку, задирая ткань на талию, и сминают материю трусов в кулак.

Секс с Питером — это не что-то чувственное и элегантное, как его любимый "Талламор дью".

Это не плавная разогретая ирония, к которой он привык.

Это даже не грациозные изгибы, чувственные прикосновение и нежные поцелуи, которые подошли бы Лидии к её чёрному коктейльному платью или деловому костюму с вызывающе-ярким галстуком на груди.

Секс с Питером — это отчаянный звериный трах в наполовину снятой одежде, с рычанием и сорванными голосовыми связками. Трах людей, которые только что едва не погибли, и наверняка этого не было в их блокнотах с делами на день.

Она яростно движется на нём, впиваясь ногтями в горячие плечи, не отрывая глаз от запрокинутого лица оборотня, от вздувшихся вен на крепкой шее, с которой медленно сходит каждая из отметин после её губ. От опущенных век и напряжённо изломанных бровей. Она движется на крепком члене резко и сильно, от чего почти больно где-то внутри, и смотрит смотрит смотрит, она никогда не устанет смотреть, как часто он облизывает нижнюю губу, втягивая её в рот время от времени. Как приоткрывает глаза и глухо рычит, встречаясь с ней взглядом.

Лидия обхватывает себя руками и вспоминает, как от животного хрипа в груди Питера задрожали её внутренности, как голубые глаза вспыхнули в темноте, а сильные руки ухватили её за бёдра и несколько раз резко насадили на себя, после чего тело скрутило в таком сильном оргазме, что показалось, будто стёкла машины сейчас вылетят из дверей и разорвутся на части, полосуя кожу, одежду, салон и весь мир снаружи.

Лидия дрожит с головы до ног, когда протягивает руку и нашаривает брошенный на постель мобильный.

Она находит номер Питера в телефонной книге и прижимает телефон к уху, дыша через раз.

Проходит несколько секунд, прежде чем оператор сообщает, что данного номера больше не существует.

Питера здесь больше нет. Спасибо тебе, Боже.

Лидия прижимает руки к лицу и пытается унять дрожь. Он понял, что его раскусили. Он понял, и это значит — его не найдут. А она…

На чьей она стороне?

Банши в сознании чувствует — Хейл жив. Она снова злится. Снова возвращается огонь крика, рождающийся внутри. Она жаждет предсказать Питеру смерть. Она жаждет предсказать смерть своему создателю, но Лидия не позволяет. Отчаянно не понимает, зачем подписывает собственный приговор, но стискивает зубы и закрывает глаза.

" Кричи".

Голос в сознании шепчет на ухо. Обдаёт мурашками. Запахом его тела и туалетной воды. Пота и желания.

Кричи.

Кричи, кричи кричи Лидия. Кричи для меня.

Её губы растягиваются в улыбке. Наверное, она ошиблась. Её мир уже рухнул. Наверное, она уже сошла с ума. Окончательно и бесповоротно — следует за ним, чокнутым зверем в теле человека. В теле, пропитанном извращённой харизмой и ядовитой иронией.

Наверное, Лидия рушится вслед за ним в кипящую лаву. Наверное, они оба сгорят. Наверное. Потому что она уже чувствует рвущееся в глотке пламя.

И зажимает рот.