Государю Иоанну Васильевичу всегда было тяжело, а с некоторых пор и вовсе сделалось невыносимо. Попущением Божиим стали ему голоса бесовские по ночам слышаться.

Едва он смеживал очи, как откуда-то из дальнего угла неслось:

— Очнись, блядин сын! Ты-де вовсе не Государь, а антихрист сущий. Яко козел скачешь, вот и накудесил много. Собачий кал, близок день, когда тебя, Ирод мерзкий, перепластают!

Иоанн Васильевич дико вскрикивал и пробуждался. Звал он стражу. Те обыскивали опочивальню, в каминах сажей до пят мазались, под широченной кроватью пыль кафтанами собирали, но злодеев не обнаруживали.

А тут, словно из могильных холмов вылезая, покойники самолично стали в опочивальню являться. Первым пожаловал князь Александр Борисович Шуйский. Опираясь изъеденной червями рукой на шахматный столик, печально качал головой и выкатывал покрытые плесенью зенки:

— За что сгубил моего Петрушу? Он лез за пазуху и доставал окровавленную голову сына, швырял её Государю:

— Будь ты во веки веков проклят!

Потом стали являться и другие злодеи, Грозным умерщвленные: князь Ванька Кашин, князь Дмитрий Шевырёв, князья Дмитрий Немой и Куракин Иван, двое Ховриных и разные прочие.

Все они были вида отвратного: безносые, с темными глазницами, выкрикивающие угрозы и обиды.

Митрополит Московский Макарий наставлял:

— Это тебя. Государь, зело жестоко бес мучит! Нам, православие блюдущим, во всяко время покаяние искати потребно. Кознование нечистого расточай молитвами усердными. Каждодневно твори молитву запретительную Василия Великого. А теперь давай хоромы твои освящу…

Митрополит кропил святой водой, воскурял ладан, усердно обращался к Всевышнему с чинопоследованием об освобождении хоромов от духов злых.

Но облегчения не последовало.

И все больше прилеплялся Иоанн Васильевич к пьянству беспробудному и блуду поганому.

Тут как раз подоспели события, о которых рассказать хотим.

На двадцать пятое июля Государь назначил великую потеху — казнь трёх сотен человек. Малюта Скуратов, угадывавший желания своего повелителя, поспешил открыть грандиозный "заговор”, во главе которого якобы стоял архиепископ Пимен. Заговора, понятно, не было, а обреченные на лютую смерть несчастные ни в чем не провинились.

Еще накануне, взгромоздившись на седло, Иоанн Васильевич объезжал Красную площадь. Сюда стащили целые штабеля досок, бревен, несколько больших котлов, груду крюков и цепей. Триста обреченных ждали своего жуткого конца — подобного избиения Москва ещё не видела.

Государь отдал несколько важных и толковых распоряжений по устройству виселиц и других сосудов смертных, а затем, устало зевнув, произнёс:

— А не пора ли нам откушать? Он задумчивым взором обвел приближенных, и взгляд его остановился на виночерпии Корягине:

— Князь, нашей братией не побрезгуешь, накормишь? Хозяйку твою помню, собой красна. А по хозяйству она расторопная?

С полгода назад Государь оказал великую милость. Когда виночерпий играл свадьбу с первейшей красавицей в Москве сиротинушкой княжной Натальей Прозоровской, Иоанн Васильевич стал её посаженым отцом.

Виночерпий низко поклонился:

— За честь сочту, милости прошу!

С гиканьем и свистом, полоща нагайками зазевавшихся прохожих, кавалькада понеслась к Ильинским воротам — в хоромы богатого виночерпия.

Ясноглазая княгиня Наталья встретила царя с приветливой улыбкой на устах и золотым кубком на подносе:

— Выкушай вина, Государь! Осчастливь!

— Здоровья хозяйке и хозяину! — Царь осушил кубок, утер ладонью жидкие усы и, притянув к себе, в уста поцеловал Наталью.

Пир шумел уже пять часов, а слуги тащили и тащили подносы. Вот на стол водрузили шесть жареных лебедей, затем появились глухари с шафраном, рябчики в сметане, утки с огурцами, зайцы с лапшой и мозги лосиные. Рекой лилось вино ренское, романея, мускатное белое и розовое, белое французское, аликанте, ковшами разносили медовуху.

Царь сидел зело осоловевший от выпитого. Устало зевнул:

— То ли есть хочется, то ли ещё чего…

Малюта Скуратов без слов понимал своего властелина. Он живо вскочил на ноги, забухал сапогами. Уже через мгновенье верхом скакал в кремлевский дворец. Вторая жена Грозного — Мария Темрюковна, черкешенка, отличалась крайним беспутством. Но и для своего царственного супруга завела целый гарем молодаек, который постоянно обновляла.

Не успели гости лебедей доесть, как целая ватага красавиц, предводительствуемая Скуратовым, ввалилась в хоромы виночерпия. Возле Государя оказалась бойкая Сонька Воронцова — рода захудалого. Девица она была гладкая, темноокая, гибкая в талии. Словно присосалась к царю — не оторвешь.

По мере приближения ночи сердце Государя, как все последние времена, начинало сжиматься от страха: он с ужасом думал о тех, кого казнил и чьи тени бесплотные обязательно посетят его нынче. Вот и старался упиться до бесчувствия. Но успел приказать Соньке:

— В опочивальню мою пойдешь! — Про себя подумал: "Вдвоем в нощи не столь жутко будет! Пусть рядом лежит — будто для блудного дела”. Усмехнулся, довольный собственной хитростью. Вдруг изломал бровь, вонзил взор в лицо виночерпия:

— Князь, а почему твоя хозяйка с нами брашно не разделяет? Брезгует гостями? Виночерпий потупил глаза:

— Бабье ли дело с Государем за одним столом сидеть?

— Ничего, я позволяю!

Появилась Наталья, блиставшая не нарядами, а удивительной добротой лица, сияющим взором, белозубой улыбкой. В ушах её горели рубинами, алмазами, жемчугами старинные серьги. Во времена незапамятные сам Михаил Восьмой Палеолог за какие-то заслуги подарил их пращурам Натальи и клятвой связал, приказал беречь их, как свою душу. Вот и переходили серьги из рода в род и стали фамильной святыней.

Сонька так и впилась взглядом в серьги, даже завистливо губами зачмокала. Государь изволил золотой кубок поднять, возгласил:

— За красоту дочери моей посаженой! Возле полуночи Государя в бесчувственном хмельном положении со всем бережением погрузили в карету и шесть лошадей повезли его во дворец кремлевский. Приказ памятуя, тело сопровождала Сонька. Скуратов, соблазненный смачными Сонькиными губами, тут же в карете шанса своего не упустил.

И уж после этого девице было позволено возлечь под страусовый балдахин государевой опочивальни.

Спозаранку царские покои вновь огласились истошным воплем Иоанна Васильевича. Это к нему явился Шуйский. Он тряс за власы безглазую голову сыночка своего Петруши, лаялся:

— Доколе, поганец, бесстыдство свое длить будешь? Вот выдавлю из тебя сок! Грязь худая!

Иоанн Васильевич окончательно пробудился. За слюдяными окошками занимался новый день — небывалый! Зеленовато светились лампадки, освещая аскетичные лики древних образов. В литом серебряном подсвечнике догорала оплавленная свеча.

Сбросив жаркое шелковое одеяло, на широченной постели разметалась, раздвоив крепкие нагие груди с темными сосцами, Сонька. Государь остервенело лягнул её костлявой ногой:

— Будя дрыхнуть! Сосуд бесовский, изыди!

Сонька резво села на кровать, протирая очи. Соскочила на ковер, повернулась к Государю спиной. Наклонилась, подбирая раскиданную тяжёлую одежду.

Иоанн Васильевич с неожиданным любопытством разглядывал девку. Хохотнул:

— Красота, ты чего в меня афедроном нацелилась? Прямо как фузеей. Смотри, дробью не пальни!

Довольный собственной шуткой, потеплевшим голосом добавил:

— Так и быть, лезь ко мне. Замерзла, поди! Погрею.

…Утешившись, водил узловатым пальцем по Сонькиному лицу, что являлось признаком высшей нежности. Выдохнул:

— Сладкая, ишь ты! Знай: Государь милостив. Чем тебя наградить?

Сонька выкатила агатовые глазищи, влазчивым голоском прошептала:

— Хочу, Государь-батюшка, подарок — Наташки Корягиной сережки с опалами!

Государь вытянул губы:

— Да ты, дева, зело умом скудна, совсем дура! Я так мыслил, что просить деревеньку будешь, зане родитель твой вельми обнищал. Ну, будь по-твоему!

В опочивальню был призван виночерпий Корягин. Освежившись мальвазией, Государь приказал:

— Скажи моей дочке посаженой, а твоей супружнице Наталье, что хочу оказать ей честь и взять на память сережки, что в ушах её.

Сонька злорадно улыбалась. Виночерпий все понял, полоснул девицу ненавидящим взглядом.

В одиннадцать часов пополудни за стенами Кремля раздались погребальные звуки бубен и труб. Медленно, со скрипом растворились Спасские ворота. Первым выехал на белом коне Государь. Голову его украшал шлем с золотой насечкой, у пояса болталась сабля, а правая рука судорожно сжимала копье. На узких плечах свободно висел парчовый кафтан.

За Иоанном Васильевичем потянулась страшная процессия. Измождённые, увечные люди в рваной, окровавленной одежде с трудом тащились к месту казни.

Посреди площади возвышались восемнадцать широких виселиц. Под шестью громадными котлами весело трещал огонь. Наступала последняя сцена трагедии, которую устроил Государь едино ради собственной потехи.

Опричники ударами бердышей подгоняли несчастных. Среди них москвичи узнавали любимцев царя — князя Вяземского, Висковатого, Басманова и других, ещё недавно бывших во власти и силе.

Грозный усмехнулся, обнажив жёлтые порченые зубы:

— Ну, боярин-стольник Висковатый! Сделай, друг любезный, почин.

В толпе зевак зашушукались:

— Ой, давно ли ближайшим к Государю был, Висковатый то! Государь казнит его за ослушание. Он свою дочку, коей шестнадцать годков, в блудный гарем царский не дал.

Народ говорил истинную правду.

Стольника подвесили за ноги, облили голову кипятком. Дикий вопль метнулся над площадью. Царь, весьма довольный, осклабился: — ещё горяченького! Плесни, не жалей! Во, яко с угря копченого кожа со стольника полезла.

Оглянулся, зорким оком заметил стоявшего поодаль виночерпия Корягина. Ласково поманил:

— Ты, князь, чего морду воротишь? Стольника жалко? Я ведь знаю, что ты с ним хороводился, дружбу водил. — Вдруг вспомнил: — Привез сережки? Давай… — протянул узкую сухую ладонь.

Корягин опустил голову:

— Государь, Наталье мать перед кончиною сережки передала, приказала как семейную святыню беречь. Наталья клятву принесла нерушимую, что будет хранить пуще собственного глаза. Возьми все мое состояние. Оставь серьги. Ведь пойдут они непотребной девке Соньке Воронцовой.

Вокруг стихло. Все враз отодвинулись от виночерпия. Налилось лицо Государя багровой кровью, глаза запылали ненавистью. Сквозь зубы процедил:

— Клусишь, князь! [валяешь дурака] Слова твои развратные и противные сердцу моему. — Кивнул опричникам: — Казнить продерзателя!

Как коршуны на жертву бросились опричники на виночерпия, вмиг сноровистыми руками сорвали одежды, обнажили. Головою вниз подвесили. Сам Малюта Скуратов отрезал ему уши и нос.

— Усеки уд, он ему теперь без нужды! — рассмеялся Государь, и все вокруг зареготали.

Скуратов ловко обрубил член.

Другие тем временем неспешно кромсали руки, отрубали ноги.

Насладившись зрелищем, Грозный кивнул князю Воротынскому, благообразному мужу с густой русой бородой и светлыми глазами:

— А что ты, Воротынский, не тешишься? Сострадаешь, что ль? Ну-ка, покажи удаль молодецкую!

Воротынский прервал муки виночерпия, перерубив его пополам.

В этот момент на кремлевской стене раздался злорадный смех. Все невольно повернули головы.

Среди кремлевских бойниц золотились богатым шитьем кокошники. Это царица Мария Темрюковна притащила гаремных девиц полюбопытствовать забавным зрелищем. Даже в толпе зароптали, а Государь недовольно сплюнул:

— Такого на Руси не бывало, чтоб бабы казнью любовались.

Несколько часов Красную площадь оглашали истошные вопли мучеников. Земля пропиталась густой кровью, которую жадно лизали псы. Трупы не успевали убирать.

Царь медленно ехал вдоль кремлевской стены, растягивая синие губы в улыбке. Вернувшись к лобному месту, сказал Скуратову:

— Ну, Малюта, змеиное гнездо разорили! Теперь самое время навестить вдов и сирот, уменьшить их. А заодно сережки заберем у Наташки Корягиной. Ишь, клятву дала… Едем!

В обширных хоромах Корягина царило глубокое уныние. Дом погрузился в траур.

Наталья не выходила из опочивальни. В ушах её висели злополучные серьги.

Вдруг во дворе раздались дикие крики, на лестнице послышался топот многочисленных ног.

Наталья прильнула к окну: с белого коня слезал сам царь. Она поняла, зачем он пожаловал, торопливо сняла серьги, заметалась по опочивальне, желая спрятать их.

Никем не встреченный, зловеще нахмурясь, царь вошел в хоромы. Опричники уже тащили Наталью. Иоанн Васильевич коротко спросил:

— Где серьги? Ах, спрятала! Ну, мне и не такие во всем признавались. А ты, сосуд скудельный, сейчас быстро покажешь, куда укрыла их.

Наталья шагнула к Государю.

Все затихли.

Она с размаху вмазала ему звонкую пощечину.

Государь ошеломлено замер, схватился за лицо. Но вдруг нашелся, хрипло рассмеялся:

— Ты, девка, совсем от радости рехнулась! ещё бы, сам царь к тебе пожаловал! Ну, в долгу, красота, не останусь. Ты теперь у нас вдовая. Кто твою плоть побалует? А я, Государь, об тебе и позабочусь. — Повернулся к опричникам: — Эй, други, разоблачите хозяюшку дорогую!

Слуги царевы сорвали одежды с Натальи, протиснули меж ног толстую веревку, начали, словно пилой, перетирать тело белое.

Охнула Наталья, но кулаки крепче стиснула, губы прикусила — ни звука не издала. Лишь слёзы потоком обильным прекрасное лицо оросили. Веревка густо окрасилась кровью. Иоанн Васильевич брызнул слюной:

— Отдай, говорю, сережки! Куда запрятала, где утаила? Опричники уже успели весь дом перерыть, жестоко домашних допросили, но так ничего не обнаружили. Лик Государев от гнева весь перекосило, сапогами в бессильной ярости топал:

— Где схоронила? Ну, говори! Отпущу тогда тебя на все четыре стороны, поверь, вот тебе истинный крест. — Он перекрестился.

В ответ — молчание. Рассвирепел окончательно Иоанн Васильевич:

— Перси её отрежьте!

Малюта Скуратов, ухмыляясь в бороду, вытащил из-за пояса кривой турецкий нож, оттянул за сосок грудь и нарочито медленно — дабы мучение продлить! — отрезал грудь. Затем деловито принялся за другую…

Так Наталью замучили до смерти.

Да и сенных девок не пощадили, над всеми опричники надругались.

Однако, царь покидал хоромы виночерпия посрамленным: "сосуд скудельный” превозмог его жестокость.

В те дни к князю Воротынскому из дальней деревеньки приехал его племянник — Борис Ромодановский, юноша красоты необычайной и сердца отважного. Презрев опасность, они приказали своим людям собрать останки Корягина. Виночерпия похоронили рядом с его замечательной супругой в пределах церкви Владимирской Божией Матери, освященной ещё в 1397 году, в Сретенском монастыре.

Ромодановский, знавший с детских лет Наталью и тайно влюбленный в нее, обнаружил серьги. Они были смертной хваткой зажаты… в ладони Натальи. С благословения священника, отпевавшего покойную, их там и оставили.

Слава о молодой мученице прокатилась по всей земле Российской.

Многие приходили поклониться праху её, и у могилы нередко случались чудеса исцеления. Могилка Натальи сохранялась ещё во времена Карамзина.

Солнце, розовато освещая край неба, ушло за горизонт. С реки Неглинной пахло тиной и сыростью. Князь Воротынский, могучий старик, много испытавший на своем бурном веку, тяжело ступая по мягким коврам, расхаживал по обширным своим хоромам. То и дело он подходил к узкому оконцу, с нетерпением поглядывая на дорогу.

Но вот загремели цепями, злобно заворчали псы. Слуга, карауливший гостя, спешно приоткрыл ворота. Во двор въехал всадник. Воротынский облегченно перекрестился на древние образа. Легкий на ногу, в хоромы влетел юноша лет девятнадцати. Он был необычайно красив. Пухлые, почти девичьи губы, крупные сияющие глаза, длинные, спадающие на плечи льняные волосы — все в нем дышало порывом и отвагой.

— Что, дядюшка, у тебя стряслось? Надо же, прислал ко мне в рязанскую деревушку своего слугу да приказал срочно к тебе скакать!

— Эх, дорогой племянник Ромодановский, князь Борис, жите мое сделалось самым скорбным. Ребра наши ломают, кнутьём мучают — и все это без вины. Соньку Воронцову помнишь, каприза которой ради Государь виночерпия Корягина и супругу его Наталью перевел? С этой блудницей вавилонской ещё прежде у меня по вдовецкому моему положению амурный грех был. Два года почти с той поры минуло. А тут вдруг объявилась, тайком из царицына терема отлучилась, требует: отдай, дескать, мне все драгоценности твоей покойной супруги да отпиши деревеньку. А то, мол, скажу Государю, как ты, лежа со мной в спальне, его “собакой” лаял. И пужает: “Я про тебя подруге теремной сказала. Коли убьешь меня, она о тебе Государю покажет”. И точно покажет, если не откуплюсь. А потом как пить дать будет вновь стращать, с меня тянуть.

— Так беги, дядюшка, из Москвы! Спрячься хоть в моей вотчине.

— А добро мое пропадай? А две дочери мои должны по гроб жизни в болотах прятаться? Нет, удумал я иное. Помню я, как ты, князь Борис, на Святках девкой рядился и даже никто не умел тебя отличить. Сделай милость, нарядись опять, а я тебя в царицын терем определю, который есть дьяволово капище и Государя гарем постыдный. Сам потешишься да мне пользу сделаешь, век не забуду. Ах, заговорился я, давай к столу сядем, винца пригубим да потолкуем.

Выпили водки. По обычаю, для начала хлебцем заели, а уж потом за остальное взялись. Воротынский свою линию гнет:

— Ты, князь Борис, в женском наряде — истинная девица! Я у дочерей взял необходимое. — Он встал, подошел к сундуку, поднял тяжёлую, обитую серебряной полосой крышку. — Гляди, башмачки красные, золотом расшитые, ноговицы сафьяновые. А вот опашень — загляденье! Перламутровые пуговки сверху донизу — одна к другой.

— И что дальше?

— Да вызнаешь, с кем она дружится, кто у Соньки подруга ближняя. А я уж остальное сам сделаю. Мой грех будет, не твой.

— А коли Государь меня на ложе потянет?

— Вас, девок, много таких! — рассмеялся. — Прежде чем до тебя, племянничек дорогой, очередь дойдет, ты все выведаешь и сбежишь. Меня спросят? Скажу, не знаю, не ведаю куда девица та делась.

Князь Борис, зарумянившись от выпитого, куражно произнёс:

— И то, пожить среди юных прелестниц — ах, прекрасно то!

Тут же окрестили новым именем “барышню” — Бориса теперь звали Ириной. Дело осталось за главным — ввести юного князя в кремлевский гарем.

Случай вскоре представился. Иоанн Васильевич позвал на трапезу князя Воротынского.

Тот перекрестился перед образами:

— Господи, пронеси! Никогда не знаешь, вернешься ли в свои хоромы от этого гнусного изувера. Молитва сердечная, видать, дошла до Создателя. Разгрызая жареного жаворонка (эту птицу царь всегда велел подавать на стол — знал толк в еде), Иоанн Васильевич утирая ладонью жирные уста, повернулся к Воротынскому:

— Как, князь, жизнь твоя течет? Тот перекрестился:

— Слава нашему Государю, все благоуспешно. Только заявилась нынче ко мне некая девица Ирина, дальняя родственница. Нищая совсем, сиротинушка горькая, первый раз её вижу. Но, Государь, доложу — красоты необычайной, как парсуна нарисованная.

Иоанн Васильевич втянул ноздрями воздух.

— На кой ляд она тебе? Отправь в царицын терем. Пусть поживет, а там суженого ей найдем — по красоте и достоинствам.

Воротынский низко поклонился:

— Слово твое, Государь, золотое! Нынче и пришлю.

Царица Анна открыто предавалась блудному греху. её любовниками чаще всего были слуги, те, кому всегда был доступ к Государыне. Иоанн Васильевич знал о похотливых проделках супруги, но, как нередко бывает между сластолюбивыми парами, он закрывал глаза на её похождения.

Царица, словно в благодарность, стремилась обрести для гарема самых соблазнительных девушек. Вот и теперь она с удовольствием рассматривала вновь прибывшую девицу Ирину. Та была стройна, с удивительно красивым лицом, на котором выделялись крупные, скромно потупленные очи. Под роскошным опашнем алого сукна угадывалась ладная, налитая фигура.

— Ты, Ирина, чья дочь? Где жила? — вопрошала с искренним любопытством царица. — Песни играть умеешь? Государь-батюшка к нам наведывается частенько, любит песни послушать, пляски посмотреть. А жемчугами и гладью хорошо вышиваешь? Без дела сидеть девушке негоже…

За “девицей Ириной” сразу же установилась слава замечательной рассказчицы. Часами можно было слушать её повествования про Вову-Королевича или Хозая-Прозорливца. Но настоящий восторг объял всех девиц, а особенно царицу, когда Ирина стала сказывать истории весьма смелые: о знакомстве жениха с невестой, о том, как баба попа в погреб спрятала, как мужик на яйцах сидел и прочее, забавное.

Однажды поутру царская любимица Сонька Воронцова томно потянулась:

— Ах, какой сон мне нынче был страхованный! Иду будто себе по лесу темному, да вдруг на меня обезьян выскакивает, из себя большой и все соответственное. Как повалил он меня на сырую землю да как стал катать…

Царица хмыкнула:

— Пробудилась когда, ведь, небось, огорчилась? Обезьян, поди, сла-адкий!

Сонька как ни в чем не бывало продолжала:

— Я вот мыслю: к чему-де такой сон? “Ирина” уверенно рекла:

— Сие означает преизбыток в любви! Все с ехидством захохотали: Соньку не любили за злой язык и за то, что она Государю наушничала. Рассмеялась и царица:

— Вот Государь задаст тебе, Сонька, “переизбыток”! А скажи-ка, Ирина, к чему во сне рыбу есть?

— Если рыба лещ — то к любовному наслаждению, — вдохновенно врал Борис.

Девицы заволновались, засыпали вопросами:

— А коли пригрезилось сено? Ал и сундук пустой? Ежели во сне будто иглой укололась — к чему такое?

Напрягая фантазию, Борис всем дал ответы вразумительные и обнадеживающие. Барыни вздыхали:

— Все точно Ирина говорит, прямо как по написанному!

Приходил иногда по утрам Государь. Узнал он про Иринин дар сны толковать. Спросил про свое ночное видение. “Девица” все складно ответила. Приказал Иоанн Васильевич “Ирину” доставить к себе в опочивальню, предварительно (по обычаю) в мыльне грушевой водой помыв. Но та, стыдливо опустив голову, призналась:

— Месячный конфуз у меня! Жалость прямо… Свидание было отложено. Зато царица посетовала:

— Всем ты, Иринушка, хороша, да только вышиваешь, словно медведь нитку в иголку заправляет. — Окликнула очаровательную девицу, первую в гареме красавицу: — Аксинья, пусть к тебе в светлицу перейдет Ирина! Ты у нас искусная вышивальщица, вот и обучай со всем старанием.

Другие девицы даже позавидовали:

— Ирина сказки занятные сказывает, с ней в светлице не заскучаешь. Любая из нас согласилась бы…

Борис был и счастлив, и смущен. Когда в первый день он узрел Аксинью, то сердце его сладко защемило: “Ах, девица, дух мой тобою восхищен!”. Вечером, сидя друг возле друга в светлице на скамеечке, они вели беседу.

Ничего не подозревая, готовясь ко сну, Аксинья сняла телогрею и исподнее, обнажила с крепкими, как орешек, сосцами торчащие груди.

Она доверчиво говорила:

— Вот все говорят: красивая, красивая! А я свою красоту проклинаю, ибо царский стремянной Никита Мелентьев набрел единожды ко мне, сиротинушке боярской, и потребовал, чтоб я вина на подносе ему дала. Увидал, подхватился: “Нельзя, говорит, такую принцессу прятать! Пусть в царицыном тереме поживет!” Да и Государю про меня рассказал. Пришлось стонать, а идти в сие непотребное место. Коли когда по любви замуж выйду, как же я, испорченная, мужу законному в глаза посмотрю?

И уткнувшись в плечо Бориса, Аксинья тихо заплакала. Борис, пламенея от страсти, нежно погладил её по руке…

На другое утро, согласно заведенному обычаю, гаремные девушки отправились в церковь. Сонька вела себя вельми странно: хихикала в кулак, вертелась возле царицы. Улучив момент, затараторила ей в ухо:

— Матушка-Государыня! Нынче по нужде встала я да проходила мимо Аксюшкиной светлицы. Вдруг слышу — ушам не верю: несутся срамные звуки?

— Какие ещё звуки? — царица выпучила глаза.

— Какие при любви бывают! Аксюшка вскрикивала: “еще-де, милый, ещё!” Бесстыдство какое! А с кем она блудила — ума не приложу!

Смелая догадка мелькнула в голове Государыни. Она строго погрозила пальчиком:

— Ты, Сонька, на ночь много, видать, фряжского лакала! Свар не затевай, язык прижми!

День прошел как обычно, а после обеда, отправляясь в опочивальню, Государыня поманила “девицу Ирину”:

— Принеси мне твои вышивания, хочу успехи наблюдать.

Борис незамедлительно явился с вышивкой. Государыня работу смотреть не стала, а приказала:

— Что-то, Иринушка, сарафан на тебе в этом месте, ниже пояса, будто топорщится? Дай-ка поправлю! О, да у тебя, душа моя, игрушка тут занятная!

Повалился на колени Борис:

— Свет державный, Государыня! Прослышал я про красоту твою, в самое сердце она меня уязвляху! Вот и припёрся сюда тайно. Не гони, дай стопы поцеловать!

Раскатилась царица довольным смехом:

— Чего там — стопы. Целуй выше!

“Девица Ирина” покинула царицыну опочивальню часа через два. Сказывали, что дубовая кровать, стоявшая лет двести, в тот день развалилась.

Царица удивлялась:

— До чего ж сны верно сбываются! Не зря, видать. пригрезилась мне рыба лещ…

Царицыно счастье продолжалось, однако, не шибко долго. Сонька по глупости проболталась про “срамные звуки” Иоанну Васильевичу. Тот обыкновенно ещё накануне объявлял о желании видеть в своей опочивальне ту или иную наложницу. Борис Ромодановский, собственно, на это обстоятельство и рассчитывал. Он полагал, что ему удаться вовремя бежать.

Теперь же Государь появился в тереме мрачнее тучи. Ткнул перстом в грудь Бориса:

— Наслышан я, что ты мастерица сказки сказывать? Зело занятно сие. Иди, голубушка, ко мне в опочивальню! Застелишь постель. И сказку расскажешь.

Царица не смогла сдержать слез, Аксинья лишилась чувств. В Сонькиных глазах светилось злорадство. Гаремные девушки — а их до полусотни! — хотя и не понимали сути происходящего, но испытали необыкновенное волнение.

Далее… Впрочем, предоставим слово историку, писавшему: “Около полуночи кремлевский дворец огласился исступленными криками Иоанна. Царь бесновался. Размахивая окровавленным посохом, он в одной сорочке бегал по палатам и грозил убить всякого, кто попадется ему на глаза. Не встречая ни одного человека, на котором он мог бы сорвать злость. Иоанн бросился на половину Анны, где царило полное смятение. Он распахнул дверь, но на пороге упал и забился в припадке. Только это спасло царицу от смерти. Как всегда, за припадком последовало состояние полной апатии. Его перенесли в опочивальню”.

И далее: на полу якобы лежал труп — в луже крови, в роскошном женском платье. Труп был во многих местах прободен царским посохом. (Тем самым, которым Иоанну Васильевичу суждено было пронзить собственного сына.) Но опричники, выносившие убитого, шептались: это-де не Ромодановский, а слуга царев, которого, видимо, государь прикончил в гневе: “Не попадайся под горячую руку!”

Тут же после кровавой расправы в Кремле какой-то всадник, бешено погоняя коня, подлетел к дому князя Воротынского. Пробыл у него не более минуты и помчался дальше. Некоторые утверждали, что на всаднике было надето… женское платье.

Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что всадник предупредил князя о беде. Тот на скорую руку собирался, возки уже выезжали из ворот, когда их окружили конные опричники. Во главе их был Малюта Скуратов, лихо гарцевавший на вороном жеребце.

Воротынского отправили в застенок. Иоанн Васильевич требовал:

— Повинись! Нарочно, мне в унижение, прислал мужика в терем моей супруги законной? Кто сей наглец?

Подвешенный на дыбу, с вывороченными суставами, старый князь хрипел:

— Знать ничего не знаю! — Он ещё надеялся спасти своих ближних.

Покончив с князем, Государь кивнул Скуратову:

— Едем к дочкам Воротынского, поминки устроим!

На глазах Иоанна Васильевича опричники обесчестили девушек.

Справедливо полагая, что родственники Воротынского, зная о пристрастии Государя переводить “изменников” под корень, постараются бежать, Иоанн Васильевич отрядил своего стремянного Никиту Мелентьева изловить оных.

Мелентъев, служивший не за страх, а за совесть, приказ выполнил. На другой день на дворцовой площади состоялась кровавая забава: голодные медведи растерзали несчастных людей.

Но накануне в Царицыном тереме вновь произошло нечто необычное: келья Аксиньи… оказалась пустой. Девица бежала. Сказывали, что побег устроил юноша, лицом поразительно похожий на Бориса Ромодановского. Влюбленных никто никогда более не видел: они словно растворились на безбрежных российских просторах.

Царица Анна успела свести счеты со своей обидчицей Сонькой Воронцовой. По приказу Государыни верные ей опричники привязали девицу к деревянным козлам и двое суток насиловали её. Затем Соньку вместе с козлами ещё живой сбросили в Москву-реку.

Иоанн Васильевич был разъярен. То ли за этот грех, то ли ещё за что, но царица Анна была насильно пострижена в монашенки под именем Дарья. Случилось это в Тихвинском монастыре 15 апреля 1572 года. Но четвертая жена Грозного прожила ещё пятьдесят четыре года! Скончалась она в августе 1626 года, уже после воцарения Романовых.

В кремлевском дворце вновь шумел пир.

Бояре, разодетые в тяжёлые кафтаны золотой парчи с горностаевой опушкой, утробно рыгали;

— И то, последние разы гуляем! В Филипповский пост станешь тощим я ко овечий хвост.

Вот и отъедались, отжирались до бесчувствия, до несварения желудка. Государь ел мало, но пил, как всегда, за троих. Внесли перемену кушанья. Восемь стряпчих водрузили на столы подносы с жареными журавлями. От каждого по кусочку отведал сам повар — таков порядок! Кравчий нарезал журавлей. Государь принял из его рук оковалок, обвел тяжёлым взглядом сотрапезников: кому оказать почет, кого угостить?

Все замерли, а поп Никита, бывший некогда головорезом-опричником, потный, заросший волосом, громадный мужчина, пробасил в ухо Скуратову:

“Тебе, Малюта, Государь даст брашно…”

Но царь обнес своего любимца, а кивнул стремянному:

— Сие от щедрот наших Никите Мелентьеву! Мелентьев поднялся, поклонился столь низко, что смолянистые волосы свалились в лохань с солеными огурцами:

— Спаси Господь тебя, Государь-батюшка! Мы все пьем за твоё здравие — до дна!

— До дна, до дна! — загалдели за столом, жестами и поклонами выказывая свою преданность и любовь.

А далее случилось нечто вроде бы безобидное. Н как это бывает, имело оно самые неожиданные страшные последствия.

Раскрасневшийся от выпитого, а больше от счастья — сам Государь его выделил! — Мелентьев вдруг обратился к царю:

— Иван Васильевич, батюшка ты наш! Как же мы тебя любим, как мы к Господу взываем о твоем благе, а эти бесовские отродья, изверги твои, заплутай негодные…

Государь свел брови:

— Не гугни, стремянной! Какие заплутай? Мелентьев стукнул кулаком себя в грудь:

— Да бояре-изменники! Страдники позорные, они попрятали своих дочерей и жен по дальним вотчинам. А поч-чему? — Язык пьяно запнулся. — Мы-де знаем причину. Ишь, гнушаются…

За столом все враз смолкли. Стремянной говорил правду: Москва, устав от бесчинств Иоанна Васильевича, пустела с каждым днем. Но в присутствии Государя такое мог ляпнуть или совсем глупый, или зело пьяный.

— Ты, стремянной, дело говори! — вкрадчиво молвил Государь. — Али виновного назвать умеешь?

— Умею! — куражно выкрикнул Мелентьев. — Аз глаголю: быв намедни по твоему, Государь, наказу в Серпухов-городе, заглянул вдруг в хоромы княжича Петра Долгорукова. Его отцу, изменнику, ты башку отсек. А княжич, вишь, скрылся из Москвы и болезным сказался. Аз скажу: здоровья его на троих хватит! И, вошед, наткнулся на сестру его Марию. Девица красоты… — Мелентьев вновь покачнулся, потерял и равновесие, и нить речи.

Побагровел Иоанн Васильевич до пота, на бритой голове выше уха нервно забилась жила. Он вцепился в подлокотники:

— Никита, возьми людей, сколь тебе потребно, и теперь же отправляйся к Долгорукову. Привезешь и его, и сестру Марию. Мой доктор окажет недужному княжичу помощь, а Мария… я сам её… посмотрю, хороша ли она. — Неожиданно растянул синеватые губы в улыбке: — Хороша, говоришь? Да ты, Никита, с пьяных глаз кочергу за хоругву примешь!

За столом раскатились дружным смехом.

Через несколько минут из ворот Кремля вынеслась на площадь кавалькада — десятка три молодцов верхами. Впереди — царев любимец Никита Мелентьев.

На другой день, когда церковные колокола отзвонили обедню, в царские хоромы ввалился едва державшийся на ногах от быстрой езды и дальней дороги Мелентьев. На его плутовской морде была улыбка — до ушей. Он бухнулся в ноги:

— Государь-батюшка, все исполнил по твоему хотенью! Долгорукий, эта скорния подколодная, успел сокрыть свою сестру у соседей. Обаче, от меня не спрячешься! Нашел её и купно с братом доставил. Княжича закрыл в клеть, а Мария возле твоих дверей счастья ждет — тебя, батюшка, лицезреть жаждет.

— Пусть войдет! — кивнул царь.

Возглас восторга невольно вырвался у всех, кто находился в хоромах. Они увидали высокую, статную красавицу. Княжна сияла молодостью, телесной крепостью, матовой белизной лица. Крупные синие глаза глядели на мир добро, но вместе с тем и величественно.

Государь помумлявил враз пересохшими губами, хотел что-то сказать, но из его горла вырвалось лишь нечто невразумительное, напоминавшее птичий клекот. В таком замешательстве царя ещё никто не видел. Наконец, хриплым, чужим голосом изрек:

— В Святом Писании сказано: “Честен брак и ложе не скверно…” Аз всегда рекох: блудный грех ведет к погибели души, а венец, Церковью освященный, — дорога в рай и рода продолжение.

Княжна с недоумением смотрела на тщедушного. облезлого старика.

Государь отпил из фиала вина и милостиво произнёс:

— Ты, девица, будешь моей женой. Помнишь, как апостол Павел рече? “Лености ради в скверне не валяйся. Не призвал нас Бог на нечистоту, но на святость”. Наш брак Создателю угоден. — Поманил пальцем священника отца Никиту, сейчас игравшего в шахматы. Некогда смолоду был он опричником, а в сан его возвел сам царь. — Спросил:

— Отче, ведь я от наших архипастырей разрешения на новый брак не добьюся?

— Зело супротивные они! — прогудел тот. — Да и то, брак-то пятый по счету…

— А ты обвенчаешь?

— Апостол Павел рече: “Таков нам нужен архиерей, преподобен, незлоблив”. Ты, Государь, силен, я же немощен. Как же можно противиться? Не нашим глупым умом твою мудрость судить. Скажешь — и ещё десять раз венцы на главы возложим. — Никита завел хитрые глаза к небу.

Иоанн Васильевич стал загибать на руке пальцы:

— Нынче у нас день памяти преподобного Феодора Студита, завтра — преподобного Нила, в четверток — Иоанна Златоуста, а потом — апостола Филиппа. Четыре денечка, отче, до поста осталось. Послезавтра и надо венчаться. — Протянул чарку: — Пей, отче, чтобы супружество мне в радость было! — Взглянул на Марию: — Что, девица, хочешь, поди, царицей стать?

Княжна потупила очи, но твердо произнесла:

— Государь, кто ж не желает такой радости? Я и в мечтах не дерзала, не заносилась столь высоко. Да только, Государь, желаю я оставаться… безбрачной.

Все так и ахнули. Побледнел Иоанн Васильевич, пожевал узкой полоской губ, зашипел:

— Ты, дура, что такое шлепаешь языком? “Безбрачная”! Зане тебе не люб я? — Иоанн Васильевич раздул волосатые ноздри.

Мысль о безбрачии пришла княжне в голову только сейчас, но мысль эта не испугала Марию. Она решила: “Лучше в монастырь, чем в постель к этому чудовищу, убившему моего отца!”

Государь жестко добавил:

— Послезавтра свадьба! Готовься к ней, девица. И помни слова Писания: “Ходи с лицом веселым и не угошай духа своего!”

Начались свадебные хлопоты.

Во дворце поднялись стук и беготня. Слуги стелили новые ковры, ещё прежде доставленные из Персии. Накрывали богатыми уборами широкие лавки и подоконники. Смахивали пыль с киотов, вешали шитые жемчугом застенки на образа, наливали с верхом в лампады масло.

Заготавливали для свадебных столов провиант. Возы севрюги, судаков, снетков белозерских, бочки с икрой паюсной и зернистой, с килькой и лососиной малосольной, грибами солеными и сельдями астраханскими, с языками говяжьими и поросятами парными, с лебедями живыми и журавлями морожеными, с телятиной парной и зайцами ободранными тащились бесконечно через Боровицкие и Спасские ворота.

В натопленной бане мыли сенных девок. Их уже ждали казенные венцы и телогреи. Им предстояло рядить невесту.

А для той уже приготовили шелковую белоснежную сорочку, чулки охряные, такого же цвета рубаху до пят с жемчужными и изумрудными запястьями, тончайшего шелка летник с рукавами до полу, с разрезами для рук. В нарочно изготовленной коробочке принесли свадебный подарок жениха — богатое ожерелье с ладами и алмазами: как солнце горит, цветами разными переливается, глаз отвести нет возможности!

Дело оставалось за малым. Портнихи, числом в полдюжину, подгоняли невесте по фигуре широкий опашень тонкого сукна и цвета клюквы, сверху донизу одна к другой пуговки перламутровые пришиты прочно, а ещё поверх наденется подволока сребротканая.

Работа спорилась ладно.

В Спасо-Преображенском соборе тщательно законопатили окна и все щели — ни малейшего дуновения! Натопили до одури, надышали — хоть в обморок вались!

Служил Никита, в новой тяжёлой ризе, необыкновенно трезвый и серьезный.

Сотни огоньков свечей дрожали в позолоте паникадил, подсвечников. Дюжина великанов-дьяконов, исходивших потом и не смевших утереть чело, размахивали тяжёлыми кадилами. На левом и правом клиросе — яблоку упасть некуда. То плечо к плечу стоят хористы, громкогласно и сладко вздымают под высокий купол божественные слова. Ах, лепота неземная!

Разомлевшие бояре старательно крестятся, отвешивают поклоны, бухаются на колени. Невеста — загляденье: статная, красивая.

Государь был хмур. Церковные иерархи и сам патриарх, вопреки всем царевым унижениям, просьбам слезным и угрозам, разрешения на этот брак не дали: православие-де запрещает вступать в супружество более трёх раз!

“Ну, вы за сию строптивость ещё восплачете слезами кровавыми!” — со злобной решительностью думал Иоанн Васильевич.

Иерихонским ревом долголетия возгласил дьякон. Повели вокруг аналоя. Узловатыми пальцами с короткими широкими ногтями Государь взял узкую холеную кисть Марии. И злоба почему-то с новой силой вспыхнула в груди его.

К целованию поднесли большой серебряный крест. Согласно чину, Мария опустилась на колени. Священник Никита, повернув лицо к Государю, нараспев возгласил:

— Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть человеческая грешна и немощна!

Стоявшие поблизости Басманов и Мелентьев явственно услыхали:

— Уязвлю, уязвлю!

— Слава те, Господи! — Алексей Басманов тайком подмигнул Мелентьеву. — Венчание к концу идет, ноги совсем уж взомлели.

— Да и с самой зари во рту маковой росинки не было! — сглотнул слюну тот. — Нынче чрево свое потешим, царский стол — обильный.

Вскоре гости двинулись из Спасо-Преображенского собора в трапезную. Столы на три сотни самых почетных гостей ломились от яств и напитков.

Грозный, как всегда насупленный, напомнил:

— И для черни не жалейте брашна и питий! Пусть все помнят щедроты Иоанна Васильевича!..

Сели за столы, заскрипели под тяжестью тел добрые лавки, коврами устланные. |

Опрятные и благолепные мужички веселили игрой на сурьмах, бубнах, тарелках. Их сменили сенные девки с подблюдными песнями, ужасно почему-то тоскливыми.

Государь подал знак, и девок прогнали взашей. Зато Иоанну Васильевичу понравились молодые плясицы, которые складно и степенно вели хороводы.

Гости же не могли оторвать взглядов от царицы. Она была полной противоположностью сумрачному мужу: лицо её светилось бесконечной добротою и юной прелестью.

Сидевший рядом царь — тщедушный, с впалой грудью, бритоголовый, с красным крючковатым носом, сумрачным взглядом крошечных глазок, — он напоминал ощипанного воробья, по ошибке залетевшего на чужой шесток.

Иоанн Васильевич, человек неглупый, кажется, осознавал свое убожество. И это явно бесило его. По свадебному чину молодым вовсе нельзя пить и не положено набивать чрево. Государь же то и дело прикладывался к золотому с червлением кубку, и кубок в его с набухшими венами руках зримо трясся. Он уже успел возненавидеть свою новую, пятую по счету жену. И ему вдруг захотелось при всех унизить эту красавицу, показать её никчемность и малую значимость.

В знак того, что он будет говорить, Государь поднял кубок. В мгновение ока за столами все стихли. Усиленно прокашлявшись, сипло произнёс:

— В писаниях святых отцов как сказано? Что есть жена? Это есть сеть для прельщения человека. — Он уставился красноватыми глазками в Марию. — “И светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа”. — Государь назидательно вознес худосочный перст. — Жена есть покоище змеиное, болезнь скорбная, бесовская — тьфу! — сковорода, соблазн адский! — и он вдруг засмеялся одним ртом, показав мелкие, изъеденные зубы, а глаза остались мёртвыми, даже морщинки вокруг них не собрались.

Вкушавшие государево брашно дружно поддержали:

— Правильно речешь, батюшка! Это все одна бесовская сковородка.

Иоанн Васильевич вдруг рыкнул:

— Ух-х, гулены, хор-роводники! Пр-рочь! Молодым опочивать пора!

Осоловевший на голодный желудок от вина Мелентьев сдуру осмелился возражать:

— Государь-батюшка, посиди с нами! Ведь ещё и первую перемену горячего не подавали.

Иоанн Васильевич окончательно рассверипел:

— Отца своего будешь учить детей делать, выблядок поганый! Смелы, смотрю, вы тут стали не по чину-званию.

Гости повели молодых в сенник.

Гульба, как и прилично свадебному торжеству, длилась всю ночь и плавно перешла на утро. Некоторые, упившись, валялись на лавках, а иные и пол оными. Возле дворца гулял простой народ: пили за Государя-благодетеля!

И все время, сменяясь, звонари били в колокола. За разговорами и шумом, в государевой трапезном никто не обратил внимания на вошедшего Малюту Скуратова. Тот вырвал из рук пробегавшего мимо слуги большой серебряный поднос и с размаху грохнул им по углу стола. Резкий звук заставил шумевших смолкнуть. Скуратов гаркнул:

— Государь уже собирается, скоро тронется в Александровку. Всем сказано ехать вслед. — Усмехнулся: — Упившихся покласть в сани, на ветру быстро очухаются.

За столами недовольно зашушукались:

— Недоумение одно! Чего это вдруг — ехать? Вроде бы не собирался.

Не прошло и часа, как длиннющий кортеж карет. рыдванов, возков, пошевень, саней двинулся по улицам Москвы. Под полозьями весело хрустел свежий снежок. В оранжевом диске повисло морозное солнце. Из сотен печных труб шли веселые дымы. Толпы народу стояли вдоль улиц, приветственно махали рукавицами, низко кланялись Государю и молодой царице:

— Многие лета и поболее наследников! — И восхищались: — А Государыня и впрямь хороша собой, краше не бывает!

Та, словно рождена была для трона, ласково улыбалась всем: юродивым, ремесленникам, нищим, торговым людям, клосным, бродягам…

Спустя четыре часа, обкусывая сосульки с бород, с трудом двигаясь в тяжёлых шубах, гости спешились у царского дворца в Александровой слободе.

Иоанн Васильевич, за всю дорогу не проронивший ни единого слова, ни разу не ответивший на приветствия, подозвал Никиту Мелентьева и Малюту Скуратова. Он что-то буркнул ими закосолапил в свои покои — вкусить винца и вздремнуть после дороги.

Мелентьев же засуетился, приказал:

— Бегом десятка два мужиков на пруд — полынью пробивать!

…Толпа любопытных, собравшаяся на берегах, наблюдала за работой и рассуждала:

— Не иначе как сам Государь пожелал рыбку свежую к столу выловить! Вон и креслице ему служивые тащат, на лед ставят. Дай Бог здоровья Иоанну Васильевичу, добрый он у нас! Не то, что в чужеземных странах, короли-нехристи. А наш, сказывают, сегодня прикажет угощение в честь своей свадьбы посадским выставить. А рыба — для закуски!

Другие возражали:

— Было бы чего выпить, а закуска — лишнее! Можно из дому чего свое принести, огурец соленый ал и капустки.

Тем временем обнажилась ото льда темная тяжёлая вода. Ратные люди, помахивая копьями и бердышами, не допускали на лед любопытных. А тех прибывало все более и более — из окрестных сел и деревень тащились: чего, мол, ещё учудил Государь-батюшка?

Мороз крепчал, но никто не расходился. Солнце окрасилось кровавым цветом и потянулось к закату. Перламутровый горизонт начал темнеть.

Вдруг широко распахнулись ворота дворца. Появился сопец с трубой, приложился, разрезав воздух резкими звуками. Стаи ворон всполошно поднялись в небо.

И тут показался в богатом убранстве, прижимая кривоватыми ногами сытые бока жеребца, сам Иоанн Васильевич. В нескольких саженьках сзади каурая кобылка, понуро опустив голову, тащила легкие пошевни.

Народ ахнул:

— Кто, кто в пошевнях, да ещё нагишом?

Действительно, в пошевнях навзничь лежала раздетая догола царица Мария. её запястья были вервием приторочены к облучку, отчего создавалось впечатление, что Мария распята. Видать, её давно держали на морозе, ибо тело сделалось совсем белым, словно фарфоровым.

За пошевнями двигались стражники. Жуткая процессия остановилась на берегу. Стремянной Никита помог Государю слезть с жеребца и под локоть повел к креслу.

Народ увидал, что по щекам Марии стекают, медленно застывая, слёзы, а губы шепчут отходную молитву. На её лице был написан немой вопрос: за что?

И этот вопрос ропотом повторился в толпе:

— За что казнит? Зачем лютует царь? И народ вдруг двинулся вперед, словно желая отбить беззащитную жертву. Но стражники грозно ощетинились копьями, кому-то бердышом полоснули по лицу, кровью брызнули на снег, зашибли до смерти, и толпа покорно откатилась назад, стихла.

Иоанн Васильевич, опасливо косясь на толпу, дал торопливый знак Скуратову:

— Начинай!

Тот вышел вперед и обратился к толпе:

— Православные! Се узрите, как наш православный Государь карает изменников, не щадя никого. Долгорукие хитростью обманули Государя, повенчали его на княжне Марии. А Мария-то ещё до венца потеряла свое девство, слюбилась с кем-то. И о том Государю ведомо не было! И что много говорить? Государь, будучи безмерно добр, решил с изменницей поступить по-христиански, все простить ей и отдать её на волю Божью.

— Врёт все злыдень! — роптали смельчаки из толпы.

Историк свидетельствует: “После этих слов Малюта подошел к пошевням, достал нож и уколол запряженную в них лошадь в круп. Лошадь сделала скачок. К ней подбежали опричники и стали осыпать её ударами. Испуганное животное бросилось вперед, н разбирая дороги. Через несколько секунд раздался всплеск, полетели брызги, и лошадь вместе с пошевнями и царицей погрузилась в ледяную воду.

Зрители невольно ахнули. Затем наступило глубокое молчание. Все, как зачарованные, глядели на поверхность пруда, где расходились широкие круги и поднимались пузыри. Наконец, вода успокоилась и снова приняла вид зеркальной глади”.

Иоанн Васильевич перекрестился и облегченно вздохнул:

— Стало быть, такова воля Божья! — Помолчал, добавил: — Ишь, много мечтала о себе…

— Бесовская сковородка! — угодливо добавил Никита Мелентьев. — Своей злой хитростью тебя, свет-батюшку, опечаловала! Пойдем, благодетель, яства вкушать, а мы, как ты приказывал, девок посадских, самых лучших согнали во дворец.

Пугая обывателей, всю ночь из окон дворца неслись громкие пьяные крики да девичий визг.

Расправившись с Марией, Иоанн Васильевич принялся за княжича Петра. Для начала он выдрал у него передние зубы. Лениво позевывая, вопрошал:

— Так кто погубил княжну?

Пётр плевался кровью, с ненавистью глядел на царя:

— Ты и есть её погубитель! Скажи, Государь, какой ты ей муж: ободран, зело пропит! Одумайся, в ад ведь пойдешь! Всех ты мучишь, духу лукавому поклоняешы

— Пусть тебя Малюта спрашивает, коли мне грубишь! — напускал на себя смиренство Государь. Скуратов подвесил княжича на дыбу, выворотил члены. Тот непреклонно, стеная, вопил:

— Государь погубитель сестры! А ты, собачье отродье, дьявола сын.

Иоанн Васильевич вдруг всех поразил, приказав:

— Отпусти, Малюта, княжича! Он не ответчик за сестру.

Малюта, однако, ослушался. Жаждая крови, он отправился в застенок и перерезал княжичу горло.

Государев сокольничий Иван Колычев был громадным детиной с гривой белокурых волос, с озорным блеском глаз, весьма любивший различные забавы. Иван был неутомим во время пиров и царских охот, умел зараз съесть жареного поросенка и выпить полведра фряжского вина.

Еще умел Иван ловко играть в шахматы — равных тут ему не было, даже всех иностранных гостей и послов обставлял. Проигрывал он единственному игроку, как читатель уже догадался, — Государю.

И ещё всех обошел Иван в делах амурных. Законы женских теремов были суровы. Не то что поцеловать — зреть лицо девицы или женщины из чужого дома — дело невероятное, но сокольничий, поди, знал секрет. Говорили, что сама царица Анна, теперь по воли Государя уже скромная черница Дарья, не устояла против его ласк. Да и то: грех сладок, а человек падок.

Из-за этого самого притягновения к блудному греху и начались у Ивана неприятности. Был у нею старинный знакомец, тоже большой любитель шахматной игры, Дмитрий Хвостов. Сей муж некогда состоял стольником у Государя. Но за годами, а более того, по причине немощей уже третий год находился не у дел.

Развлекаясь игрою и часто бывая в доме Хвостова на Покровке, Иван несколько раз ненароком столкнулся с его дочерью Василисой. Волоокая, с нежным румянцем на ланитах, с русой косой в оглоблю толщиной, Василиса являла собой образец красоты.

Красота эта наповал и с первого раза сразила Ивана. Через комнатную девку Фроську послал Иван Василисе богатое жемчужное ожерелье, а затем и толстый золотой браслет. То и другое отвергнуто не было, но принято с благодарностью.

Иван уговорил Василису открыть ночью окошко, что на высоком втором этаже женской половины не было зарешётчато.

Случилось это в первый раз в праздник Зачатия Иоанна Предтечи, что в конце сентября.

Осмелев, молодые начали встречаться чуть не каждую ночь.

Блаженство это вечно продолжаться не могло. Старый Хвостов то ли сам догадался, то ли кто из людишек ему донес, но однажды, перед самым Филипповским постом, он застукал шалунов во время преступления.

Блудники, как были в чем матери их родили, пали на колени, молили прощения. Хвостов отходил их по спинам подвернувшимся под руку поленом, но людишек на помощь благоразумно звать не стал.

Решил он дело тихо спустить, втай.

Тяжело отдышавшись, Хвостов молвил:

— Так-то, сокольничий, ты дружбу нашу понимал? За что позором покрыл мои седины?

— Прости…

— “Прости”! Полно языком шлепать! От твоего плюсканья славы мне не прибудет. Ведь ты, сокольничий, уже женат. А куда я свою девку опозоренную дену? — Повернулся к Василисе: — Чести своей, дура, сохранить не умела! — И, снова закипая гневом, топнул сапогом: — Беда моя велика, да и тебя, сокольничий, не пожалею. Государю правду на тебя открою. Справедливость в нем не истлела, взыщет он с тебя, Иван, ой как взыщет!

Сокольничий, приходя в себя и натягивая порты, огрызнулся:

— Проку, Дмитрий Прохорович, мало тебе от ябеды станет, Царь мне ничего не сделает, я в его любимчиках хожу, — Иван старался говорить убедительней, хотя сам не верил своим словам. — А вот Василису в свой гарем заберет, как пить дать заберет.

Девица, закутавшись в одеяло, убежала в соседнюю светлицу.

Мужчины замолкли, каждый думая о своем. Наконец, сокольничий решительно сказал:

— Дмитрий Прохорович, я набедокурил, я дело и поправлю. Есть у меня жених путевый. Вдовый, но ещё в соку, у Государя в чести, дом от богатства ломится. Увидит Василису — голову от красоты потеряет. Тяжко тебе, да не кручинься, а меня послушай. — И сокольничий, задышал в ухо слова, от которых лицо оскорбленного отца стало малость светлеть.

Долго мужи хитрое предприятие обмозговывали, а потом перешли в трапезную и за могучим дубовым столом завершили дело обильным ужином.

Хвостов выпил водки, несколько оттаял, хмыкнул:

— Василиса девка пригожая, да вбила себе в башку глупость…

Иван, с любопытством слушая, подливал в чарки водку:

— Это ты, Дмитрий Прохорович, об чем?

— Да ещё совсем дитем была, а одно твердила: “Желаю-де быть царицей. Вырасту, замуж только за царя пойду!” И плеточкой учил её, а все то же клусила.

— Ну, теперь-то вроде поумнела! Хвостов вздохнул:

— Где там! Нет-нет да вякнет: “Точно царицей буду, кроме царевичей другие женихи мне негожи!” Вот и досиделась уже, перестарок, ведь осьмнадцатый годок пошёл. — Сжал кулаки, и вдруг наливаясь кровью и вновь впадая в гнев, выкрикнул: — Да теперь уж дурьих речей её слухать не стану! И ты, сокольничий, держи свое слово, делай все согласно уговору.

Прощались почти дружески. Иван сдернул с пальца дорогой перстень:

— Возьми, Дмитрий Прохорович, в сладостный дар! И ещё тебе англицкого сукна пришлю. Только на меня сердца не держи, Бога ради.

— Пришли, пришли! — согласился Хвостов, рассматривая крупный лал и сажая перстень на толстый указательный палец.

Иван двинулся к окну, желая уйти тем же путем, как пришел.

Хвостов фыркнул:

— Совсем сдурел, сокольничий? Иди в двери, — и повторил: — Ты не обессудь меня: слово не сдержишь, Государю на тебя буду ябедничать.

Иван отыскал в соседнем проулке своего холопа. Тот держал под уздцы заседланного коня бурчалой масти. Иван ловко, едва коснувшись стремени, взлетел в легкое седло. Почесал задумчиво курчавую бородку, подумал: “Эх, пагуба какова со мой прилучилася!”

Медленно, придерживая ретивого коня, направился к себе, на Солянку. Почему-то в голову пришли слова Писания: “Приспело время страдания, подобает вам неослабно страдати!” Усмехнулся, вслух произнёс:

— Нет, рано мне венец терновый на главу примерять!

Любовь к Василисе, словно острая заноза, вошла в сердце. И вынуть эту занозу Иван был не в силах. Но обстоятельства вынуждали его к этому. Тяжело вздохнул, твердо решил: “Обаче, делать нечего! Завтра пораньше пошлю к Никите Мелентьеву нарочного. Пусть предупредит, что после поздней обедни к нему в гости пожалую! Господи, спаси и помилуй, не оставь меня в моем предприятии!”

Рванул ветер, зашумел в верхушках деревьев. И словно грозное предзнаменование, полнеба осветилось фиолетовою молнией, страшно грохнуло, и уже через минуту-другую началась поздняя осенняя гроза.

Над рекой Неглинной волокся сырой туман. Нудный дождь сбивал листья с берез и осин. В Рождественском монастыре отошла обедня. Прихожане, зябко кутаясь, спешили к родным очагам.

В доме стременного Мелентьева, стоявшем на высоком берегу, по соседству с монастырем, было просторно, тепло, богато. Стены обиты узорчатым штофом, широкие лавки застланы, на полы мягкие ковры брошены. Вдоль стен — скрыни и сундуки. добром всяким набитые. Дубовый стол с резными ножками умелой рукой изографа расписан благостными картинами из Нового Завета.

И вот во дворе злобно зарычали, загремели тяжёлыми цепями громадные псы. В предупредительно распахнутые ворота верхом въехал сокольничий Иван. С необычайной ловкостью соскочил с расшитого разноцветными шелками седла, бросил повода конюшенному и стремительно взбежал по заскрипевшим ступеням крыльца.

В сенях два поджидавших холопа бросились снимать с сокольничего одежды. Другие торопливо зажигали в трапезной толстые свечи, заодно прочищая колпачки для их тушения и кладя рядом с шандалами.

Никита Меленьтьев, искренне радуясь приятелю, с широкой улыбкой спешил навстречу, встретил на крыльце — уважения ради.

— Гость дорогой, не купленный, даровой! Твой человек, Иван свет-Колычев, нынче прискакал, ре-чет: хозяин-де пожалует в шахматы играть. Хотя игрок я неважный, с тобой, сокольничий, равняться не могу, но зато за трапезой ни в чем не уступлю…

Иван обнял хозяина, прервал поток слов:

— Коли Государь наш возлюбил шахматы, так и нам, ближним его, учиться тому ж прилежно следует. Завтра начнет по деревьям лазить, так и мы обезьянам уподобимся — туда же. — Расхохотался. Стременной согласно кивнул:

— А как же! В какую сторону голова смотрит, туды выя и поворачивается.

— Развезло, обаче! — бодро проговорил Иван, проходя в горницу и осеняя себя крестным знамением. — До чего нынче людишки вороватые пошли — страсть! Тащут все, что под руку подвернулось. Мостки вдоль Неглинной намедни положили, так их уже сперли. Телеги в грязь аж по ступицу увязают! Мой конь на что доброезжий, да и то в реку по скользкому берегу едва не сверзся.

Мелентьев согласно тряхнул длинной прядью смолянистых волос:

— Распустились людишки! В старину порядка больше было, ибо народец наш узду любит.

— Воруют без всякого смысла! — продолжал гнуть свою линию Иван. — Вчера в Успенском соборе, пока отец Никита отвернулся, какой-то заплутай кропило утянул. Схватили дурака, вопрошают: “Зачем посягнул? Кропило ни продать, ни в хозяйство употребить”. Заплутай плечми водит, глаза опускает:

“Сам не ведаю, бес попутал!”

— И что?

— Отец Никита, известное дело, сердцем мягкий, приказал уже отпустить, да тут Государь к заутрене пожаловал, речёт: “Жалко дурака, да делать нечего! придётся его отдать на волю Божию. Свяжите его да в Москву-реку положите. К бережку прибьет, значит, жить будет”. Бросили в воду, а заплутай возьми да ко дну пойди.

Стремянной одобрительно крякнул:

— И поделом мазурику! Я тебе, друже, скажу, что во многих теперешних нестороениях Государь виноват… Иван хохотнул:

— Чем тебя свет-батюшка опечалил? Мелентьев горячо заговорил, размахивая длиннющими рукавами кафтана:

— А как же? Народ — он как лошадь ленивая: но гонять не будешь, так и пахать не станет. Всяких пьяниц, воров, мздоимцев кнутову биению и огненному жжению предавать надо беспощадно. А Государь наш, дай Бог ему здравия, печалуется о каждом, прощает, а оттого и нравы в народе нашем повреждаются.

И стремянной воззвал:

— За твоё доброе здравье, Иван! Одолжи меня, пей полным горлом да закуси вареным зайцем с лапшой.

После того пришла очередь Ивана Колычева тост говорить. Как и положено, он встал из-за стола, долго и цветисто восхвалял достоинства хлебосольного хозяина и всю речь закруглил загодя обдуманной фразой:

— За процветание, Никита, твоего дома, чтоб ни зернышка единого мышь из твоего добра не расточила, чтоб ни капельки лампадного масла мимо не пролилось!

Стремянной благодарил поклоном, осушил чарку, повернул дном её вверх (дескать, уважил, пил до конца!) и со вздохом молвил:

— Эх, Иван, друг мой сердечный, признаюсь: как в прошлом годе Господь прибрал мою любимую женушку, так хозяйство мое из рук вон плохо идет. Я все на службе государевой, а за добром догляда надежною нет. Кто приставлен чего хранить, тот то и тащит!

Иван озорно сощурил глаз:

— Муж ты, Никита, в самом соку! Плоть, поди. играет?

— Играет, да ещё как!

— Это тебя нечистый на блудный грех толкает!

— Ах, как толкает…

Сокольничий чуть, уголками губ, улыбнулся, подумал: “Ловко дело подвел!” И приступил к главному, зачем сегодня пожаловал.

Иван Колычев лениво, безразличным тоном протянул:

— Чему ты кручинишься, стремянной? Человек ты видный, за тебя любая, из самого лучшего дома девка замуж пойдет.

Никита малость посопел, пожевал ножку голубя и вздохнул:

— Оно, конечно, так! Обаче, жена не гусли: поиграв, на стену не повесишь. Тут мозговать крепко следует, чтоб опосля век не жалеть.

Иван поддакнул:

— Зело правильно речёшь, Никита! Свадьба скорая, что вода полая: сойдет, тина лишь останется. Свахи свой интерес блюдут. Наговорит, пузатая, о невесте с три короба, лести наплетет: и такая, дескать, красавица, не ндравная, и хозяйственная, а под венцом разглядишь — истинно кикимора болотная.

— А что делать? — развел руками Никита. — Таков дедовский обычай: прежде чем под венец поставят, суженую-ряженую женишок не должен зреть.

Иван наддавал жару:

— Про свадьбу Гришки Копорского слыхал?

— Это который у Государя постельничим был, пока тот его копием за какую-то вину не прободил?

— Да, он! Подкатила к Гришане сваха, в уши речи медовые льет: у богатого купца-де дочка красоты несказанной, ну, царица Савская! Но Гришаня — не промах! Режет свахе: “Пока своими глазами не увижу — свататься не стану!” А девица та и впрямь с изъянами была: ока одного нет и на правую ногу припадает. Каково? Ох, умора…

— Неужто надули? — У Никиты глаза горят, весь в слух превратился.

Иван громово расхохотался:

— Сии заплутай Гришаню вокруг пальца провели! Усадили девицу на стульчик — не смекнешь, что хромая, да лик показали со здоровой стороны. Ну, понравилась она Гришане, стал сватать. А когда под венцом разглядел жених свою кралю, так уже поздно было — заднего хода нет.

— Вот уж женился, как на льду обломился.

— Сваха лукавая, что змея семиглавая, — гнул свою линию Иван.

— Ей только свой интерес урвать. — Доверительно понизил голос: — Дело следует по хорошему знакомству ладить. Есть у меня на примете такая лапушка, что тебе голубушка белая! Нрава весёлая, по хозяйству недреманная. Был бы холост, сам не упустил бы. Вот те истинный крест!

— Да кто ж такая?

— Об том позже скажу. А может, и нет. Стоишь ли ты такой невесты? Сначала надо ещё выпить. За твою женитьбу!

Никита явно был заинтересован словами приятеля. Задумчиво сказал:

— Признаюсь, меня свахи уже обхаживают. Обещают добрую девицу просватать, по моим достоинствам. Только теперь я им доверять боюсь.

Иван закивал:

— Обманут тебя свахи, забота у них такая! Ладно уж, знай: есть девица, что у неё женихов сто, а достанешься ей один ты!

Никита вплотную на лавке приблизился:

— Да кто ж такая?

— Боярина Хвостова — дочь Василиса.

— Это что на Покровке?

— Точно!

Никита подозрительно прищурился:

— Откуда ты зреть мог эту Василису? Девки всегда на своей половине сидят, гостям не показываются. Иван рассудительно произнёс:

— Прикинь умом: по дружеству своему часто у Хвостова в хоромах бываю, вот и ненароком раз-другой с ней столкнулся. — Обнял за плечи: — Человек ты, Никита, самый счастливый. Другой такой красоты во всей Московии, поверь, не сыскать.

В голосе сокольничего звучала искренность и тоска. Ох, крепко присушила она, эта чаровница, сердце Ивана.

Глаза Никиты блеснули, он уже верил каждому слову, но на всякий раз спросил:

— Точно ли — красавица? Сокольничий деловито заметил:

— Ты у старика Хвостова в чести, я его попрошу, он вызовет Василису в гостиную, а ты в окно зреть будешь.

Никита хмыкнул:

— Это как Гришаня Копорский?

— Я скажу Хвостову, чтоб он Василису со всех сторон повертел: и глаза, и нос, и уши — все на месте. — И широко, во весь белозубый рот, улыбнулся: — А лядвеи, и перси, и все тайное — после венца узришь — с интересом сугубым!

— А когда к Василисе под оконце пойдем? — Никита с нетерпением постучал ладонью по столу.

— Распалился, стременной? Коли тебе приспичило, быстро устрою. От тебя прямиком к Дмитрию Хвостову на Покровку стопы направлю.

Никита поднял чарку:

— Дела для нашего ради выпьем! Спаси, Господи и помоги!

Приятели дружно опрокинули в глотки вино. Уплетая за обе щёки студень, Никита вдруг с тревогой сказал:

— Коли и впрямь невеста моя столь хороша собой, как бы Иоанн Васильевич… того… к себе в женский терем её не потребовал?

— А ты, жених простоватый, дело все соверши втай, когда Государь отъедет, скажем, в Александровку. А зимовать её в дальнюю вотчину отправь. Коли слух дойдет о свадьбе, так и скажешь Государю:

“По хозяйственным заботам наладил супругу туда-то”. А там дело забудется.

— И то! — удовлетворенно кивнул Никита.

В тот же вечер Иван побывал у Хвостова. За обильным ужином тщательно обмозговали всю затею.

Чтобы ещё более распалить Никиту, решили малость дело потянуть.

В тот год морозы ударили рано. Уже к Родительской субботе стали реки, а снега выше голенищ намело.

Когда ледяной месяц высоко стоял в радужной оболочке, обливая снег волшебным палевым светом. а воздух был полон снежных переливающихся искр. сытая, украшенная волчьими и лисьими хвостами лошадь вынесла двух седоков на Покровку. Ехали прытко, лошадь метала задними копытами комья снега, но без звона. Видать, шуму лишнего опасались, вот колокольцы и перевязали.

И подъехали как-то странно, не к воротам, а к задам обширной усадьбы, обнесенной крепким, остро затесанным частоколом. Из саней вылез громадного роста мужчина в собольей дохе. Он уверенно подошел к хорошо, видать, известному месту и сильной рукой решительно сдвинул не закрепленные три жердины. Оглянулся, тихо свистнул:

— Чего, уснул? Сюда топай!

Некто, тоже весьма дородный и в широком, подбитым мехом охабне, заспешил к пролому в ограде, в котором обе таинственные фигуры скрылись.

Осторожными шагами, стараясь двигаться в скудной тени голых деревьев, оставляя глубокие следы, они преодолели снежную целину, миновали хозяйственные постройки и вплотную подошли к большому хозяйскому дому.

Кругом — морозная тишина, лишь в некоторых окошках слабо светил свет, но в двух, что на первом этаже, был он весьма ярок.

Седоки направились именно под эти окна и с любопытством прильнули к ним. В двух больших подсвечниках горели свечи. За столом восседал маститый старик Хвостов. Он что-то (не разберешь!) говорил девице, одетой в пышное платье.

“Ишь, словно в царский дворец собралась!” У стременного сладко заныло в груди. Смеющееся прельстительное лицо девицы играло румянцем, в задорной улыбке белели зубы. Из-под длинных бархатных ресниц горели лазоревые глаза. Стан был тонок, грудь высока. Никите показалось: сейчас он протянет руку, обнимет эту красоту неземную, сорвет одежды и найдет губами её жгучий поцелуй.

Он вздрогнул: кто-то дернул его за рукав. С трудом оторвавшись от соблазнительного видения, он увидал смеющееся, в заиндевелой бороде лицо сокольничего. Тот шепнул:

— Пошли! Обвенчаешься и не такое узришь. Шагая по своим следам, они выбрались обратно в проулок, прыгнули в пошевни, и терпеливо ожидавший холоп хлестанул коня:

— Н-но!

Никита в восхищении молвил:

— Ох, красива — сил нет! Засылаю сватов.

Свадьбу сыграли после Филипповского поста — в конце января. Государь уже второй месяц безвылазно сидел в возлюбленной им Александровке. Нарушая приличие, осторожности единой ради, Никита Мелентьев благословения у царя не просил, на свадьбу не приглашал.

Семейная жизнь с Василисой, веселой, проказливой, так по нраву пришлась стременному, что он не смог от супруги оторваться, в свою владимирскую деревеньку её не отправил.

Доносчики — достояние всех времен. Так что Государь вскоре, разумеется, прознал про свадьбу, хитро сощурил око:

— Как на тебя, Никита, Христос поглядит, как Пречистая Богородица позрит, коли от Государя своего дела тайные содеял? Грех сие.

Зная нрав Иоанна Васильевича, не терпевшего оправданий и тем паче возражений, упал стременной на колени, смиренно молвил:

— Согрешил, Государь, прости мя!

Кругом столпились люди, ближние царю, и с замиранием сердца ждали кровавого завершения событий. Но Государь только что выиграл партию в шахматы у Ивана Колычева, был в хорошем расположении духа. Его подмывало блеснуть красноречием:

— Помни, стременной, муж и жена судьбу свою совокупляют не ради блуда греховного, а токмо для воздания должной любви Господу. — Царь нравоучительно воздел перст. — Пейте от своего источника, а к чужим студенцам не приникайте. Просто реку: друг от друга не соблудите и не желайте красоты чужой. Во всяком колодце одинакова вода и ничем не разнится. Уразумел?

Попил вина, ладонью утер уста, добавил:

— Привези во дворец, похвались молодой супругой! Одарить её по-царски желаю.

Никита Мелентьев не потерял обладания. Мужественно глядя прямо в мутноватые зрачки царя, со вздохом вдохновенно соврал:

— В болезни ныне пребывает, красная сыпь по всему телу у ей! А за ласку низко благодарю, великий Государь. Да продлит Господь твои лета!

Иоанн Васильевич махнул расшитым золотом рукавом:

— Ну, лечи её, стременной! Может, лекаря прислать? Не хочешь — не надо…

А тут и сам Государь занедужил, да новые заботы навалились на него. Казалось, оставил он в покое Никиту Мелентьева, забыл о его молодой жене.

Минуло полтора года. Мелентьев все больше входил в фавор. Царь всегда за столом посылал ему куски со своего блюда, одаривал деревеньками, пожертвовал с собственного пальца старинный перстень.

Однажды тёплым майским вечером, когда вся Москва успела покрыться разлапушенными клейкими листочками, когда мягко пахло резво пробежавшим к дальнему лесу в Сокольниках дождем, царь решил оказать своему любимцу честь. Разгоняя зевак плетьми, государев кортеж прискакал к обширной усадьбе Мелентьева, что на высоком берегу Неглинной, возле Рождественского монастыря.

— Встречай, стременной, своего Государя! — растянул узкий рот в улыбке царь. — Чай, не ожидал такой чести?

Все засуетилось, закипело в доме. Десятки слуг сбились с ног, сталкиваясь с разбегу лбами, но подносов не роняли, и вмиг громадный дубовый стол заполнили питьем и яствами.

Как и положено по изящному этикету, появилась хозяйка с золотой чаркой вина на подносе, с низким поклоном поднесла:

— Отведай, свет-батюшка, себе на здравие! Иоанн Васильевич едва взглянул на Василису, как задохнулся в восторге:

— Зело красота могучая, словно пламень сердце поражающа… Истинно, вторая египтянка Лиалида! — Строго посмотрел на Никиту: — Ты, стременной, небось погряз во глубине страстей? Сие вельми грешно.

Лицо Василисы заалело от царской похвалы. Мелентьев же заторопился:

— Негоже бабе стременного пред царскими очами быть! Ступай, Василиса, к себе. Государь ухмыльнулся:

— Суров ты, обаче! Аз реку: ныне же пришли Василису во дворец. Незачем ей тут молодость губить.

Мелентьев раздул ноздри, сжал кулаки, но смолчал, лишь покорно склонил голову. Про себя же решил:“Не отдам жену!”

Прошло три дня. Ни Мелентьев, ни его Василиса во дворце не появились.

Государь о своем приказе помнил. Нахмурившись, произнёс:

— Малюта, что стременной Никита, жив ли? Или без передыху со своей молодой женой срамной малакией занимается? Скачи к нему, узнай!

Через малое время, вытирая пыль с потного лица, Скуратов появился во дворце, зло ощерился:

— Стременной сам сказался недужным и про свою Василису также ответствал.

Иоанн Васильевич как раз начал шахматную партию с Иваном Колычевым. Обдумывая хитрый ход, он кротко вздохнул:

— Зело грустно мне сие слушать, аз, грешный, молиться буду за здравие их, недужных! А покамест, Малюта, пошли лекаря моего Бомелиуса, пусть попользует…

В кибитке потрясся немец на Рождественку. Вернулся когда, загнусавил с поклоном:

— К женщине меня не допустили, а у самого хозяина, как у нас говорят в Пруссии, опасное воспаление хитрости. — Угодливо хихикнул.

Перекрестился Иоанн Васильевич, вздохнул:

— От сего недуга есть верный способ врачевания. — Многозначительно посмотрел на Скуратова: — Малюта, приготовь снадобье! Сейчас обыграю сердечного друга моего боярина Колычева и поедем навестить болезного. — Взял в руки фигуру, переставил на доске и с самым счастливым видом воскликнул: — Мат тебе, сокольничий!

…Кавалькада вскоре выехала из Спасских ворот Кремля. Против церкви Спаса на Бору Иоанн Васильевич остановился, снял богатую шапку, троекратно перекрестился, с притворным вздохом молвил:

— Помоги, Господи, облегчить страдания нашего раба Мелентьева!

Всадники двинулись на Рождественку. Царь красиво гляделся в седле.

— Ну, где тут хворый? — вопрошал Государь, входя в хоромы стремянного. — В опочивальне? На вил такой здоровый мужчина, а вот надо же, свалился!

Стременной, увидав, что над головой его сгущаются тучи, и впрямь занемог. В затылке что-то гудело, словно в большой набат били, а правая рука стала неметь.

Услыхав хлопанье дверей, шум под окнами, суетливую беготню челяди, Никита с трудом оторвался от подушки, хотел кликнуть слугу, чтобы одевал, как дверь опочивальни раскрылась. На пороге, в окружении своих головорезов, стоял ехидно улыбающийся Государь.

Волчьим взглядом впился в Никиту, а голос прозвучал елейно, маслено:

— И что с тобой, свет-Никитушка? И впрямь тебя в крюк согнуло. А я, грешный, думал, что ты хитришь, от Государя своего прячешься. Прости меня. неразумного. Малютушка, друже мой, зри: стремянной наш посинел, будто на льду посидел. — Помолчал, повздыхал. Со слезой в голосе добавил: — Лихорадка — не матка: треплет, не жалеет. А ты, Никитушка, исправно ли молишься Сыну Божию?

— Молюсь, Государь! — ляцкнул зубами Никита.

— Молись со слезами, с покаянием, припадай к Богу с верою. Милостив Бог есть, иже праведников любит и грешных милует, к стопам Его прибегающих.

Царь вдруг повалился на колени перед иконостасом, стукнул лбом в пол так, что гул пошёл, стал молиться.

Никита натянул на себя кафтан.

Появилась и Василиса. Она терпеливо дожидалась окончания молитв Государя, привалившись плечом на дверь и держа в руках поднос с чаркой вина и хлебом.

Наконец, Иоанн Васильевич бодро поднялся на ноги, выпил вино, смачно, неприлично долгим поцелуем присосался ко рту Василисы.

— Ты, стременной, верой и правдой служил мне. Теперь и я тебе облегчение пришел сделать. Говоришь, лихорадка у тебя? — Иоанн Васильевич ласково улыбнулся Никите.

— Нет, Государь, мне уже стало лучше! Иоанн Васильевич обрадовался:

— А сейчас и совсем от недугов избавишься. Принес я тебе волшебное снадобье. Лечит от всех болезней на свете: от лихорадки, от горячки, от рожи, от уязвления змеи, от воспаления хитрости. — Поманил Скуратова: — Эй, Малюта, налей!

Мелентьев сжал губы, невольно отшатнулся: он увидал коварное и полное жестокости лицо Скуратова. Понял: смерть пришла! Собрался с силами, твердо сказал:

— Суди тебя Господь, Иоанн Васильевич! Я противиться не смею. Но помни: коли обидишь Василису, с того света приду к тебе, взыщу.

Царь хрипло рассмеялся:

— Напрасно!

Скуратов протянул чарку. Мелентьев перекрестился, повернувшись к образу Матери Божьей, выдохнул и залпом выпил.

Государь отвернулся. Скуратов, напротив, с любопытством неотрывно глядел на стременного.

Поначалу казалось, что Никита вполне в здравии. Он сам уже поверил в чистоту помыслов Государя. Так прошло несколько минут. И вдруг Никита повалился, скрючился на полу, прохрипел:

— Воды, воды… во рту все жжет, глотка горит… — Белки дико вращались, зрачки резко расширились, лицо стало пунцовым.

Скуратов сладострастно улыбался. Государь печально вздыхал.

В толпе государевых людей возвышался Иван Колычев. Взор его был мрачно потуплен.

Стременной забился в предсмертной агонии, изо рта пошла пена.

Государь перекрестился:

— И впрямь тяжко недужил наш Никитушка! Даже снадобье не помогло. — Взглянул на Василису, у которой по лицу катились градом слёзы: мужа она любила. Но сейчас вдруг вспомнила свои предчувствия, те самые, давние, с ранней детской поры:

“Быть мне царицей!” — и сразу на сердце как бы полегчало.

Государь, словно догадавшись о её мыслях, мягко молвил:

— Никитушку мы похороним по-христиански. А тебе, Василиса, негоже с покойником в доме оставаться. Собирай платья, во дворец поедем, поминки устроим.

Василиса покорилась судьбе.

Минуло два года. Василиса прочно привязала к себе Иоанна Васильевича. Она ухитрилась изгнать из дворца всех женщин, которые могли стать ей соперницами. Хотя патриарх отказался благословить Государя на очередной брак (седьмой, что ли?), все тот же доверенный священник отец Никита их обвенчал. Предчувствия Василисы сбылись, царицей она стала!

Она сделалась ещё краше, в её движениях, в походке появилась особого рода грациозность, улыбка ещё ярче блистала на её устах. Историки отмечают:

“Иоанн будто переродился. Почти прекратились казни, Иоанн не выезжал в Александровскую слободу, его припадки случались крайне редко, оргий во дворце больше не было… Все вздохнули свободно”.

Государь, которому перевалило за пятьдесят, давно, казалось бы, истощивший свою дряблую плоть беспробудным пьянством и неумеренным развратом, вдруг поразился любовью — самой страстной и ненасытной, которая бывает лишь в ранней молодости.

С каждым днем Василиса делалась все более желанной, неотразимо притягивая всех той прелестью, грацией, загадочностью, что называется женственностью.

Оставаясь наедине, Иоанн Васильевич неистово уверял царицу в своей любви, униженно целовал ноги, руки, самые сокровенные места, заходился слезами при мысли, что придёт день, когда смерть разлучит их.

— Сердце мое уязвлено любовью к тебе! — страстно шептал Государь.

Василиса не имела любви к Иоанну Васильевичу, но, как это часто бывает у женщин, смирилась, притерпелась к нему и уже даже без особого отвращения принимала эти бурные, самоунизительные признания и ласки.

Восстав однажды от послеобеденного сна. Государь заглянул в спальню к супруге. С присущей ему зоркостью вдруг заметил: все четыре толстые свечи в шандале потушены не колпачками, как обычно это делалось, а огонь придавлен пальцами.

Это страшно удивило и поразило его. Пытаясь игривой улыбкой скрыть свою тревогу, вопросил:

— Кто это в огонь персты сует?

Василиса, как показалось царю, с удивлением взглянула на шандал, но, лениво зевнув, равнодушно отвечала:

— Ах, это? Любовников зову, вот они и давят. — Звонко рассмеялась. — Дурачок ты, Ванюшка. Разве тебя, агнец ты мой белый, может кто заменить — мудрого, в любви проворного?

Ступая красивыми босыми ногами по пышному ковру, она подошла к подсвечнику, горевшему возле скрыни, плюнула на пальчик и отважно прижала горящий фитиль. Свеча, пустив длинную струйку дыма, загасла. Игриво взглянула на Государя:

— Лисенок мой, ненаглядный! Я завсегда так делала в доме батюшки моего. Желаешь, тебя обучу? Государь, облегченно вздохнув, буркнул:

— Я что, ума лишился? Царь станет тебе пальцами свечи тушить. И ты, Василиса, так больше не делай. Не царицыно сие дело, слуги на то есть.

На другой день у Государя была важная встреча со шведским послом. Утром, пораньше, он навестил супругу, провел у неё почти час. Затем, помолившись, отправился в Престольную палату. Здесь его уже поджидал Иван Колычев.

— Вчера, сокольничий, ты ловко пешкой в ферзи прошел, да все едино — я обыграл тебя! — Приятные воспоминания озарили лицо Государя. — Фигуры расставил? Ну, держись, сокольничий, нынче моя очередь белыми играть.

Они уселись в уголке громадного, со многими сводами зала, со стенами, расписанными картинами из Святого Писания. Слуга зажег в литом серебряном подсвечнике шесть сальных свечей.

Играли почти час. Государь одну партию выиграл, другую свел вничью. Он молвил:

— Посол прибыл, сегодня дело серьёзное. Эта треклятая Ливонская война заставляет уступки шведам делать побережья Балтийского моря. Иначе мира нам не видать. Божиим попущением Эстляндия предалась Швеции и Дании, Ливония — Польше. Шутка ли, поболее трёх десятков лет ратоборствуем, сколько голов положили, пора замиряться.

Иоанн Васильевич поднялся из кресла. И вдруг он увидал, как сокольничий, жирно плюнув на палец, пригасил ненужные теперь свечи возле шахматного столика.

Страшная догадка обожгла сознание Государя. Когда нынче он прощался с царицей, та раза три переспросила: “Лисенок, переговоры скоро кончатся? Ты быстро ко мне придешь?” Теперь ясно, зачем сей вопрос.

Криво усмехнувшись, спросил:

— Не обожешься, сокольничий?

— Привычный, в доме отца завсегда так тушили. Я и лучину могу, а свеча что? Ткнул — и погасла!

Бояре, терпеливо ожидавшие окончания шахматной игры, подошли к Государю, мудрые бесполезные советы подавать начали. Не слушая их, Иоанн Васильевич направился к престолу, преодолел три высоких ступени, плюхнулся на трон.

Со свитой появился шведский посол — лысый, с напыщенным лошадиным лицом, в зелёном немыслимом камзоле с золотыми пуговицами.

Толмач начал что-то трещать в уши — Государь его не слышал. В сознании было лишь одно: неужто сокольничий был в спальне Василисы? Очень похоже, что именно он затушил свечи в её шандале.

Иоанн Васильевич окинул взором лавку, на которой сидели бояре. Среди них сокольничего не было.

И он вдруг решился: быстро поднялся с трона, ноги сами понесли его на половину царицы. Скуратов и несколько стражников бросились вслед.

Толмач замолк. Шведский посол возмущенно приоткрывал корытообразный рот:

— Что произошло? Что за конфуз?

Государь резко распахнул дверь в спальню Василисы. Та стояла возле ложа, взбивая подушки. Увидав мужа, залилась румянцем, поспешила навстречу:

— Ты чего? А переговоры? — Лицо залилось мертвенной бледностью, застыла деланная улыбка. Грозный повернулся к дверям, рыкнул:

— Терем, Малюта, обыщи!

Скуратов тут же влетел со своими подручными. Словно тараканы, они разбежались по опочивальне, повсюду заглядывая, обыскивая каждую щель.

Василиса, закрыв лицо руками, упала на постель.

— Тута! — радостно выкрикнул Скуратов, отдергивая штофный полог кровати. Там стоял, скрестив руки на груди, Иван Колычев. Иоанн Васильевич хотел что-то сказать, но лишь несчастной гримасой сморщилось старческое лицо, горестно затряслись тонкие губы.

Молодой красавец смело шагнул к нему:

— Государь, не устал ли от крови? Тебя все боятся, но и все проклинают как аспида гнусного. Уже на сем свете ты обрел себе муки адовы…

Иоанн Васильевич воздел посох, с силой ударил им в лицо стременного:

— Кал собакин! Грязь худая! Сокольничий, заливая ковер кровью, рухнул замертво.

“Пусть Василиса мучается подолее!” — решил Государь. Он стукнул о пол посохом:

— Связать изменницу, в рот воткнуть кляп и положить в гроб, завернув в волчьи шкуры. Повернулся к Малюте:

— Во гробе с боков незаметные два отверстия проделай, для тока воздуха! Пусть и в могиле дышит, мучается, о своем блудном грехе печалуется!

На окраине Александровой слободы вырыли широкую яму, куда после отпевания опустили оба гроба. Сделано это было тайно, под покровом ночи. Землю заровняли, а к утру и метель началась — все подчистила.

До утра и пир шумел в царевом дворце. Впрочем, пир скорее напоминал тризну, ибо Иоанн Васильевич сидел мрачнее тучи, ничего не ел, ни с кем из соратников не разговаривал, лишь пил и пил хмельное.

Когда за окном забрезжило, призвал Малюту Скуратова:

— Единый Господь без греха! Отрой гроб с Василисой, приведи ко мне царицу. Коли не задохнулась, в монастырь её отправлю. Пусть свои грехи замаливает, о блудном грехе печалуется.

…Малюта вернулся сконфуженным. Лицо его было залито мертвенной бледностью, глаза дико вытаращены. Заплетающимся языком он сказал такое, что самые пьяные сразу же протрезвели, а Иоанн Васильевич Грозный со страху стал мелко креститься и на время даже лишился дара речи.

Что смутило этих бесчувственных головорезов? Об этом наш следующий рассказ.

Священник отец Никита был сыном сотника. Уже в шестнадцать лет, когда отец погиб в Ливонской войне, Никита поступил на царскую службу. Стал он опричником. Весело носился подросток на лихом жеребце, а к луке седла были привязаны символы опричнины — собачья голова и метла. Символ сей означал, что подобно псу следует вынюхивать всякую измену и беспощадно выметать её.

Много греха принял на душу Никита. Совсем молодым участвовал в избиении новгородцев. Случилось это в январе 1570 года. Тогда по приказу Иоанна Васильевича ни в каких преступлениях не повинных горожан сотнями приводили на центральную площадь Новгорода. Здесь их пытали, жгли на малом огне, а затем, привязав окровавленные жертвы к саням, спускали с крутого откоса к быстрине, где никогда не замерзает Волхов.

Оставшись наедине, Никита падал ниц перед древними образами, намеленными ещё пращурами. Страстно взывал:

— Господи, прости мои прегрешения! Не хочу крови людской, душу воротит от царевых дикостей. Просвети меня, неразумного! Что делать, коли ещё в Писании сказано: “Нет власти аще не от Бога!” А ежели Государь не ведает, что творит? Может, и впрямь поговорка верна: “Душа Божья, хоть тело и Государево”?

Но как сомнения ни терзали молодого опричника, он вновь направлялся в царский дворец и верно служил полусумасшедшему деспоту.

И все же в душе тлела искорка Божья, манившая из тьмы к свету и правде.

Однажды во дворце начался переполох. Государь приказал Скуратову:

— Готовь срочно сотню отборных ратников. Сон мне нынче был: в Немецкой слободе змеи чужеземные замыслили на меня злое дело.

Удивился Скуратов:

— Неужто?

— Не рассуждай, собачий сын! И чтоб все в чёрном были. Сокрушу их, блудодеев еретических, гордыню.

Скуратов угодливо осклабился:

— И впрямь, батюшка, много кичиться, аспиды, стали!

— Передо мной не шибко покичишься!

— Это так, мы им нынче укорот сделаем. Можно исполнять?

— Беги! — Иоанн Васильевич — сграбастал в ладонь бороденку, погладил свой подбородок: признак предвкушения удовольствия.

Вскоре зловещая кавалькада неслась на окраину Москвы. Одним из всадников был громадный детина, под которым порой проседал рослый жеребец. Это был Никита.

И вот началось нечто бессмысленное и по жестокости невообразимое. Хотя на улице был дикий холод, моросил беспрестанно мелкий дождь, всех жителей — мужчин, детей, женщин, стариков — раздели догола и выгнали на улицу.

— Девиц отделяйте! — крикнул молодой Басманов.

Замелькали плети — влево и вправо. Били по плечам, по лицам — до крови. Девиц стали вновь затаскивать в избы. Девицы брыкались, их подгоняли пинками и кулаками. Из домов неслись страшные вопли насилуемых.

Басманов сладострастно потер ладоши:

— Вот это по мне — весе-елье! А теперь, братцы, дергай девкам ногти с рук, — вон клещи на телеге лежат, нарочно взяли.

И рвали ногти, резали языки, до смерти забивали кнутом. Кровь, стоны — и дикий хохот истязателей.

Никита медленно ехал по улице. Уста его шептали: “Господи, какие гнусности!”

Вдруг раздались бодрые голоса:

— Никита, держи к нам! Сейчас потешимся… Он увидал приятелей-опричников. Они привязывали к двум коням невысокого худощавого юношу. Юноша от холода посинел, глаза его были полны слез.

— Панове, панове… Ратники веселились:

— Сей миг будет тебе “панове”! Хлестанем коней — в клочья тебя порвут. Всю внутренность твою вывернет, собакам на харчи. Молоденький, мясо-то нежное. Га-га! Да стой на месте, руками не маши, бельбужд арабский!

— Кто такой? — напуская на себя важный вид, спросил Никита. Ему вдруг стало жаль этого юношу. Захотелось доброе дело сделать и он почему-то решил обязательно освободить его.

— А хрен его знает, немец какой-то, — весело отвечали опричники. — А что?

Никита принялся вдохновенно врать:

— Да Государь ищет тут одного! — и к юноше: — Тебя как зовут?

Юноша поднял глаза, полные слез и мольбы на богато разукрашенного всадника, простонал:

— Я Викентий Буракевич из Кракова, купец! Вчера только прибыл в Московию. Святая Дева Мария свидетель: никому плохого я не делал.

Никита обрадовался:

— Вот его-то и разыскивает Государь-батюшка! Отвязать, да быстро.

Это чей возок? — Ткнул кулаком мужика, сидевшего на облучке: — Пока отвезешь пленного на Земляной вал, ко мне в дом…

Вечером того же дня Никита нашел в своем доме польского юношу, рассеянно перебиравшего каким-то чудом сохранившиеся у него четки.

Поляк горячо благодарил своего спасителя:

— Пан, я ваш вечный должник! В Московию ни я, ни мой отец впредь не приедем. Это варварская страна, где развлекают царя, убивая несчастных и беззащитных людей. Но если окажетесь в Кракове, мой дом, моя челядь — все в вашем распоряжении. Я буду молить о ваших успехах святую Деву Марию.

…Никита, словно во искупление своих грехов, сделал все необходимое, чтобы поляк добрался целым до своей родины, он снабдил его деньгами и одеждой и с попутным кортежем отправил к западным землям.

Страстно каялся в своих грехах и Государь. Наладив гусиное перо, Иоанн Васильевич, грустно вздыхая, писал в своем завещании: “Тело мое изнемогло, болезнует дух, струны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил; ждал я, кто бы со мной поскорбел, и нет никого, утешающих я не сыскал, воздавали мне злом за добро, ненавистью за любовь. Увы мне! Молитесь о моем окаянстве”.

Перо брызнуло чернилами. Государь злобно отшвырнул его. Надолго задумался, сведя брови. Потом вскочил, выпил вина, заходил по спальне.

За окнами ещё царствовала темень, а он уже пластался перед домашним богатым иконостасом, метал поклоны, нещадно набивая не сходящую шишку на лбу:

— Увы мне, шакалу ненасытному! Не человек, а истинно зверь изошел из чрева матери моей. Глаголю Тебе с трепетом и надеждой: усмири меня, утишь сердце мое лютое…

Орошались слезами умиления от собственной кротости выцветшие голубые очи, сладкое умиротворение нисходило на душу. Вздымал он руки вверх, с ещё большей страстью вопиял:

— Истинно реку: сатана подтолкнул меня извести патриарха Филиппа! Сам такого никогда бы не выдумал! Или новгородцев, сказать, малость побил… Так они, собаки, заговор на меня умышляли! Прости, Господи, меня и исправь, неразумного. — Вновь шмякнулся лбом о пол, да не рассчитал вгорячах, от боли поморщился. И тяжёлые мысли вновь, как черви, зашевелились в больном мозгу: “А ведь и Филипп, шиш антихриста, сам подтолкнул меня к греху, ибо посмел воли моей ослушаться. Вот и эти, в Немецкой слободе, живут в моем царстве, а сами, латиняне гнусные, полны аспидовым ядом. Господи, разве убить бешеную собаку — грех? ан нет. Вот и тут нельзя отступникам от веры православной потачки делать. Господи, дай мне новых сил на одоление еретиков и изменщиков!”

С потолка на лысину свалился жирный таракан. Лицо Государя исказилось, он изловчился, поймал, растер меж пальцев:

— У, злая сила, молитву перебил! На колокольне Успенского собора ударили к заутрене. Государь перекрестил лоб:

— Слава, тебе, Господи, теперь уже пора в Успенский собор, там складно помолюсь. На людях и молитва доходчивей!

…И часа три — четыре простоял Иоанн Васильевич на коленях, нещадно долбил каменный пол лбом:

— Пошли, сын Давидов, смерть всем моим врагам!

В притворе храма встретив однажды верного опричника Никиту, вдруг поманил пальцем:

— Ты, Никита, зело начитан, премудрости многие превзошел! Решил я: будешь священником и моим духовником. Разумеешь? А то наши гордоусы церковные многие противности чинят.

Молча поклонился Никита. Подумал: “Может, и впрямь так лучше? Не буду в царевах забавах кровавых участвовать, читать буду жития святых, псалтырь да евангелие. Эх, сладость душевная!”

Запамятовал, видать, Никита, что счастье с несчастьем в одних санях ездят, да жизнь скоро напомнила ему об этом.

…Иоанн Васильевич уже прошел в храм.

Сразу же началась служба.

Если читатель думает, что судьба бывшего опричника, а теперь священника отца Никиты сразу же круто переменилась, то ошибается. Как и прежде, Никите приходилось по воле Иоанна Васильевича участвовать в его попойках и развлечениях.

Но теперь все же появилось больше покоя, чаще можно было находить уединение. Отец Никита всегда имел тягу к келейному образу жизни, к чтению и размышлениям. Государь позволил ему пользоваться своей обширной библиотекой. Часами сидел Никита склоненным над древними рукописями и хронографами, и все сильнее происходили перемены, невидимые глазом, — духовные. Обладая от природы характером добрым, теперь Никита стал ещё больше помогать бедным, заступался за невинно осужденных.

Государь на своего духовника не сердился, лишь посмеивался:

— Юродствуешь, отче! — Но тут же вполне серьёзно добавлял: — И то — дело священника творить добро и врачевать раны душевные. Мечтательно заводил очи: — Вот брошу все, пропадайте без меня, заточусь в монастырь…

Никита исповедовал Государя, отпускал грехи и даже венчал. Но в душе все более осуждал жестокосердие царя, а ещё более — подручных, разжигавших цареву злобу и кровожадность. И вот пришел час, когда Никита решил сотворить дело опасное и доброе…

Отец Никита, как и положено, сопровождал гробы до могилы. Он уже успел прознать, что в одном из них лежит живая ещё царица. Гробы предали земле.

Вместе с Государем и его присными Никита во дворце правил тризну. Улучив момент, незаметно удалился из дворца. Вооружившись лопатой, он сумел в кромешной тьме отыскать то место возле ограды, где была зарыта царица Василиса. Помог ему прут, который Никита загодя воткнул между смерзшихся комьев земли в изголовье гроба.

С трудом отворачивая мерзлую землю, Никита принялся раскапывать могилу. Мороз и метель все более усиливались. Вскоре пот заливал священника, дыхание участилось, гортань жгло так словно туда металла плавленого залили. Пересохшие уста шептали:

— Господи, помоги! Неужто обмишулился? Неужто не здесь? Да нет, вот и ветла стоит рядом, что прежде я приметил…

Вдруг лопата глухо стукнула по крышке гроба. ещё спорее Никита стал отшвыривать землю. Перекрестился:

— Кажется, можно отбросить крюки, поднять крышку!

У священника бешено заколотилось сердце, когда из открытого гроба донесся легкий вздох:

— Ах!

Никита упал на колени, страстно зашептал:

— Государыня, жива ли?

В ответ — свист ветра и сухая снежная крошка в глаза.

Никита рванул из голенища нож, нащупал путы, которыми перевязана была Василиса, разрезал веревку. Подхватив на руки царицу вместе с волчьими шкурами, в которые она была завернута, двинулся вдоль ограды к кладбищу.

Ноги увязали в сугробах, ветер норовил опрокинуть Никиту, но тот упрямо, стиснув зубы, шел и шел к цели. Его глаза, кажется, начали различать предметы в этом холодном и призрачном свете: невысокое темное здание часовни, среди занесенных снегом могил, чей-то старинный разрушающийся склеп. А вот и маленький домик отца Федора — кладбищенского священника и сторожа одновременно.

Жалобно тявкнула сонная собачка. Никита долбанул сапогом дверь, ещё и ещё раз. Послышался стук босых пяток по деревянному полу, дверь отлипла. В лицо Никите пахнуло вареной капустой, пригорелой кашей, жженной свечой — запах жилья.

— Отец Федор, это я — Никита! Засвети малость, только дверь припри, а занавески задвинь.

В печи тлели угли. Отец Федор в честь знатного гостя зажег толстую сальную свечу. Перед Никитой стоял в ночной рубахе невысокого роста сухонький старичок, с непокрытой лысой головой, с седой рыжеватой бородкой, добрыми, усталыми глазками. Весь его облик светился умильной кротостью, младенческим и вместе с тем мудрым простодушием.

Отец Федор всплеснул ручками:

— Ой, кого притащил, Никитушка? Никак, обмерзлая баба? На дороге поднял, что ль? Живая разве? Клади возле печи, на лавку. Сбегаю, разбужу соседку, бабку Аксинью! Пусть разоблачит мерзлую да разотрет…

— Никого знать не следует! — строго посмотрел Никита в глазки отца Федора. — Сами разоблачим — хитрость не шибко великая! Иди, бачка, помоги…

Догола раздев Василису, Никита стал растирать её тело лампадным маслом. Вскоре на мёртвенно бледных щеках показался легкий румянец, женщина вдруг вздохнула, и бескровные уста прошептали:

— Пить…

Отец Федор засуетился. Трясущимися руками схватил берестяной туесок:

— Вот, Никитушка, водичка брусничная…

— Испей, матушка! — Никита сильной рукой приподнял царицу.

Та сделала несколько глотков и вновь погрузилась в сонное состояние.

Никита накинул на голое тело Василисы волчью шкуру мехом вниз.

— От шкуры сей все недуги проходят! — Вопросительно посмотрел на Федора: — Бачка, ведаешь ли, кого тебе в дом принес? Это сама царица! Государь её живьём закапал, а я из землицы изъял.

— Без спросу?! — округлил глазки тот.

— Какой же спрос, коли Государь матушку-царицу на муки в гроб спрятал. Государь в Москву отъедет, я её в надежное место отправлю.

Затрясся отец Федор от страха:

— А коли кто ко мне зайдет? — сказал он дрожащим голосом. — Старостиха аль псаломщик на дню сколько раз забегают…

Никита сокрушенно покачал головой, воззрился в прозрачные очи старика:

— Бачка, почто кручинишься? Господь грядет грешников мучить, праведников же спасти. Государь, Бог судья ему, за свои злодейства ввержен будет в геенну огненну. А мы, недостойные, должны поступать так, как святые отцы учили.

— Никитушка, ты на меня, старого, не сердитуй! Государь, коли прознает, нас с тобой в котел кипящий живьём опустит.

— И пусть! Зато обретем Царство Небесное. Помнишь, бачка, как апостол Павел наставлял? “Переносите страдания свои с терпением и покорностью воле Божьей, ибо Господь наш если попускает терпеть нам скорби, то едино пользы душевной ради”.

Отец Федор вздыхал, дергал задумчиво себя за бороду, переводя взгляд то на Никиту, то на лежащую царицу.

Никита задушевно произнёс:

— А как святой Иоанн Златоуст, архиепископ Константинопольский, нас, дураков, учил? Сей премудрый муж рек: “Хоть бы случилась ночь. но если бы странник попросил приюта, убежища от темной ночи и непогоды, не должно ему отказывать, боясь показаться жестоким и бесчеловечным на суде самого Иисуса Христа”. Как раз про нас с тобой сии слова…

Отец Федор ещё раз вздохнул, на этот раз более решительно, и сказал:

— Зрю, что дело и впрямь угодно Богу! Спрячу… Никита облапил его своими медвежьими ручищами и проворчал:

— Вот и правильно! А то — “в котел”! Сейчас облачи Государыню, а мне уж пора в храм на службу. А потом, ещё затемно, могилку землей закидать следует. — Поднял вверх палец, прислушался: — Слышишь, бачка, по ветру звук несет — редкими ударами бьют в один колокол. Это благовестят к службе. Ну, побежал я! А ты, бачка, как тут управишься, тоже в храм приходи. Могилу надо обратно закидать землей. — Улыбнулся: — А метель все снежком прикроет, как мать дите пуховым одеяльцем.

Ошибся, увы, Никита! Не скрыл он следов своего преступления.

Иоанн Васильевич был соткан из страстей — необузданных. Лютость его, как и щедрость, не знали пределов. И любил он со всей пылкостью натуры, с дикими муками ревности. Василиса глубоко пронзила его старческое сердце. Вот-вот должен заняться поздний зимний рассвет, а поминки по заживо погребенной царице продолжались.

Государь не пил, не ел. Лютым взором он пронзал пьянствующих сотрапезников. Морщил кожу на лбу, размышлял: “Это дьявол попрыскал ей в очи, разум замутил. А может, и греха-то не случилось? Ведь сама мне рекла, признавалась, что в любви-де я проворный, что люб сердцу её. Жива ли ещё? Ах, как жизнь моя ужасна…”

Вдруг рявкнул:

— Малюта! Басманов! Отройте Василису. Коли жива, доставьте сюда. Пусть посидит на собственных поминках. — Хрипло рассмеялся. — ещё потешусь с ней, покойницей, а уж потом — в монастырь её, блудню окаянную.

Прихватив двух стражников, копавших могилу, соратники Государя поспешили к могиле.

Вскоре они приплелись обратно во дворец — на ватных ногах, словно побитые собаки. Басманов и Малюта повалились в ноги Государю:

— В гробу Василисы нет. Вознеслась, должно быть…

— Куда вознеслась? — Государь вытаращил глаза, словно мерзким сфинктером пожевал губами.

— На небеси! Домовина пустая…

— Ах, псы поганые! — Иоанн Васильевич стал ногами пинать сподвижников. Заорал: — ~ Кто ведал о секретной могиле? Стражники? Сюда изменников!

Через несколько минут, заливая ковры трапезной кровью, в предсмертных муках корчились оба стражника.

— Не виноваты мы, Государь-милостивец. Сумрачно нахмурившись, Иоанн Васильевич расхаживал по трапезной. Тихим зловещим голосом произнёс:

— Кто ещё про могилу знал? Никто? Стало быть, виноват один из вас — или ты, Скуратов, или ты, Басманов! Убью, скорпиев ядовитых, обоих — не ошибусь! — и Государь воздел любимое орудие убийства — посох. Его серебряный наконечник уже был обагрен кровью.

Басманов увернулся, подполз, обнял сафьяновые государевы сапожки:

— Вспомнил, ещё отец Никита отпевал… и на могилке служил…

Самодержец опустил посох, задумался: “А что, Никита мог! Читает много, на меня, гордоус, зрит без страха!” Рявкнул:

— Никиту ко мне! И обыщите слободу, погоню на дорогах устройте.

Басманов добавил:

У Федора, кладбищенского попа, обыскать следует! Они ведь дружки завзятые. А Никита сейчас на службе в Троицком соборе.

— Скуратов — к отцу Федору, все перерой у него! А ты, Басманов, доставь сюда Никиту. Да смотри, чтоб не сбежал — шкуру с тебя спущу!

— У меня небось не убегет, — на бегу хвастливо бросил Басманов.

Он выскочил во двор. Метель ударила ему в лицо.

До Троицкого собора — рукой подать. Басманов прибежал туда как раз тогда, когда служба закончилась и последние прихожане спускались с паперти. Возле левого придела Никита шептался о чем-то с тщедушным отцом Федором.

— Вот вы мне, отцы святые, и нужны, — насмешливо сказал Басманов. — Тебя, Никита, приказал Государь к нему доставить. А ты, Федор, надобен другу моему Малюте Скуратову. Он как раз к тебе домой собирается, жилы из тебя, фарисея лукавого, вытянет.

Обмер отец Федор, смертельно побледнел. Никита ободрил, подмигнул:

— Беги домой, встречай гостя важного, на питье отважного!

Басманов хмыкнул:

— Кто у нас обедает, тот и наши проделки ведает! Никита быстро наклонился к уху отца Федора, что-то отрывисто сказал. Басманов злобно прикрикнул:

— Эй, по углам не жмитесь, царю во всем повинитесь! Давай, Никита, облачайся в тулуп да пошли во дворец.

— Скажи Государю, что сей миг приду! Басманов ощерился:

— Уж нет, во дворец купно пойдем! А то ищи тебя потом, как ветра в поле.

Тем временем отец Федор стремглав понесся домой. Прохожие удивленно открывали рты:

— Ба, царские рысаки отца Федора не достанут. Куда он, на пожар?

Никита, набрасывая тулуп поверх парчовой ризы, изобразил на лице радость:

— У меня, друже, нынешнее утро удачливое. Такой случай… боюсь говорить, вдруг проболтаешься кому.

— Чего вякаешь — “случай”? Об чем это?

— Побожись, что никому не обмолвишься?

— Крест, что ль, целовать! Сказал: никому не проболтаюсь. Ну?

— Мой сарайчик знаешь, где коня ставлю? Достался по наследству от покойного отца Гермогена. Завел сегодня конька, а он у меня умный, что дьяк думный! — ржет и копытом в землю бьёт. Наклонился я, сенцо разгреб — словно блестит что-то. Лопатой копнул, а там — серебряный укропник. Достал его. крышечку открыл — полно золотых монет — толстые, тяжёлые, по-грецки написано на них. Во как!

— Куда, отец Никита, чужой клад дел? Поделиться следует со мной.

— Так и быть, пяток монет дам, только вот вернемся от Государя…

— После Государя тебе ни злато, ни серебро уже не понадобятся — захохотал Басманов. — Одна только панихида потребуется… Царицы, во гроб положенной, нет! Двух стражников, что землю копали, Государь посохом яко копьем прободил — до смерти. Теперь тебя допрашивать будет.

Никита изобразил удивление:

— Кому же мёртвый труп надобен, хоть и царицын?

— Ты не ведал, что живая она была положена — для острастки? Уже по всем дорогам рыщут, по всей Александровке. Малюта направился неспроста к твоему дружку — отцу Федору.

Никита возмутился:

— Страсть какая — живьём в гроб! Истинно в Писании сказано: “Яко и тварь рыдает, своего владыки видя бесчинства!”

Басманов оглянулся:

— Не умствуй! Многим разговорчивым ребра сокрушили и кнутом до костей облиховали. Государь ведает, что творит. Ну, святой отец, показывай клад, тобой обретенный, а то я тебя!..

Перекрестился Никита на образа, сказал непонятное:

— Прости, Господи, мое прегрешение! Обаче, и на Страшном суде готов за него ответ держать…

Через левый выход, что в храмовом зале возле алтаря, вышли во двор. Метель, кажется, неиствовала ещё больше. Сразу залепила глаза, туго била в грудь. В двух шагах ничего не было видно. Басманов крепко уцепился за рукав Никиты:

— Так-то спокойней будет, не сбежишь! Пересекли двор. В дальнем глухом углу подошли к сарайчику, сбитому из крепких бревен. Снаружи стояли небольшие саночки, накрытые рогожей.

— Моя конюшня, — пояснил Никита. Верный мухортый, почуяв хозяина, радостно заржал. Никита длинным ключом отомкнул замок, приоткрыл воротца:

— Проходи, боярин, клад там…

Через минуту-другую послышался глухой удар и крик, приглушенный свистом ветра. Чуть позже, ласково поглаживая холку, вывел в воротца сильного, хорошо откормленного коня. Запряг, прыгнул в саночки:

— Но, милый! Во дворец еду к Государю, яко агнец кроткий. — В печь огненную!

Наклонив голову, часто перебирая ногами, конь быстро набрал ходу.

Едва Никита вошел в трапезный зал, как Государь злобно рявкнул:

— Признавайся, это ты, червь книжный, Василису из могилы поднял?

Простодушное лицо Никиты приняло вид ещё более наивный:

— Я?! Нужна мне она, как жезл Ааронов скифу дикому. Так ведь известно, кто из земли её изъял…

— Кто?!

— Да молодой Басманов! Сейчас пришел в храм, блазнит меня: давай-де, сбежим, и Василиса со мной — живая! А ещё, Государь, он нечестивые глаголы плюскал… Повторить аж отвратно.

— Говори! — грохнул посохом об пол Иоанн Васильевич.

— Вякает: посажу-де Василису на престол и сам царем править стану!

Затрясся Государь, аж позелёнел от злобы и на устах пена вышла.

— Ах, аспид хищный! Подать Басманова сюда, я ему возгрю кровавую вышибу! Ух, рожа говенная!

Стража побежала отыскивать Басманова. Тут как раз появился Скуратов, прогундосил:

— Уж, кажись, все перерыли у отца Федора! Окромя собачонки ободранной да тараканов запечных ничего животного нет. Прикажешь, батюшка, перепластать его?

Сморщил нос Государь:

— Забавится ещё успеешь! Теперь беги, ищи молодого Басманова!

Стражники обыскали весь дворец, все переулки-закоулки. С трепетом доложили:

— Как в воду канул!

Тем временем, под прикрытием благодетельной метели, Никита отправился к отцу Федору. Тот дрожал словно лист осиновый.

— Неужто пронесло, Никитушка? Я сделал все по твоему указу: горемычную царицу-матушку в склеп спровадил да под плиту старинную, прямо, прости Господи, на шкелет истлевший и положил. А уж как плитой задвинул каменной, един Бог ведает про то! Кила теперь небось вывалится. Скуратов, кровопийца, везде, яко пес смердящий, нюхал. Когда он в склеп заглянул, я уж думал, что со страху помру. Да смилостивился сын Давидов! Ничего, пронесло, не нашли Государыню нашу.

Облапил Никита отца Федора, ничего не сказал, только на глазу слеза блеснула.

Никита, ещё в мирской жизни отличавшийся силой и ловкостью, в сараюшке оглушил Басманова. Пока он связывал его вожжами, тот пришел в себя, стал голос подавать. Никита воткнул ему в рот кляп и сокрушенно вздохнул:

— Много от тебя, Басманов, выблядок позорный, другие терпели, потерпи и ты нынче. Исполненный всяких пакостен, лей слёзы и умоляй прощения Царя Небесного. Помазан ты, Басманов, блудною тиною и во-ней злосмрадною повит. Кайся, ибо Господь кающихся прощает и припадающих к нему приемлет. А я тебя и соломкой обложу, и рогожкой накрою, чтоб не простудился… Господь захочет — спасет!

Басманова нашли на третий день. Иоанн Васильевич понял, что Никита провел его за нос, ярился пуще прежнего. И вновь по всем дорогам рыскали утекших, да те уже далеко ушли.

Их путь, как и знаменитого воеводы — беглеца Андрея Курбского, лежал на запад. Но если Курбский обосновался в Литве, то наши добрались до Кракова — в то время столицы Польши.

Когда Никита с Василисой шли мимо Мариацкого костела, Никиту по имени окликнул молодой человек. Это был Викентий Буракевич. Принял он беглецов как самых дорогих гостей.

Именно в его богатом доме — поблизости от королевского замка Вавеля — случилась нежданная встреча. её исходом стала хитроумная и страшная месть Василисы своему царственному супругу Иоанну Васильевичу.

Об этом вы узнаете из следующего рассказа

В Краков Василиса и Никита добрались лишь к весне. Как удалось избежать погони царской, как не разорвали их голодные волчьи стаи, как не ограбили и не убили разбойники, которыми кишели леса и проезжие дороги, един Господь ведает.

Польская столица встретила беглецов тающими сугробами, слепящим блеском свежего солнца, изумрудными слезинками, срывающимися с кровель островерхих крыш, шумной бестолочью разноцветной толпы, слонявшейся по древним узким улочкам.

Измученные тяжёлой дорогой, беглецы наслаждались покоем в доме Викентия Буракевича. Наследник громадного торгового дела, выпускник Ягеллонского университета, Викентий блестяще владел русским и немецким языками, был знаменит своими астрологическими познаниями.

Впервые увидав Василису, Викентий был не в силах сдержать восторг:

— Какая очаровательная пани! И понятно, сразу же влюбился в нее. Нежно целуя ей руку, добавлял:

— Не зря ныне мне покровительствует планета Венера, управляющая красотой, счастьем и сулящая наслаждение любовное. — И поворачивал лицо к Никите: — Вы, дражайший пан, однажды спасли мою жизнь! Но теперь хотите отнять её. Да, да, отнять! Ибо познакомили с вашей сестрой, от страсти к которой я уже умираю.

Заметим, что московские гости по понятным причинам решили скрывать, что Василиса — супруга Иоанна Васильевича, живьём закопанная в землю и спасенная Никитой. Именно он придумал назвать её своей сестрой.

Любовная страсть все сильнее жгла сердце Викентия. И вот, улучив момент, когда они остались одни, Викентий бросился на колени, схватил руки Василисы, осыпал поцелуями и воскликнул:

— О прекрасная пани! По каким-то причинам вам пришлось бежать из Московии. Но пусть мой дом станет и вашей вотчиной, и вашей новой родиной. Я люблю вас и жажду стать вашим мужем!

Василиса рассмеялась русалочьим щекочущим смехом, её лицо стало ещё прелестней. Она ласково молвила: I

— Дорогой Викентий! Признаюсь, вы тоже мне! любы, — она поправила золотое запястье. — Надо мной довлеет страшная тайна. Если вы клянетесь хранить её, то я вам расскажу немало любопытного.

— Клянусь!

Василиса рассказала все о себе. Викентий был потрясен:

— Сколь превратна судьба: вчера, пани, вы царица, ныне — изгнанница! Но я отомщу за вас!

— Каким образом, Викентий, вы можете отомстить могущественному сатрапу?

Мужественное лицо молодого человека стало вдохновенным.

— Под видом странствующего астролога я приду в Москву, изыщу способ предстать пред царскими очами и предреку ему скорую смерть.

— Какая же это месть?

— Представьте, Василиса, что должен испытать тот, кто приговорен ждать своей кончины? Эти муки ни с чем не сравнимы. Вы когда родились? Семнадцатого марта? Вот этот срок я ему и назначу.

— Но если он не поверит?

— Сделаю так, что поверит. Да поможет мне Матерь Божья наказать царя-убийцу!

— А коли он казнит вас? Ведь лжепророков и лжепредсказателей на костре жгут…

— Ради вас, моя царица, я готов на самые горчайшие муки! Лишь бы вы полюбили меня… Но русский Государь суеверен, он выслушает меня, отпустит восвояси, а сам останется наедине со страшным предсказанием!

Не прошло и нескольких недель, как Викентий, прихватив для компании двух товарищей своих по университету, таких же любителей приключений, как и он сам, отправился в далекую Московию.

Не ведал отважный юноша, сколь неожиданно для него повернутся события.

Под вечер жаркого августовскою полдня, отойдя от послеобеденного сна. Иоанн Васильевич развлекался игрой в шахматы. Его напарником был боярин Борис Годунов, игрок искусный. В тронном зале, мягко ступая козловыми, красного цвета сапожками, появился Пётр Басманов, приятель Годунова.

— Что ходишь, голову опустив? — полюбопытствовал Государь, переставляя фигуру.

— Да как не печалиться, когда сейчас волхвы предсказание мне сделали удивительное.

— Ну, чего тебе волхвы, Божьи люди, сказали?

— Да то, что когда я помру, меня будут попирать царские стопы.

Государь растянул губы в ядовитой улыбке:

— От моих стоп кончину, поди, примешь? Басманов замялся странно как-то, не ответил. Государь нахмурил брови:

— Чего молчишь?

Вздохнув, Басманов молвил:

— Увы мне! Эти волхвы, блядины дети, вякают, что я тебя де переживу. Другой уже Государь на престол взойдёт.

Ощерился Иоанн Васильевич:

— А ты, змеиное отродье, поди, обрадовался?

— Нет, свет батюшка, я опечалился и в ухо главному волхву дал. И ещё их всех под караул взял.

Государь сгрёб в ладонь бородёнку, пожевал её и с ехидством вопросил:

— А что ещё сказали?

— Сказали, что когда сын Давидов призовёт тебя в, небесные селения, то земля содрогнется от плача, а слава твоя просияет на веки веков.

Иоанн Васильевич удовлетворенно хмыкнул:

— Хм, ты, Басманов, обаче, скорпия натуральная! Разве можно волхва, человека Божьего, в ухо бить? Что же тебе будет за преступление против заповеди отеческой? Ох, — Государь изобразил крайнее огорчение, перекрестился, — будет тебе огонь да мука. Ты, умоокраденный, лицемерием объят и ложью покрыт, самолюбием одеян. Пусть волхвов пред мои очи поставят!

Подталкивая секирами, рынды ввели в тронный зал трёх молодых людей приличной наружности. Те смиренно пали ниц.

Государь с любопытством воззрился на них:

— Кто вы, откуда?

Заговорил младший. Было ему лет двадцать шесть. Несмотря на то что от дальнего путешествия он похудел и почернел, что его одежда изрядно пропылилась, у него был вид значительный, вызывавший невольное уважение. Говорил юноша по-русски довольно чисто, выражался красиво:

— Не взыщите с нас, Государь! Люди мы дальние, дорожные. Обходим все земли, любопытство утоляем свое: кто, где и как живет?

— И как у нас, понравилось? — Государь прищурил глаз.

— Просторы твоего, Государь, царства необозримы! Народ после Матери Божьей более всего почитает тебя, свет неизреченный, хвалит твоё боголюбие, доброту бесконечную, а того более — твою строгость и прилежание к порядку. Люди твои, Государь, трудолюбивы, леса кишат полезным для охоты зверьем, а реки — рыбой…

Иоанн Васильевич удовлетворенно хмыкнул, победоносно посмотрел на разинувших рты бояр и молвил:

— Да, царство мое богатое! Всего хватает. Нынче, сказать для примера, в Москве-реке, возле самого Кремля, выловили осетра двухпудового. Милости просим за наш стол! А сейчас вас, странники, проводят в покои. Отдохните, и продолжим наши беседы…

Государь не то что любил, но испытывал едва ли не мистический ужас, смешанный с восторгом, перед людьми не от мира сего — юродивыми, факирами, звездочетами, волхвами, прорицателями. «Все помрем, да только вот когда? — размышлял он. — Об том и надо спросить волхвов».

Иоанн Васильевич, уставившись мутным взором усталых, с красными прожилками глаз, с любопытством вопрошал звездочета:

— Ну, говорю, из каких земель пришли? Викентий, попивая вино, врал от души:

— Родился я без малого две тысячи лет назад. Мать моя — знаменитая куртизанка Лейла, а отец — сам великий царь Филипп Второй, отец Александра Македонского. Со сводным братом я дружил, вместе на войну ходили: гнали персов в Гавгамелах, топтали горячими конями землю царя Ахменида. Моим учителем был Клавдий Птолемей, я помогал ему излагать звездную систему мироздания в его знаменитом труде «Альмагест».

Бояре с удивлением таращили глаза, а Иоанн Васильевич важно качал головой:

— В моей библиотеке есть список сей астрономической энциклопедии! А когда, Божий человек, ты прозревать кончину людей научился?

— Сие, Государь, случилось на горе Голгофе, что близ Иерусалима, когда распинали Христа промеж двух разбойников. Меня вдруг словно озарило, вот с той давней поры и предсказываю… И все языки мира вмиг постиг!

Иоанн Васильевич недоверчиво скривил рот:

— Не врёшь ли? Сейчас тебя испытаю. Эй, кто там, приведите сюда Бомелиуса!

Низко кланяясь, появился лекарь. Государь сказал:

— Поговорика со звездочетом на языке своем!

Немец о чем-то спросил. Викентий улыбнулся, бойко ответил — на немецком же. Бомелиус перевел:

— Господин говорит, что не только немецкий, но даже птичий язык ведает. Произношение у него такое, словно век провел в Пруссии. Пришёл сюда с двумя своими учениками по той причине, что слава о тебе, великий Государь, летит по всем землям.

Иоанн Васильевич аж приосанился, на его лице появилась довольная улыбка. Он обратился к Викентию:

— И что говорят обо мне в чужих землях?

— То, что ты, Государь, приумножил свое царство во сто крат. Завоевал татарскую Казань, богатую Астрахань и земли многие по течению Волги, Камы, Вятки, по побережью Каспийского моря и многие, многие другие. Крепкой рукой ты держишь власть: караешь изменников, награждаешь щедро верных слуг. Ты тот, на кого изливается благодать Божья.

Государь взял со своей тарелки изрядный кусок осетрины:

— Вот, человек Божий, насыщай свое чрево! — и протянул Викентию. — Вино пей до дна. Про славу мою ты хорошо рек. Но по дьяволовым козням не было мне удачи в жёнах. Можешь ли ты ведать, какова судьба и где ныне Василиса Мелентьева?

Викентий не спеша, степенно пережевал осетрину, утер полотенцем уста и лишь после этого сказал:

— Для этого трудного гадания следует употребить таблицы арабской магической кабалистики. После обеда я выполню, Государь, твою просьбу.

…Иоанн Васильевич все оставшееся время нетерпеливо дергал ногой, но, вопреки своему нраву, Викентия не погонял.

Обед наконец закончился. Всех лишних Государь из трапезной прогнал.

Уставился мутным взглядом на Викентия. Тот извлек из мешка, который был при нем, пять больших; таблиц, исписанных цифрами. Шестая — ключ к кабале, где под латинским алфавитом стояли соответствующие цифры. Свинцовым карандашом стал что-то записывать на полоске папируса. Через малое время произнёс:

— Василиса Мелентьева напрасно пострадала от какого-то влиятельного и могущественного человека. Архангел Михаил по приказу сына Давидова забрал её из гроба и отнёс на седьмое небо. — С печалью взглянул на царя: — Так что, Государь, сия особа на земле более не обретается.

Грозный, пытаясь осмыслить ответ и свою вину перед сыном Давидовым, а также перед Архангелом Михаилом, тяжко вздохнул и спросил главное:

— Ты, Божий человек, нынче говорил рабу моему Басманову, что мне де жить осталось недолго? Так ли это?

Викентий скорбно опустил голову:

— Да, великий Государь. И признаюсь тебе, что именно сия причина и позвала меня в дорогу. Прежде чем ты отойдешь ко всем святым, я возжаждал насладиться зрелищем — захотел зреть тебя, мудрого и непобедимого.

Иоанн Васильевич побледнел, пожевал губами, как он это всегда делал во время сильного волнения.

— Не безумие ли говорит в тебе? Или это ухищрение бесовское?

— Нет, великий Государь, это говорят звёзды! Следующий год — тысяча пятьсот восемьдесят четвертый от Рождества Христова, год планеты Меркурия, ещё незабвенный учитель мой, мудростью которого я всегда восхищаюсь, Клавдий Птолемей определил Меркурия как планету мудрости, военного порядка, суровости. Но ежели против сей планеты обозначится кровавая звезда Тодес и своим лучом укажет на город, где благоденствует могущественный царь, то сей царь спустя двести двадцать два дня отдаст душу Богу.

— И что же?

— А то, что за тобой смерть. Государь, явится семнадцатого марта следующего года.

Иоанн Васильевич скорбно поник. Притихли и окружающие.

Годунов покачал головой:

— Враки, поди!

— Государь наш проживет ещё долго, — поддержал его Басманов.

Викентий развел руками:

— Сие не от себя реку, эти предсказания зиждутся на твердой основе — называется наука астрология.

Иоанн Васильевич ничего не возразил. Последнее время что-то случилось с ним. Все чаще, и не только во сне, но и наяву, он видел лица тех, кого не пожалел, лишил жизни: и стременного Никиту Мелентьева, и царицу Марию Долгорукую, и её брата Петра, и сокольничего Ивана Колычева и многих, многих других. Все они являлись в самом страшном виде: окровавленные, изувеченные, с выбитыми зубами и пустыми глазницами.

Он пытался глушить эти видения пьянством, но старый, ослабленный дурной жизнью организм уже не принимал алкоголь. Головная боль сделалась постоянной, мёртвые лица теснились перед ним, выкрикивали: «Нас убил, убей и себя!»

Государь на коленях полз к образам, бросал до тысячи поклонов и час, и два плакал над собою. И уже ничего не тешило, уже жизнь и впрямь опротивела.

Но теперь, когда волхв предсказал скорую смерть, желание жизни вновь проснулось, и смерть, тление сделались нестерпимо ужасными. Государь хотел отпустить волхва, но Годунов сказал:

— Если ты, Божий человек, не врёшь, то тебе опасаться нечего. Но коли понапрасну смущаешь Государя света, то мы тебя сожжём на костре. Посему оставайся во дворце, дожидайся предреченного тобою срока.

Басманов одобрил приятеля:

— Верно, дожидайся! А то ещё чернь проведает, так в государстве неустройства случиться могут. Нечего народ блазнить!

Викентия и его приятелей поселили в клети. Кормили и обращались хорошо, но уходить запретили под страхом смерти.

Дни потянулись мучительно долгие, ибо нет для человека нормального наказания страшнее, чем несвобода.

Государь с той поры сделался зело печален. Тело его вдруг начало пухнуть и издавать зловоние. Оставшись в опочивальне, он долбил лбом пол:

— Господи, почто аз не пренебрег красотой мира, почто не отошед в монастырь! А теперь ожидает… геенна огненная?

И ему становилось столь отвратно, что все чаще являлась мысль выпить яд или захлестнуть на своей тонкой морщинистой шее петлю. И тут Государя охватывала с новой силой дрожь, и он начинал читать молитвы. И тогда Государь вспоминал себя маленьким, родных, ловлю рыбы в Неглинке, любимую собаку Гавку, езду по Москве в маленькой тележке в окружении стражи с бердышами, радостные крики простолюдинов. И если раньше он гордился своим исключительным положением, то теперь искренне и страстно завидовал простым людям, которым не было нужды кого-либо убивать, которые всегда были свободны, ходили с кем хотели и где хотели.

И однажды Иоанн Васильевич решился: он налил в бокал вина, насыпал белого ядовитого порошка, перекрестился и быстро выпил. Начались страшные рези в желудке. На крики Государя сбежались люди, и Бомелиус его откачал.

Он покорился, словно невольник в темнице, дожидающийся смертного часа.

Вот наступило утро семнадцатого марта 1584 года. За зубчатыми стенами Кремля, за легкими волнами Москвы-реки вставало радостное свежее солнце.

Здоровье Государя, почти все время ухудшавшееся, вдруг в последние дни пошло на поправку. Тело стало отекать меньше. Страшные видения почти полностью прекратились.

Государь с удивлением, даже с некоторой веселостью вспоминал те страхи, которые пережил за последние месяцы, с того дня, как ему была предсказана смерть.

Басманов с сатанинской улыбкой потирал ладони:

— Ну, звездочёт, где он? Сейчас будем на Красной площади жечь шакала поганого!

Явился Викентий. Царедворцы и сбившаяся в кучку челядь с любопытством глядели на волхва. Басманов заглянул в лицо Викентия, елейным голосом протянул:

— Ну, латынянин гнусный! Зенки свои расторопь. Государь свет, хвала Богу, силен, как никогда. Зришь ли сие, идолослужитель треклятый?

Весело улыбаясь, Иоанн Васильевич тоже вопросил:

— Ну, звёзды наврали? Назначенный день — сегодня, а я живой?

Викентий негромко, обыденным голосом произнёс:

— Государь, но сейчас лишь утро! День ещё не прошёл…

Иоанн Васильевич словно поперхнулся: хотел ещё чего-то сказать, да промолчал.

Он вновь ходил хмурым. От обеда отказался.

Вечером сел с Годуновым в шахматы играть. Пили вино.

Проиграл две партии. Никогда прежде Годунов у Государя не рисковал выигрывать. Государь хотел сказать об этом, как вдруг дико вскрикнул, вытаращил глаза и замертво рухнул на ковер. Прибежал Бомелиус, пощупал пульс:

— Тело уже рассталось с духом… Все перекрестились. Басманов особой печали не выказал:

— Бог дал. Бог взял!

Зато простой народ скорбел по-настоящему. Тысячи людей стекались в Москву. Горестные вопли неслись в небо. Годунов с печальным удивлением качал головой:

— А если бы покойник истребил народу в два раза больше, так стенаний о нем тоже было бы больше? Сказывают, о кровавом Калигуле и безумном Нероне простолюдины скорбели как о родных сыновьях. Удивительно, да и только — сколь сильно чернь любит ярмо да кнут.

По Москве гулял слух, что Иоанн Васильевич был отравлен приближенными. Среди вероятных убийц называли и Бориса Годунова, и вошедшего с ним в сговор чужеземного звездочёта. Ведь у Викентия и впрямь не было выбора: или самому сгореть на костре, или найти способ подсыпать Государю в вино яд. Ничто так не толкает на убийство, как страх. А под этим страхом постоянно жили все приближенные Государя.

Впрочем, история — дело темное. Ведь многие были убеждены, что Василиса, будучи закопанной живьём, так и приняла мученическую смерть.

И что стало с нашими героями? Викентий Буракевич был отпущен на свободу, добрался до Кракова. Василиса уже знала о смерти своего бывшего мужа — Иоанна Васильевича. План её — заставить страдать и изнывать от страха Государя — блестяще осуществился, но она радости от этого не чувствовала. Викентий стал её мужем, она родила ему пятерых детей. В искренней молитве уста её жарко шептали:

— Спасибо, Господи, за мое нынешнее счастье! Семью свою не променяю за все короны царские…

Священник отец Никита, поднявший царицу из могилы, ушёл обратно в Россию и уединился в одном из северных монастырей, замаливая свои и чужие грехи.

Что касается Бориса Годунова, то всем известно о его вступлении на российский престол. Случилось это спустя четырнадцать лет после смерти Иоанна Васильевича.

Оправдалось предсказание относительно Петра Басманова. Он отчаянно защищал Гришку Отрепьева, сказавшегося царем Дмитрием, сыном Иоанна Васильевича. Они оба были зарублены. По свидетельству очевидца тех событий Самуила Маскевича, труп Лжедмитрия бояре-заговорщики оттащили на базар и бросили на торговый стол. А на другом, «несколько пониже, расположили тело Басманова, так что ноги первого, свесившись, касались груди второго».

Как видим, предсказания даже лжепророков порой сбываются.

Шел 1606 год.

На Руси царила смута.

В утреннем блеске свежо благоухали сады боярина Кирилла Нарышкина. Солнце встало за дальними дубами, озаряя ясную призрачность нежно перламутрового небосвода.

И хотя час был ранний, жизнь уже шла своим ходом. Пастух гнал на пастбище мычащее и блеющее стадо. На хозяйственном дворе возле амбаров переругивались мужики. Ловко орудуя «окаянной» рукой, жилистый рыжеватый Пармен монотонно долбил молотом по наковальне. Сильным голосом он выговаривал тщедушному мужичонке: «Каурого я тебе ковал на прошлой неделе, а ты, такой-сякой, опять припёрся!»

Застоявшиеся за ночь лошади нетерпеливо ржали в конюшне, просясь на волю. Возле колодца судачили бабы. С гнусавыми напевами подошли нищие. Хозяйская дочь — круглолицая, глазастая Наталья вынесла им каравай горячего хлеба и свежих с грядки огурцов.

Тяжело опираясь на перила, с крыльца властным взором наблюдал за утренней жизнью своей вотчины Кирилл Полуэктович Нарышкин. Мысли, словно камни в жерновах, медленно вращались в его крупной голове. Думал он о том, что жизнь с каждым годом становится все плоше: неурожай следует за неурожаем, крестьяне мрут или пускаются в бега. Наталья и лицом, и статью взяла, да замуж её за кого отдать? Женихи богатых невест ищут, а он, Нарышкин, и рода худого, и в бедности прозябает. А девка Наталья добрая, не нравная. Когда беда пришла к Никите Кривому, так последние медяки в доме собрала, отдала ему в малое хоть утешение.

Про беду сию, случившуюся в конце мая, как раз под праздник Рождества Иоанна Предтечи, ещё вся округа судачила. Пятнадцатилетнюю девку Парашку, дочь Кривого, нашли в недальнем овраге. Валялась задавленной, с задранным подолом, белые ноги кровью были перемазаны.

Татя не нашли, а грешили на цыган, которые как раз в те дни неподалеку шастали. Мужики, схватив вилы, пошли искать, хотели всех перебить, да их след простыл.

Ах, лучше не вспоминать о том зверстве, сам звереешь!

Нелегкие мысли Нарышкина были нарушены малолеткой сиротинушкой Аленкой, вместе с тринадцатилетней сестренкой Ариной живших на девичьей половине дома и занимавшихся вязанием кружев.

Аленка грохнулась перед крыльцом наземь, запричитала:

— Ой, боярин, беда! Аринушка моя пропала…

— Не блажи, дура! — строго приказал Нарышкин. —

Толком реки.

Всхлипывая и заикаясь на каждом слове, Аленка лепетала:

— Вчерась меня на гумно молотить посылали, намаялась там без привычки, засветло спать улеглась. Ночью вдруг пробудилась, в светлице лишь лампадка светит, а кровать сестренки пустая, не разобранная… — вновь разревелась Аленка.

— И чего ж, тюхтя, ты никого не разбудила?

— Да я думала, что сестренка опять у крестной заночевала. Сейчас побегла к ней, а та говорит, что моей Аринушки не было. Аа!

Нарышкин задумчиво стал мять седую бороду, но дочь Наталья властно, не пугаясь присутствия отца, распорядилась:

— Аленка, беги к пономарю, пусть в колокол звонит, народ собирает. Эй, Пармен, туши огонь в кузнице, бери мужиков с вилами, спешите на луговину, где цыгане табором останавливаются. Может, их козни?

Пармен погрозил кулачищем:

— Всех их, чертей, самолично переведу! Вторую девку сгубили, антихристы.

…На колокольне тревожно и часто пономарь забил во всполошный колокол — как на пожар. От набатного звука со всполошным карканьем взмыла воронья стая. Церковь стояла на горе, и звон разносился до самого слияния неба с землей. Побросав орудия труда, с полей в село спешили селяне. Вскоре большая толпа собралась возле деревянной церквушки. На паперть взошел Нарышкин, откашлялся в клочковатую бородищу и грудным голосом сказал:

— Нынче в ночное время, дьявольскими кознями, пропала девка Арина, сирота. Зело сие тревожно, ибо памятую про несчастную Парашку. Горе тому злодею будет, лучше бы он не родился, что тебе Иуда. Тому, кто найдет Арину живой-здоровой, поставлю ведро хлебного винца.

В толпе одобрительно зашумели:

— Оно хорошо, коли счастье кому такое привалит…Разбившись партиями по пять-шесть человек, пошли обыскивать окрестности села — близкие и дальние.

Солнце ещё в полдня не поднялось, как к Нарышкину прибежали гонцы:

В дальнем овраге, что был менее версты от села, наспех кое-как прикрытая свеженаломанными ветвями липы, орешника и ольхи, на самом дне, где струился прохладный ручеек, лежала несчастная сирота. Вода перекатывалась через её оголенные ноги и живот, запрокинутое набок и лежавшее поверх воды лицо было облеплено конскими оводами, слепнями и жирными мухами.

Селяне стояли притихшие, словно в чем виновные. Многие крестились, женщины навзрыд плакали.

Приехавший верхом на лошаденке старенький священник отец Макарий распорядился:

— Что ж лежать невинно убиенной в непотребном виде? Бог разберет всякую правду и неправду, а пока подымите новопреставленную девицу Арину.

Раскидав ветви, мужики бережно подняли Арину на высокий край оврага и положили на рубаху, которую кузнец Пармен сдернул с себя.

Отец Макарий начал заупокойную литию:

— Со духи праведных скончавшихся… Грустный напев никак не вязался с веселым солнечным деньком, с хлопотливым жужжаньем пчелок, заливистыми трелями жаворонков, пряным запахом скошенных трав, со знойно-эмалевыми просветами неба среди густых ветвей деревьев, росших вдоль оврага. Господи, как невообразимо прекрасен Твой мир!

Из деревни пригнали телегу, положили на сено Арину и накрыли холстиной. Пармен показал на деревья и кусты со свежими обломанными ветками:

— Вот, бес окаянный, кровопивец ненасытный, зелень ломал да на жертву кидал. Думал, не заметят убиенную. Ан нет, правда всегда проявится.

И скорбно повесив голову, двинулся за телегой. Нарышкин грузно влез в седло, направился к селу. Мучимый тяжкими раздумьями, время от времени он столь шумно вздыхал, что молодая лошаденка опасливо косилась на него налитым кровью глазом. Наконец, принял решение, ещё раз вздохнул — облегченно теперь, и, сдернув с головы старенькую жаркую шапку, крытую выцветшим алым бархатом, широко осенил себя крестным знамением. Крупные черты лица его с узким сжатым ртом сразу разгладились.

Ранним утром другого дня Нарышкин отправился в церковь и долго молился, так что отец Макарий про себя решил: «Чтото боярин мой задумал, усердия в нем много ныне!»

Во время утренней трапезы объявил решение:

— Скорбию и печалию сердце мое уязвленно стало. Пять вас детей у меня, и все дочери — одна другой меньше. Не человек, а собака бешеная лютует в наших пределах, и кого поразит — нам неизвестно. Гонялись по всем дорогам-тропинкам — не выловили злодея. И решил я: Натальюшка-свет, ты единственная у нас в возраст невестин вызрела, за тебя мне кручинней всего. Ныне же сбирайся, повезу тебя в Москву.

Дико дочери завыли, супруга тяжёлым мешком повалилась Нарышкину в ноги, запричитала:

— Куда ж ты её, на срам какой? Топнул гневно ногой Нарышкин, у самого на сердце кошки скребли, Наталья — дитя любимое:

— Цыц, молчать! Ухи надеру, так узнаете, как перечить. Не на срам — Артамону Сергеевичу Матвееву представлто её. Человек мне он не посторонний, а свояк, Натальюшке — отец крестный.

Уцепилась супруга за сапоги Нарышкина, воет, — тоску усугубляет:

— Не отдам на бесчестье!..

— Не велика честь, коли нечего есть! А у Матвеева — дом полной чашей, сам Государь его привечает, из своей тарелки куски дает. — И, смягчившись, добавил: — Натальюшка — красавица писаная, чего ей тут в глухомани киснуть? А там всё жениха ей Матвеев найдет — приказного или, коли повезет, так и стрельца. Смекаешь? А главное — в безопасности.

На другое утро, собрав скудные наряды дочери — летник и охабень атласные, опашень, расшитый жемчугом, телогрею камковую, пользованный, не новый приволок на тафте для постели, убрусы и утиральники шитые, полдюжины простыней хлопчатых, перину и подушки пуховые и прочее — и уложив сие в сундук большой кованый, погрузили все в старинный рыдван, Иоанна Васильевича помнивший, впрягли тройку сильных лошадей и заскрипели колесами к Москве-матушке. Впрочем, до града столичного — рукой подать.

Солнце только из зенита свалилось, как Нарышкин, отдав стражникам алтын, в Ильинские ворота въехал.

А вокруг народу множество — и суетящаяся челядь, и крестьяне на возах с провизией и дровами, и пеший люд, и подьячие в расшитых кафтанах, и красавцы всадники в богатых одеждах — ах, шумна и любопытна московская жизнь!

Вскоре остановились у могучих ворот, за которыми виднелись высоченные хоромы. Солнце весело поблескивало в слюдяных окошках. Злые псы зарычали за оградой. Нарышкин поклонился вышедшему из калитки дородному, с красной мордой слуге:

— Спаси Христос, добрый человек! Доложи, сделай милость, боярину Артамону Сергеевичу: прибыл, дескать, свояк его Кирилка Нарышкин.

Слуга важно посопел, выковыривая пальцем из зубов обеденное мясо. Назидательно проговорил:

— Надо ведать: боярин опосля трапезы почивает. — Уставившись глазами в развалюху рыдван, долго соображал что-то. Сытно икнув, милостиво позволил: — Ну, коли не врешь, что свояк, въезжай во двор. Воду из колодца для лошадей взять могишь, а овёс — ни-ни! Увижу, псов натравлю.

Рыдван завели в богатый двор, поставили в тени громадных дубов, лошадей выпрягли. Затомившаяся переездом Наталья легко спрыгнула на землю. Она с любопытством озирала невиданной прежде красоты крыльцо резного дерева, крышу луковицей над ним, кровлю шатром, мудреных деревянных зверей на наличниках: «Ах, лепота сказочная!»

Часа через два, позевывая, почесываясь, из покоев людских начал народ выходить на свет Божий. Всеобщий послеобеденный сон отлетал прочь. Вскоре появился в кумачовом кафтане слуга. Обращаясь к возчику, сказал:

— Боярин велел распрягать, овса зададим лошадкам. — Повернул сытое лицо к Нарышкину: — А ты, пойдем, боярин к себе требует.

Войдя в золоченые палаты, Нарышкин упал перед Матвеевым на колени:

— Не гневайся, свет-батюшка, Артамон Сергеевич, больше негде искать защиты и помощи… — И Нарышкин поведал о страшных событиях в его вотчине.

— Твоя Наталья поживет у меня, — легко согласился Матвеев. — Сын у меня есть, пусть и дочь теперь будет. Крестница — дитя от Бога.

…Оставив Наталью, на другой день спозаранку Нарышкин отправился восвояси.

Приятное знакомство

Боярин Матвеев был канцлером иностранных дел и любимцем Государя. Алексей Михайлович, словно забывая о своем величии, на зависть царедворцам, запросто бывал в доме Матвеева.

Так случилось и на другой день по приезде Натальи.

Государь, внезапно появившись к ужину, милостиво сказал:

— Боярин Матвеев, твой стол порядочно приготовлен, так что мне захотелось с тобой трапезовать. Но с уговором: пусть никто для меня не тревожится, пусть с нами сядут все, кому накрыто.

— Сделайте милость, — низко поклонился Матвеев и приказал звать ближних.

Государь знал семейных боярина и был приятно удивлен, увидав на сей раз неизвестную девицу с круглым личиком, густой косой, убранной под кику, живыми и ласковыми глазами.

— Это дочь моего свояка Нарышкина, — объяснил Матвеев. — Моя крестница. У них беда… — И рассказал, что знал.

Государь неприятно изумился:

— И что, злодея все ещё не поймали?

— Да как его поймаешь? Земля велика. Сделал своё черное дело и, таракану подобно, забрался в какую-нибудь щель.

Государь обратился к Наталье:

— А что, девица, в деревне хорошо жить, не скучно?

— Эх, Государь, скучать нам некогда — за домом глаз да глаз нужен, — смело отвечала Наталья.

— А чем же батюшка твой тогда занимается?

— У батюшки тоже хлопот — полный рот. К тому ж он охотник. Перепелов у нас страсть сколько. Государь живо ответил:

— Так и у меня охота большая! Очень перепелиную охоту люблю. Во ржах спелых за ними погоняешься, так лет десять словно с плеч скинешь.

— И куда скидывать? Вы, Государь, совсем ещё молоды, — Наталья лукаво взглянула на собеседника.

Государь приосанился, обратился к Матвееву:

— Что, боярин? Едем в деревеньку Нарышкина перепелов гонять? Мне как раз посол Ливонии новые сети подарил, вот и опробуем. И с родителем Натальи познакомимся. Завтра и отправляемся, — азартно заключил он.

Пусть читатель сам догадывается о том переполохе, который случился в доме Нарышкина, когда туда нежданно нагрянула государева кавалькада всадников и карет с припасами. Алексей Михайлович сделал обомлевшему от счастья хозяину вполне царский подарок — охотничье седло арчак, украшенное серебром, золотым шитьем по бархату и чеканкой.

Охота случилась отменной. Государь, которому без малого было сорок, словно мальчишка, гонял перепелов, ловко и сильно перехватывал сети. Когда возвращались из полей домой, Нарышкин указал кнутовищем:

— Вот, Государь, овраг, в котором изверг лишил девушку жизни. Смотрите, видны ещё обломанные прутья на деревьях и кустах — ими злодей труп закидал.

Государь зорко вперился взглядом и вдруг живо сказал:

— Все ветви обломаны с левой стороны. Изверг — левша! Не мог же он стоять спиной к оврагу — сверзся бы с высоты. Находился лицом к оврагу, — Государь показал, — и «окаянной» рукой выламливал ветки. Нарышкин, в твоих деревеньках есть мужики-левши?

Нарышкин был поражен тем, что столь простая мысль не пришла ему в голову прежде. И он вдруг с ужасом вспомнил:

— «Окаянная» рука? Неужто сие злодейство учинил Пармен-кузнец? Он у нас лишь нынешней весной поселился. Кузнец нужен, я его от оброка на три года освободил.

Среди приехавших с Государем слуг нашлись умельцы допрашивать. Пармен под их нажимом быстро признался в убийствах. Девушек он подстерегал, спрятавшись в кустах возле оврага. Что касается Арины, так она сама спустилась в овраг, чтобы полакомиться с кустов малины. И ещё повинился Пармен в одном убийстве девушки, которое он совершил в Суздале, откуда и перебрался к Нарышкину.

Злодея, под проклятия всех сельчан, заковали в железо и отправили в Москву. Здесь на Болотной площади его колесовали — в назидание другим кровопийцам.

Круглое личико Натальи Нарышкиной поразило, видать, Государя в самое сердце. Он стал чаще бывать у Матвеева и каждый раз требовал:

— Пусть твоя питомица разделит с нами трапезу! Матвеев ворчал:

— Честь ей слишком великая!

— Однажды Государь сказал:

— Боярин, а ты о судьбе Нарышкиной задумывался? Девицу пора под венец ставить.

— Ах, Государь, — отвечал со вздохом Матвеев, — Наталья всем взяла — и собой хороша, и благонравна, и умна, да только жених ей не скоро сыщется.

— Что так? — удивился Государь.

— Девушка она бедная, а нынешняя молодежь не столько на невест глядит, сколько в сундуки с приданым заглядывает: много ли там золота-серебра?;

Государь глубокомысленно заметил:

— В таком случае я сам сыщу достойного жениха. Знаю одного: он любит Наталью, хочет взять за себя, а богатства у него столько, что и отдаленным потомкам достанет. Этот жених — я сам.

Матвеев изумился до крайности. Он грохнулся Государю в ноги:

— Помилуйте, Государь, не делайте этого! И без того знатнейшие вельможи смертельно завидуют отменной милости, которой вы меня удостаиваете. А когда узнают, что вы мою крестницу в царицы произвели, сживут меня со света.

— Не печалься об этом. Мы все сделаем по обычаю. Никому ничего о нашем замысле не скажем. На весну назначим смотрины самых красивых девушек. А там и дело решим.

И Государь в порыве чувств обнял Матвеева.

Породниться с Алексеем Михайловичем пожелали самые знатные князья и бояре — Колычевы, Мусины-Пушкины, Толстые, Гагарины, Долгорукие и прочие. Ho на сей раз на смотрины допустили как никогда мало девиц — меньше шести десятков. К всеобщему изумлению, 18 апреля 1669 года (по другим сведениям — в сентябре 1670го) Государь сделал свой выбор. Его невестой стала красавица «ничтожной фамилии» — Наталья Нарышкина.

22 января 1671 года Государь с обычными обрядами обвенчался с Натальей Кирилловной.

Спустя шестнадцать месяцев, 30 мая 1672 года, в день преподобного Исаакия Далмацкого, в первом часу пополуночи молодая царица обрадовала Государя рождением сына. Нарекли его Петром.

В пять утра колокольный звон поплыл над садами и золотом церковных куполов Москвы, возвещая: родился царевич!

Митрополит Новгородский Питирим с духовенством совершил молебствование в Успенском соборе. По лицу счастливого отца катились слёзы умиления и радости.

Поклонившись праху родителей, покоившихся в Архангельском соборе и церкви Вознесенского девичьего монастыря, он вернулся во дворец. Ради счастливого дня отец царицы Кирилл Полуэктович Нарышкин, а равно как сват Артамон Сергеевич Матвеев были жалованы чином окольничего.

Увы, жить Алексею Михайловичу оставалось недолго.

Уже какой день в Москве стоит необыкновенная для мая сушь. На бесцветном небе, гляди хоть до рези в зенках, ни единого облачка. С реки несет тиной. За кремлевскими стенами сонная дремота, малолюдно. Лишь любимец малолетнего Петра дворцовый плотник Степка Исаев поправляет дверь поварни да словно мухи ла́йно (коровий помёт) паперть Успенского сбора облепили нищие, клосные (покалеченные) и прочая рвань.

Впрочем, и тут есть свои аристократы. Побирушка Неонила Самотёсова, статью вполне схожая с барыней, красивая глазастая бабёшка лет тридцати, просит здесь милостыню с трехлетнего возраста. Теперь у Неонилы большой дом за высоким частоколом на берегу Яузы в Котельниках.

— Из многих грошиков большой капитал сбивается, — белозубо смеется Неонила. — Могла бы на себя платья вздеть богатые, слуги бы мне ноги в серебряном тазу омывали, а не здесь обретаться. Да в Писании сказано, что трудиться надо в поте лица своего. Да что тово говорить? Глянь, вон царевич Пётр с учителем своим Зотовым! Куда стопы направили? К плотнику Степке. Вишь, шатёр потешный зачали строить. Царевич, надежа наша, совсем крошка, а уже молоточком постукивает, тоже в поте лица…

Высокий, узкоплечий, с лицом землистого цвета и словно с застывшей злобной миной, отставной солдат Феогност Кривой лающим голосом произнёс:

— Сие дело не царское — гвозди забивать и отягощать младую плоть трудами выше меры. Он должон важность в себе соблюдать, потому как помазанник. — Кривой пытался ухаживать за Неонилой, но та дала ему от ворот поворот, вот он и злобствует, супротив перечит.

В разговор встрял дурачок Афанасий, глумец и бесстыдник, карла с громадной, подобно тыкве, головой. Он ударил себя ладонями по голой заднице, ловко кувыркнулся в пыли, так что мелькнули никогда не мытые пятки, загундосил:

— А Софьюшка-царевна, плод в блудном грехе с Васькой Голицыным зачатый, стравила и кошкам бросила. Те и сожрали. Хе-хе!

— Цыц, кобель окаянный! — Неонила опасливо оглянулась. — Глупое речёшь. Прикрой, срамник, яйца свои, на мысли не наталкивай.

Кривой захохотал, сухо закашлялся, потом задумчиво прищурил глаз, словно впервые разглядывая Афанасия.

— Ты, Афанасий, и впрямь с ума попятился. Грехи только у нас, грязи дорожной, бывают, а у высочайших персон разгулкой времени называется. — Он замолк, скорбно-иронически покачивая головой и немытой рукой с загнутыми ногтями, похожими на когти, почесывая себе спину. И вдруг, намертво ухватив Неонилу и Афанасия, истошно заорал:

— Слово и дело!

Вся нищая братия, услыхав сии страшные слова, как горох посыпалась с паперти, бросилась врассыпную. Ибо по закону каждый из них обязан был показывать на тех, кто говорил слова, противные царственным особам. Без пыток тут никак нельзя было, а кто правый, кто виноватый, того никогда на Руси не разбирали.

— Почто великий шум? — обрадовался Пётр, потянул за кафтан Зотова. — Глянька, под караул людишек взяли…

— Теперь их в Сыскной приказ отволокут, это в Китай-городе, возле церкви Василия Блаженного, — объяснил Зотов.

Загорелись глаза у Петра, вцепился в руку Зотова:

— Что с ними делать станут?

— Коли кто крикнул «Слово и дело», значит, тот ведает о преступлении важности государственной. В застенок доставят, а там судьи сидят, секретарь, который по закону всё записывает, да ещё палачи-дружки поджидают — Емелька Свежев и Мартын Луканов. Судьи вопрошать будут, а палачи пытать — согласно обряду.

— Расскажи, расскажи! — Пётр в нетерпении грыз ноготь.

— В застенке дыба сделана: два столба в землю вкопаны, а сверху промеж них — другой столб, поперек лежит. Ручки пытуемому выкрутят да подвесят, а промеж ножек, что ремнем связаны, бревнышко дядя Луканов положит и подпрыгивает. Он пузатый из себя, грузный, вот пытуемый истязание во всю силу и ощутит.

— Зело любопытно сие, вот поглядеть бы! — мечтательно проговорил Пётр. — А чего ещё?

— Бывает, ручки и ножки вложат в тисочки да свинтят их до крайней степени и держат, не снимая иной раз от утра до вечера. Или привяжут накрепко на голове веревку и её вертят, вертят, туда-сюда, — Зотов показал на себе, — ну, тут уж совсем полное изумление наступает, очи на лоб, изо рта блевотина, и в чем угодно признаются.

— А коли невиновен? — Глаза Петра сделались совсем круглыми.

— Это, батюшка, без разницы. Все признаются, потому как человеческая натура пыток не любит. Матушка-правда? Так её лишь един Бог разберет, а каждый человек о ней свое понятие содержит.

— Ты, дядя Никита, своди меня, когда казнить будут тех, кого нынче под караул взяли.

Пётр надолго погрузился в какие-то свои мысли, и лицо его не по-детски стало серьезным. Потом воззрился в очи Зотова:

— Дядя Никита, а ты ведаешь, почему нас царица Софья из кремлевского дворца выгнать желает? И в Преображенское ехать не позволяет. Иван Максимович Языков говорит, что там де ремонт начали. Не знаешь? А потому хотят нас всех отправить в Александрову слободу, чтобы там… — на глазах Петра показались крупные слёзы, — всех погубить. Чтоб Софье одной править.

Побледнел Зотов, окрест опасливо оглянулся, приблизил уста к самому уху Петра:

— Где, батюшка, такие речи слыхали?

— Матушка рекла, только приказала о том никому не говорить.

— Вот это верно, никому о том не сказывайте, а то можно к Свежеву и Луканову на дыбу попасть, — и, торопясь перевести беседу на другую тему, затараторил: — Что-то жарко стало. Пойдемте, Пётр Алексеевич, в прохладные палаты, кваску изопьем да в тавлеи сыграем.

Пётр послушно поплелся за Зотовым. Он глубоко, не по-детски вздохнул и тихо сказал: — Ох, скучно мне…

Уже после второго удара кнутом на виске, все время верещавший дурак Афанасий заорал пуще прежнего:

— Признаюсь, виновен, говорил я предерзостные слова, дескать, стравила плод в чреве своем царица Софья… де зачала его от князя Голицына… Отвяжите, а-а!

Неонила оказалась, как и положено русской женщине, характером крепче мужика. На все мучительства она отвечала:

— Ничего не говорила, ничего не слыхала… Тогда пузатый Луканов, не знавший ни к кому жалости и при нужде родную мать растянувший бы на дыбе, зажегши веник, медленно гладил им по спине обнаженной женщины. Мучение сие крайне изощренное, но Неонила продолжала упорствовать:

— Не я дерзкие слова говорила!

Тогда палач повернул её животом вверх, палил горящим веником перси, а затем спустился к срамному месту и здесь особо усердствовал, раздвинув жертве ноги.

Неонила, наконец, сдалась, крикнула:

— Пропадите вы все пропадом, в чём скажете, в том и признаюсь…

Суд приговорил её к штрафованию десятью ударами плети и ссылкой на прядильный двор — навечно.

Дурака Афанасия уже на другой день стража вывела на Красную площадь. Загодя был врыт столб, к которому Афанасия, сорвав с него одежды, привязали. Собралась громадная, бездельная, говорливая толпа.

К вящему удовольствию любопытных, появился малолетний царевич Пётр и его учитель Зотов. Они под взглядами людей уселись на два обитых алым бархатом креслица, совсем поблизости от столба. Стражники, помахивая бердышами, на приличное расстояние отогнали стоявших рядом.

Хотя народ относился со снисхождением к дуркам и дуракам, видя в них нечто родственное, тем не менее подтрунивал над бедной жертвой. Из толпы неслись веселые крики:

— Эх, какой уд замечательный! Таким заместо оглобли ворота бы запирать.

— Это не бабья радость, это кобыльи слёзы!

— Гага! — Толпа весело ржала. Наконец, вышел подьячий и хрипло, резко бросая в густой воздух слова, зачитал приговор:

— Дураку Афанасию, родства не помнящему, по указу Его Величества Государя Федора Алексеевича, за непристойные слова учинить жестокое наказание копчением. Бывшему солдату Феогносту Кривому за правый донос выдать денег пять алтын и освободить от податей на год.

Началось копчение. К руке Афанасия привязали палку, обмотанную просмоленной паклей. Палач Луканов паклю поджег. Пакля вспыхнула жарко, опалив лицо. Афанасий вскрикнул, дернулся головой, ударившись о столб. Огонь быстро полз по просмоленной палке, коснулся руки и начал жечь её. Афанасий, захлебываясь ядовитым дымом, дико орал, то затихая, то возобновляя крик с новой силой.

Толпа веселилась:

— Хорошо, дурак, прокоптишься, так долго не протухнешь!

Пётр давно перестал болтать ногами:

— Ах, зело любопытно!

Палач поджег сушняк. Огонь весело взлетел выше головы Афанасия, загорелись, свиваясь в кольца, волосы. Афанасий уже не кричал, он лишь подобно рыбе, брошенной на сковородку, широко открывал рот.

Ветерок колыхнул в сторону царевича. Он смешно сморщил нос:

— Фу, жареным мясом воняет. Этот кричать больше не будет? — Пётр крепко зевнул, перекрестил уста, приказал: — Надоело, скучно тут. Пойдем, Никита, кваску испьём, да нынче надо бы потешную палатку закончить.

В горнице Пётр увидал матушку Наталью Кирилловну. Она была одета во вдовий чёрный опашень и золотопарчовую мантию. Нежной рукой прижала к себе сына, поцеловала в голову.

— Макушка то, Петруша, у тебя сугубая, дважды, стало быть, под венец тебя ставить будем, — рассмеялась тихим, печальным смехом. — Если до того Языков не переведет нас. Свата моего и благодетеля Артамона Сергеевича Матвеева, происками Софьи, змеи сей подколодной, в ссылку позорную отправили. Сами, вишь, власти желают! А сей час Языков сказал нам собираться, на другой неделе всех отправят в Александрову слободку — теперь, дескать, непременно, задержек не будет. Не за себя боюсь, за тебя, дитятко мое ненаглядное. В том беду зрю и повторяю: умертвят они тебя там, как царевича Димитрия в Угличе. — Она заплакала.

Пётр отшатнулся, вырвался из материнских объятий. Лицо его стало бледным, он нервно начал грызть ноготь. Ничего не говоря, ушел к себе в покои.

Весь оставшийся день Пётр ходил насупившийся, молчаливый, что-то обдумывая. Даже в деревянных солдат не играл. На лбу у него сложилась складка, которая бывает только у людей, переживших много горя.

Ночью Пётр вскрикивал, дергал головой. Постель утром нашли влажной, с жёлтым пятном посредине. Это, впрочем, и прежде случалось.

Завтрак почти не ел. Когда Зотов начал упрашивать: «Батюшка, не удручайтесь, сделайте милость, кашку скушайте!» — Пётр швырнул серебряную миску в лицо учителя, перемазав ему новый кафтан.

Резко вдруг вскочил изо стола, забыв перекрестить лоб, на ходу сквозь зубы выдавил:

— Пойду к Федору!

Он понесся через переходы и узкие повороты так, будто за ним гнался хищный зверь. Влетел к Федору задыхающийся, ухватил его слабую, с тонкими хрупкими ногтями руку, прильнул к ней, истово начал целовать, сквозь детские слёзы приговаривая:

— Державный царь, брат мой любимый! Твой холоп Языков и наша сестрица Софья желают меня погубить, яко же древний Годунов царевича Димитрия. А для того задумали, восприя сие намерение, выгнать меня с матерью из дому отца нашего и от тебя отдалити. Или я не сын державного царя Алексея Михайловича, что мне угла в моем родовом дому нет?

Федор Алексеевич некоторое время словно с недоумением смотрел на братца, который был на десять лет моложе, но который говорил и рассуждал, как не всякий думный дьяк умеет. Федор был болезненным и добрым. Он обнял мальчугана, погладил его по щеке, спросил:

— Тебя прийти ко мне научила матушка Наталья?

— Нет, своей волей! Да к кому же мне жаловаться на негодных холопей, как не тебе, братец? — и опять поцеловал руку с рыжеватыми волосами, окропил слезами.

Федор вздохнул:

— Во дворце нынче и впрямь тесно стало, развелось всяких приживалок — что полчища прожорливой саранчи. В Александровке пруд рыбой богат, все тебе развлечение. Про злые умыслы — пустой брех. Коли такое прозналось бы, всех злодеев приказал бы лютой смертью казнить. Иди, не печалуйся, братец Петруша… Поезжай с Богом.

Пётр скрипнул зубами, дернул головой и, не прощаясь, ушёл;

Он вдруг вспомнил казнь Афанасия, и в голову пришла мысль — каверзная.

Прямо от царя Фёдора Пётр отправился в кремлевский двор, нашел плотника Степана Исаева.

— Постучать молоточком хотите, Пётр Алексеевич? — ласково спросил тот, весело блестя красивыми чёрными глазами и вынимая изо рта гвоздь. — Потешную палатку дранкой крыть собирались.

Пётр ничего не ответил, лишь оглянулся окрест. В ворота въезжал воз с провизией, возле Успенского собора толпились богомольцы, несколько стражников, хлопая друг друга по плечам, о чем-то громко спорили.

— Скажи, Степан, — решительно произнёс Пётр, — ты слыхал: меня с матушкой моей Натальей правительница Софья и Языков хотят отправить в Александровку и там, подобно царевичу Димитрию, умертвить?

Плотник побледнел, выронил на землю рубанок и, перекрестившись, произнёс, чуть заикаясь от страха:

— Господь с вами, Пётр Алексеевич, что такое речёте?

Пётр округлил глаза:

— А чего особенного я сказал тебе?

— Ну как же, будто вас… подобно царевичу… в Угличе…

— Вот и ты то же самое говоришь, знаешь об том, — весело вдруг произнёс Пётр и, повернувшись к стражникам, дискантом крикнул:

— Служивые, сюда: слово и дело! Плотника поволокли в Сыскной приказ.

После третьего удара кнутом на виске кожа сошла с лопатки дворцового плотника, обнажив белую широкую кость. Степка заорал:

— Во всем винюсь, говорил, что царевича Петра Софья умертвить жаждет… А от кого сам услыхал, того не помню…

Судьи составили приговор.

Подьячий Сыскного приказа принес на подпись Федору Алексеевичу экстракт, зачитал:

— «Дворцового плотника Степку Исаева за предерзостные слова и враньё, будто царевна Софья хочет умертвить братца своего Петра, яко Годунов царевича Дмитрия, орлить (клеймить) раскаленным стемпелем по лбу, рвать ноздри и отправить в ссылку в Сибирь на вечное житьё с женой и детьми и устроить их там на пашню».

Фёдор Алексеевич указ подтвердил собственной подписью, почесал за ухом и задумчиво покачал головой:

— Коли чернь про то ведает, стало быть, Петруша мне правду рёк! — и приказал остановить сборы в Александровку, а отправить семью Петра в подгородное Преображенское, где тот и прежде каждое лето живал. — Всё ко мне ближе будет.

Выяснилось, что в Преображенском никакого ремонта Языков не затевал.

Когда в 1682 году Пётр сел на трон, ему попалось прошение некой Неонилы Самотёсовой, якобы напрасно оговоренной под пыткой, с просьбой позволить вернуться в Москву. Пётр в тот случай был в добром расположении духа и прошение подписал утвердительно. Неонила поселилась в своем дому в Котельниках и к Кремлю даже близко теперь не подходила.

Бывший солдат Феогнист Кривой вошёл во вкус и ещё два раза кричал «Слово и дело», но в 1695 году за ложный извет на светлейшего князя Меньшикова был бит кнутом нещадно, в клещах палача Луканова потерял язык и ноздри и сослан в Сибирь, в дальние города, в государеву работу навечно.

Что касается плотника Степки, то мудрый не по возрасту Пётр и думать про него забыл. И то сказать — политика!

— Увы мне! — стенал Пётр, сидя в Преображенском дворце среди близких ему людей. — Пора в Воронеж ехать, флотилию небывалую строить, а правая нога пухнет, наступить мочи нет. Какой тут Воронеж? До ночной посуды доплестись бы! — и Пётр с Неудовольствием уставился на лекаря Поликоло, которого горячо рекомендовал Лефорт: — Почему меня скверно исцеляешь от недуга, муж ученый?

Высокий, как жердь, узкоплечий, с громадным крючковатым носом, из которого пучками торчал волос, Поликоло с апломбом произнёс:

— О великий Государь, по научном исследовании вашего недуга пришёл я к мысли, что эта болезнь есть анасакра — подкожная водянка. Какие есть признаки оной? К вечеру опухоль увеличивается, а к утру она убывает, восходя к голове. При сём жилобиение становится частым и неровным, открывается запор на низ, лицо бледнеет…

Пётр гневно раздул ноздри, лягнул здоровой ногой:

— «Жилобиение, жилобиение»! Ты, лекарь, дело говори: как недуг облегчить, ведь ночей не сплю. Иоанн Васильевич тебя давно бы сжёг, а я зело мучаюсь, тебя терплю.

Поликоло продолжал держать фасон, важно произнёс:

— Осмелюсь рекомендовать Вашему Величеству новейшее достижение науки: два раза в день следует применять кремортартар до одной унции, сладкую ртуть и летучий селитряный спирт.

В разговор встрял новый патриарх Адриян, крошечного роста муж с благостным взором и слабым голосом:

— Аз недоумеваю, свет Государь, отчего ты не ищешь спасения от болезней в сердечной молитве? Полезней всякого лекарства, — патриарх покосился на Поликоло, — съездить в Троицкую лавру и со смирением и надеждой приложиться к святым мощам. Многим помогало чудесным исцелением, поможет и тебе.

Пётр хотел было отговориться занятостью, да тут неуместно вылез Никита Зотов, в прошлом учитель Государя, а теперь думный дьяк:

— Куда же тебе. Государь, в болезни да по морозу? К тому ж на Ярославской дороге орудует шайка разбойницы Маруськи: ни солдат, ни стрельцов не боится, нападает на все богатые поезда.

Эти слова лишь подзадорили молодого Государя. Пётр округлил глаза на думного дьяка Ромодановского, жесткого, до чужой боли не чувствительного:

— Федор Юрьевич, и на тебя уже нельзя положиться? Почему попущаешь разбойникам? Уже меня, Государя, ими стращают!

Ромодановский, одернув на себе новомодный короткий кафтан и политично присев ногами, обутыми в белые чулки, отозвался:

— Посылал, батюшка, роту солдат. Так эта Маруська завела их на незамерзнувшие болота, там они все и сгинули. Но нынче же отправлю две роты преображенцев.

— Даю тебе сроку пять дён, а на шестой отправляюсь на богомолье с дарами (Адриян низко склонил голову) и с обычной свитой — шесть солдат.

Пётр всё-таки верил в целительность святых мощей, а насчет солдат соврал: про себя решил, что охрану увеличит вдвое.

«Не помешает, хотя напасть никто не рискнет!» — решил он — и ошибся.

Неделю гонялся Ромодановский за разбойницей Маруськой. Солдаты пообмораживали себе щёки и носы, руки и ноги, облазили все лесные чащобы. Поймали лишь пятерых беглых крестьян, которые признались, что «сами то ж за Маруськой бегали», желая присоединиться к грозной разбойнице.

— В чужие земли небось подалась, — оправдывался Ромодановский перед царем.

Пётр страха не ведал. Усевшись в лёгкий кожаный возок, обитый изнутри мехом, взяв дюжину солдат, он понесся к лавре. За ним следовали ещё два возка. В переднем лежали щедрые пожертвования: печатные служебные книги, серебряные подсвечники, три серебряных же паникадила, дорогая посуда и приборы для новой обширной трапезной с богато расписанными сводами, распалубками и нервюрами. Вез Пётр и крупное денежное подношение. В заднем возке сидел в окружении солдат Ромодановский.

Дорога была накатистой и пустынной. Напуганные Маруськой, обыватели не отваживались пускаться в путь.

При переезде через старый мост реки Клязьмы, несколько бревен, явно подпиленных, вдруг просели. Царский возок опасно накренился, пристяжная лошадь повалилась на бок. Задний возок налетел на царский, лошади запутались в постромках. Началась заварушка, а Ромодановский, как на грех, поотстал.

Из густых зарослей кустов орешника и ольхи, засыпанных пушистым снегом, выскочили десятка три мужиков с безобразными лицами: безносые, с чёрными клеймами на щеках и лбах. Глаза их сверкали лютой жестокостью, хриплые глотки испускали дикие крики. Вооружены они были кто пищалями, а кто просто кистенями или топорами.

С обеих сторон грянули выстрелы. Снег окрасился кровью. Пока разбойники карабкались по скользкому склону, солдаты успели ружья перезарядить и прицельно выстрелить. Несколько разбойников, успевших выбраться наверх, упали замертво.

Получив мощный отпор, разбойники заколебались. Казалось, они вот-вот отступят. Вдруг с пищалью наперевес откуда-то появилась складная бабёшка в белом полушубке, звонко заорала:

— Окружай их! — Почти не целясь, навскидку, она грохнула выстрелом. Солдат, стоявший возле царского возка, повалился на снег, заливая его алой кровью.

Разбойники приободрились, вновь пошли вперёд, норовя опустить топоры на головы солдат.

Но в этот момент вылетел из-под крутого поворота поотставший было возок Ромодановского. Солдаты, его сопровождавшие, открыли меткую стрельбу. Разбойники бросились врассыпную, но никто не ушёл. Семь клеймёных мужиков были схвачены, восьмой была их предводительница — отчаянная Маруська.

Подобрали трёх убитых солдат и ещё трёх раненых. Связав пленников, побросали их на сани и повернулись вспять — в Москву. Убитых и корчившихся в предсмертных муках разбойников оставили лежать — на корм голодному зверю.

Пётр, кажется, не успел проехать Крестовскую заставу, а по Москве уже говорили: обобрал русских людишек Пётр, нагреб десять возов золота и повёз их в земли немецкие. Потому как те наслали на Государя порчу и в голове у него произвели охмурение.

Маруська хотела то золото отбить и раздать беднякам, чтобы те за спасение Маруськиной души по церквам свечи возжгли. У Маруськи же была чародейская ладанка со змеиным порошком, хранящим от булата и пуль. Но во время боя, когда Маруська сто солдат положила, ладанка свалилась и разбойница сразу силу потеряла. И отвезли её, несчастную, в Разбойный приказ. А Пётр над ней потешается, лицо её свечкой жгёт.

На другой день, приехав в Преображенский дворец, Ромодановский докладывал царю:

— Разбойники про себя рассказали, с каких рудников и заводов бежали, сколько крови пролили. — Помявшись, вздохнул: — И лишь Маруська врёт: вины де никакой за собой не ведаю и этих разбойных мужиков вижу впервые. Шла, дескать, мимо, а тут сражение приключилось. А приказчика в Останкине и впрямь косой по шее наказала, ибо честь свою девичью берегла.

Пётр усмехнулся:

— Отчаянная, да только ты, дьяк, небось, розыск плохо вёл.

— Нет, батюшка, допрашивал по всей строгости. Емелька Свежев и плетью её ласкал, и каленым веником по персям гладил. Да чего там: разбойные людишки сами на неё показывают, а она — ни в какую. Не баба — кремень.

В тот же день, тяжело ступая на раздутую ногу, которая при каждом шаге вызывала острую боль, Пётр появился в пыточной камере Разбойного приказа. Под низкими сводами пахло сыростью и свежей кровью. За столом сидели бояре и мокрый от пота Ромодановский. На торце приютился дьяк, который при свете сильно трещавшей и коптившей сальной свечи писал протоколы. Жарко полыхала печь, из которой торчали концы клещей для ломки ребер. У противоположной стены — дыба и пыточный станок.

Прямо на полу распластались семь разбойников в одних нижних рубахах, густо перемазанных кровью. Они с трудом подняли головы, мутным взором уставившись на Государя.

Возле серой стены, привалившись на неё, стояла Маруська. Палач Емелька Свежев повернул к Государю лошадиное лицо с большим — до ушей — ртом, с далеко выступающими надбровными дугами и тяжёлой челюстью. Глухим голосом спросил:

— Начинать, что ль? — и, зная ответ наперед, сорвал с Маруськи одежды.

Пётр уселся на край лавки. Он с интересом разглядывал стройную девицу лет восемнадцати, с узкой гибкой талией, с темневшим на белом теле лобком, с упруго торчавшими грушками грудей.

Свежев поставил Маруську под дыбу, завел ей назад руки, затянул на них ременную петлю, свисавшую с верхнего блока, и потянул за другой конец веревки. Блок ржаво заскрипел. Маруськины руки стали подыматься за спиной. Мышцы её вздулись, живот втянулся, Маруська страшно охнула, широко открыла рот.

Пётр спросил:

— Почто разбойничала? Почему не винишься? В ответ — протяжный стон и взгляд, полный ненависти. Этот непокорный взгляд удивил Петра. Ему захотелось поговорить со своей жертвой. Он кивнул Свежеву:

— Отпусти, Емелька!

Девица изможденно распласталась на полу. Пётр повторил вопрос. Маруська, глядя прямо в лицо Петра, словно прожигая его взглядом, без страха отвечала:

— Ты, Государь, хуже нас, татей.

У Петра удивленно полезли вверх брови. Маруська продолжала:

— Когда мы на кого нападаем, тот может нам отпор сделать. А ты, Государь, страха и совести не ведаючи, терзаешь беспомощных. Чего напрасно мучить? Казни скорей.

Разбойники дружно загундосили:

— Ведьма она, казни её, батюшка! Это она нас подбила, застращала…

— Цыц! — грозно ощетинил усы Пётр. Весело посмотрел на Маруську: — Да ты отчаянная! — Повернул голову к Ромодановскому: — Может, воеводой назначим, а? — И под низкими сводами гулко раскатился смех Государя. — Ино дивлюсь: сия разбойница, на дыбу вздернутая, чинов не разбирает, страха не ведает.

Маруська дерзко крикнула:

— Чего бояться тебя? С меня все равно две шкуры не спустишь, а час грядет, сам помирать станешь. А боюсь я одного Господа и Пречистую Богородицу. — С презрением плюнула в сторону своих сотоварищей: — Правду рекут, это я ими, зайцами трусливыми, верховодила. Оставь им жизнь, пусть на каторге на твоё Величество горбатятся.

Пётр покачал головой:

— Вельми, Маруська, удивлён твоими речами, добра ты без меры.

Разбойники опять запричитали:

— Ишь, сама призналась. Мы что? Это она помыкала нами, стращала. Отправь нас на каторгу, а мы до скончания живота нашего Бога молить станем за твоё здравие. Ножки твои, Государь милостивый, нашими молитвами, глядишь, и оздоровеют…

Пётр выпучил глаза, топнул здоровой ногой:

— Ax, лайно вы собачье! То бабой прикрываетесь, а теперь моим нездоровьем пользоваться желаете? Неужто вы думаете, что я прошением столь гнусных злодеев сделаю доброе дело, преклоню Небо продлить дни мои? Или что Бог услышит молитву таких нечестивых убийц? — Пётр остановил взгляд на Ромодановском. — Фёдор Юрьевич, нынче же составь приговор: всем татям ломать кости и рубить головы. И в ближайший торговый день на Красной площади исполни. Жаль, я не увижу, завтра в Воронеж уходим… Добрые христиане должны знать, что я ни одно преступление без возмездия не оставляю.

— А с бабой что? Может, в землю живьём по плечи закопать?

Пётр задумчиво посмотрел на Маруську. Та дерзко высунула язык. Государь не выдержал, расхохотался:

— Хороша бабёшка! Пусть подождёт, пока я из похода вернусь. А там её на кол посадим забавное зрелище.

— Баб то на кол ныне не сажаем… Пётр опять рассмеялся:

— Это вы не сажаете, за немощью. А мы их сажаем каждый день, а ино и по два раза. Ха-ха!

И Пётр стремительно, как на ходулях, вышел из пыточного застенка.

23 февраля 1696 года тёплым весенним днем, когда снег стал сырым и вязким, сопровождаемый малою свитою, Пётр отправился в Воронеж на тяжкие труды: строить российскую флотилию. Как писал историк, «вопреки обыкновению, царь ехал медленно, вероятно из опасения скорою ездой растревожить страждущую ногу».

А ещё через два дня на Красной площади было многолюдно. На лобное место одного за другим возвели семерых разбойников. Емелька Свежев рвал со своей жертвы одежду и клал на короткие козлы лицом вверх, да так, чтобы свесившиеся ноги пятками легли на стоявший рядом чурбан.

Несчастный трясся от страха всем телом, зажмуривал глаза. Свежев деловито брал в руки короткий толстый лом, взмахивал им и с коротким выдохом — «кх!» — перебивал ноги.

Маруська — в назидание — была нарочно привезена, и, сидя связанной в санях, должна была наблюдать муки сотоварищей.

Потом новый помощник Свежева — прыщеватый, курносый парнишка Сысой, назначенный вместо упившегося до смерти заплечных дел мастера Луканова, — подтаскивал обмякшую и стонавшую жертву к плахе. Свежев прилаживался для удара, рассчитывал точно, взмах — и голова катилась на пол, кровь била пульсирующей струёй. Сысой брал голову за волосы и покрепче насаживал на кол. В толпе одобрительно гудели:

— Во как, и хорошо! Другим неповадно будет! А Маруська отвернулась, не глядит. Смотри, смотри, слёзы на щеках, дружков пожалела. Эх, глупая баба, себя жалеть надоть. Покойник то отмучился, а её, сердечную, сказывают, сам Государь на кол пожелал садить. Когда из похода вернется. А баба, право, пригожая. На свою поменял бы, да корову дал в придачу. Ха!

Под проливными дождями и под весенним солнцем на верфи в Воронеже, на луговой стороне, весело играли топоры, рубанки гнали золотую стружку, ловко — на спор, с трёх ударов — мастеровые вгоняли в звеневшую древесину самые крупные гвозди — шпили и брусковые, а коли помельче — двоетес или чешуйный, — так и с одного удара — по шляпку!

По чертежам самого Петра заложили три десятка боевых судов — голеасов, галер, каторг, брандеров. А всего спустили на воду в ту весну — поверить невозможно! — более тысячи трехсот судов от пятнадцати саженей в длину. Людей же, как всегда на Руси, не жалели. Людишки мёрли как мухи. На их место пригоняли новых и новых.

Двадцать первого апреля генералиссимус Шеин вступил на флагманскую галеру. В честь случая такого до утренней зари на галере шло бурное веселье — пили до умоисступления. Голодные рабы облепили берег:

— Эх, хоть бы раз в жизни так… А там и помирать можно было.

На другой день Шеин отдал команду:

— Идти Доном для промысла и поиска под Азовом.

Потери были страшными. В сентябре в Москву вернулась лишь треть армии — все, что осталось. Но встречу сами себе устроили триумфальную: со шпалерами солдат и пяти полков стрельцов, с барабанным боем и звоном церковных колоколов, с пушечной и ружейной стрельбой.

Народ высыпал на улицы, со слезами умиления и радости смотрел на Петра, для чего-то маскарадно вырядившегося в мундир морского капитана, с белым пером в шляпе и с пехотным протазаном (копьем) в правой руке, на который он тяжело припадал: нога страшно болела, но в карету прятаться на хотелось, жаждал насладиться восторгом толпы.

Потом, как обычно, была пьянка и раздача наград. Приближенные царя получали кафтаны на соболях, медали, кубки с золотыми червонцами, вотчины с сотнями крестьянских душ. Солдатам и стрельцам выдали по золоченой копейке.

…Когда пришла пора разбираться с гражданскими делами, Ромодановский, среди прочего, напомнил про Маруську.

— А мы разве не казнили её? — удивился Пётр. — Давай завтра в Преображенском устроим потеху. На кол посадим, забавно, право.

Прозрачным и ласковым осенним утром на Преображенской площади, на возвышенном месте, прилегавшем к казарменным избам, был на скорую руку возведен эшафот, а рядом глубоко в землю вкопаны два толстых кола. (Второй предназначался для изменника Якова Янсена.) Сысой усердно натирал их мылом.

Народ сбежался сюда со всей Москвы. Люди облепили крыши домов, влезли на ворота, усеяли, словно, вороны, деревья. Всем было лестно полюбоваться, как знаменитую Маруську на кол посадят.

Наконец, прибыл Пётр с Ромодановским, Меньшиковым, Шейным и прочими. Когда Маруська проходила мимо Петра, то вежливо поклонилась:

— Государь, а людишки сюда собрались меня зреть! — В её голосе звучала гордость.

Она поднялась на эшафот. Свежев сорвал с неё одежды. Толпа ахнула:

— Ах, Маруська, диво хороша! И глядит весело, ну, молодчина!

Ни один охальник не посмел крикнуть гнусность, как обычно бывало.

Дьяк, достав длинный список, зачитал вины Маруськи и огласил приговор:

— Великий Государь, отечески милосердуя о своем народе, о всеконечном искоренении повсюду воров, татей и разбойников в городах, в уездах, по волостям, по селам и деревням, поскольку те чинят повсюду великие озлобления людям, мучительства бесчеловечные и разорения, и пресечения этих злодейств ради, согласно законов указал казнить без всякого милосердия разбойницу Маруську казнью лютою, через сажание на кол…

Маруська спокойно перекрестилась, губы зашевелились: «Отче наш…» Затем она поправила волосы и шагнула к палачу:

— Чего загляделся? Бабьи прелести не зрел прежде? Завязывай руки…

Народ глядел на Маруську с сочувствием, у некоторых по щекам текли слёзы. Петру захотелось ещё поговорить с разбойницей:

— Пусть ко мне подойдёт!

Маруську подвели. Она была гораздо бледнее обычного, но взглянула в глаза Государю — как молнией ударила. Пётр усмехнулся:

— Помиратьто, поди, не хочешь?

— Так кто ж хочет!

— А когда других убивала, те тоже жить хотели.

— Что об том. Государь, говорить? Я свой грех муками уже искупила.

— А за здравие мое молилась, чтобы нога прошла? — Пётр круглым глазом уставился в Маруську.

— Нет, Государь, не молилась. Пётр удивился откровенности:

— И почему труда на молитву пожалела?

— Да уж я не такая святая, чтоб за своего убийцу Богородицу просить. Коли молилась бы, так и нога твоя стала бы здоровой. — И она вновь обожгла взглядом Петра.

Толпа стихла, кто-то свалился с дерева. Все любопытствовали видеть, как Государь с Маруськой о чем-то говорит.

Пётр спросил:

— А если бы помиловал тебя, стала бы молить?

— Коли помиловал бы, так к нынешнему вечеру здоровье полностью обрёл. Сила такая у меня есть. Только бы малость над тобою руками подействовала, над недужным местом помахала.

— Не врёшь?

— Я никогда не вру! — гордо вскинулась Маруська.

— Милость хочешь? На вечную работу на полотняный завод отправлю? Маруська усмехнулась:

— Государь, какая же это царская милость — вечная каторга? Помиловать — сие значит простить вовсе.

— А воровать снова не пойдешь?

— Не пойду, вот крест в том целую. Скажи, чтоб на меня чего накинули. Стыдно мне перед самим Государем батюшкой в непотребном виде стоять, меня прежде ни один мужик голой не видел. Я с девством на тот свет уйду.

Удивился Пётр, даже рот открыл, но ничего не молвил, лишь головой покрутил. Потом подозвал дьяка, что-то сказал ему. Тот шустро взбежал на эшафот, во все четыре стороны прокричал:

— Государь приказал объявить, что Христос на горе Голгофской двух разбойников раскаявшихся простил. Государь наш Пётр Алексеевич вовсе прощает Маруську Семёнову, как раскаявшуюся в своих злодеяниях и на кресте поклявшуюся впредь не воровать.

Пётр счастливо распрямил длинное тело свое, устало зевнул.

— Маруська, нам теперь народ вот как нужен, — он провел ладонью возле горла. — Рожай детей, особливо мальчишек побольше. Мужа тебе сам найду. — На мгновенье замялся, но вдруг строгим голосом добавил: — Тебя сейчас отвезут в Преображенский дворец. Сегодня вечером будешь врачевать меня. А то Поликоло лишь по редкостным болезням шибко умный, а обыкновенных недугов лечить не силен.

Той же ночью в немецкой слободе был устроен богатый пир — с грандиозным фейерверком, обильным застольем, с фонтаном, струившим вино, с веселыми танцами.

Но ещё прежде, на закате, Маруську доставили во дворец к Петру. Он провел с ней почти два часа. И столь остался довольным, что приказал нарядить её в самое лучшее платье, повесить необходимые бриллианты и отвезти на ассамблею.

К удивлению и к зависти многих. Государь весь пир провел рядом с Маруськой. Это было отнесено к склонностям Петра Алексеевича почудить.

Маруська три дня кряду входила в царские покои врачевать Государя. Какие лекарства она ему предлагала, истории неизвестно. Но непреложный факт: с той поры нога Государя прошла — навсегда. Вскоре Пётр устроил ей свадьбу — женихом стал богатый замоскворецкий купец Сизов. Родила ему Маруська шестерых детей, из них пятеро — мальчишки. Старший, Борис, говорят, был как две капли воды похож на Петра. Служил он во дворцовом ведомстве. Остальные пошли по военной части. Умерла наша героиня уже при правлении Екатерины Великой, меньше года не дожив до своего столетия.

Шумно и дымно в просторном доме Франца Лефорта. Стол заставлен пузатыми бутылками, серебряными чарками, паровыми стерлядями, блюдами черной икры, ренское льется рекой. Нежно поют на хорах скрипки, им вторят альты, кларнеты, гобои, мелко дрожит медь литавров.

Лефорт посасывает трубочку, отряхивает пепел с бархатного кафтана и с легкой улыбкой смотрит на нежно воркующую парочку — Государя Петра Алексеевича и тонкую, словно прозрачную, пышнокудрую блондинку Анну Монс. Пётр держит своей ручищей узкую ладошку Анхен, склонился к её креслу и что-то нашептывает сокровенное.

Трещат и тухнут в густом воздухе свечи. Слуги в светлых безрукавных камзолах и длинных белых чулках спешат вновь возжечь их, приоткрывают высоченные застекленные окна, в которые тугой струёй врывается февральский ветер, уже несущий живительный запах весны.

Меньшиков закончил танец. Он подсаживается к Лефорту и, лукаво посмеиваясь, кивает в сторону Петра. Лефорт понимающе смеется:

— Неприступная крепость пала под стрелами Амура! И то, долгая разлука предстоит…

— Что делать! — шумно вздыхает Меньшиков. — С Венециянской республикой надобно заключить союз против турок. А ещё посетить Вену следует да курфюрста Саксонского. А прямая дорога в те земли через Польшу. Но, Франц, сам ведаешь, там после смерти короля безначалие бурное, мятежные войска по всем дорогам рыщут. Вот и пришлось известить рижского генерал-губернатора Дальберга, что скоро прибудем к нему с полномочным посольством. Сей окружной путь, увы, удлинит наше путешествие. Поверь, так скучно покидать Россию… Смотри, вестовой несется к нам. Что случилось?

Тем временем Анхен с печальной нежностью взирала в очи Петра:

— Мой ангел, последний вечер с тобой! Ежечасно я буду лить слёзы горькие о тебе…

— Что делать, мое сердце? Дела государственной важности нас разлучают. Завтра ранним утром отправлюсь в путь долгий, многомесячный. Жажду Россию сделать могучей. Последний час зрю тебя, любимая Анхен…

Не ведал того Пётр, что судьба уже вмешалась в его планы. К нему до неприличия стремительно приближались Лефорт и Меньшиков. Зашептали в уши:

— Дела серьёзные, заговор!

— Что? — Пётр округлил глаза. — Вы в своем уме? Оркестр громко заиграл контрданс. Дамы зашуршали фижмами, кавалеры повели их в круг. Меньшиков продолжал:

— Стременного полка стрельцы с изветом, в прихожей ждут. Говорят: «Дело самой срочной важности!»

— Кто доносчики?

— Пятисотный Ларион Елизарьев и приятель его Силин Григорий, который пятидесятый начальник. Рекут: облагодетельствованные тобой полковник Ванька Цыклер и окольничий Лешка Соковнин умыслили, батюшка, тебя умертвить.

Пётр резко поднялся, со стола посыпалась посуда.

— Сам выйду к изветчикам, хочу их слушать!

Полковник Цыклер мужчиной был видным: осанистый, мясистый, с шевелюрой курчавящихся волос, на которых парик держаться не мог, с красивыми воловьими глазами. На женщин Цыклер производил неотразимое впечатление, подчиненных вгонял в пот и страх его рыкающий нутряной бас и строгий взгляд из-под насупленных бровей.

Во время московской смуты, когда Государь бежал со своей матушкой Натальей Кирилловной в Троицкую лавру, именно Цыклер стал грудью за царя — первым привел туда свой стрелецкий полк, разметавший мятежников.

После проявления смуты честолюбивый Цыклер ждал милостей великих. Государь возложил на него службу важную — строительство крепостей на Азовском море. Власть обладает странной особенностью: сколь много её ни получи, обязательно хочется большего. Примеров тому, самых неотдаленных, видим мы множество.

Чванливое величие Цыклера было оскорблено. Да тут ещё Пётр задумал двоих его сыновей отправить в Голландию — учиться корабельному делу. Скучно сие было Цыклеру, вот он и затаил злобу лютую. А главное — много о себе мечтал, жаждал государством | распоряжаться.

Вскоре единомышленник объявился — Алексей Соковнин, родной братец упрямых раскольниц княгини Евдокии Урусовой и боярыни Морозовой. Как писал лет сто пятьдесят назад знаменитый историк «Соковнин принадлежал к числу тех ожесточенных изуверов, которые с неукротимой злобою смотрели на чудные, непостижимые для их слабого ума дела Петровы».

Началось с того, что Пётр вызвал Цыклера в Москву по важным делам. Пришел срок возвращаться на место службы, но полковник не спешил. Сидя в своих роскошных палатах в Сокольниках, Цыклер упился изрядно вином и оттого получил в организме прилив отчаянной храбрости. Он толковал дружку своему, Соковнину:

— Лёш, приезжаю я в Таганрог, а меня казаки словно отца родного встречают. Сам разумеешь, казаки к вольностям привыкли, им царские принуждения — что ярмо бычье на выю. Сошёлся я с верхушкой ихней, они мне прямо рекут: дескать, кот этот глазастый, Петрушка проклятый, ударился в ересь, | немцам с пьяных глаз продался, волю нашу и веру християнскую губит, аспид хищный. Лёш, меня то казаки знают, каков я в деле, зело уважают. Так мне в глаза и режут: «Коли Петрушке голову б сшибить, так никого, окромя тебя, полковник, на троне видеть не желаем». И то, чем я хуже? Веру православную чту, разума у соседей не занимать, немцев поганых всех в костёр вместе с их малолетними выблядками швырнём. Сам боярин Милославский наказывал мне это, проклял он Петрушку.

Соковнин слушал с восторгом, весь вперед подался:

— Ах, тяжко ныне! Вот хорошо бы по твоим то, Вань, словам. Да как дело сделать?

— Э, Лёш, проще всего! Петрушка то и дело по Москве один шастает. Завелась у него в слободе у немцев одна блудня, по ночам к ней верхом скачет. Вот подкараулить его и…

— Долго ждать придётся, да в темноте перепутать с кем можно.

— Тогда другое: царь на все пожары любопытствует смотреть. Всё возле огня вертится. Сами подожгём чьи-нибудь палаты, поближе к селу Преображенскому, ну, в пять ножей ударим его, эту язву гнойную.

— И правильно, не уйдет, крыса поганая! — Соковнин разгладил дремучую свою бороду. — Пора, пора! Земля отеческая стонет от ереси, оттого, что преступили заповеди дедовы. Россия своей дорогой идёт, немудреной да набитой, с жизнью общинной, без немецких извивов. А этот пьяница так скривить нас хочет, чтоб к заграничному соблазну завести. А уж там всему русскому погибель неминучая.

— Верно, Лёш, речёшь! А души то, бедненькие, так те прямиком — в печь адову. Ей-Богу! Зарезать собаку, так народ весь радостно вздохнёт.

— Стрельцы, Вань, нас поддержат… Федьку Пушкина, моего зятя, надо взять, он хоть молод, да богобоязнен, его стрельцы уважают. Кого ещё? Ну, понятно, Елизарьева да Силина, эти — приятели наши, отставать им нельзя. Не позвать — так обидятся. Ну, и ещё троих-четверых, помельче чином: дом поджигать, ножи воткнуть.

И заключил разговор Цыклер:

— Спешить надо, а то в долгий отъезд царь собрался, двадцать третьего февраля из Москвы отбудет. В последнюю ночь все и устроим. Выпьем за успех.

Заговорщики, как намечали, привлекли ещё нескольких человек.

И вот наступил день решительный. Встретились у Цыклера ещё засветло. Много ели, ещё больше пили: пиво, мёд, водка рекой текли.

Говорили друг другу речи льстивые.

Цыклер подбадривал товарищей: — Благодетели вы земли русской, ждет вас сияние присносущей славы и благодарность потомков, аж самых отдаленных! — Он поднял серебряный кубок. — За вас, силу богатырскую Димитрия Донского и Илии Муромца восприявших, мудростью государственной проникшихся, пьем до дна! Дабы пьяницу этого беспробудного, дьявола сущего, нынче же победиша и мучителей земли великой русской посрамиша.

Ларион Елизарьев под столом толкнул ногой Силина:

— Гришань, зри, у полковника ручки трясутся.

— Мнится мне, что он со страху уже в порты наложивши.

— Гришань, как бы нам от сего дела с честью отложиться, а?

— Сам о том мыслю…

Елизарьев поднялся, нарочито пошатываясь, промычал:

— Благодарю тебя, кормилец и благодетель, господин полковник! Утомился я, поеду домой, часик-другой вздремну, а потом прямиком к тебе…

Силин подхватил приятеля:

— Эко развезло тебя, Лариоша! Таки быть, отвезу…

Цыклер двумя перстами перекрестил их:

— Ну, не проспите, чтоб не позже одиннадцати быть у меня! Как на трон сяду, всех вас облагодетельствую. Ровно в полночь пожар небо озарит, мечи наши уязвят чудище страшное, врага великой России.

Едва оказавшись за воротами, друзья поскакали в Немецкую слободу, знали: там нынче Пётр Алексеевич гуляет.

И вот теперь, стоя на коленях перед царем, все чистосердечно рассказали. И закончили речи:

— Государь, мы в твоей воле, ты хозяин нашим головам. Отправь к Цыклеру солдат, и ты застанешь до половины двенадцатого всех злодеев на месте.

…Пётр, которому судьба послала золотой шанс, едва не сгубил себя.

Государь отправился в кабинет Лефорта, уселся за стол и торопливым, разгонистым почерком написал записку капитану Преображенского полка Лопухину:

«Господин капитан, ныне вскрылось дело страшное и преступное, а потому имею на тебя надежду и приказываю: не мешкая, ровно в одиннадцать часов окружи дом Ваньки Цыклера в Сокольниках, а кого найдешь в дому том, арестуй. Действуй врасплох, дабы злодеи не успели оказать сопротивления. Потребны сии скорпии ядовитые мне живые, дабы на розыске выявить имена всех заговорщиков. Питер.»

Государь, перепрыгивая через ступеньку, спустился в зал, огляделся, поманил своего любимца и денщика усатого весельчака и безоглядного храбреца капитана Преображенского полка Ивана Трубецкого:

— Господин капитан, держи сие важное послание, скачи к Лопухину, передай ему. А потом возвращайся и догуляй… — Порывисто обнял его, поцеловал. — Ванюшка, в твоих руках судьба России — на века.

Через несколько мгновений под окнами Лефортова дворца раздался стук копыт — тут Франц выложил брусчатку.

Теперь самое время сказать несколько слово о Петровых денщиках. Это вовсе не те несчастные и бесправные солдаты при офицере, появившиеся позже, которые чистили своему владыке сапоги, бегали в лавку за водкой и бывали беспричинно биты, когда попадались в минуту гнева.

При Петре в денщики набирались дворянские юноши, чаще всего незнатного происхождения. Но это были рослые, красивые и смышленые молодые люди. Число их порой простиралось до двух десятков. Дела им поручались разнообразные и часто первой важности. На денщиках лежали обязанности: разведывать, доносить, производить следствие, нередко исполнять роль палача — по царскому велению нещадно исправлять провинившегося дубиной, и даже наблюдать за генерал-губернаторами. Такая разносторонняя деятельность требовала особых способностей и, разумеется, прежде всего — силы, ловкости, бойкости… Денщики выполняли и лакейскую службу при столе Государя, его выездах и тому подобное… Денщики были обыкновенно записаны и числились на службе в одном из полков гвардии, и по прошествии нескольких лет Государь возводил их в высокие чины, давал отличные места, поручал ведать государственными делами. Из них выходили генерал-прокуроры (Ягужинский), начальники войск, президенты коллегий, сенаторы, генерал-фельдмаршалы, камергеры, судьи в делах первой важности, правители областей…

Как важна была обязанность царских денщиков, можно судить из того, что Государь, посылая одного шпиона для разведания о каком-нибудь деле, для вящей верности посылал вслед за ним другого лазутчика из денщиков. Этот наблюдал за первым посланным. Эта система наблюдений при великом преобразователе России пустила глубокие корни.

Это отступление нам особенно любопытно, ибо с Петровскими денщиками нам ещё придётся встретиться.

Иван Трубецкой словно на крыльях слетал в Преображенское, вернулся, весело доложил:

— Государь, капитан Лопухин просил сказать вам, что приказ исполнит точно и вовремя будет, как вы указали.

…Время тянулось томительно. Пётр в нетерпении грыз ногти, нервно вышагивая по кабинету. Он то и дело бросал свой взор на часы. Они показывали без пятнадцати десять. Неизвестно по какой причине Петру взбрело в голову, что он приказал Лопухину произвести аресты в десять вечера.

Эта ошибка подтолкнула его на шаг, который мог стать роковым. Он крикнул денщику:

— Запрягай одноколку, едем в Сокольники!

Вдвоем они неслись по темной дороге, вдоль которой глухо шумел густой бор. Ещё не пробило и половины одиннадцатого, когда Пётр подкатил к усадьбе Цыклера. Он был уверен, что поспеет к самому разгару событий: солдаты, оцепившие усадьбу — муха не пролетит, — бодрые приказы господ командиров, грозный Лопухин, злобные заговорщики с завернутыми назад руками.

И каково же было удивление Государя, когда даже возле ворот он не увидел ни одного солдата: кругом царила ночная тишина, лишь в щели забора было видно, что в доме горят огни.

— Верно, караулы расставлены возле дома и в комнатах, — задумчиво проговорил Пётр. — А вот и ворота открывают. Но почему это не наши солдаты, а слуги самого Цыклера?

Денщик замялся:

— Государь, что делать прикажете? Может, восвояси повернуть? Тут наших, кажись, нету.

Пётр, словно проваливаясь в страшную пропасть, проговорил не без трепета:

— Не бежать же, заводи коляску во двор! Слуги, стоя у ворот, поджидали Лариона Елизарьева да Григория Силина. Вот почему, услыхав стук копыт, решили, что подкатили к дому именно они, и, не медля, распахнули ворота.

Пётр спрыгнул с коляски и направился прямо в логово заговорщиков.

Петру стало ясно: капитан Лопухин по каким-то причинам приказ его не выполнил. Мелькнула страшная мысль: что, может, и он переметнулся к злодеям? Тогда уж точно рассчитывать на доброе не приходится.

Пётр стремительно вошел в столовую.

Заговорщики как раз обсуждали грядущее восшествие на трон Цыклера.

Возле главаря восседали Соковнин, его зять Федор Пушкин, казак Лукьянов, стрельцы Филиппов, Рожин и ещё кто-то. Увидав Государя, они смертельно перепугались, решив, что козни их разоблачены, Пётр явился с ротой солдат и сейчас все злоумышленники будут арестованы или убиты тут же.

К их вящему изумлению. Государь ласковым голосом молвил:

— Еду мимо, примечаю — свет в окнах. Как мой Цыклер дорогой поживает, чем занимается в столь поздний час — об том помыслил. Теперь вижу — гости гуляют. Меня в вашу кумпанию примите?

Заговорщики пришли в себя, обрадовались. Цыклер аж в ладоши хлопнул, с веселием в голосе воскликнул:

— Садись, дорогой гость! — И про себя думает:

«Теперь ты у меня в руках, никуда не уйдёшь. Так потешусь над тобой, глупым!» — Вслух же говорит: — Это случай редкий, чтобы за одним столом зараз два царя сидели.

Удивился Пётр:

— А кто второй царь?

Цыклер нагло в лицо Государю хохочет:

— Ты, Петруша, и есть второй царь, а первый — это я. Сейчас я в своем дому повелитель и самодержец, но судьба переменчива. Ты ведь в малолетстве своем тоже не мыслил Государем стать, а стал. А я мыслю быть самодержцем всея Руси, и я им стану. — И с победным видом на своих дружков поглядывает: — Ведь так реку?

Дружки краснеют, глаза отводят.

Возмутилось всё нутро у Петра, зрачками сузившимися зыркнул на охальника, кулаки сжались от бешенства. Но вновь перетерпел, посмеивается:

— А что, мы тебя на трон возведем, коли охоту имеешь. Только трон — место неуютное. Это легче голой жопой на муравейнике отдохнуть. Там только задницу покусают, а на том троне, которого жаждешь, и головы лишиться недолго. — Спохватился: — Ежели хозяин не подымает бокал за здоровье гостя, так позвольте выпить за славного Цыклера!

Заговорщики смотрят вопросительно на своего главаря: мол, будем пить твоё здравие? Или сразу за Государя примемся?

Цыклер одобрительно головой кивает, а вслух намекает:

— Коли воробей в гнездо к орлу залетел, так ходу ему обратного не будет. Петруша за меня выпил. Спасибо ему, царю второму. И я в долгу не останусь, давайте пить за легкую кончину его.

Государь улыбается с видом простодушным:

— Кончина легкая — благословение Господне, не всем дается. Иные в самом страшном виде на тот свет отходят. А о смерти своей всегда полезно помнить, этому и святые угодники поучают.

Цыклер опять изголяется:

— У еретиков, собак, немцам продавшимся, легкой кончины не бывает! Полно сим блядиным сынам христиан мучить.

Закипело все внутри Государя. Да разве один с девятью разбойниками сладит, да ещё слуг целый дом! Раздул гневно ноздри Государь, но вновь нашел в себе самообладания и в тон Цыклеру насмешливо ответил:

— Ну, а тебя, полковник, Христос десницей своей покроет и сохранит, яко же ты свят, словно агнец небесный? Так, что ль мыслишь? Я, промыслом и волею Божией на престол возведенный, буду по милости твоей в земле лежать, а под тобой, полковник, будет перина пуховая и возглавие? А евнухи станут опахивать твоё здоровье, чтобы мухи не кусали великого Государя? А как срать пойдешь, спальники подтирать твоё гузно угодливо будут? Ведаю, что для этого тебе трона хочется. А мне он нужен, чтобы Русь из темноты азиатской вывести, в коей коснеет она от века. Не дождемся, чтобы немец или лифляндец нас уважать стал, но бояться нас он будет. — Пётр громыхнул кулаком по столу. — Вот для того флот строю, для того детей боярских уму-разуму набираться на чужбину посылаю, для того силу копим.

Цыклер налился злобной кровью, ничего Петру не ответил, но негромко сказал Соковнину:

— Ну, Алёша, пора!

Яков Штелин, родившийся в мае 1709 года, искусствовед и гравер, профессор элоквенции (красноречия) и поэзии, уже в двадцать шесть лет ставший действительным членом Российской Академии наук, долгие годы записывал воспоминания о Петре тех, кто его лично знал. В 1786 году, сразу после смерти Штелина, вышло первое издание «Подлинных анекдотов Петра Великого, слышанные из уст знатных особ в Москве и Санкт-петербурге…».

Анекдот — на языке того времени — короткий рассказ о любопытном событии.

В этой книге, сразу же выдержавшей пять изданий, есть рассказ князя Ивана Трубецкого, ставшего впоследствии фельдмаршалом:

«Соковнин, не хотевший ещё дать приметить злодейский умысел, сказал: «Нет ещё!». Пётр вскочил с великой отважностью и, ударив Соковнина кулаком в лицо так, что тот упал, вскричал гневным голосом:

«Ежели тебе ещё не пора, сукин сын, так мне теперь пора».

В сию самую минуту, точно в одиннадцать часов, капитан гвардии Лопухин вошёл с вооруженными солдатами. Преступники тотчас все пали на землю, признавши себя виновными. Государь приказал им вязать друг друга. Потом обратился Государь к капитану и в первом жару дал ему пощечину, укоряя его, что он не пришел в назначенный час. Капитан вынул из кармана письменное повеление и показал его царю. Государь признался в своей ошибке, поцеловав капитана в лоб».

Как прекрасен русский первозданный язык!

Пётр сам пытал Цыклера.

На дыбе тот оказался куда скромнее, чем за пьяным столом.

Государь усмехнулся:

— Так кто из нас царь первый? Кто воробей, а кто орёл?

— Празднословил я… — прохрипел Цыклер, висевший на дыбе с вывернутыми в суставах руками. — Всех заговорщиков назову. Ещё Ванька Милославский говорил: «Гадёныша ядовитого Петрушку придавить надо…»

Все показывали друг на друга, истязаний никто не вынес.

Лишь молодой красавец Федька Пушкин терпел дольше всех.

Выдержал он и дыбу, и битье кнутом. Но когда Емелька Свежев достал из жаркой печи раскаленные добела клещи и стал ими отламывать по кусочку ребра, то и Федька во всём повинился. Он выпил поднесенный молодым палачом Сысоем стакан водки — «облегчения тяготы ради» — и выдавил из себя:

— Цыклер, шакал скверный, подбивал: царь, дескать, упрям, живёт во всяческих утехах непотребных, казной зря трясет да творит над всеми плачевное. А бегает верхом на Кукуй к девке — один да по ночам. Его легко подстеречь и изрезать в пять ножей. К тому де сам Милославский покойный подталкивал…

Верховный суд, наряженный Государем из бояр, окольничих и палатных людей, ознакомился с доносами, уликами, показаниями, пыточными речами. Приговор его был таким: главных злодеев Цыклера и Соковнина четвертовать, Федьке Пушкину и остальным, к заговору причастным, рубить головы.

Четвертого марта 1697 года Москва увидала зрелище страшное.

За двенадцать лет до того, в церкви святителя Николая Столпника, что на Покровке, со всеми почестями, приличными сану первого вельможи, земле было предано тело боярина Ивана Михайловича Милославского.

Теперь родовой склеп вскрыли и из-под пола подняли на свет Божий совершенно сохранившийся в сухости дубовый гроб. Вот его то, с откинутой крышкой, и потащили двенадцать жирных горбатых свиней через всю Москву в Преображенское.

На площади солдатской слободы Преображенского пехотинцы выстроились четырехугольным каре. В ярких лучах вовсю разыгравшегося солнца весело блестели мушкеты, барабанщики выбивали искусную дробь. Казнью командовал капитан Иван Трубецкой.

Возле эшафота на сильном скакуне, нервно перебиравшим стройными ногами, восседал Пётр. Был он в темной епанче и бархатном треухе.

Облаченный в длинную, до колен, кумачовую рубаху, по помосту, тяжело скрипя досками, прохаживался Емелька Свежев. Его помощник — простоватый Сысой — терпеливо сидел на ступеньках, пахнувших смолой.

И вот раздались веселые крики черни. Минуя строй солдат, под эшафот подтащили разверстый гроб.

По крутым ступеням на помост подняли сомлевшего Цыклера.

Сысой сорвал с него одежды, подтолкнул, поставил на колени возле плахи и, цепко ухватив, растянул его правую руку. Емелька Свежев, надув свое зверское лицо, с утробным рычанием опустил топор. Цыклер изумленно выкатил глаза, увидя, как его рука брякнулась на помост. Затем Емелька отсек левую руку — с одного удара и только с трёх взмахов — мясистые ноги по самый пах.

Из кровавого обрубка хлестала густая кровь. Она лилась с эшафота и обагряла зловонный труп Милославского.

Пётр с удивлением вперился в обрубок, оставшийся от Цыклера. Тот продолжал жить: глаза вращали белками, рот широко открывался, издавая глухой стон: то ли пощады просил запоздало, то ли посылал проклятия.

Емелька взмахнул вновь — и голова брякнулась на землю, под ноги Петру. Тут же был четвертован Соковнин — свежая кровь испачкала рубаху Емельке, полилась вниз на гроб.

Емелька сбросил рубаху, обнажил широкую волосатую грудь. Пётр сделал ему знак рукой:

— Заканчивай скорей!

Он куда-то торопился.

Пушкин сам легко взбежал на эшафот, вытянул на плахе шею:

— Не тяни, Емеля! — В этот момент он почему-то вспомнил, что прошлым летом дал палачу денег на избу, когда у того сгорела старая. Удар топора прервал эти неуместные воспоминания.

Скоро закончили и с остальными.

Трупы свезли на Красную площадь, где они были брошены у рва и до самого лета распространяли мефитическое, непереносное зловоние.

Государь же, кровяня шпорами литые бока скакуна, понесся к Немецкой слободе. Почти до утра с молодой страстью терзал он в любовной истоме легкое тело белокурой бестии Анны Монс.

На прощание сказал:

— А ведь мыслил, что двумя неделями прежде с тобой простился! Ты, Анхен, меня любишь?

— Зело! — произнесла смешное русское слово и рассмеялась.

Пётр подумал о крепости чувств возлюбленной, Анхен — о грядущей счастливой судьбе, и оба ошибались.

В тот же день Пётр на полтора года покинул Россию.

На другое утро после возвращения домой, когда солнце не успело ещё подняться высоко от края земли, к Преображенскому дворцу уже подъезжали пыльные кареты, скрипучие дормезы, легкие коляски и кавалькады гарцующих верховых. Царедворцы, бояре, вельможи, люди важные и вовсе незнатные спешили поклониться своему Государю, приложиться к ручке его.

Тот принимал во вновь отделанном зале, где стены были расписаны золотыми листьями и невиданными птицами. Громадный, многоаршинный дубовый стол с резными ножками был уставлен закусками, саженными осетрами, пузатыми бутылками, серебряными чарками.

Охотно рассказывал Государь о своем путешествии, об искусных корабельных мастерах, коих встретил в Англии и Голландии, о дружбе своей с королем Августом.

— Зрите, какие чудные часы подарил он мне, механика самая точная, — лицо Государя сияло счастьем, словно он сам эти часы собрал. — Завод пружины — на два дня, внутри куранты имеются, кои на отдельном заводе и каждый час громко бьют, а точность изумительная — за месяц хода даже на минуту не сбились. Можете в руки взять…

Думные дьяки, генералы и полковники, знатные бояре с величайшей осторожностью разглядывали это золотое чудо украшенное обильно изумрудами (любимый камень Петра) и бриллиантами — ахали, цокали языками:

— Знатная штуковина, цены нет!

С не меньшим изумлением знатный народ разглядывал самого Петра. Был он в парике, с тщательно бритым подбородком, упиравшимся в тонкого вязания кружевной воротничок, в изящного сукна непривычно короткий кафтан.

— Истинно иноземец, — изумленно дохнул в ухо генералиссимус Шеин своему приятелю боярину Троекурову.

Пётр заметил шептунов, поманил пальцем Шеина:

— Генералиссимус, почто ты меня огорчаешь? Так долго с тобой не виделись, а ты прямо тоску на меня наводишь.

Обомлел грозный Шеин, побледнел с испугу, словно в пыточный станок поставили, грохнулся на колени:

— Чем же посмел тебя, батюшка, Пётр Алексеевич, огорчить?

— Видишь моих слуг, верных, карлов (карлики) с ножницами? Сейчас они твой первозданный вид нам откроют, и ты станешь, генералиссимус, опять нам любезен.

Гнусные карлы Томас и Сека подскочили к Шеину и громадными овечьими ножницами окромсали гордость боярина — роскошную бороду.

Не сдержались гости, загоготали, потешаясь над грозным Шейным, а у того от страшной обиды и оскорбления аж слёзы на глазах навернулись.

— На, друг милый, выпей вина, тебе и полегчает, — Пётр поднес ему громадной вместимости чарку. — Сейчас я тебя развеселю. Кесарь Ромодановский, боярин Троекуров, милости просим сюда. Эй, цирюльник, намыль им древнюю красу. А то ишь, гогочут, над самим Шейным потешаются! — Пётр взглянул на подарок короля Августа. — Сейчас такими же будете, и пяти минут не пройдет. Все нынче с бородами простятся. А кому жаль сию роскошь, — Пётр расхохотался, — тот её может с собой в гроб взять.

(Как свидетельствуют очевидцы, многие из пострадавших, бороду носили всегда при себе — в тряпице, и по завещанию сию красоту клали им в гроб.)

Брадобритие продолжалось.

Нарочно приглашенные из Немецкой слободы цирюльники и назначенный учеником сего дела дворцовой прачки ловкий мальчишка Ивашка принялись за дело, посыпался на ковер волос боярский, княжеский. Плакали почтенные люди, а брились, ибо легче с бородой проститься, нежели с самой головой. Каждому из несчастных Пётр собственноручно кубок подносил:

— Выпей, утешься!

Брадобритие возмутило православных. ещё сильней ропот начался.

Уже не таясь, Петра проклинали:

— Ах, ирод еретический! Раньше своими бородами от поганых немцев отличались, гордились обычаем — пышность на личности носить. Ах, брить её — грех смертный. Козел латинский, изгаляется над людьми! Жаль, что Цыклер его не зарезал, не было б мук нынешних.

Тихий патриарх Адриан — и тот не стерпел, собственной рукой изящными словесами вывел окружное послание: «Брадобритие не только есть безобразие и бесчестие, но и грех смертный: проклято Богом сие блудозрелищное неистовство от прежних бывших святейших патриархов… О беззаконники! Ужели вы считаете красотою брить бороды и оставлять одни усы? Но так сотворены Богом не человека, а псы и коты. Ужели хотите уподобиться скотам бессмысленным или смешаться с еретиками, которые в такую глубину пали, что не только простые и благородные, но и монахи стригут бороду и усы, и оттого видятся пификами или обезьянами».

Цирюльников возненавидели как лютых врагов. Даже бедного Ивашку исщипали и тычков в ребра до синяков надавали.

— Едем нынче к Лефорту! — приказал Пётр. И отправил спешного гонца с известием: «Готовься, Лефорт, будем к твоему столу по моим часам ровно в полдень».

К обеденному времени настроение Петра успело испортиться изрядно. Приехал к Лефорту он взвинченный, ворвался к нему в спальню, захлебываясь словами, начал говорить:

— Ты, Франц, мыслишь, как Шеин розыск вел? Так, видимость создавал, развлекался. До главных скорпиев, до головки мятежа не добрался, потому что пьяный и ленивый. — Заломил руки. — Как с сими тюхтяями (растяпами) Россию на ноги ставить? О чем не спрошу его или Ромодановского, ничего внятно сказать не умеют: почему одного казнили, другого миловали, третьего в монастырь заточили? Полтора года с тобой по Европе мотались, мослы аж ломит от дорог, а тут и в себя прийти нет времени, все кругом рушится. Казна у них, без меня, совсем опустела. В Голландию нечего отправить, за чертежи и книги по кораблестроению, что нам в долг поверили, заплатить нечем. На ремонт моего дворца в Преображенском тоже нет денег. Это в столь богатом государстве! Ух, змеи ядовитые! Разбойников развели, под одной Москвой около тридцати тысяч по дорогам шастают. А как им не быть, когда в Кремле одно жулье собралось, народ всегда учится у своих правителей.

Перевел дыхание, выпил ренского прямо из горлышка, сказал, аж губы затряслись:

— Ты знаешь, Франц, что я доподлинно узнал, человек верный шепнул: генералиссимус то наш Шеин полковничьими должностями втай торгует. Все государство воровством поражено. Сам ворует и сам же воров разыскивает. Каково? Ну, я сегодня ему обед устрою, пусть все за столом поглядят: голову его воровскую снесу, прилюдно. Другие остерегаться станут.

Старый Лефорт нежно обнял Петра за плечи:

— Герр Питер, воровство, взятки — это есть дух русского народа, не переведёшь его ничем. Сделать потише — сможешь, а искоренить — никогда.

На глазах Петра навернулись слёзы, он упрямо мотнул головой:

— Что после меня станет, того не ведаю и думать о том страшно, но сейчас, запомни, Лефорт, всех воров выведу, каленым железом выжгу.

За накрытый стол сел сумрачным, так и все невольно притихли. Вина почти не пил. Вдруг отставив от себя тарелку с вареной осетриной, кивнул генерал-прокурору Ягужинскому:

— Павел Иванович, ведаешь ли ты, что в России воруют людишки всех сословий? Не только беглые солдаты и рваные ноздри по тёмным дорогам промышляют. — Упёр тёмный страшный взор в бритое, словно воробьиное лицо Шейнина, — но обращался с речью все к тому же Ягужинскому: — Им мало, сановитым, жалованья большого, что плачу из казны, мало деревенек с холопами, что жалую, им ещё тайком тащить надо.

Все за столом затихли, замерли, челюсти застыли, руки к столу приросли: каждый за собой грех ведал.

Кулаки Петра нервно сжимались и разжимались, он дернул головой, скривил рот и вдруг перегнулся через стол к Шейнину, взмахнул рукой, хотел привычно за бороду схватить, да лишь воздух ощутил. Заорал:

— Саранча ненасытная, вор клейменый! Ты не генералиссимус, ты блядин сын и крыса поганая. Честью моей торговал? Сколько нажил на полковничьих званиях? И тебя, и твоих полковников, всех вас, воинов говенных, изрублю!

Пётр выхватил шашку, рубанул что есть мочи. Отпрянул Шеин, вместе со стулом на пол грохнулся, а шашка разнесла тарелку с супом, что стояла возле генералиссимуса, осколки и жирные брызги разлетелись.

Подскочил Лефорт. Пётр и его в запальчивости ударил — локтем. Выдохнул:

— Всех воров допытаюсь, очищу Русь от скорпиев… Все узрели: по щекам Государя слёзы стекают. Подошел Меньшиков, обнял за плечи:

— Мин херц, береги себя, все обойдется…

Меньшиков вернулся пропыленный (верхом скакал) и вельми смущенный. Подошел к Государю, склонился к уху:

— На малом столике нет, на большом тоже. В поставец и шкафчик висячий заглянули. Перерыли весь первый этаж — и второй. Увы! Может, вспомнишь, куда клал?

— Да точно помню, на малый столик положил. Я ещё трубку стал закуривать, табак вынимал и положил часы. Начало десятого показывали.

— Ну так нету их там!

До Петра только теперь начал доходить смысл сказанного. Он стал наливаться кровью, выкатил круглые глаза, перекосил рот:

— Часов нет? А где же они? Что, уже у царя крадут? Меньшиков извинительно вздохнул, развел руками, успокоительно сказал:

— Мин херц, я приказал капитанам Преображенского полка Лопухину и Трубецкому розыск делать.

Они все там обыскивают, Свежева Емельку вызвал. Кнутом малость почешет спины, так челядь и учухается, сама найдет виновного.

Пётр с удивлением покачал головой:

— Как далеко воровство зашло… Надо же, подарок короля Августа утащили, да откуда — из моей библиотеки. Всех их, челядь, повешу, правых и виноватых. Воровство искоренять в государстве начну с собственного дома. — Посмотрел на генерал-прокурора Ягужинского: — Павел Иванович, как тебе сие нравится? — Остервенело погрыз ноготь, приказал: — Прокурор, сей же час пиши мой указ по всему государству, а содержание такое: всякий вор, который украдет столько, сколько стоит веревка для виселицы, без замедления должен быть повешен, невзирая на чины и заслуги.

Ягужинский задумчиво почмокал губами:

— Государь, не круто ли у нас получится? Ведь на Руси не ворует только тот, кто спит. Так все государство виселицами покроется.

— За бояр своих боишься, да и за себя, Павел Иванович? Ничего, тысяч десять жулья повесим, зато остальные тащить перестанут. Иди к Лефорту в кабинетец да теперь же составь указ. — Зло взглянул на Шеина: — Рыба тухнет с головы! Если бояре тянут, что ж чёрному люду делать?

Указ в действии

Пётр не успел доесть осетрину, как вернулся Ягужинский, сдвинул соус и положил перед Государем исписанный лист бумаги. Пётр пробежал его глазами, согласно кивнул головой и, приняв из рук Ягужинского перо, указ подписал.

Вскоре в столовую стремительно вошли Трубецкой и Лопухин. Пётр от нетерпения аж привскочил на стуле:

— Ну, что?

Трубецкой с поклоном протянул желтую луковицу часов, сказочно блестевшую каменьями в лучах проникавшего через окно солнца.

— И виновного нашли, и пропажу… Вор под кровать свою спрятал, теперь под арестом в Преображенском.

Пётр обнял любимцев капитанов:

— За часы спасибо, а вора сейчас же повесить на Красной площади. Пусть все знают.

Лопухин, воин немолодой и в боях неустрашимый, неосторожно возразил:

— Государь, сделайте милость, послушайте суть дела, а потом решайте, надо ли вора вешать…

Пётр аж взвился. Он выскочил из-за стола, размахнулся и готов был оглоушить Лопухина страшным ударом, но вдруг удержался, сурово произнёс:

— Тебя, капитан Лопухин, коли другой раз станешь чинить мне противность, разжалую в солдаты. Я нарочно не интересуюсь гнусной личностью вора, хоть мне самому будь он сват или брат. Украл — лезь в петлю. Таков мой царский указ, и попрошу исполнять его усердно. Теперь же тебя следовало бы малость поучить, да однажды я тебя прибил напрасно, когда с тобой в феврале прошлого года злодея Цыклера под арест брали. Теперь мы сочлись, а вперед — берегись. Я нынче же буду в Кремле и полюбопытствую, как ты царский указ исполнил. Тогда с Трубецким подробности мне и поведаете. Идите!

Обед ещё продолжался некоторое время. Затем, вздремнув с час в спальне Лефорта, Пётр во главе верховых всадников направился к Кремлю.

Не доехав до Спасских ворот, Пётр увидал народ, сбившийся возле виселицы и что-то с жаром обсуждавший.

Всадники толпу вмиг разогнали. Пётр увидал мальчугана, висевшего головой вниз. Приглядевшись, он с удивлением воскликнул:

— Ба, да это старый знакомый мой — Ивашка, цирюльников ученик! — Гневно оглянулся. — Сдурели, что ль? Детей стали вешать. Кто сие удумал?

Иван Трубецкой доложил:

— Это и есть воришка, похитивший часы ваши, Государь! Как вы приказывали, мы его повесили. А за какое место вешать, то указано не было.

Мальчишка начал громко плакать. Пётр нахмурился. Ему неприятно было зреть ребёнка на виселице. Пётр спросил у Ивашки:

— Так это правда, что ты часы мои украл?

— Правда… — сквозь всхлипывания, натужным голосом выдавил из себя мальчишка.

— И что из тебя хорошее вырастет, коли ты сызмальства чужое тягаешь?

— Не буду больше, дяденька Пётр Алексеевич! — хрипел мальчишка. — Хочу к маменьке!..

Пётр вдруг вырвал из рук стоявшего неподалеку Емельки Свежева плетку-треххвостку и начал лупить юного воришку по оголенной спине и ягодицам, приговаривая:

— Вот тебе за воровство, вот тебе за плутовство…

— Виноват, не буду больше, виноват! — орал мальчишка.

Наконец, Пётр отшвырнул плетку и, беря дыхание, приказал:

— Снимите его!

Когда мальчишка, растопыривая руки и пошатываясь, встал на землю, Государь спросил:

— Да зачем тебе часы?

— Они мне вовсе ни к чему, мне любопытно, что внутри их тикает? Я хотел посмотреть, себе такое же сделать, а часы на место положить.

— А вышло, что воровал! На первый раз отпущу, но скажи отцу, чтоб учил тебя построже.

— У меня нет отца, он под Азовом погиб… на царской службе.

Пётр подумал, сказал:

— Коли ты такой любознательный, прикажу, чтоб на учебу отправили. Но чужого под страхом смерти никогда не бери.

В тот вечер сели за стол царедворцы и бояре — безбородые, с непривычными цыплячьими лицами. Они умирали от хохоту при виде друг друга. Так, посмеиваясь, после второй или третьей чарки вспомнили малолетнего воришку. Меньшиков сказал:

— Если бы, мин херц, следовать твоему указу, глупого мальчишку сегодня надо было жизни лишить. А двигало им, говорит де, любопытство одно, сиречь похвальное желание. Аж чернь нынче роптала: «По царскому новому указу будут теперь детей вешать!». Надо нам это?

Генерал-прокурор Ягужинский поднялся с чаркой:

— Пьём за мудрость Государя-батюшки! Только, Пётр Алексеевич, не во вразумление ли наше Господь послал нам с мальчишкой казус? Все мы, батюшка, воруем, только одни ловко и много, а другие мало и несчастливо. Государь всемилостивый, скажи, разве ты хочешь быть Императором в одиночестве, без подданных?

Государь не удержался, прыснул со смеху и свой же указ отменил.

И слава Богу, а то много ли нынче на Руси народу бы осталось?

История, о которой идет речь, началась вскоре после памятного читателям возвращения Петра в Москву — в августе 1698 года. Позади были пыльные дороги Европы, которые колесил Государь полтора года. Впереди — многие нестроения любезного Отечества.

Мятеж стрельцов привел Петра в гнев неистовый. Вращая налившимися кровью глазами, размахивая кулачищами, он выворачивал душу перед приближенными:

— Дуру криворотую — Софью, удумали на престол сажать! А про меня ложь выдумали: помер де царь за морем. Каково? Ведь не сами по себе стрельцы на Москву шли, их подбили. А кто? Ты, боярин Шеин, вельми осторожен: разогнал по тихим монастырям бунтовщиков и тем меня успокоить желаешь? Не выйдет!

Генералиссимус Шеин запыхтел:

— Пётр Лексеич, дак шесть десятков людишек, что подстрекали, вздернули на виселицу…

— Врёшь! — Пётр ударом кулака в скулу прервал эти оправдания. — До подстрекателей ты не пожелал доискиваться. Может, нарочно? — Пётр уставился в зрачки Шеина. — Всех бунтовщиков вернуть обратно. Сам пущу кровь скорпиям ядовитым. Все заговорят у меня!

Разбежались, понеслись верхами надежные солдаты Бутырского полка — в Воскресенск, Рязань, Калязин, Муром, Ярославль и прочие города, где в монастырях благостными молитвами наполняли мятежники свои долгие дни.

Выводили из тёмных и сырых клетушек вчерашних мятежников, тягали их в Москву.

Московским кузнецам прибавилось работы. Стук тяжёлых молотков пуганул вековую застойную тишину монастырей — Симонова, Донского, Покровского, Андрониевского и прочих. Тяжёлыми цепями, как псов свирепых, стрельцов к стенам приковывали. На монастырь сажали по сотне и более, но мест для всех не хватило. Да и то, подследственных было не мало — одна тысяча семьсот четырнадцать.

Пётр по сему случаю приказал:

— Оставшихся злодеев держать в ближних селах — Мытищах, Ивановском, Ростокино, Никольском, Черкизово… А самых змеев ядовитых — в Преображенское, с них розыск начну.

А в Преображенском сбился с ног Ромодановский. Он докладывал Государю:

— Пётр Алексеевич, шутка ли, оснастить четырнадцать застенков пыточных? Но дыбы плотники поставили, плети, кнуты и хомуты для придушения шейного нынче привезли, теперь погоняю кузнецов…

— Смотри, Федор Юрьевич, чтобы, щипцы реберные, тиски, клещи для зубов — все припаси сполна.

Пётр исходил нетерпением.

Желанный час настал.

Семнадцатого сентября заскрипели ржавые блоки на дыбах, захрустели ломаемые кости и выворачиваемые суставы, захлебнулись кровью первые пытаемые.

Часа свободного не стало у Государя. День он проводил на смотрах войска, на встречах с иноземными инженерами и мастерами, за чтением книг и составлением указов.

Вечером Пётр ехал ужинать, чаще всего к Лефорту. Где-то в полночь, ни слова не говоря, он вдруг вскакивал из-за стола и как оглашенный несся верхом в Преображенское. Государь, страждуя о правде, не требовал самолично выворачивать у пытаемых ребрышки или огоньком малость покоптить. Доискивался правды:

— Кто вас, шакалов каверзных, подбивал на мятеж? Кто клеветал, будто я за морем-океаном, дескать, околел? А письма воровские от сестрицы моей Софьи были?

Стрельцы народ тертый, битый. Корячились на дыбе, хрипели от мук нечеловеческих, но ничего не говорили. Ещё больше бешенел Государь-батюшка. Приказывал:

— Снимите этого, сатану озлобленного, вправьте суставчики, водичкой на голову плесните, водки в глотку влейте. Ну, а потом, помолившись, опять на виску…

До третьей виски редко доходило. Когда изломанного стрельца вторично подтягивали за вывернутые руки вверх, он приходил в полное очумение и начинал говорить:

— Желали идти под Девичий монастырь и бить там челом царевне Софье: «Не оставь, матушка, своим попечением! Коли верно, что Государь Пётр Алексеевич за морем помер, то правь нами по своему разумению и произволению, а мы рабы твои верные. Только позволь разорить Немецкую слободу, побить всех нехристей вместе с их выблядками, како уже бывало во времена светлые, при Государе Иоанне Васильевиче, когда вера крепкой была и хлеб дешевле стоил. И разреши, матушка, разграбить дома всех латынян и жидов, потому как на царской службе поистерхались».

С третьей попытки — огнем — стрельцы показали, что было тайное письмо от Софьи, которая и подбивала звать её на царство.

Двадцать седьмого сентября Пётр допросил ненавистную сестрицу.

Та презрительно кривила тонкие губы:

— Перестань, братец, бесчинствовать, проливати крови неповинных. Пролей в то место слёзы, угаси пещь злобную, в твоей груди пылающу…

Дернул шеей Пётр, раздул гневно ноздри:

— Посадить сию скорпию ядоточащую под крепкий караул в селе Покровском, хотя гораздо лучше было бы посадить… на кол.

Тёплым и тихим утром тринадцатого сентября стрельцы, бывшие первой партией под следствием, количеством триста сорок один человек, услыхали свои смертные приговоры.

Еще на восходе солнца из Преображенского более чем на версту растянулся печальный поезд. В каждой телеге сидели по два стрельца. В их руках трепетали жёлтые огоньки свечей. Охранял конвой — три

полка.

За телегами, заламывая руки, попадая под копыта лошадей, стенали жены и дети стрельцов:

— Горе горькое! Да все же сказывают, что милостивый Государь нынче всех в последний миг помилует. Хоть и в Сибирь, а все с вами поедем!

У стрельцов малость светлели лица:

— А может и впрямь? За Петра Алексеевича раны многие прияли под Азовом да в степях татарских, жизней не жалели…

Но чуда не произошло. Пятерым были рублены головы. Сто двенадцать стрельцов, содрогаясь в страшных судорогах, повисли возле стен Белого города. В Замоскворечье в петлях болтались тридцать шесть человек, а в стрелецких слободах — сорок восемь. Около четырех десятков уже успели в землю зарыть — эти скончались, не выдержав мук, в пыточных застенках.

И повсюду, где лилась кровь и раздавались вопли овдовевших баб, видели Петра: верхом, с застывшей кривой улыбкой на бледных устах, с темными кругами возле горящих глаз. В толпе шептались:

— Двужильный! Сказывают, в ём нечистый сидит. Ух, аспид неумолимый.

Всадники миновали Земляной вал. Меньшиков сказал:

— Мин херц, погляди влево, а ведь там замечательная дубовая рощица есть. Пётр оживился:

— Где, за деревенькой, что ль?

Он очень любил это могучее звенящее дерево, которое в воде не гниет, а делается ещё более прочным. Для флотского строения лучше не бывает.

Пётр двинут коня в речную воду, бродом перешли Черногрязску.

…Уже через минуту они въехали под сень густой дубовой рощицы.

— Ах, красота удивительная! — восхитился Пётр. — Дубки трехохватные, могучие, птички поют, в воздухе благорастворение — рай земной, уезжать не хочется. Как же я раньше про сию рощу не ведал?

— Не по дороге она, — сказал Лефорт. — В Преображенекое через Мясницкую и Красные пруды ездим, в Кукуй — через вал Земляной. Для корабельного строения хороша!

— Нет, — возразил Государь, — сию рощицу сводить не станем, сделаем для себя плезир. Душа устала, покоя просит. Последние, кстати, деньки погожие стоят. Давай нынче тут пирушку устроим. — Повернулся к Лефорту: — Скачи к себе, прикажи сюда доставить все для вечеринки необходимое. Не забудь музыкантов да девушек кукуйских. Пусть девушки помадятся да сполоснут где надо.

Меньшиков толкнул локтем Трубецкого:

— Гульнем с немками то! — и рассмеялся. Лефорт пересел в золоченую карету, понесся в Немецкую слободу.

Не успело солнце за горизонт скатиться, как на фурах привезли ковры под ноги, столы, кресла, серебряную посуду. Бывалые повара, ходившие с Петром под Азов, на открытом очаге жарили баранов, варили гигантских осетров, доводили на пару нежных стерлядок, пекли любимый пирог Петра — с начинкой из воробьев и перепелов.

Когда сумерки стали густыми, в четырех каретах прибыли кукуйские прелестницы. Среди них Анна Монс — в пышном белом платье, в белых же чулках, с тонкой талией, с высоким пучком волос на макушке, нарумянена слегка, не то что толстые московские дуры, мер не знавшие.

Пётр был в новом польском кафтане канареечного цвета, который шел ему.

Пили много. Спрятанный в кустах, играл немецкий оркестр. Танцевали, не жалея ног. Отобедав, разбились по парам. Пётр разместился под громадным дубом, посадил на колени Анну. Та надушенной узкой ладошкой гладила его щеку, нежно ворковала:

— Герр Питер, ваше красивое мужественное лицо, которое столь нравится дамам, обветрилось. Я дам вам старинное немецкое снадобье. Оно сделает вашу кожу нежной. — Не таясь, потянулась к нему. Он страстно прильнул к её влажному маленькому ротику, так задохнулся в поцелуе, что даже сделал ей больно. Дыхнул в ухо:

— Прости неосторожность, вот контрибуция, — сдернул с мизинца подарок короля Августа — крупный изумруд.

— О, герр Питер, вы такой щедрый! На всем свете нет другого такого мужчины. — Завела глаза. — Как сладко мечтать: вы, герр Питер, — простой рыбак. Мы живем на берегу отдаленного лесного озера. У нас пять, нет шесть маленьких детишек. И все они похожи на вас — храброго, сильного в бою и нежного в любовном алькове…

— Анхен, какая ты замечательная! — и подумал, вновь приникая к её губам: «Не то что моя постылая корова, жена законная — Евдокия. Прочь колебания, отправлю её в монастырь!»

Тем временем Меньшиков обхаживал пышногрудую блондинку Гретхен, супругу знаменитого генерала фон Крафта, приехавшую без мужа. Меньшиков вдруг схватил её, поднял на руки, и, весело хохотавшую и болтавшую в воздухе ногами, увлек в шуршащую кустами темноту.

Пётр усмехнулся, а когда парочка вернулась к столу, с притворной строгостью спросил:

— Ты, Алексашка, почто увеличиваешь население

ада?

— Не понял, мин херц…

— Когда я был в гостях у английского принца, он мне рассказал забавную байку, а по ихнему — фани стори.

Все враз притихли, сгрудились возле Петра.

— Умерли сто англичанок, предстали пред очами апостола Павла. Тот речёт: «Кто хоть раз изменял своему мужу, идите прямиком — сие дорога в ад. Остальные останьтесь на месте». Девяносто девять дам пошли в ад, а одна осталась на месте. Святой апостол задумчиво почесал бороду: «Зело трудный случай!» Подумал, приказал: «Сию дуру глухую тоже отправьте в ад!»

Дружный хохот огласил окрестности. Анхен прижалась к Петру. Он молвил:

— Никогда так хорошо не было, моя любовь! Осторожно приблизился Ромодановский, которому такие затеи были уже не по возрасту. Он молвил:

— Государь, вы не утомились? Уже третий час ночи. Завтра дел много, с утра казнь недорослей назначена.

Сейчас Пётр был добр. Он досадливо дернул ногой:

— Какая там казнь? Зачем вешать пятнадцатилетних мальчишек? Им чего старшие приказывали, они то и делали. Распорядись: выпороть и отправить в дальние города, без клеймения.

В кустах вдруг что-то громко зашипело, взорвалось и небо озарилось веселым фейерверком. Подошёл Лефорт:

— Это мой сюрприз вам, герр Питер! Фейерверк продолжался. Солдаты отгоняли от царской пирушки любопытную чернь. Государь распорядился:

— Завтра же прибить здесь мой указ: в рощу никому не ходить и деревьев тут не рубить — под страхом наказания.

На другой день, когда закатное солнце окрасило на горизонте облака фиолетовым светом, Пётр выехал с Мясницкой и решил свернуть вправо к дубовой рощице. Ему хотелось оживить в душе воспоминания о вчерашней ночи.

И каково же было его изумление, когда он увидал дикое зрелище. На дубу, под которым он вчера отдыхал с Анхен, громадным гвоздем была приколочена посреди туловища кошка, уже успевшая издохнуть. С нескольких дубов по всей окружности так была содрана кора, что теперь столетние деревья непременно должны погибнуть.

— Ведь это мне назло! — затрясся Государь. — Ромодановский, перешерсти всю округу, найди ублюдков, которые учинили бесчинство. Жилы вытяну…

Минули годы. Пётр уже вовсю возводил на болотах и костях Северную Пальмиру — Петербург. Но важные дела не заслонили в его памяти историю с дубовой рощицей. Ромодановский виновного не открыл.

Но оставалась неистребимой любовь Государя к прекрасному дереву. Вот как писал его современник:

«Дабы подать народу пример своего отменного уважения к дубовому лесу, приказал он обнести перилами два старые дуба, найденные в Кронштадте, поставить там круглый стол и сделать места для сидения. Летом приезжал туда часто, сиживал там с командирами и корабельными мастерами. Иногда он говаривал: «Ах, если бы нам найти здесь хотя бы столько дубовых деревьев, сколько здесь листьев и желудей». Государь публично благодарил корабельных мастеров и морских офицеров, которые, желая угодить ему, садили в садах своих в Петербурге дубы, и целовал их за доброе дело в лоб».

И далее: «Государь выбрал по Петергофской дороге место в двести шагов в длину и пятьдесят в ширину и засадил оное дубами…

Здесь же был прибит указ, чтоб никто не осмеливался обрывать сии молодые деревья и портить их».

Время бежало. Дубки хорошо подрастали. Проезжая мимо. Государь каждый раз останавливался и радовался делу рук своих. Он говорил Меньшикову:

— Пройдет лет сто или двести, и дубы станут такими же могучими, как и та дубрава, что на берегу Черногрязски.

В самом начале марта 1715 года, проезжая мимо заповедника, теперь называвшегося не иначе как Петровская дубрава. Государь был неприятно поражен. Многие молодые дубки были срублены, другие поломаны и ободраны. На одном из деревьев была прибита гвоздем кошка, которую трепали вороны. Гневу Петра не было предела. Прибыв в Петербург, он потребовал к себе обер-полицмейстера Антона Девиера, приказал:

— Отыщи во что бы то ни стало негодяев, надругавшихся над делом рук моих. Мнится мне что рука уродовала деревья та же самая, что в Москве.

В тот день Государь был весьма сердит. Когда ему принесли на утверждение приговоры по неважным преступлениям, он вместо наказания плетьми учинил подпись: «Казнить смертью». Так безобразник, портивший деревья, стал причиной гибели людей.

В Петровской дубраве устроили засаду. Уже на другой день караульные схватили шайку пьяных дворовых людей». Количество их нам неизвестно, но знаем, что они были доставлены в Петербург. Будучи подвешены за выкрученные руки, сразу же признались в преступлении и зачинщиком назвали некоего Саньку Шматка. Он был водовозом и до последнего времени обретался в Москве, где был многажды бит барином за пьянство и воровство. Теперь барин сбагрил его в свою деревушку в Ингрии, что в Петербургской губернии.

— Сей Шматок своей рукой беременную кошку к дереву пригвоздил, — говорили его товарищи. — А сгубленные дубки оттащил к себе на дрова. А ещё Шматок похвалялся, что прежде в Москве прибивал кошку к государеву дубу, а многие другие дубы засушил.

Со второй виски Шматок во всем признался. Дома у него нашли и изъяли дубовые дрова — вещественное доказательство.

В застенок пожаловал сам Государь, укоризненно качнул головой:

— Ты, дурак, забыл, что Бог всегда карает жестокосердечного? Теперь будешь бит и клеймен.

Глупый Шматок плюнул кровью под ноги Государя и дерзко возражал:

— А ты, Пётр Алексеевич, посмотрика себе за пазуху: царь христианский, ты не христиан любишь, а немцев и жидов. Нас, истинно русских, за собак держишь. Вишь, кошку паршивую да древо бесчувственное пожалел!

Государь усмехнулся:

— Превозносишься и бесчинствуешь? Отцы святые неспроста рекут: «Да придёт месть Каинова, да пожжет тебя огонь, яко содомлян проклятых». — Повернулся к обер-прокурору Ягужинскому: — Мы наказываем людей за преступления, а не ради лютой злобы, не так ли? А вот мучить без вины животное и добро государево портить — грех смертный, на него способен лишь конченый негодяй. Павел Иванович, отмени сему злодею кнутово биение, а назначь ему огненное жжение, на дровах дубовых, ворованных. Да отправь в Москву, где впервые учинил бесчинство.

В тот же день Шматка отправили в белокаменную, а Ягужинский говорил Петру:

— Государь, нет у нас такого закона, чтоб за порчу леса подвергать казни смертной.

— Нет, так будет! — ответил тот. — Записывай! — и тут же стал диктовать: — «Подрядчикам и жителям запрещается с сего времени лес, годный к корабельному и хоромному строению, рубить на дрова. А рубить на дрова еловый, осиновый, ольшаник и валежник. А ежели у кого явится в дровах добрый и особенно дубовый лес, | те люди будут штрафованы денежным штрафом и телесным наказанием. Марта 2 дня 7775 года.»

Чуть позже, двадцать пятого марта, за подписью светлейшего князя Меньшикова был обнародован ещё один указ — «О нерубке заповедных лесов». Преступникам обещаны были кары страшные.

— Не о себе печёмся, — говорил Государь, — а о потомках наших, даже самых отдаленных…

Как писал очевидец, в Петербурге «за день до экзекуции повещено было с барабанным боем по всему городу, чтобы из всех домов явились непременно смотреть, как преступники будут наказаны».

Виновные были биты с усердием.

Саньку Шматка доставили в Москву. В торговый день на Красной площади случилось особое многолюдье. С высокого места зачитали царские указы о бережении леса, а затем Санькины вины перечислили и огласили приговор.

Под присмотром самого маститого старика Ромодановского дерзкого злодея поставили под виселицу, привязали за ноги. Громадная толпа с любопытством и одобрением наблюдала, как Саньку, страшным криком распугавшим ворон, медленно погрузили в чан с кипящей смолой — вперёд головой. Под чаном горели дубовые дрова, умкнутые злодеем с Петровской рощи.

И ещё: вы можете рукой прикоснуться к истории. Оказавшись на Садовой Черногрязской, сверните в Хомутовский тупик. Здесь, слева, возле остатков дворца купца миллионера Хлудова сохранился трехохватный дуб. Он помнит юного Петра и его очаровательную бестию Анну Монс, сидевших под его кроной. Это все, что осталось от прелестной дубовой рощицы.

Что касается возвышенных чувств Петра к Анне, то нам ещё придётся рассказать о них.

Ох, и непроста любовь монархов…

История наша восходит к тем временам, когда Пётр Великий только замыслил Крымский поход. И замешанным в сем деле оказался человек вроде бы самый ничтожный — Ивашка Костин из Вышнего Волочка.

Это уж потом он стал жить в хоромах, а величать его начали с поясными поклонами и по имени отчеству— Иван Харитонович. А поначалу, круглый сирота, служил и мальчиком на побегушках, и мусорщиком на кожевенной фабрике, а уж потом пошёл по торговой части — начал коробейником разъезжать по ярмаркам, вести мелочную торговлю. Скопил какие-то деньжата, а умные люди советуют:

— Открой, Ивашка, свою лавку и станешь жить неплохо!

Время как раз было такое, что совсем на парусину спросу не стало. На складах повсюду в рулонах прела, белую и толстую отдавали почти задарма.

Вот Ивашка и отчудил: влез в долги, свои гроши все вложил, а закупил по дешевке более тысячи аршин парусины. Народ умный ходит, похохатывает:

— Ну, Ивашка, ты совсем дурак! Не токмо барыша, своих денег не вернёшь! Все так и сгниёт…

А Ивашка совсем рехнулся: сидит в своей хибаре, на которой соломенная крыша в сторону сползла, в какой-то отвратный рассол парусину макает и в печь горящую суёт. Вонь такая прёт, что за версту в нос шибает.

Соседям вельми омерзительно стало, хотели Ивашку по ребрам поучить, а тот вдруг куда-то исчез, ни с кем даже не прощался. Только видели, что он дверь хибары гвоздем заколотил и с мешком залез на телегу к проезжавшим купцам. Малость посудачили соседи да рукой махнули:

— Такой глупый предмет и разговору не стоит! Но пришёл день, и все рты от удивления разинули.

Пока умные соседи судили-рядили, Ивашка добрался до самой Москвы. Пришёл к Преображенскому дворцу, страже говорит:

— До Государя важнейшее дело у меня, допустите, окажите вашу милость!

Ивашку, понятно, не допустили, зато под глазом синяк поставили.

Но не напрасно в такую даль припёрся Ивашка, выстоял, дождался, когда Государь со свитой на крыльцо вышел. Ивашка тут как тут, головой по ступеньке колотит:

— Ваше Величество, у меня такая парусина есть, что никакой голландской с ней не сравняться. Для флота самая надёжная — прочная и чистая, а главное — в огне не горит.

Другой раз Пётр Алексеевич, может, и вниманием своим утруждаться бы не стал, а тут, видно, выпил-закусил хорошо, решил с оборвышем побалакать.

— Чего, смерд, врёшь? У голландцев разумных парусина горит, а у тебя, рвани, не горит. Так не бывает.

А Ивашка уже на ноги вскочил, дерзко в глаза государевы взглянул:

— Говорю: не горит! Пётр скривил ехидно рот:

— Нукось, покажь! Если соврал, прикажу тебя драть, пока шкура не сойдет.

Вытащил Ивашка из заплечного мешка кусок парусины. Пётр парусину помял, потрепал, понюхал — нос сморщил, но бить Ивашку не стал.

— Эй, генерал фортификации фон Крафт, иди ка сюда, — поманил важного человека.

Тут же подскочил к Государю молодой щёголь, весь в розовом бархате, в богатых кружевах, парик обильно пудрен, нос орлиный, взор надменный, а сам длинный, что тебе мачта.

Пётр приказывает;

— Беги, фон Крафт, в комнаты, в камин засунь парусину. Как сгорит, так доложи мне. Да побыстрей, в Кремле англичане с утра киснут ожидаючи. Стоит Государь, ногой нетерпеливо дрыгает. Наконец, вернулся фон Крафт. Вид у него конфузный, жемчужный нарукавник в саже, брови удивленно подымает:

— Клал в самый жаркий файер, не берёт, — и показывает парусину: закоптилась вся, с краев поджалась, а всё-таки не сгорела.

Пётр вдруг схватил за плечи Ивашку, затряс так, что у того голова чуть не отскочила, поцеловал в лоб:

— Неужто сам придумал? Ай да молодец! Флотилию строить скоро в Воронеже буду. Сумеешь парусину поставить? Я тогда не стану с англичанами контракт ладить, с тобой подряд решу, — и приказал слугам: — Ивашку в бане отпарить, в приличный кафтан нарядить, обедом накормить.

Влез Государь на коня, пришпорил, стрелой полетел. За ним остальные еле поспевают, а у фон Крафта ноги чуть землю не цепляют.

…Вечером того же дня Государь заключил договор с Ивашкой Костиным на поставку парусины невоспламеняемой.

Жизнь у купца сразу переменилась. На высоком берегу Цны поставил он обширный дом о восьми окошках по главному фасаду: словно церковь, издалека хоромы видно. Чуть в стороне соорудил свое производство, где десятка полтора рабочих в секретном вонючем растворе мочили парусину. Закипела работа, завертелась жизнь весёлая!

Несколько раз, обдав грязью зевак, от Государя верховые с эпистолами к купцу гоняли. Теперь все звали его по имени-отчеству, шапку загодя ломали, а кто попроще, так и поясно кланялись.

Угодливо улыбались:

— Иван Харитонович, вам по заслугам Господь воздает! Счастье — вольная пташка, достойного хотела, к вам в дом слетела.

Иван Харитонович не задавался, бедным помогал, в церкви вперед не лез.

— Деньги к деньгам прут, — говорили в народе. — Поди, женится на богатейке капитальной.

А купец взял девушку из самой скромной семьи, да не дал Бог счастья ему в супружестве: жена после первых родов скончалась, вдовцу оставила прелестную дочурку. На восьмой день нарекли её в память матери покойной — Дарьей.

Едва сороковины минули, как Вышний Волочек весь — от мала до велика — ахнул. Пожаловал сам Государь со свитой. Народец толпой за ним ходил. А Государь честь великую купцу оказал — к нему в дом пожаловал. Обнял, к ручке позволил приложиться да говорит:

— Задумал я в устье Невы град обширный строить.

Приспело время соединить сию реку с Волгой, а для того канал голландцы строить будут. Вот их командир Арий Дирикс Гоутир (коренастый мужчина в коротком парике поклонился вежливо), а генерал фортификации фон Крафт — знакомец твой давний. Коли не возражаешь, они у тебя некоторое время квартировать станут. Обедом накормишь?

Нашёлся жареный поросенок, грибочки и капуста домашнего соления, лещи вяленые, снетки в сметане — кухарка всегда много готовила, потому как хозяин за собой всяких мастеровых и десятников с пристани водил.

Узнав про недавнюю смерть хозяйки, Пётр выказал сочувствие и сказал:

— Дитё покажи!

Маленькая Дарья Государю понравилась, он приказал:

— Пора крестить малютку! Коли, Иван Харитонович, ничего супротив не имеешь, так буду её восприемником.

Государь приказал принести золотой крестик и во время крестильного обряда помогал священнику надеть его на свою дочь духовную.

Бежали годы. Пётр разбил шведов, нагнал сорок тысяч строителей на брега Невы — и новая столица стремительно возводилась. Ещё в 1709 году по Вышневолоцкому каналу побежали суда.

Хорошо стало и в доме Ивана Харитоновича. Дочь Дарья выросла, вошла в невестин возраст и в свои шестнадцать годов выглядела истинной красавицей: русая коса толщиной в полено, глазищи голубые, грудь высокая, талия гибкая, бедра широкие. Загляденье!

Богатый купец Парамонов сватов заслал. Единственный его сын Василий — девятнадцатилетний серьезный парень, никогда ни вина, ни — тьфу! — табака не употреблял и был наследником громадного капитала.

Невесту просватали, венчание назначили на январь нового года, как раз после Крещения. Ясноглазый красавец, пламенея от страсти, в день раз двадцать гонял на колясочке мимо дома невесты, надеясь в окошке увидать хоть силуэт любимой.

Так все и завершилось бы счастливой свадьбой, если бы в судьбу Дарьи не вмешался злой рок в лице ловкого обольстителя фон Крафта. По делам службы он порой наезжал в Вышний Волочек и всегда останавливался у гостеприимного Ивана Харитоновича.

Заметим, что сам хозяин нередко отлучался по купеческой надобности из дому. Фон Крафту он полностью доверял, чем тот и воспользовался. Можно лишь догадываться, силой иль хитростью он овладел девушкой, но сие произошло. И прислуга заметила, но воспрепятствовать не смела.

Иван Харитонович сраму не выдержал и под Рождество Христово скончался от апоплексического удара. Дарья лила горькие слёзы, а по весне родила хорошего мальчика. В честь своего крестника и благодетеля семьи, за которого всегда молилась, назвала малыша Петром.

Фон Крафт, наблудив, в Волочке больше не появлялся, пока особый случай не приспичил. Произошло это как раз после рождения малыша, в 1719 году. Государь решил передать Вышневолоцкий канал в частное ведение новгородского купца Сердюкова, калмыка. Будучи проездом из Петербурга в Москву, он заглянул со свитой в Вышний Волочек.

Первым делом полюбопытствовал:

— Где купец Костин? Как моя крестница Дарьюшка? Поди, уже в невестах ходит?

За Государем, как водится, толпа таскалась. И про купца объяснили, что, дескать, в одночасье Иван

Харитонович скончался. Про Дарью же — ни слова! А сама она, желая хоть издали видеть своего крестного, в толпе пряталась.

Государь сие заметил и удивился:

— Ты чего, девушка, стыдливо прячешься, когда я на тебя зрю? Ну-ка подойди поближе, дай на твою красоту полюбопытствовать…

Свидетелем этой сцены был упоминавшийся нами купец Михаил Сердюков. Вот его подлинные воспоминания: Дарья закрывала лицо рукою от стыда и плакала. Государь, не подозревая, что бы она сделала что-нибудь худое, почитал то за невинную застенчивость и стыдливость. Он взял её за руку, уговаривал ласково, чтобы она не боялась, называл её пригожею девушкой и говорил, что пора уже ей выйти замуж. Другие девки смеялись словам Государя, а некоторые и громко хохотали. Государь спросил у них с негодованием: «Чему вы, дуры, смеетесь? Не тому ли, что эта девушка красивее и скромнее вас, а плачет от стыдливости? Разве завидно, что я говорю с этой девушкой и мне она лучше вас нравится?»

Тут в толпе нашелся мужик, который смело отвечал:

— Это, Государь, вовсе не девушка, хоть она не замужем. А вон стоит за твоей спиной немец-офицер с кружевами на шее, он и сделал ей ребёнка. А есть она дочь знатного купца Ивана Харитоновича и твоя, Государь-батюшка, крестница.

Государь посмотрел в глаза Дарьи:

— Это правда?

Дарья показала крестик:

— Вот, золотой он, ваш, Пётр Алексеевич, подарок. И про фон Крафта — тоже правда.

Раздул Пётр ноздри, повернулся к фон Крафту:

— Так это ты наблудил, сукин сын? — и стал тростью молотить его по голове.

Фон Крафт побледнел от страха и спиной от Государя отступает. А дело было возле глубокого шлюза.

Ноги генерала скользнули, грохнулся с высоты в воду, а вытащили его уже мёртвым: только вокруг рта и носа розоватая пена пузырилась.

Государю жалко было и покойного купца, и фон Крафта. Тем более что распутное житье особым грехом не считалось. Сам Пётр по женской части большим интересантом был.

Вздохнул Государь и с горечью молвил, перекрестившись:

— На все Твоя воля. Господи!

Государю очень понравился сынок Дарьи. Он вызвался быть его крестным и обещал оказывать протекцию, когда тот подрастет. Призвав купца Парамонова, приказал ему не дурить и свадьбу быстро справить.

Парамонов, понятно, ослушаться не смел. Василий и Дарья стали, к их взаимной радости мужем и женой. Пётр обещал быть шафером невесты, но прибыть к венчанию не сумел. Его заменил купец Сердюков. Рука у нового владельца канала оказалась лёгкой. Молодые вскоре перебрались в Петербург, где жили долго и счастливо, вырастили семь человек детишек. Дарья умерла в 1801 году — без малого до ста лет дотянула.

Крестник Государя — Пётр пошёл по военной линии (что значит кровь!). Был участником дворцового переворота 1741 года, когда помогал возводить на престол дочь Петра Великого — Елизавету. В чине полковника принял участие в Семилетней войне, отличался исключительным бесстрашием. Погиб в битве при Кунерсдорфе в 1759 году.

Что касается Вышневолоцкого канала, то в 1774 году государство выкупило его у наследников Сердюкова за сто семьдесят тысяч рублей.

Сквозь слюдяные окошки в свинцовых рамах пробивался скудный свет. Боярин Иакинф Борисович Курицын, чёрный, плотный в плечах, вечно пьяный и часто буйный тридцатилетний человек, почесываясь и кряхтя, сидел в одном исподнем на краю постели. В глазах плавала серая муть, веки опухли, горло пересохло.

— Ох, муторно мне, — истомно потянулся. — Эй, блядины дети, есть кто живой?

Дверь бесшумно раскрылась. На пороге стояла жена Феодосия. В руках она держала серебряный ковшик с капустным рассолом.

Трясущимися руками Иакинф принял ковш, жадно, роняя капли на грудь, прильнул к нему. Рассол был со льда — прохладный и вкусный. По мере того как живительная влага вливалась в нутро, Иакинф обретал память. Он вспомнил о том, что случилось с ним вчера, и лицо аж свела мучительная гримаса.

По случаю приезда Государя в Москву из Петербурга в Преображенском дворце была назначена пьянка. Едва Иакинф вылез из кареты, как нос к носу столкнулся со светлейшим князем Меньшиковым.

— Хо, боярин Курицын пожаловал! — хохотнул тот, отстраняясь от лобызаний. — И башка пока на плечах.

У Иакинфа все внутри похолодело. Он заискивающе заглянул в вечно смеющиеся глаза светлейшего князя:

— Вы это об чем, Александр Данилыч? За нами вроде бы дурного не числится…

— Эх, раб Божий, дурного токмо за ангелами небесными нет, а мы всегда виновны и пред Царем Небесным, и пред земным. — Вдруг заговорил о другом: — Как здравие твоей супруги?

Светлейший давно и без полезных результатов ухлестывал за Феодосией. Чтоб видеть её. получить из ручек чарку вина и устный поцелуй, порой нарочно заезжал на Ильинку в дом Курицыных в гости.

Иакинф отмахнулся:

— Чего ей делается!

Меньшиков вдруг смилостивился, негромко сказал:

— Дружок твой, Мишка Пчёлкин, под караул взят, уже в пыточном застенке, со второй виски на тебя, Иакинф Борисович, показал: ты де приказывал ему утаивать часть денег, что работным людям при подписании контрактов полагается. И другие расхитители казны повинились. Теперь твой черёд. Только, чур, молчок! Иди кланяйся Государю…

Иакинф хотел ещё что-то спросить, да в сей момент подъехали послы иноземные, светлейший к ним обернулся.

На онемевших ногах боярин двинулся в пиршественный зал, про себя творя молитвы и страстно прося Николая Чудотворца милости, чтобы спас он ею от беды неминучей, обещая взамен молебен и ящик свечей.

Воздух в зале был уже прокуренным. В открытые узкие окна почти не залетал жаркий июньский воздух. Восковые свечи горели в радужных кружочках. Государь сидел в высоком, резного дуба и крытом алым бархатом кресле. Иакинф с остервенением стукнулся лбом у подножия, с мольбой поднял очи на Государя.

Тот раздул ноздри, дернул головой и сквозь зубы процедил:

— Казнокрад треклятый!

— Чем прогневал, батюшка? — выдавил из себя Иакинф.

— Завтра быть тебе в Преображенском в шесть пополудни, тогда и узнаешь. А сейчас пошёл вон, шакал ненасытный!

Иакинф приткнулся где-то на краю стола. Все его сторонились, чарками не стукались, о здравии не спрашивали. И хотя он был знатным обжорой, но нынче ничего в горло, кроме вина, не шло. Он поковырял вилкой стерлядь паровую, но есть не стал. Зато выпил две больших чарки анисовой водки, однако она не брала. Добавил ещё несколько чарок коричневой водки и, уже не разбирая, жадно припадал к разным фряжским винам — сладким и кислым, к пиву и медовухе.

Кончилось тем, что слуги подняли его с пола и доставили на дожидавшейся карете домой.

Теперь, допив рассол, он задумчиво постукивал ковшиком по толстому круглому колену. С каким-то ожесточением вдруг сказал:

— Мишку Пчёлкина вчера за ребро подвешивали. Всё, поди, пес шелудивый, рассказал.

Феодосия с невыразимой печалью смотрела на супруга. её волновали сложные чувства.

Двадцатитрехлетняя Феодосия, первая красавица на Москве, была рода древнего и богатого. Когда случился бунт стрельцов, её родитель одним из первых поддержал ратной силой Петра. Тот добро помнил. Старик помер, но милости государевы распространились на его единственную дочь Феодосию: царь пожаловал ей к свадьбе несколько деревенек и до полутысячи душ.

Хорошую должность получил и Иакинф — он стал одним из старших наборщиков людишек для многочисленных строительных затей Государя. Радость сей службы состояла в том, что Иакинф имел от казны большие деньги. А казна что вымя коровье: кто к нему припал, тот и сосёт до отвала.

— Что делать? — задумчиво взглянула Феодосия на мужа. — Ах, срам лютый: Государь — благодетель наш, а мы к нему, что псы вороватые…

Иакинф рассвирепел. Превосходство ума и характера жены досаждали ему, ожесточали. Лицо его налилось багровой кровью, на лбу нервно задергалась жилка.

— Дура ты безумная! Дело бы знала, так языком попусту не шлепала. Как же мне не брать, когда сами несут? Государь мне во как, — он провел ребром ладони возле кадыка, — обязан. Я ему только в Петербург сорок тыщ смердов поставил. Кто желает на болотах мерзких гнить? Никто себе не враг. А мои сподручные и винцом в кабаке угостят, и денег обещают: подпиши, дескать, только контракту! А с пьяных глаз русский мужик за ведро водки себе хоть смертную казнь крестиком обозначит. Ему, может, и положено от казны два рубли, а толку мало, коли дашь, все едино пропьет. С него и целковый — сверх головы. Не для себя, для дома стараюсь.

Феодосия презирала слабости мужа: беспробудное пьянство, леность, а более всего — вороватость. Но было все же его жалко — не чужой, чай.

Она встала, колыхнула грудью.

— Я тебе дело, Иакинф, говорю: надо задобрить Государя, покаяться, все уворованное да с лишком вернуть. Хочешь я к нему пойду?

— Ну, ты совсем сдурела! Он меня тогда вдвое распластает. Скажет: «За гузно жены прячешься!»

Опустил Иакинф голову на руки, разрыдался по-бабьи:

— Горе мое безутешное, взыскание ждет меня кровавое!

Потом вдруг вскочил с постели, стукнул жену с размаху ковшом, заорал:

— Это ты, семя лукавое, виновата. Все жаждала меня укоротить, каждый грош норовила отобрать. А мне и выпить, и гульнуть потребность имеется. Эх, пришибу сей миг! — Он вновь замахнулся ковшом, но в этот момент в опочивальню запросто, как свой домашний человек, зашла ещё бодрая и бесстрашная старушка Лукерья Петровна, вскормившая и вырастившая Феодосию.

Она, словно родная мать, всегда бесстрашно вставала на защиту Феодосии, норовила защитить её от буйства Иакинфа. И тот даже несколько робел её наскоков. Вот и сейчас Лукерья Петровна погрозила пальцем:

— Боярин, чего расшумелся? Сынишку рыком своим пужаешь. Коли у тебя голова трещит, так мы в том не виновные. — Подняла с пола ковш. — Чего, прикажешь ещё рассольцу доставить?

Иакинф, уже приобретший способность мыслить, дыхнул перегаром:

— Пусть Панкрат придёт!

Панкратбыл ключником, собутыльником и приятелем Иакинфа. Когда тот появился на пороге — от лысины до козловых сапог источавший угодливость — Иакинф махнул рукой:

— Бабы, пошли вон! У нас разговор имеется… вам, дурам, непонятный.

Пётр Алексеевич, топорща смолянистые усы, нервно дергая головой — врожденная привычка, расхаживал по ковру своего кабинета в Преображенском. Писец, загодя заточивший перья, терпеливо ждал диктовки.

Меньшиков, развалясь в глубоком, голландской работы кресле, тянул из золоченого бокала фряжское вино.

Пётр остановился возле, округляя глаза, жарко заговорил:

— Светлейший, я все могу простить. Но воровство! — Государь сжал кулаки. — Я каждый рубль экономлю, себе порой в необходимом отказываю, а эти крысы ненасытные тащат и тащат в свои норы, словно два века им отпущено. Не могу сие взять в понятие. Ох, скобленый народец пошёл! Теперь вот боярин Курицын…

Меньшиков отставил бокал, о своем подумал, сладко потянулся в кресле:

— А что, мин херц, ты вчера его под караул не взял?

— Дал время: пусть одумается. Может, из потаённых углов ворованное откопает и сам принесет? Тогда и голову сохраню ему, и место пожалую новое, где воровать неспособней. Мне, Алексашка, не мертвецы — работники нужны. А Иакинфу все урок впрок пойдет. — Открыл крышку золотых часов — подарок короля Августа. — Половина седьмого, однако. Где Иакинф? Прикажи, Алексашка, чтоб за ним солдат послали. Вчера со страху так упился, что нынче ноги не идут?

Повернул голову к писцу:

— Готов? Титл указа — «О обиде и взятках». Пиши:

«Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая. Объявляем всем, как светского, так и духовного чинов людям, чтоб все без всякого страха объявили для всенародной пользы о нижеописанном…» Успеваешь? Царапай дальше: «В Москве и прочих городах и местах были посланы наборщики на государевы работы. А если кому от них были какие притеснения, обиды или взятки с кого какие притеснением брали, и кто сколько взяток каких дал, чтобы подавали о том письменные доношения в Санкт-Петербург в канцелярию Сената, а в губерниях — губернаторам, не опасаясь за себя за то какого истязания и гнева. А кто о своих винах не объявит, а по розыску о его винах станет известно, то таких за прослушание сего указа жестоко будут наказаны с разорением движимых и недвижимых имений». Число поставь нынешнее: «Июня 11 дня, года 1715-го». Всё! Меньшиков, Иакинфа доставили?

— Никак нет, мин херц! Послал Ивана Трубецкого и молодого Серегу Богатырёва, вот-вот должны вернуться…

В дрожащем ночном мареве уже вовсю играли крупные звезды, когда наконец появились громадного роста гвардеец Семёновского полка Богатырёв и царский любимец капитан Трубецкой. Вечный балагур, теперь он имел вид серьезный. Встав во фрунт, доложил:

— Ваше Величество, Иакинф Курицын зарезан. В доме я оставил солдат, убийцу доставил в пыточную камеру.

Пётр округлил глаза:

— Что ты сказал? «Убит»? И кем же, кто изверг?

— Его женка боярыня Феодосия. У неё под кроватью нашли нож — весь в крови. И на крутом бережку Москвы-реки, где она его зарезала, лужа свежей крови.

— А труп?

— В реку, видать, сволокла, ракам и щукам на прокорм. Завтра со светом пошлю людишек искать его.

— И за что она его?

— Ихний ключник говорит, что свара промеж них вышла. Она гордая, родовитая… — вставил Богатырёв.

— Да, у родовитых спеси много, — согласился Пётр. — Однако своей рукой супруга казнить — не дело. Наказать убийцу следует примерно.

Меньшиков, пока лишь молча качавший головой, вздохнул:

— Коли по закону, так это наравне с отравительницами — живьём в землю закопать. Жаль, бабёшка сладкая была!

— Но тебе, светлейший, в любезности, кажется, отказала?

— Женщины, мин херц, — это как крепости: одних следует брать нежданным приступом, а других терпеливой осадой. Вот я и…

Государь прервал своего любимца:

— Пошли в застенок, послушаем, как твоя возлюбленная голосит.

В пыточном подвале пахло мышами, дымом и кровью. Свеча, трещавшая возле писавшего дьяка, высвечивала низкие каменные своды. На широкой скамье, грузно облокотившись на дубовый стол, сидел маститый старик Ромодановский, степенно поднявшийся при виде Государя и медленно склонивший седую голову.

Возле ярко горевшей печи на пыточный станок присели заматеревший на жирных царевых хлебах палач Сысой и его новый подручный — худенький парнишка Тимофей, с жадным восторгом разглядывавший Государя.

В двух шагах от Ромодановского на коленях стояли доносчик и ответчица. Боярин, некогда ведший розыск воровства самого Фёдора Шакловитого, со спокойной уверенностью в успехе розыска — кто ж муки нечеловеческие стерпит! — густым голосом произнёс:

— Феодосия, подтверждаешь ли свидетельство ключника Панкратия, рекущего: ты де все утро бранилась со своим мужем, дерзила и прекословила. Он же, смиряя твою бесовскую гордыню, осенил дланью тебя, Феодосию, по вые?

— Сие так…

— Обаче, ты, Феодосия, не смирилась и за утренней трапезой сызнова сварилась и дерзила и муж, уча, тебя, бил ногой по гузну? (задница)

— Сие правда…

— И ты, Феодосия, мстя за свою досаду, когда купно с мужем после трапезы в сад пошла, то на взгорке у реки ножом его в спину резала до смерти, мёртвого в воду спущала, а нож к себе в опочивальню схоронила?..

— Такого не было, не лишала я мужа живота, и нож под кровать не прятала — горячо возразила Феодосия. — Поклеп сие!

Ромодановский посмотрел на Петра:

— Государь милостивый, придётся пытать… Феодосия метнулась на коленях в сторону, словно пытаясь у Государя найти защиту.

Сысой проворно перехватил её, поднял под мышки, ласково проворковал:

— Боярыня, не балуй, тут нельзя… Иди, красавица, — и легонько подтолкнул Феодосию к высокому лежаку. Палач просунул руки за ворот сарафана и с силой рванул: рассыпалось жемчужное ожерелье, полетели на пол пуговицы. Снизу вверх сдернул исподнюю рубаху, обнажил сильное женское тело с крепкими, стоящими, как у девушки, грудями. — Ложись, боярыня, на лежак… На спину, вот так, умница.

Лежак был высоким и узким. Сысой кивнул подручному:

— Тимофеюшка, свяжи боярыне руки… Руки связали внизу, под верхней доской лежака. Дьяк, вглядываясь подслеповато в опросные столбцы, фальцетом протянул:

— Признаешь, что мужа живота лишила? С ужасом глядя широко расширившимися зрачками на дьяка, Феодосия сухо прошептала:

— Нет… Сие все неправда… Ромодановский коротко приказал Сысою:

— Пытай!

Подручный, схватив густой березовый веник, сунул его в жаркую печь, дал воспламениться и быстро комлем протянул Сысою. Тот ловко перехватил и повел от ступней и выше: по ногам, бокам и приложил его к персям.

В страшном крике зашлась Феодосия:

— Не убивала!..

Сысой раздвинул ноги боярыне, озабоченно рёк подручному:

— Крепче, Тимофеюшка, держи, брыкаться станет, — и медленно двинул горящий веник по внутренней стороне бедра и особенно долго задержался у промежности.

Запахло паленым волосом и мясом. Воздух наполнился дымом.

Феодосия, давясь словами, хрипло, невнятно произнёсла:

— Ну… убила… признаюсь… Ромодановский перекрестился:

— Давно бы так, нам ведь, боярыня, тебя тож жалко. Сысой, прекрати. Обдай водичкой и отвяжи. — Повернулся к Государю, самодовольно проговорил: — У нас, Пётр Алексеевич, и не такие винились. Которые простонародные, так ещё и потерпеть могут, а коли высоких кровей, так быстро тужить начинают. Доносителю по регламенту кнута уже досталось, но своё показывал он твердо. Государь, за правый донос положим ему червонец?

— И трёх рублёв с него хватит. — Государь был скуповатым.

— А бабу?

— Согласно царских указов — живьём в землю. На том и порешили, а дьяк в свои листы записал. Государь вместе с Меньшиковым вышел, во двор, с наслаждением втянул воздух:

— Ах, аер живителен! Пойдем по чарке пропустим да ко сну отойдем.

Меньшиков пребывал в некоторой меланхолии:

— Курицыну вору так и надо, а вот Феодосию…

Пётр махнул рукой:

— Брось, нашёл о чем тужить… Мало баб тебе?

Утром другого дня на Красной площади казнь свершилась: Феодосия была закопана в землю по плечи. В сём плачевном положении ей надлежало ждать своего конца.

Старая Лукерья Петровна приплелась сюда с узелком в одной руке, а другой она держала четырехлетнего Ванюшку, лицом весьма схожего с матерью.

— Вот, милок, простись с мамочкой, а я супчику принесла ей да крынку молока, покормлю, сердечную мою…

Ванюшка, увидав мать, погрязшую в сырой земле, прижал ладошки к личику, запричитал:

— Мамочка, пойдем домой! Зарыдала и Феодосия. Лукерья стала утешать её:

— Потерпи, голубка белая. Господь скоро сжалится и приберет тебя. Преставишься, слезами покроплю тело твоё белое, молебен во имя Христово закажу. Смертоубийство — грех великий, его замаливать усердно надо.

Феодосия слабым голосом молвила:

— Лукерьюшка, не убивала я Иакинфа. Убил другой кто-то, а нож мне под ложе подбросил.

— Ах, страсть какая — безвинно!

— Муки горчайшие терпела, потому возвела поклеп на себя…

Заплакала тут и старушка. Мальчонка лезет к матери, вытащить из земли желает, совсем в рыданьях зашёлся.

Тут даже стражники не выдержали:

— Женка за убивство терпит, а пошто мальчонку терзать? Старая, уведи его отсюда!

— Я к тебе, страстотерпице, вечером приду! — и обняв Ванюшку, заковыляла добрая старушка прочь.

День тянулся бесконечно долго. Подходили к несчастной многие людишки. Одни соболезновали и плакали, деньги на помин души клали. А иные облыжные слова говорили и в лицо плевали.

Смиренно брань сносила Феодосия, молилась за обижающих, чтоб Господь сердце их смягчил и разум просветил.

К вечеру Красная площадь пустеть начала. Солнце свалилось за розоватый горизонт, а на другом конце небосвода уже зажглись первые звезды. Из храма во имя Василия Блаженного ушли и богомольцы, и служки. Сторож заскрипел тяжёлыми дверными ставнями, навесил большой замок.

Феодосия уже не чувствовала ни рук, ни ног. Все члены онемели, и лишь где-то в глубине груди сильно стучало сердце.

Возле страдалицы стала сбиваться стая бродячих псов, голодных, со слюнявыми пастями, из которых шел невыносимый смрад. Это были псы особые, привыкшие питаться человечиной, которую щедро поставляли непрерывные казни.

Стражники лениво помахивали бердышами, отгоняя псов. Те отскакивали на шаг-другой и снова возвращались, жадными носами принюхиваясь к своей неизбежной жертве. Старый пес с отгрызенным ухом, уже давно злобно рычавший и ощеривавший пасть, вдруг вцепился в плечо Феодосии и вырвал кусок мяса. Запах крови ещё более раззадорил хищников, уже начавших злобно огрызаться и на самих стражников.

Еще минута-другая, и вся стая вмиг разорвала бы несчастную женщину.

Но в это время спасительно появилась Лукерья Петровна. Она с укоризной сказала стражникам:

— Служивые, что ж дьявол ожесточил сердца ваши? Отчего псов злобных прочь не гоните?

— Бабка, шла б ночевать, пока мы тебя… — захохотал один из стражников своей же шутке. Но псов все ж пугнул: — Пошли вон, гнусные! — и насмерть зашиб самого наглого, с отгрызенным ухом.

Старушка вытерла платочком лицо Феодосии, развернула чистую тряпицу и стала её кормить.

И тут случилось нечто такое, о чём с удивлением и восторгом много десятилетий писали историки.

Из Спасских ворот выехала кавалькада. Впереди в коротком камзоле и при шпаге гарцевал сам Государь. Возле сидел в седле Меньшиков.

Государь, проезжая мимо места казни, натянул узду, осадил коня. Он обратился к старушке:

— Что, жалко убийцу стало?

Лукерья, до того сидевшая на корточках возле Феодосии, поднялась в рост, подошла к Государю, смело сказала:

— Ты, батюшка, хоть и Самодержец, а того не ведаешь, что женка сия страдает безвинно.

— Ну, бабка, то ты лжешь: я сам слыхал, как Феодосия в убийстве призналась…

Лукерья совсем разошлась, подступила к Государю, рукой аж за стремя ухватилась:

— Милок, а коли б тебе уд огнем прижгли, ты что, рази не обличился бы во всех смертных грехах? Все на себя принял бы, сердечный, потому как человеческое естество болезно и слабо.

— Молчи, старая дура! — Государь сурово нахмурился, дернул ногой: речи старухи ему показались бесстыжими.

Лукерья же продолжала:

— Недолго ей мучиться осталось: собаки нынче же сгрызут её. Вот она мне Христом Спасителем и собственным дитем поклялась: мужа своего она живота не лишала.

— А кто?

— То ей неведомо. А ты — наш заступник и справедливец, тебе сердце должно правду вещать. Много она, сердечная, перенесла, не бери грех на душу, будь пастырем добрым, Пётр Алексеевич, отпусти несчастную с миром.

Государь глубоко задумался, вспомнил то доброе, что сделал ему старый князь Лукомский — отец Феодосии, но сдержал добрый порыв. Он хотел уж было коня своего пришпорить, как Меньшиков вдруг слёзно стал просить:

— Мин херц, старуха верно говорит: отпусти несчастную. А лучше отдай её мне. Фыркнул Государь:

— Фу, сластолюбец, смотри, попадешь в ад, там тебе эти, с рожками, уд то жупелом и прижгут. Ха-ха-ха!

Конники, сопровождавшие Государя, весело зареготали. Тот, подобревший, вдруг сказал:

— Забирай себе… — и, пришпорив ретивого коня, полетел в чёрную ночную беспредельность.

Феодосию тут же вынули из ямы, распутали ноги-руки, одели в мужицкий кафтан и почти бесчувственную в кибитке отправили в дом Меньшикова.

Пришла осень. В канун Димитриевской родительской субботы, а именно семнадцатого октября, из Дерпта прискакал верный государев денщик Иван Трубецкой. Доложив Государю о тех делах, за которыми послан был, Трубецкой добавил:

— Пётр Алексеевич, сведал я, что у дерптского купца Лихудрва обретается… убитый Иакинф Курицын.

— Ты, Ивашка, не ведаешь, что брешешь! — Государь оторопело воззрился на денщика, недоверчиво покачал головой. — Призрак, что ль?

— Я, батюшка, тож не поверил, а приволокся будто по какому делу к Лихудову и в горнице зрю — точно, Иакинф. Только весь оброс, с головы на лоб волосы бросил, да я вмиг узнал его.

— Он видел тебя?

— Сомнительно сие, ибо я быстро ретировался. Задумался Пётр.

Меньшиков расплылся в счастливой улыбке:

— Так Лихудовы близкие родственники Курицыных! Где ж лучше ему укрыться? — Захохотал. — Помнишь старушку, что образумила, мин херц, тебя, умягчила ниву сердца? От греха уберегла.

Государь ничего не ответил светлейшему, лишь стукнул кулачищем, так что чарки подпрыгнули, на камчатую скатерть вино плеснули.

— Ивашка, достань мне собаку гнусную хоть из-под земли! Уж я его, — помахал кулаком.

Не прошло и трёх недель, как Иван Трубецкой под конвоем пяти солдат доставил в село Преображенское Иакинфа Курицына. Тот, получив на первой виске несколько ударов кнутом, признался, что решил бежать от государева гнева, прихватив из дому деньги и золото. А чтоб его не искали, а заодно отомстить жене, решил сделать каверзу. Для сей затеи подговорил ключника Панкрата. Тот зарезал на берегу Москвы-реки, недалеко от хором Курицына, гуся. Его кровью он обильно полил землю и испачкал нож, который подбросил под кровать Феодосии. Сам же её неправедно обличил.

В канун Филипповского поста на том самом месте, где мучилась Феодосия, её муженьку Сысой отрубил голову. Ключнику Панкрату за ложный донос достались пытки, кнут, каторга.

Что стало с Феодосией? Вместе с сыном Ванюшкой и Лукерьей она перебралась в одну из своих калужских деревенек и там провела всю оставшуюся жизнь — в сельской тиши и всяческом довольстве. Правда, до того ей пришлось месяца три пожить в московском доме Меньшикова. А куда денешься? Такова женская доля.

Роскошная жизнь графа Апраксина своим размахом поражала воображение одних, вызывала зависть других, но всех восхищала. Его дом в два этажа, с высокими итальянскими окнами, с пилястрами и лепными карнизами, с многочисленными службами, тянулся вдоль Невы (теперь на этом месте стоит Зимний дворец). При доме был разбит обширный сад с беседками, гротами, фонтанами.

Вот сюда граф привёз избитого и растерзанного Рокентина. Слуги бережно снесли его в комнаты, раздели, уложили на громадное ложе под шелковым с кистями балдахином. Доктор, немец Иоганн Спектор, внимательно осмотрел раны, наложил на разбитую губу шов, промыл спиртом нос и заверил:

— Сей ран не есть опасность!

Поскольку дело касалось интересов самого Государя, то ещё загодя был послан к нему камердинер в Зимний дом, куда тот только что перебрался из Летнего дворца.

Прошло совсем мало времени, как под окнами раздались крики слуг, конское ржание, скрип кареты. Стуча по паркету каблуками, в опочивальню ворвался Пётр. Зелёный камзол был расстегнут, сбоку" болталась шпага.

Он склонился над Рокентином.

Тот громко застонал, на глазах блеснули слёзы:

— Государь, меня ограбили и чуть не убили… Отняли застежку Императрицы… Ох, сил нет говорить, всё нутро ноет. Звери кровожадные!

Доктор протянул какую-то мутноватую жидкость. Рокентин, дрожа всем телом, медленно выпил, глубоко вздохнул и беспомощно откинулся на подушки. Слабым голосом выдохнул:

— На тот случай, ежели я преставлюсь, знайте, Государь, правду. Надо срочно устроить погоню за похитителями.

Государь ощетинил усы:

— Говори… Что случилось?

Рокентин перевел дыхание, сказал, с трудом шевеля губами:

— Сегодня утром, ещё не рассвело, только-только дождь кончился, ко мне на карете, запряженной четверней, приехал человек.

Сказал: «Светлейший князь Александр Данилович Меньшиков распорядился сей же час доставить ему застежку, кою вы делаете к коронации Их Величества Екатерины Алексеевны».

Я возразил: «Застежка почти готова. Лишь бриллианты, яхонты и изумруды, кои пошли на нее, стоят более трехсот тысяч. Я не могу такую ценность выносить без охраны…»

Человек требует: «Нет, вы пойдете! Это приказ светлейшего. Князь Меньшиков нынче же ждет вас в своем дворце на Васильеве ком острове. Он пожертвовал триста семьдесят девять камней, из коих только крупных бриллиантов шестьдесят один.

Вот сию застежку и желает зреть: все ли камни правильно употреблены?» — Рокентин с мольбой взглянул на Государя. — Кто, кроме светлейшего, может знать точное количество его камней? Никто! К тому же прибывший был в княжеской ливрее. Выглянул я в окно: выезд богатый, на передней левой лошади форейтор верхом…

— И что?

— Я оделся, взял в руки шкатулку с работой и сел в карету.

— Вензеля?

— Да, на дверце вензеля светлейшего. Все это уверило меня: посыльный не врёт. Карета тронулась…

Пётр давно нетерпеливо дергал ногой:

— Ну, ну, что дальше?

Рокентин глубоко-глубоко вздохнул, слёзы вновь выступили на его глазах.

— Карета быстро ехала, окна были зашторены. Незнакомец молчал. Мне, Государь, стало жутко. Я уже начал раскаиваться, что вышел из дому. Вдруг карета замедлила ход, остановилась и в дверцу быстро пролезли трое.

Государь округлил глаза:

— Какие ещё трое?

— В тёплых бархатных кафтанах, в каких обычно голландцы ходят, с трёх сторон завороченных чёрных шляпах и при шпагах. Парики длинные, космы на лица падали, толком не разглядеть. И карета вновь полетела, только на колдобинах подпрыгивала.

Тут я окончательно прозрел: со мной хотят сделать что-то лихое. Хотел шторку отодвинуть: где, мол, мы едем? Ан нет! Среди вошедших был один самый старый, ему годов под сорок. Как потом я выяснил, он хромой, на трость сильно опирается. Так сей хромой меня палкой по руке хватил, она сразу онемела.

— Покажи!

Рокентин задрал рукав исподней рубахи. Правая рука, чуть ниже локтя, вспухла, виднелся свежий синяк продолговатой формы.

— А потом что, говори скорее!

— Бросились на меня вдруг все четверо, ухватили, били и оскорбляли гораздо. Завопил я: «Помогите, убивают!» А злодеи пуще того бесятся. Нос лепешкой разбили, руда из него хлещет. И шкатулку вырвали, бриллианты стали разглядывать. Тут карета остановилась. Сдернули с меня издевательства ради кафтан и сапоги, выволокли на дорогу. Смотрю: кругом лес и ни души живой. Решил я, что час мой последний настал, творю молитву мысленную. Злодеи подтащили меня к ели, вервием накрепко привязали. А сами быстро поскакали прочь от города. А уж потом, через час или более, их сиятельство Федор Матвеевич меня из кареты заметили, ихний запяточный лакей отвязал и сюда па карете доставили.

Задумался Пётр: уж очень унизительно для него было такую ценность потерять. Посмотрел на Апраскина:

— Граф, пошли гонца к генерал-полицмейстеру Девиеру. Пусть именем моим скажет: по всем дорогам погоню устроить, караулам на заставах повальный обыск делать и на улицах арестовывает всех и каждого, кто по приметам подходит. И надо, чтоб светлейший со всей срочностью сюда прибыл.

Вдруг в опочивальню без всяких церемоний влетела прелестница, годов двадцати с небольшим. Она торопливо сделала Государю книксен и бросилась на колени перед ложем. Схватив руку раненого, она осыпала её страстными поцелуями, сквозь душившие её рыдания причитала:

— Ах, мой милый Рокентин! Кто покусился на твою жизнь? Пусть отсохнет длань того, кто её на тебя поднял! Пусть небеса поразят нечестивца!

Доктор Спектор мягко заметил:

— Больному волноваться не есть хорошо, ему требоваться покой… Мадам Севож, не делайте опасность жизни мой пациент.

Нина, услыхав про опасность для своего возлюбленного жениха, закатила глаза и, смертельно побледнев, прошептала:

— О мой милый Рокентин, коли с тобой что пакостное случится, так я вслед за тобой сойду под гробовую сень! — По её лицу катились крупные слёзы.

Вскоре прибыл и светлейший князь. Его отыскали на какой-то ассамблее. Меньшиков расцеловался с Государем, походя ущипнул Нину за мягкое место, сказал два слова сочувствия Рокентину.

— Ты не посылал, Александр Данилович, к господину Рокентину нарочного? Для того, дескать, чтобы посмотреть застёжку.

Вникнув в суть дела, Меньшиков начал дико хохотать, приговаривая:

— Ну, подлецы, ловкие! Моим именем прикрылись. Токмо мыслю аз, что сим блядиным сынам далеко не уйти. Девиер дело уже делает: повсюду рогатки поставлены, хватают всех подряд.

— Поехали к генерал-полицмейстеру, — приказал Пётр. И обратил лицо к раненому: — Господин Рокентин, набирайтесь здоровья. Надежду имею на вашей свадьбе скоро гулять, — и он подмигнул игриво Нине.

Россию издревле любят посещать самые загадочные личности. Рокентин, может быть, один из самых таинственных. Кто он и откуда? Предположений было много, но наверное никто сказать не умел.

Первое появление Рокентина в высшем петербургском свете вызвало восторг и ужас. Случилось это в Летнем дворце. Про Рокентина уже ходил слух, что он обладает секретом философского камня и умеет из ртути получать золото и серебро.

И вот перед знатью появился человечек невысокого роста, с горящим взором, с густыми бровями, с лицом, обрамленным бородой в мелких кудряшках.

Слуга поставил на столик две банки с водой. Рокентин воздел к небу руки:

— О сферы седьмого неба, помогите мне раскрыть пред почтенной публикой некоторые ваши священные тайны. — И затем к присутствующим: — В сих банках самая обыкновенная вода. Дворцовый слуга сейчас почерпнул её из колодца. Всякий может ощутить воду на вкус, дабы убедиться в справедливости моих слов. Итак?

Первым отпила из банок наложница Государя леди Гамильтон (тогда её голова была ещё на плечах) — она была любительницей острых ощущений. Её примеру последовал любознательный Ментиков. Стирая простонародно уста ладонью, молвил:

— Влага самая натуральная, только малость, может, железом отдает. Но сие нередко происходит с подземной водой.

Рокентин воздел вновь очи к небу, торжественно провозгласил:

— А теперь мать всех субстанций обратись в кровь живую! Он слил воду в одну банку и набросил на миг плащ. Когда он плащ сдернул, по залу пробежал вздох ужаса:

— Ах, кровь натуральная!..

Затем подошел к чаше на высоких трёх ножках — что-то вроде языческого жертвенника. Рокентин высыпал в чашу столовую ложку вещества красноватого цвета. Вновь посмотрел на присутствующих:

— Сей магический кристалл не воспламеним… Тут же нашлось несколько охотников, которые пожелали опровергнуть слова чародея. Однако у них ничего не вышло. Затем Рокентин протянул публике пузырек с жидкостью:

— Это обычный винный спирт, и желающие могут это безвредно ощутить на вкус. — И вдруг неожиданно мощным голосом чародей рявкнул: — Каждый попробуй совладать со страхом своим. — Возвел очи к потолку. — Огонь небесный, снизойди к нам! Он плеснул жидкость в жертвенник. Яркое белое пламя метнулось под своды зала. Истошный дружный крик ужаса вырвался одновременно у всех. Даже Пётр, сидевший в первом ряду, не вольно прикрыл глаза рукавом кафтана. Дамы попадали в обморок, мужчины побледнели.

Но Рокентин решил публику ошарашить до конца. Он важным тоном произнёс:

— Если Государь позволит, а дамы и господа пожелают, я в сей же миг подыму весь этот дворец с людьми и скотами на высоту в одну версту с четвертью. Оттуда каждый сможет в сию подзорную трубу, что лежит на моем столике, зреть столицы мира — Рим, Лондон, Париж. Но вперед говорю: при обратном опускании порой случаются значительные разрушения и жертвы. Будем рисковать?

— Будем, будем! — радостно закричал Меньшиков, принявший очередную порцию ренского.

Однако собрание уже успело увериться в беспредельных возможностях Рокентина и наотрез отказалось подыматься на версту с четвертью. Особенно пугала эта самая «четверть», придававшая словам Рокентина незыблемую достоверность.

Но вскоре главную славу Рокентин приобрел как умелый и исключительно честный бриллиантщик.

В 1719 году умер знаменитый проектировщик Петербурга Леблон. Его небольшой дом о девяти окошках с видом на Невскую перспективу купил у наследников Рокентин.

И тут же устроил в нем ювелирную мастерскую. Он не держал ни поваров, ни шутов, ни приживал, ни садоводов. Семьи у него тоже не было. Из всей прислуги — можете смеяться! — у него был лишь кучер, управлявший скромным выездом, да кривобокая старуха, которая мыла, стирала, готовила на барина. Жалованья она не получала, довольствуясь тёплым углом, ибо Рокентин был скрягой изумительным.

И это вопреки тому, что бриллиантщик работал с самыми важными заказчиками и получал за работу деньги бешеные.

В дом к себе Рокентин никого не пускал, но светлейший как-то нарочно, любопытства ради завернул к нему.

Кривая старуха не посмела задержать высокого гостя, провела Меньшикова в мастерскую. Рокентин стоял возле жаркой печи, работая мехом. Возле него на верстаке лежали многочисленные молоточки, клещи, циркули, тигли, напильники, февки — трубочки для пайки. На стене висела в черной рамке древняя гравюра. На ней был изображен магический круг с четырьмя апокалиптическими зверями, с шестиконечной звездой посредине, заключавшей в себе произведения первых шести чисел.

Рокентин вежливо поклонился гостю, но от работы не оторвался, лишь независимым тоном бросил:

— Простите, светлейший, заказ срочный: для супруги генерал-полицмейстера Антона Девиера диадему делаю, ко дню её ангела заказана.

Меньшиков полюбопытствовал:

— Господин Рокентин, отчего ты живешь анахоретом, нет у тебя друзей?

Бриллиантщик оторвался на мгновение от работы, назидательно произнёс:

— Оттого, ваше сиятельство, что друзей надо принимать, пивом угощать, а у меня нет ни свободного времени, ни денег на пиво.

Меньшиков недоверчиво покачал головой:

— Это ты все врёшь насчет денег. Ну да ладно, я червонцы в чужих карманах не считаю. Своих хватает. — И уехал.

Но вот в жизни странного и одинокого бриллиантщика случилась невероятная перемена. У него в небывалом для девицы качестве — лаборантки и секретаря — поселилась плутоватая красавица Нина Севож. Та самая, которая прежде составляла свиту леди Гамильтон.

Туманным субботним днем 14 марта 1719 года на Троицкой площади за разные шалости леди отсекли голову (об этом мы ещё расскажем). Жестоко допрашивали Нину Севож, но вины за ней не обнаружили и из крепости освободили.

Оставшись в одиночестве, Нина употребила все свои женские, то есть вполне колдовские чары. Она пробила жесткую оболочку бриллиантщика: он воспылал страстью и желанием обладания. И хотя ввел в свой дом девицу, однако под венец ставить не собирался, объяснив:

— Я хочу иметь богатую независимую старость. Вот почему я так много работаю, вот почему я отказываю себе в самом насущном. Но страсть моя к вам столь велика, что я обещаю сделать вас законной супругой. А пока что присмотримся друг к другу.

Молодые, может, и присматривались друг к другу под одеялом, но зажили дружно, хотя в большой свет вместе выезжать не могли: приличие сего не позволяло.

Нина, справедливо подозревая у сожителя неимоверные капиталы, с чисто женским терпением вынесла скуку и нищенский быт его дома. Рокентин от венца не отказывался: девица ему нравилась и в общем и в частностях. Была назначена помолвка, как вдруг случилось то ужасное происшествие, с которого мы начали наш рассказ: Рокентин был ограблен какими-то коварными людьми, которых пока что тщетно искал бравый генерал-полицмейстер Девиер.

Государь пребывал в страшной меланхолии. И трёх недель не минуло, как по Невскому проспекту прошла погребальная процессия сына Петра, малолетнего Петра Петровича, похороненного в Благовещенской церкви Невского монастыря, рядом с могилой царевны Наталии Алексеевны.

И вот новый удар: с необычной наглостью похищена коронационная застежка любимой супруги. А стоимость её? Почти в шесть раз она превышает годовые расходы Петра на себя и свой двор. Ох, ну и унижение!

Всю оставшуюся ночь Государь провел рядом с Девиером. Были задержаны сотни пеших и конных людей, обысканы, допрошены. Одних хромых взяли под караул не менее десятка человек. И все тщетно!

На дорогах творилось нечто необычное! Сотни конников рыскали по дорогам, хватали всех подряд.

Здесь тоже похитителей найти не умели.

Едва рассвело, Пётр прискакал к Апраксину, дабы вновь поговорить с бедным Рокентином: вдруг он вспомнил какие-нибудь новые приметы? О чем говорили между собой грабители? Возможно, это даст ниточку, которая поможет распутать дело!

Государь прибыл как раз в тот момент, когда четверо слуг несли на руках к карете слабо стонавшего Рокентина. Рядом шла его невенчанная супруга Нина. Она галантно присела перед Государем, развела ручки, промолвила:

— Дома больному будет лучше! Мой Рокентин пожелал вернуться к себе на Невский…

Вид больного ужаснул Государя: заметней проявились ушибы и ссадины, в лице разлилась бледность.

— Потеря крови велика, — объяснил доктор Спектор, принимая умный вид. — Но самое опасное — ушибы и сотрясения груди пациента. Смотря по степени оных и состоянию частей, можно ожидать воспаление грудной оболочки и внутренностей, оной одеваемых, ровно как расширение боевых жил — аневризма.

— Что, может и преставиться? — На лице Государя ясно читалась тревога.

Спектор неопределенно пожал плечами, словно говоря: все в руках Божьих! Но вслух произнёс:

— Повреждения внутренних органов, произошедшие от ушибов, сказываются не вдруг, но постепенно, ибо происходит постепенное накопление крови R расслабленных сосудах. Также возможно излияния оной в клетчатую плеву и расстроения других внутренних частей.

Пётр весьма увлекался медициной. Из сей тарабарщины вывел: «Избиение несчастного бриллиантшика может окончиться его смертью. И тогда не останется свидетеля ограбления». По этой причине Государь приказал:

— Хорошо, сей же час едем к тому месту, где злодеи отобрали шкатулку. Бывает, что утеряют на месте преступления пуговицу от кафтана, а портные по ней владельца определят! Или иные следы оставят. Славный Рокентин сослужит добрую службу, покажет все на месте.

Кавалькада, сопровождающая карету, направилась в сторону Красного Села. Граф Апраксин наконец сказал:

— Стойте, вот место, где я вчера нашел несчастного бриллиантщика…

— Осторожно вынесите больного на воздух, — распорядился Государь. — Да смотрите, не тряхните, а то я вас!

Вот уже сутки как установилась ясная солнечная погода. Лес сквозил на влажном и ярком утреннем небе. Остро пахло лежалой листвой, рыжим ковром покрывший остывающую землю.

— Господин Рокентин, тут ли происшествие случилось? — Пётр, постукивая себя по голенищу арапником (он ехал верхом), внимательно и с надеждой смотрел на бриллиантщика.

Тот встал на ноги. опираясь с обеих сторон на слуг, показал перстом:

— Да, тут я ратовал с разбойниками, тут они меня волоком из кареты вытащили, во-он к той сосне вервием привязали.

Пётр приказал всем оставаться на местах, а сам, низко наклонившись к земле, внимательно разглядывал оставленные неравной битвой следы. Поскольку незадолго до тех печальных событий, как помнит читатель, прошёл сильный дождь, а затем все время было сухо, земля четко сохранила картину произошедшего.

Осторожно ступая длинными ногами, Государь проделал весь путь до сосны, осмотрел песчаную почву и вернулся к дороге. Сказал:

— Господин Рокентин, вы вчера в этих сапогах были?

Тот удивился:

— Конечно, а сей кафтан, что на мне, нынче из дому Нина принесла.

— Коли так, то ваши следы, мне очевидно, вот эти? Приложите сюда стопу, точно, подходит. Вот ещё следы одни — вашего сообщника по преступлению…

Задохнулся Рокентин, возмутился:

— Государь, моё достоинство и честь не следует оскорблять даже великому монарху! О каком таком «сообщнике» Bы речёте?

— О том самом, с которым ты спокойно сошёл с кареты. Мирно беседуя, ибо никаких признаков борьбы вокруг нет, вы дошли до облюбованной вами сосны. Тут ты, Рокентин. спокойно докурил трубку, вытряс пепел о дерево, прижал его каблуком к земле и затем уж дал себя привязать. И никаких троих в бархатных кафтанах и треугольником загнутых шляпах в помине не было. И тем более никто землю тростью не дырявил. Это все, Рокентин, твои выдумки. А сообщником твоим была блудная сожительница Нина Севож. — Он повернулся к карете, возвысил голос: — Эй, девица, иди сюда… Это твой ведь след возле сосны? Совсем маленький, вельми изящный.

Рокентин воздел к небу руки:

— Какая несправедливость, какой напрасный поклёп! Если великий Государь не отречется от своего заблуждения, то я прикажу небесной сфере упасть на землю, которую в сем случае на веки вечные объемлет тьма кромешная!

Пётр ударил арапником Рокентина:

— Не клуси (не ломайся шутом), человек похабный! Тут всё тебя обличает. Разве не сам утверждал, что карета со злодеями прочь города поехала? Но вчера утром во дворе дрябня (слякоть, жижа) была, земля сырая, влагой напитанная. Вот, зри, следы колес той кареты полукругом на обочине отпечатались, а ныне подсохли и тебя в воровстве обличают. И жалобы на внутренние боли — притворство одно.

— Сё поклёп! — Рокентин встал в гордую позу. Государь изумился:

— Таких глупых в упрямстве только баб встречал. Что же ты не опрокинул на грабителей свод небесный, не опалил их огнем? Тебе, Рокентин, хоть ссы в глаза — все Божья роса. А что твоя блудница скажет?

Тут настала минута для всеобщего удивления: пока Государь обличал Рокентина, девица словно сквозь землю провалилась.

Впрочем, её особо никто не искал, ибо в тот же день эта история благополучно завершилась.

Рокентин был подвешен на дыбу и после первого удара кнутом повинился. Устроить весь маскарад ему посоветовала умная Нина: «Одним махом разбогатеем!» Она же отходила любовника палкой и привязала к дереву.

Бриллиантщик повёл Государя к себе в сад. Под старой березой нашли шкатулку, завернутую в прочную парусину. В шкатулке лежала бриллиантовая застежка. Обнаружил Пётр и изъял много золота и камней, а также большую сумму наличности — всего на двести десять тысяч рублей.

15 ноября того же 1723 года Государь продиктовал манифест «О короновании блаженной памяти её Императорского Величества Государыни Екатерины Алексеевны». Дело было непрочным, вот Государь и приводил в манифесте исторические примеры и утверждал, что «всем ведомо, как во всех христианских государствах непременно обычай есть патентами супруг своих короновать, и не только ныне, но и в древности…».

И далее Государь, отринув правду, взахлёб живописал подвиги и самоотвержение супруги в двадцатилетней войне со Швецией и о спасении якобы ею русского войска на берегах Прута. «Того ради, — говорилось в манифесте, — данною нам от Бога самовластию за такие супруги нашей труды решились мы короновать её Императорским венцом».

Седьмого мая 1724 года над землей московской плыл праздничный колокольный звон. То по обычаю предков в Кремле Пётр короновал свою Катеньку. Народ широко открыл рты, когда увидал богатейшую робу Императрицы из штофной материи с великолепным золотым шитьем. Коронационную мантию для царицы за безумные деньги изготовили в Париже из золотого штофа. Да и чего их, деньги, жалеть? Чай, не в гроб Петру Алексеевичу их с собой брать.

Впрочем, узнай тогда Государь некоторые подробности амурных приключений своей возлюбленной, так, может, и не столь щедрым был бы? Но он сведает о них лишь тогда, когда самому жить останется слишком мало. Даже царское величие не служит порукой женской верности. А что касается аграфа за стежки, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, так он красовался на коронационном платье Императрицы. И его хорошо видно на старинной гравюре.

Что стало с Рокентином? По закону он мог бы, как человек звания благородного, претендовать на смерть легкую — отрублением головы. Но суд приговорил его как колдуна к сожжению на костре. Уж очень огорчил сей злодей Государя нахальными угрозами насчет небесной сферы. Государь конечно не поверил, а в душе все ж некоторые сомнения оставались: а вдруг и впрямь рухнет? Но Бог миловал, все обошлось.

И все же правы остались те, кто утверждал: Рокентин знается с нечистой силой. Толпы народа, жаждавшие собственными очами зреть справедливый акт правосудия, уже приперлись на Троицкую площадь. И вот когда под позорным столбом палач сложил костер и добавил в необходимой пропорции, проверенной практикой, серы — чтоб гнусным в ноздрю шибало, вдруг в ясном небе показался в форме яйца странный предмет. Тот предмет остановился над площадью, как раз против солнца, чтоб разглядеть его нехорошую сущность было нельзя.

Рокентин, уже привязанный к столбу, стал творить молитву. Все сразу же поняли: молитва сия дьявольская. Глупые людишки, давя друг друга, начали разбегаться. Умные же советовали Государю казнь отменить, дабы с посланником ада рук не пачкать, а сослать его или в рудники, или — что ещё страшней — в латинские окаянные страны.

Пока Государь размышлял, небо от видения расчистилось. Государь махнул платочком, палач зажёг дровишки. Они оказались сухими, и Рокентин, поначалу оравший нечеловеческим голосом, вскоре наглотался дыму и сгорел быстро.

Но бриллианты, видать, и впрямь обладают дьявольской силой. Пробегут годы, и застежка Рокентина вновь окажется в центре событий трагических. И события эти повлияют даже на ход российской истории. Об этом вам ещё предстоит узнать из нашей книги.

Пока снарядили лакеев для поиска и доставки старенького искусствоведа и гравера, собирателя исторических сведений Штелина, Государыня с любопытством и некоторым страхом разглядывала мёртвые головы:

— Я просто поражаюсь, до чего хорошо они сохранились! И обратите внимание, Екатерина Романовна, какие красивые лица. А ведь некогда жили, улыбались, любили…

Дашкова задумчиво сказала:

— Наверняка с этими персонами связана какая-то страшная история.

— Я тоже так думаю, — согласилась Императрица. — Как жаль будет, ежели мы в сию тайну не проникнем.

Наконец, белым фуляром утирая круглое, доброе лицо, появился запыхавшийся Штелин. Едва взглянув на сосуды, сразу же сказал:

— Зрите сюда. Государыня! На основании банок гравировка: для женской головы — «Марта 14, года 1719», а для мужской — «Ноября 16, года 1724». Сии головы принадлежали, быть может, самым красивым и знаменитым людям эпохи Петра Великого. Оба поначалу были обласканы судьбой, и оба кончили на эшафоте.

Государыня нетерпеливо спросила:

— Яков Яковлевич, не томите: так кто они? И почему всё-таки в Петровской кунсткамере?

— О, милостивая Государыня, сей разговор вельми долгий.

— Мы готовы слушать! Сейчас нам принесут вино и фрукты, а мы уже превратились в само внимание.

Екатерина Великая удобно устроилась на бархатной козетке, с очаровательной простотой усадив рядом с собой Дашкову. Штелину лакей подал глубокое кресло. Тот, смакуя рубиновый шатолафит, неторопливо начал:

— Пётр Великий, всячески ратуя о развитии наук в России, в январе тысяча семьсот двадцать четвертого года подписал указ об образовании Академии. По ходатайству Блюментроста, будущего президента её и лейб-медикуса, отпустил денег на ежегодное содержание оной без малого двадцать пять тысяч.

И в ведение Академии перешла существовавшая уже кунсткамера. В сей музеум вносились самые невероятные и курьёзные предметы, скажем, павших слона и льва — для изготовления их чучел.

— Ах, какие ещё диковинки? — полюбопытствовала Дашкова.

— Ну, скажем, в банке и по сей день хранится младенец с рыбьим хвостом, родившийся в Москве на Тверской. Или такое, чему особенно поражался великий преобразователь, — собачонка, которую родила шестидесятилетняя баба. Государь решил, что баба занималась содомией, и приказал живьём закопать её в землю.

Екатерина с возмущением покачала головой:

— Неужто живую? Сколь много дикости было в древности! Но вы, сударь, продолжайте.

— Перечислять разных уродов можно долго. Упомяну лишь про несчастного, вывезенного из Сибири. Его почтили особенно — и не случайно — предоставили отдельный кабинет. Сей мужчина — простите за необходимую подробность! — родился без нормальных половых органов.

— Что, живой экземпляр? — ужаснулась Императрица.

— Совершенно верно. Ваше Императорское Величество. На причинном месте у него был некий грибообразный нарост, похожий на коровье вымя (в библиотеке Академии хранится гравюра). Посреди торчал какой-то кусок мяса, откуда постоянно выходила, с позволения сказать, густая моча. Все это было в высшей степени отвратительно. Сему экспонату разрешалось развлечение — рубить дрова для дворцовой кухни. Мне рассказывали очевидцы, что экспонат на коленях многажды умолял Петра Алексеевича отпустить его домой и не мучить, но Государь ответил: «Не смей подобными просьбами меня утруждать, ибо желание твоё ведет к оскудению кунсткамеры». Всего более сотни уродов собрал Государь — живых, а более того — мёртвых.

— То, что Пётр Великий тщательно и многосторонне обогащал коллекцию курьёзов, сие нам известно. Но мёртвые головы тут при чем?

— Ваше Императорское Величество, повторюсь: ведь это не просто головы каких-то смердов. Это были головы особ значительных. Сегодня я расскажу про голову женскую… Она принадлежит знаменитой леди Гамильтон.

Штейн, рассказчик искусный, начал:

— Гамильтоны принадлежат к числу древнейших родов шотландских и датских. Один из их представителей обосновался в России ещё при Иоанне Васильевиче. Ближний боярин Алексея Михайловича — Артамон Матвеев был женат на Гамильтон. Представители сей знатной фамилии чрез Матвеева имели богатые связи. Та Гамильтон, о которой я реку, была племянницей Матвеева и носила имя Мария. её отец, по моим сведениям, был полковым командиром.

Где-то в семьсот тринадцатом году леди Гамильтон появилась возле Государыни Екатерины в качестве прислужницы. Была она красоты удивительной. Известно, что Государь Пётр Алексеевич любил женскую прелесть. Так что не стоит удивляться: Гамильтон вскоре появилась среди его фавориток. Судя по всему, страсть Государя была к сей девице велика. Гамильтон стала пользоваться при дворе большим значением, заимела нескольких горничных. Подобно Государыне Екатерине, она испытывала настоящую страсть к нарядам и дорогим украшениям. Доходило до того, что Гамильтон пользовалась вещами самой Государыни.

Нравы при дворе были совсем нестрогими, скорей наоборот — весьма распущенными, любострастно дошло до пределов бесстыдства.

Часто оставляемая Государем, пока тот занимался переменами, к тому же не шибко баловавший свою избранницу подношениями (царь был вельми скуповат), леди Гамильтон нуждалась в роскоши. За ней волочились многие. Девица начала дарить свою благосклонность другим, порой не разбирая чинов, званий и возрастов своих любовников,

И вот на свое несчастье Гамильтон завела себе нового любовника — государева денщика Ивана Орлова. Собой он был весьма пригож, а ум имел простоватый. Вопреки его дикости и малообразованности, Гамильтон полюбила его. Судьба не разлучала их. Двадцать седьмого января семьсот шестнадцатого года в свите Государя и Государыни возлюбленные отправились за границу.

Тут возлюбленные порой жестоко бранились, не стесняясь людей, как самые последние простолюдины, и так же, почти не таясь, мирились в страстных ласках. Но несчастье уже близилось.

Екатерина Алексеевна обратила внимание на камергера, давно переминавшегося с ноги на ногу посреди зала в позе ожидающего человека. Она недовольно спросила:

— Чего ты хочешь?

Тот с поклоном произнёс:

— Ваше Величество, супруга принца Вюртембергского Зельмира ждет назначенной вами аудиенции. Екатерина с сожалением посмотрела на Штелина:

— Самые большие невольники — это самодержцы: они принадлежат всем и почти никогда — себе. Я надеюсь, Яков Яковлевич, услыхать окончание вашего увлекательного рассказа вечером. Жду вас после чая.

В вечерний час, держа под мышкой книги и бумаги, Штелин появился у Императрицы. Та сидела на розовой козетке, держа на коленях рыжую левретку, и что-то горячо обсуждала с Дашковой. При виде Штелина сказала:

— Коли человек желает быть несчастным, ему обязательно надо вступить в брачный союз. Сегодня я имела встречу с Зельмирой, милое юное существо, а вся в синяках и кровоподтеках — её по-прежнему бьёт супруг, принц Вюртембергский? — спросил Штелин. — О сих истязаниях ведает, кажется, вся Европа.

— Нет, дикарь сей дал когда-то мне слово не трогать жену. И сам не трогает. Теперь избивает женщину его денщик. Что за жестокие нравы!

Штелин опустил книги и бумаги на инкрустированный столик, печально покачал головой:

— Увы, в нашей истории дикость нравов вполне обычна — во все века.

Екатерина вопросительно посмотрела на Штелина:

— Это вы о Гамильтон? Да, необузданность чувств всегда ведет к несчастью.

По лицу Дашковой пробежала легкая улыбка, а Штелин, взяв в руки увесистый том в кожаном переплете, начал рассказывать:

— Это указы Петра Великого, изданные в тридцать девятом году дочерью его Императрицей Елизаветой. Четвертого ноября семьсот пятнадцатого года Пётр подписал указ «О гошпиталях». Но точнее было бы назвать его «О приютах для зазорных детей», то есть незаконнорожденных. Здесь Государь показал свое истинное величие. До него к зазорным детям и их несчастным матерям отношение было ужасным. Чтобы не навлекать на себя беды, матери подбрасывали прижитых детей в чужие семьи, где те, не успев вырасти, делались рабами. Или — ещё ужасней! — малютки безжалостно вытравлялись из чрева, а коли родились, то нередко умерщвлялись — страшно подумать! — самими родителями.

И вот Пётр указывает: «Зазорных младенцев в непристойные места не отмётывать, а приносить в гошпитали и класть тайно в окно». И далее: коли кто умертвит такого младенца, то «оные за такие злодейственные дела сами казнены будут смертию». И позаботился Государь о кормовых деньгах тем младенцам и приставленным к ним нянькам.

Государыня спустила на пол собачку и спросила:

— Обаче, каким образом рассказанное вами имеет отношение к Петру?

— Самое непосредственное, Ваше Императорское Величество. Сейчас вы это поймете. Пётр хотя делил свое внимание среди многих женских персон…

— Их имена известны истории, — вставила слово Дашкова. — Это Анна Монс, Матрена Балк, Анна Крамер, княгиня Кантемир, Авдотья Чёрнышева (заразившая Государя дурной болезнью) и многие другие.

— И хотя первая страсть к леди Гамильтон, понятно, прошла, но все же в сердце Государя ещё хранились остатки нежности к той, которую он первой на Руси сделал камер-фрейлиной. И он продолжал дарить свои ласки первой красавице Петербурга.

Но и Иван Орлов, любовник многих придворных дам, в открытую заезжал к Гамильтон, уединялся с нею.

Суровый меч Петровского правосудия уже повис над любовниками.

Какое женское сердце, даже если оно принадлежит Императрице, не замрет в волнении при рассказе о любовных приключениях! Вот и сидели, боясь пропустить хоть слово, наши милые дамы.

Штелин приказал принести ему чай с бисквитами и продолжал:

— Многие дамы, которым дарил ласки Орлов, негодовали на него и ревновали к Гамильтон. Да и поклонники самой леди, среди которых были пажи, царевы денщики, камер-юнкеры, были не прочь рассорить сию возлюбленную пару. Тут Орлову шепнули, что у Гамильтон от некоего Родиона Кошелева, денщика, якобы был ребёнок, которого она умертвила и подбросила де к фонтану Летнего сада.

— А что, мёртвого ребёнка там и впрямь находили? — изумилась Дашкова.

— Екатерина Романовна, в том то и дело, что за месяц до оных сплетен младенец был обнаружен задавленный шнурком, кои во дворце служил для поднятия штор.

Императрица с некоторым ужасом перекрестилась:

— Страсть какая! Умертвить собственное дитя…

— Орлов бросился допрашивать возлюбленную. Я нынче нарочно выписал из пыточного дела содержание ихнего разговора. Послушайте, что показывал Орлов: Я спросил её: «Как это на тебя говорят, что ты родила и убила ребёнка?» Та стала клясться и плакать: «Разве я тебе не сказала бы, коли забрюхатила? Ведаешь ты и сам, какая я охотница до робят, и любя тебя, в тайне содержала бы и растила дите. Носила в чреве дважды, да они, робята, сами по себе мёртвыми выкинулись. Твои, Ванюша, кровными были. А напраслину говорят на меня потому, что все завидуют и никто меня не любит».

Орлов показал, что он словам Гамильтон не поверил, ибо «напротив подозревал и случаи к тому являлись, что у неё было очень много любовников сразу и по сей причине робят не должно быть.

— Ну, это заблуждение Орлова, — заметила Дашкова. — Большое число возлюбленных вовсе не помеха для беременности.

— Испытывая печальные предчувствия, Гамильтон встретила новый тысяча семьсот восемнадцатый год. Тягостное впечатление на неё произвело предсказание петербургского календаря: «В новом году, случится много необыкновенного, и нехорошего больше, чем хорошего». I

А тут ещё возле строящейся на северной стороне! Черной речки каменной церкви во имя святого Лазаря какой-то юродивый, завидя леди Гамельтон сгал биться в истерике, выкрикивая: «Смерть к тебе, барыня, идёт! Зрю, уже над твоей главой косу острую занесла!»

И действительно, нехорошее уже скоро случилось. А началось все как бы из ничего, по воле случая.

— С началом года весь двор вслед за Государем прибыл в Москву. Пётр Алексеевич самолично вел розыск по делу об измене своего сына. Допрашивались первая жена царевича, сестры Петра, десятки вельмож, духовные лица.

Преобразователь был крут: пытки, слёзы, кровь, самооговоры, оговоры непричастных к делу — все это было.

Палачи выбивались из сил: кнуты мочалились, топоры иступились, застенки шатались, встряски и подъемы шли безостановочно, днем и ночью. Каждый боялся быть напрасно обвинённым.

…Чай стыл перед рассказчиком. Но он, одушевленный необыкновенным вниманием Императрицы и Дашковой, с увлечением продолжал:

— Орлов прознал об одном тайном сходбище, разведал о людях, на сходбище присутствовавших, и вечером, желая выслужиться, подал Государю донос. Государь положил донос в сюртучный карман, а тот завалился за подкладку.

Проснувшись на другое утро, Государь полез в сюртук: «Где донос? Нет его! Ах, меня раздевал Орлов Ванька, он и решил выкрасть свою же обстоятельную записку! Сыскать злодея и предоставить — срочно!»

Рассыпались гонцы по всей Москве, но найти не

умеют. Гнев Государя достиг высших пределов: «Бежал, изменник! По всем дорогам выслать гонцов, выловить аспида ядоточащего!»

Орлов тем временем, ничего не подозревая, всю ночь пользовался ласками одной замоскворецкой вдовы-купчихи. Едва он оказался на улице, его схватили, связали, привезли в Преображенский дворец и ввели к Государю. Тот, ни слова не говоря, повалил денщика и стал бить.

Орлов и впрямь был немудр. Он решил: «Прознал Государь-ревнивец про мои шашни с Гамильтон». Стал ноги Государю целовать, молить:

— Прости, Государь, всей душой люблю Марьюшку Гамильтон!

Удивился Государь:

— Давно ли амуры у вас? Рассказывай всю правду!

— Третий год!

— Стало быть, бывала она беременной?

— Бывала, милостивец, бывала!

— Понимаю, что и рожала? Где ваши дети воспитываются?

— Нигде, Государь, не воспитываются, потому как рожденные младенцы в утробе померли.

— Видал ли ты их, мёртвых?

— Никак нет, не видал, а знал сие от самой Гамильтон.

Любопытная догадка мелькнула в голове у прозорливого Государя: недавно при очистке места для нечистот был обнаружен новорожденный, завернутый в дворцовую салфетку. Пётр воскликнул:

— Это так исполняются мои указы: зазорных младенцев не отдаете в гошпитали, а словно крысы кровожадные, их, беспомощных, подданных моих уничтожаете? Ну да я вас! Гамильтон сюда приволоките, всю правду сластолюбица брюхатая доложит!

Поначалу Гамильтон во всем запиралась, выгораживая Орлова. Но денщик был призван к допросу и обличил ту, которой многажды клялся в любви:

— Чего юлишь? Сама со мной малакией блудной и поразному развлекалась, а теперь перед Государем-батюшкой крутишься?

Потащили в застенок красавицу, кнутом били — терпела. Стали веником каленым пытать, с третьего веника во всем повинилась — рассказала, что двух младенцев в чреве умертвила, а третьего, что у фонтана нашли, уже рожденного живота лишила. А того, что в нечистотах брошенный, так это не её, а кого-то другого. Но — благородно сердце любящей женщины! — Орлова продолжала всячески обелять. И все же ему почти год, не ведая дальнейшей своей судьбы, пробыть пришлось в застенке. Государь уж потом вспомнил о бывшем денщике и обратно на ту же должность принял.

— А что сталось с Гамильтон? Государь её простил, поди? — спросила слабым голосом Императрица, вытирая платочком слёзы жалости.

— Ваше Императорское Величество, так изволили многие современники сих событий думать. Дожидаясь смертного приговора, надеялась на милость и несчастная Гамильтон. Она решила, что её бывший любовник помнит те утехи, кои она ему в алькове дарила. До последнего мгновенья она ждала помилования.

Туманным утром четырнадцатого марта тысяча семьсот девятнадцатого года она оделась в белое бальное платье, с шелковыми темными лентами. Её отконвоировали на Троицкую площадь, возвели на эшафот. Тысячи людских глаз следили за ней со страхом и жалостью. Гамильтон давно и искренне раскаялась в своих преступлениях. Душа её теперь была чиста.

Пётр встретил её ласково, не ругал и не бранил, как это бывало с другими жертвами. Секретарь, обращаясь к толпе и шамкая черной дырой беззубого рта, выкрикивал:

— Девка Марья Гамильтон! Пётр Алексеевич, всея Великая и Малыя, и Белыя России Самодержец, указал на твои, Марья, вины, что ты жила блудно и была оттого брюхата трижды и двух ребятёнков из себя лекарством вытравила, а третьего родила, удавила и отбросила, в чем с розыском повинилась. За такое твоё душегубство надлежит тебя казнить смертью.

Затрепетала Гамильтон, упала на колени пред Государем:

— Хоть в монастырь на вечное покаяние, не лишайте токмо живота, Пётр Алексеевич, милостивец!

Государь со всяческой любезностью поднял с колен осужденную, долгим поцелуем приник к её устам, сказал печально:

— Без нарушения Божественных и государственных законов не могу, Марьюшка, спасти тебя от смерти. Итак, прими со смирением казнь. Бог простит тебя, помолись токмо с раскаянием и верою.

Гамильтон вновь опустилась на колени — теперь для молитв. Пётр тайком дал знак палачу. Сверкнул топор — голова, обагряя доски, со стуком покатилась по помосту.

Штелин закончил рассказ. У женщин по щекам текли слёзы. Екатерина Великая осенила себя крестным знамением:

— Хвала Господу, смертную казнь я отменила… И, пусть эти головы закопают в землю. Они заслужили покой, да и на спирт расходоваться не разумно.

Дашкова поспешила добавить:

— Это вельми жуткая и трогательная история. Ежели Государыня не возражает, про вторую голову, находящуюся в сей банке, вы, Яков Яковлевич, поведаете нам как-нибудь в другой раз.

Почтенный академик пожалел чувства высоких дам и не рассказал того, что последовало после усекновения головы леди. Пётр взял голову в руки, осторожно, дабы не залить кровью дорогой кафтан немецкой работы, с чувством поцеловал мёртвые губы.

И тут же, словно ничего не произошло особенного, повернув голову к угрюмо молчавшей толпе, произнёс:

— Всякий здравый человек — и благородий, и подлого званья — должен любой случай использовать для своего научения, должен иметь понятие о своем организме. Чтобы вы могли удовлетворить сие любопытство, зрите сюда! Вот разверстая широкая трубка — это трахея, обаче говоря — горло для дыхания. Переднюю часть его составляют полукружные хрящевые кольца. Промеж себя они крепко соединены упругой перепонкой, которая составляет заднюю часть горла — вот тут, видите? A сие есть позвоночный канал, внутри коего, — вот, пальцем ковырнул я, — спинной мозг. А вот эти трубочки, откуда руда капает, — сонные боевые жилы. Фу, на сапог кровь попала! Офицер, вытри! А вот шейные мышцы, про которые объяснять нынче недосуг, как-нибудь в другой раз.

Государь поехал трапезовать. Очень захотелось вина принять.

Штелин о содержимом другой банки не рассказал: вскоре он серьёзно занедужил и в феврале следующего, 1769 года преставился.

Но мыто знаем, что в другой банке находилась голова казнённого за два месяца до смерти Петра красавца Виллима Монса. Об этой истории, где тугим клубком переплелись судьбы самого Петра и его ближних, вам ещё предстоит прочитать в нашей книге.

В доме виноторговца Иоганна Монса, с незапамятных времен перебравшегося из Германии в хлебосольную Москву, царит веселье. Гуляет любимец царя Петра умница, дебошир и бабник Франц Лефорт. На коленях у него сидит младшая дочь Монса — Анна, синеглазая, с крепкой грудью и высокой прической густых русых волос. Весёлая и не стесняющая себя условностями поведения, она способна вскружить голову любому мужчине. Лефорт подымает бокал:

— За твою неземную красоту, Анхен! Пусть она послужит во благо всем нам, немцам, проживающим в Московии. Я уже говорил о тебе герру Питеру, он жаждет с тобой иметь рандеву.

Анна лукаво смотрит на своего друга:

— Ой, Франц, не пожалеешь ли? Сумеешь ли отсушить Анхен от своего сердца?

Лефорт с наслаждением выпивает вино и вновь льет в лафитник из пузатой бутылки. Потом хохочет, обнажив крепкие, жёлтые от курения зубы:

— Русские хорошо говорят: «Баба — не лужа, всем хватит напиться». — И он вдруг надолго присасывается к сочным губам девицы.

В углу сидит за шахматным столом малолетний братец Анны — Виллим. Он разыгрывает партию сам с собой и внимательно слушает разговоры. На пороге вырастает с новой бутылкой вина старый Монс. Отец с добродушной улыбкой смотрит на дочку, ставит ренское на стол и вдруг замечает Виллима:

— Уходи отсюда! Лучше дай корм курам и поменяй им воду.

Неделю спустя, тёплым розовым закатом на Яузе-реке против Кукуй-городка показался тяжёлый струг. На носу лодки стоял царь Пётр. Сложив по привычке на груди руки, вздернув подбородок и крепко сжав маленький рот, он с острым любопытством разглядывал сие немецкое благополучие: мельницы с флюгерами, чистенькие домики под островерхими черепичными крышами, стриженые газоны и посыпанные песком и гравием дорожки.

Пётр скосил глаза в сторону Лефорта, сидевшего на передней скамейке:

— Невероятная перемена! Плыли мимо чёрных изб-развалюх, поваленных плетней и заборов, убогих огородишков — и вот на тебе! Уют, достаток, порядок. Словно в царство иное попал! Отчего так?

Лефорт хмыкнул, пососал вишневую трубочку, произнёс:

— А это и есть царство другое — германское. Каковы люди — таково и царство. Тут много чего любопытного, герр Питер. Коровы дают молока раза в два больше, чем у ваших крестьян. Огородные овощи куда крупней и вкусней. Покажу Вашему Величеству мельницу водяную. Она трясет ткацкий стан, подымает воду в деревянный громадный чан и трёт табак. Ещё больше вещей изумительных в домах кукуйцев. Тут живет, я вам упоминал о нем, честный виноторговец Монс. Так у него хранится музыкальный ящик с двумя птицами-сиринами, кои поют дивными голосами, машут разноцветными хвостами и хлопают крыльями. А под их музыку танцуют персоны, вполне согласные натуре, но величины самой незначительной. — Лефорт выставил свой мизинец.

— Хочу видеть, — коротко приказал Пётр.

Петру ящик очень понравился. Заводили его Анна и норовивший помочь ей Виллим.

Наглядевшись на танцующих персон, Пётр неожиданно сказал:

— Подыми, Лефорт, крышку, что там внутри?

Старый Монс побледнел: ящик был семейной реликвией, а главное — стоил дорого. Тогда Анна качнула бедрами, сделала танцевальное движение и ласково заглянула в глаза Петра:

— Ваше Величество! Я тоже умею петь и танцевать, но если любопытство заставит вас заглянуть в мои внутренности, то я уже более никогда не сумею делать этого.

Пётр было недовольно сморщил нос, дернул ногой, но вдруг добродушно улыбнулся. Все радостно расхохотались, а старый Монс, удержав вздох облегчения, пригласил:

— Садитесь, пожалуйста. Ваше Величество, за стол. Будем вместе ужинать!

Сметливый Виллим попытался подтолкнуть тяжеленное кресло поближе к Петру, но оно даже не сдвинулось с места. Ребёнку помог Лефорт, а царь спросил у мальчика:

— Ты науки изучаешь?

— Грамматику немецкую, а также русскую, математику и рисование. Со мной Анхен и фатер занимаются. Я родился в Московии и хочу зер гут читать и писать по-русски.

— Молодец! — Пётр хлопнул мальчишку по плечу. — Когда выучишься и подрастешь, приходи ко мне. Приму тебя, Виллим, на государеву службу.

С той поры зачастил Пётр в дом Монса. Уже не таясь, запахивала Анна золотые занавесочки спальни, кричала оттуда брату:

— Виллим, принеси герру Питеру свежего пива, да не расплескай!

Лефорт ходил довольный. Монс, с карандашом в руках, подсчитывал доходы. Пётр строил для Анны дом. Та, напрягая все свои испытанные женские чары, крепче и крепче привязывала к себе царя. Малолетний Виллим часами просиживал над книгами, мечтая о службе государевой.

Бежало время. Круша старые порядки и человеческие судьбы, Пётр возводил новую Россию. Многое менялось на глазах, лишь страсть к девице из Немецкой слободы не ослабевала в царском сердце.

Читатель помнит, что в марте 1697 года Пётр отправился путешествовать по чужим землям. Пропадал года полтора…

Каких только тряских дорог не исколесил Самодержец, каких народов и стран не насмотрелся! Дотошные историки подсчитали: лишь в пути Пётр был более пяти месяцев. Не шутка!

По неделе и более провел в Риге, Митаве, Либау и Колберге. По делам турецким прожил более месяца в восхитившей его Вене. Два месяца потребовали своего разрешения дела польские — сидел в те дни в Пилау и Кенигсберге. Зато все остальное время отдал любимому занятию — неотлучно находился на верфях Голландии и Англии: жила мечта утвердить прочною десницей Россию на морских просторах.

Хорошо писал об этом в своей капитальной шеститомной «Истории царствования Петра Великого» (Санкт-Петербург, 1858) академик Николай Устрялов:

Из этого расчёта очевидна истинная цель его путешествия: вопреки общему мнению, едва ли помышляя тогда о преобразовании своего государства по примеру государств западных, он искал за границею единственно средств ввести и утвердить в России морское дело. Для того неутомимо изучал кораблестроение и мореплавание сам, заставлял учиться морскому искусству своих царедворцев и бомбардиров; приглашал сотни иностранцев исключительно в морскую службу и покупал «про свой царский обиход» преимущественно корабельные инструменты, якори, канаты, парусные полотна…

Только флотом, сильным, хорошо устроенным, думал он взять перевес в войне с Турцией, разгромить татар крымских и кубанских, вытеснить господство турок с северных берегов Черного моря, раздвинуть пределы России до безопасного рубежа и, укротив негостеприимный Понт, открыть своему народу широкий путь в юго-западную Европу…

В оставленной на попечение бояр России за эти полтора года произошло немало важных событий.

Царевны Софья и Марфа, властолюбивые более, нежели умные, мутили народ, как могли. Действовали они через главных заводил мятежа — стрельцов Чубарова полка Борьку Проскурякова и Ваську Тума.

Распустили слух: де, Пётр в неметчине умер и царство осталось ныне свободным.

Сказать правду, Пётр, едва ли не каждодневно присылавший письма, а порою и не одно, вдруг замолк. Даже верные бояре обеспокоились, не смекнув, что письма сии должны были задержаться по причине весенней распутицы.

Дурная весть, усилиями царевен, моментально разнеслась по Москве, достигла крайних пределов государства.

Ромодановский и Шеин, не жалевшие плетей и не забывавшие пользоваться раскаленными щипцами, крушившие ребра, первоисточника так и не доискались, Зато стало доподлинно известно, что другую ложь распустили из хором Марфы: «бояре желают умертвить царевича, и если стрельцы не вступятся, то беда свершится».

Стрельцы призыва только и ждали: на Петра они держали многие обиды, и не все напрасные. Людей тот мало ценил, особенно если они морскими навыками не владели.

Число мятежников из четырех стрелецких полков составилось две тысячи двести — внушительное количество, тем более что все они были хорошо вооружены.

И ещё много чего любопытного и тревожного случилось, но все закончилось битвой под стенами Воскресенского монастыря в июне 1698 года. Мятежники были разбиты.

Перепугавшиеся было бояре-правители вздохнули облегченно и давали Шеину указание письменное:

«Начальных воров, бывших по полкам выборными, расспросить накрепко, с пыткою: кто из стрельцов первые к бунту заводчики и к ним пристальны? Собою ли они такое воровство начали или по чьему научению?.. И расспросив, казнить их смертию…»

Розыски начались, кровь полилась — рекой.

Ожидая прибытия Петра, Москва трепетала.

Но не успел ещё слух о его прибытии распространиться по городу, как, забросив все дела важнейшие, государственные, Пётр, подбадривая скакуна шпорами, полетел к возлюбленной, в Немецкую слободу.

Анхен уже и не чаяла видеть Государя в своих объятиях. За всё долгое отсутствие он не написал ей ни строки. И она горько вздохнула, да не однажды:

— Бросил меня Питер, не хватило у меня хитрости приковать к себе! А ведь и русской царицей я могла стать. О, мой Бог, сколь скорблю о счастье упущенном.

В августовском саду налились тяжёлой зрелостью плоды. Сладостно пахло скошенной травой. Молодые птенцы начинали вылетать из гнезд.

В чистеньком домике Анны Монс с полотняными ковриками на полу и геранью в горшках на подоконниках был гость желанный — высокий, с узким» бедрами и жилистыми, но нежными руками польский посланник Кенигсек.

— Ах, как буду, очаровательная звезда моя, сладостная Анхен, скучать до следующей встречи с вами! — говорил Кенигсек, натягивая на себя белые шелковые рейтузы. — Ваша душа прекрасна, а тело — восхитительно. Поверьте мне…

Вдруг Кенигсек осекся, лицо его стало белее мела. Он невнятно промычал, ткнув рукой в окно:

— Невероятно, но это — Пётр… Это ужасно! Анна, убиравшая измятую любовными играми постель, взглянула в окно и ахнула. По песчаной дорожке прямой, словно проглотил аршин, шел Государь.

— Аллес капут! — воскликнула Анна. — Мы пропали. Царь, чёрт его подери, сюда идет. Откуда он взялся?

Кенигсек лихорадочно пытался напялить туфли, да перепутал правый с левым. Он моментально взмок от страха, мысли его помутились. Он взвыл:

— Оторвёт голову мою, ревнивец! О, доннер веттер…

Вдруг Анна вздохнула:

— Виллим, умница, остановил Петра. Задерживает его разговором, знает, что вы у меня в гостях! Идите скорее сюда, в заднюю дверь. Через огород, бегом. В углу, возле старой яблони доска приподнимается. Прощайте!

Едва посол выскочил из дома, как в него вошёл Пётр. Он загорел, пропылился, и весь облик его стал каким-то мужественным. Былая юношеская резвость сменилась некоторой степенной важностью.

Пётр захлопнул за собой дверь, порывисто обнял Анну:

— Как я скучал без тебя, Аннушка! Каждый день думал о тебе. Теперь твердо решил: свою супругу Авдотью Федоровну в монастырь заточу. Пусть лбом пол долбит, грехи мои замаливает. А мне ещё, — он коротко хохотнул, — ой сколько грешить предстоит! Вот и сейчас… Желанная, дай к персям твоим прильнуть! Тебя жажду…

Анна схватила руку Государя:

— Ах, исстрадалась без тебя, мое солнце, жизнь оживляющее. Тебя не было и мир померк для меня… Герр Питер, я сохла в разлуке, как герань, кою влаги лишили!

Вдыхая запах дорожной пыли и пота, целовала и целовала его, не веря своей радости: «Присох ко мне Пётр, взойду на российский трон царицей!»

И они повалились в тяжко заскрипевшую и ещё не успевшую остыть постель.

Когда утомленный дальней дорогой и любовью Пётр отдыхал в объятиях Анны, он похвалил её брата:

— Толковый мальчишка! На моих глазах вырос, не оставлю его своими заботами, сделаю государственным мужем.

Анна благодарно прижалась к груди Петра.

Пылкая любовь порой кончается столь же неожиданно, как и возникла.

Пока Пётр выламывал хребет России под западный камзол, пока обагрял брусчатку Красной площади кровью стрельцов и разных людишек — разбойных, а больше безвинных, — пока в сельце Преображенском и Разбойном приказе подвешивал несчастных на крюки за ребра, он не забывал Кукуй-городок. Кукуйцы встречали герра Питера радушно: умные беседы, хозяйственные советы, а ещё танцы, выпивки, хорошенькие женские лица, жаркие объятия Анны — все это веселило душу, уставшую от перестройки государства.

— Тебе, Аннушка, единственной я верю без оглядки, всю натуру свою распахиваю, — доверительно говорил царь девице Монс.

Не ведал Пётр того, о чём давно шушукались за его спиной: Анна была блудлива, мало кому из ухажеров в ласках отказывала.

Меншиков как-то случайно застал её в беседке, в одиночестве задумчиво глядевшей в голубое небо. Решительный в любви, светлейший князь тут же, возле резных перил, шанса своего не упустил.

С Кенигсеком и вовсе Анхен крепко спуталась.

Государь об этом узнал нечаянно. Вскоре после виктории над шведами под Нотебургом Кенигсек по пьяному делу и неосторожности свалился в глубокий ручей, ушёл под лёд. При утопленнике нашли тугую пачку писем, а с раздувшейся груди Пётр снял большой медальон. Письма положили возле огня просушиться, ибо выяснить следовало: не содержат ли тайн государственных?

Государь колупнул ногтем золотую крышку, раскрыл медальон и весьма удивлен был:

— Что зрю аз? Портрет Аннушки? Как? Почему? А сие что — прядь волос с её очаровательной головки? И эту прядку я, неразумный, может, целовал?

Брезгливо — двумя пальцами — взял письмо, начал читать. Потом другое, третье. Содержание их было пустяковым: «Ежечасно, мой прекрасный друг, воздыхаю о вас… Меня пожирает страсть, которую вы разожгли в душе моей… Когда вас нет, жизнь делается постылой… Вечно посылающая вам любовные вздохи Анна». Пётр швырнул письма, плюнул вслед:

— Ах, дура! А как лгала мне замечательно, я ведь и впрямь думал, что без меня ей нет радости. Блудница вавилонская!

Кликнул Меньшикова:

— Алексашка, отправь срочную депешу князю Федору Ромодановскому!

Почти без запинок продиктовал:

— Анну Монсову под строгим караулом заточить в доме её. Из оного запретить любые отлучки под страхом смерти. К ней никого окромя прислуги не допускать. За все её худые поступки запретить выходить даже в кирху. Зело извольте выполнять все написанное со всей неукоснительностью. Пётр.

Гонец, молотя шпорами лошадиные бока, полетел в Москву.

О после короля прусского Георге Иоганне фон Кейзерлинге шла молва, что он в свое время амурился с Анной Монс. Так это было или иначе, правду теперь не сыскать. Но из архивных документов достоверно известно следующее.

Летом 1707 года главная квартира русской армии, ожидавшей Карла XII, находилась близ Люблина. Здесь присутствовали Кейзерлинг и…Виллим Монс, юный красавец, лицом поразительно схожий со своей сестрой. Посол опекал Монса, тот даже нашел приют в его жилище. Ещё прежде Виллим откровенно признался Кейзерлингу:

— Самое выгодное дело для меня — служба русскому Государю. Когда я был ещё мальчуганом, Пётр заметил меня. Но моя сестрёнка, у которой между ног всегда свербит, сотворила мне великую обиду — поссорилась с царём Петром. Ныне я ею полностью тем ограблен, ибо не имею средств к достойному существованию. Если бы вы, мой благодетель, замолвили за меня хоть слово единое! Государь вельми вас уважает…

На другой день Кейзерлинг, пригласив с собой Виллима, прибыл на званый ужин к Петру. В комнатах было накурено и душно, так что в открытые окна даже не влетали комары, полчища которых развелись тем летом.

Сразу же столкнулись с Меньшиковым — почти двухметровым богатырем, румянолицым, всегда веселым, говорившим столь громко, что слышно было за версту.

Кейзерлинг любезно расшаркался:

— Князь, позвольте представить вам сего молодого человека…

Меньшиков грохнул смехом:

— Х-ха! Виллима я знал ещё шпингалетом, когда навещал его сестричку. В отсутствие, — он хитро подмигнул, понизив голос, — Государя-батюшки.

Помнишь, Виллим? Я тебе ещё заморских конфет дарил, чтоб Государю не проболтался, а ты, шельмец, в окно спальни подглядывал. Учился! Ха-ха! Ах, простите, герр посол, я забыл, что вы тоже согревали ложе очаровательной Анхен. Я не прав? Скрипнул зубами от досады посол:

— Цум тейфель!

Но оскорбление стерпел, с возможной галантностью осклабился:

— Нынче день веселья, самое время прощать виноватых. Князь, молю вас, окажите протеже Виллиму, замолвите словечко перед Государем. Нельзя ли принять Монса на военную службу?

— Ой, хитрец! — Меньшиков ткнул перстом под посольское ребро. — Ты, сказывают, скоро с Монсами породнишься, на Анхен женишься, вот и хлопочешь. А я то с какой стати перед Государем буду за опальных поклоны метать?

Кейзерлинг поднял жирную пятерню и стал стаскивать с указательного пальца крупный бриллиант. Светлейший брезгливо отстранился, скорбно покачал головой:

— Хочешь пустяком откупиться? Птенцы гнезда Петрова честью не торгуют, чай, не уличные мы девки. — Подумал, почесал волосатую ноздрю, махнул рукой, забрав перстень и сказал, хитро улыбнувшись: — Ты сам улучи момент благоприятный, а Государь коли совета моего спросит, я слово и замолвлю.

На том и расшаркались.

Меньшиков отправился к Петру и, похохатывая, сказал:

— Мин херц, посол с Монсихой развратничал, а теперь за наш счёт откупиться желает. Перстенёк сунул: помоги, дескать. Государя охмурить. И ещё Анну в жёны мечтает взять. Что, в постели небось проворная?

Царь налился кровью, засопел тяжко, сжал кулаки.

— Собака! Крыса поганая! Возгря (сопля) зелёная! И тут — хуже момента не придумаешь! — к нему с ужимками и приседаниями, таща за руку Монса, приблизился посол.

— Ваше Величество, — сладко улыбнулся Кейзерлинг, подстрекаемый одобрительным подмигиванием Меньшикова, — позвольте представить вам…

Пётр раздул щёки:

— За кого просишь, посол? Мне мало того срама, что я от сестры его перенёс? Эту хищницу я воспитывал для себя, имел намерение на ней жениться. Но её природная натура оказалась столь блядской, что более не желаю слышать ни о ней, ни о её родственниках.

Тут встрял Меньшиков:

— Мин херц, дело прошлое… Ведь я с ней во времена оны развратничал, да и ты, Кейзерлинг, поди, своего с сей порочной особой не упустил. Не так ли? Ныне хочешь её в жены взять? Молодец, бери. Она бабенция… того… на передок горячая! Х-ха!

— Как вы смеете, князь, говорить столь дерзкие речи! — топнул ножкой Кейзерлинг. — Сицевыми (таковыми) словами между нами противность чинится. Аллес ист цу энде!

Меньшиков схватил посла за локоть и громко сказал, хотя и на ухо:

— Ну ты, козлобородый, катися отселя к… — далее шли выражения вовсе не дипломатические и равно для печати не годные. Светлейший дал пинка Кейзерлингу под мясистое гузно, и тот спешно застучал туфельками с бантиками по крутой деревянной лестнице, едва не опрокинув с ног старого воина генерала Нетельгорста.

Пётр стоял рядышком, мусолил трубочку и ехидно посмеивался.

На другой день Кейзерлинг поднялся спозаранку. Опасаясь, что чья-нибудь депеша опередит его, застрочил на бумаге:

Люблин, 1707 года, 77 июля нового стиля. Вседержавный великий король, августейший Государь и повелитель! Всеподданнейше и всенижайше повергаю к стопам Вашего Величества донесения о происходившей вчера попойке. Обыкновенно сопряженная со многими несчастными происшествиями, она вчера имела для меня пагубные последствия. Ваше королевское Величество соблаговолит припомнить то, что почти повсюду рассказывали в искаженном виде обо мне и некоей девице Монс из Москвы. Говорят, что она любовница царя. Эта девица и вся её фамилия содержатся уже четыре года под постоянным арестом, а её брату преграждена всякая возможность поступить на царскую службу. Я, по несчастью, хотя невинным образом вовлеченный в их роковую судьбу, считал для себя обязанным заступиться за них…

Тут, от быстрого движения руки, чернила брызнули на бумагу.

Посол чертыхнулся, присыпал кляксы песком, смахнул его и продолжал писать о тех унижениях, кои он претерпел вчера по причине своего исключительно доброго сердца:

Царь и Меньшиков напали на меня с самыми жестокими словами и вытолкнули не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь… Я не прошу о мести, но я слезно и всенижайше умоляю Ваше королевское Величество как о величайшей милости уволить меня, чем скорее, тем лучше, от должности при таком дворе, где участь почти всех иностранных министре одинаково неприятна и отвратительна…

Через пять дней, узнав за верное, что «посольские магнаты» пишут Карлу донос о скандале, Кейзерлинг вновь торопливо заскрипел пером, не доверяя скромности своего секретаря, напрягая фантазию, приводил якобы упущенные прежде обстоятельства и подробности:

Князь Меньшиков начал грубить мне непристойными словами, вследствие чего Его Императорское Величество в негодовании удалился, тогда как я только возразил, что благородный человек не упрекнет меня в бесчестном поступке и тем менее никогда не докажет того; но когда князь Меньшиков не переставал обращаться со мною с насмешкой и презрением и даже подвигался все ближе и ближе ко мне, я, зная его всему миру известное коварство и безрассудство, начал опасаться его намерения, чтобы по московскому обычаю ударом «под ножку» не сбил меня с ног — искусством сим он упражнялся, когда разносил по улицам лепешки на постном масле и когда впоследствии был конюхом.

Я, вытянутой рукой, хотел отстранить его, заявив ему, что скорее лишусь жизни, нежели позволю себя оскорбить, и не считаю доблестным человеком того, кто осмелится меня позорить…

Свидетелем этого происшествия был бригадир фон Нетельгорст, состоящий на польской коронной службе он всенижайше прилагает тут свое письменное свидетельство и готов, во всякое время, присягнуть в справедливости слов, полностью меня оправдывающих.

Статс-секретарь тайный советник Шафиров на днях признался в возмутительности всего происшедшего датскому королевскому послу.

Князь Меньшиков собственно вытолкнул из комнаты и вдоль лестницы при мне находящихся лакея и пажа (прочая прислуга отправилась домой с экипажем). Потом, вернувшись, спросил меня, зачем я хочу с ним ссориться?

На что я отвечал, что я не начинал ссору и никогда не начну её, но не позволю никому на свете оскорблять меня. Тогда он сказал, что если я не считаю его благородным человеком, то и он меня таковым не считает, что как я первый позволил себе его толкнуть, то и он может меня толкать, что действительно он тут же и исполнил, ударив меня кулаком в грудь и желая вывернуть мне руку; но я успел дать ему затрещину и выругал его особливым словом.

Я отвечал, что сам ничего не затеваю и драться не могу, потому что у меня отняли шпагу, но что если я не получу желаемого удовлетворения от Его царского Величества, то готов, во всяком другом месте, драться с князем Меньшиковым.

Тогда царь с угрозой, что сам будет драться со мной, обнажил свою шпагу в одно время с князем Меньшиковым; в эту минуту те, которые уж меня держали за руки, вытолкнули меня из дверей, и я совершенно один попал в руки мучителей, или лейб-гвардейцев князя Меньшикова; они меня низвергли с трёх больших ступеней и, мало того, проводили толчками через весь двор, где я нашел своего лакея одного (паж поехал за экипажем).

Ваше королевское Величество, обладая столь светлым умом, рассудите сами по нижеизложенным обстоятельствам, что не я, а князь Меньшиков затеял ссору, ибо по первому пункту я не имел ни злобы, ни малейшего неудовольствия против него; доказательством тому могут служить все мои всенижайшие донесения, в коих до сих пор я не только не упоминал об его ежедневных глупостях, но скорее писал о нем только все хорошее. По второму пункту, ясно как Божий день, что он начал оскорблять меня непристойными словами.

Всячески себя обеляя, посол немало сочинил тут, особенно про свой отважный нрав.

История смешная, конечно! Но она нам любопытна, ибо Кейзерлинг в нашей истории лицо не последнее и ещё появится вновь.

Государь проклинал неверную любовницу, но никто не мог или не умел занять место Анны в его сердце. Он послал ей несколько писем, но внезапно получил такой отпор, что крепко в чувствах задет был, а надежда на примирение сделалась призрачной.

Наконец, в 1711 году Анна была освобождена от ареста.

Кейзерлинг, мусоля её лицо поцелуями, нежно говорил:

— Моя любовь, нам следует немедля заключить брак…

И в этой срочности была необходимость суровая. Кейзерлинг опасно заболел.

Пётр ещё ничего не знал о победе своего счастливого соперника. Бракосочетание было тайным. Но два человека облегченно вздохнули, когда им донесли о случившемся. Читатель догадался, кто это?

Это были Меньшиков и Екатерина.

За всю свою беспутную жизнь Пётр ни разу не был столь сильно влюблен, как в Монс. Душу его все годы разлуки раздирала жестокая ревность. Порой, оставшись наедине с собственными думами, Пётр мечтал:

«Ах, коли бы Аннушка пришла ко мне, попросила прощения за все свое беспутство, то… облился бы слезами радости, прижал бы к сердцу своему: Господи, как томлюсь по ней, по единственно желанной!»

Немец Хельбиг, живший в Москве, так вспоминал о тех событиях: «Меньшиков и Катерина рисковали потерять все, если бы красавица Монс уступила страсти Государя. Меньшиков употребил весь свой ум, чтобы воспрепятствовать этому сближению. Пылкая страсть властелина могла бы победить интриги Меньшикова, если бы твердость Анны не помогла бы желаниям светлейшего и Екатерины. Если Екатерина при посредственных своих достоинствах сумела возвыситься до звания русской Императрицы, то Анна Монс со своими куда более превосходными качествами гораздо скорее достигла этой великой цели. Но она предпочла истинную свободу и любовь…»

Меньшиков, прознав от кого-то из своих клевретов о тайном браке, понесся во дворец к Петру. Тот уединился в своем кабинете и занимался с картами Петербурга.

Меньшиков, напустив на себя возмущенный вид, проговорил:

— Мин херц, вот уж сущая истина: чем ты больше печёшься о какой-либо персоне, тем паче неблагодарностью чёрной она, персона, тебе платит.

Пётр, с неохотой отрывая взгляд от карт, лениво спросил:

— Ты, светлейший, об чём?

— Сказать, Государь, — и то срамно, язык не поворачивается: не ты ли по великой своей милости благодетельствовал обезьяну сластолюбивую, макаку развратную, алчную до корысти, дуру необразованную?.

Пётр, начиная догадываться, о ком пойдет речь, уже с полным вниманием повернулся к Меньшикову:

— Дело говори, не тяни!

— Монсиха с фон Кейзерлингом в немецкой кирхе при закрытых дверях обвенчались, а теперь, в доме тобою же построенном, блудом утешаются. Хочешь убедиться? Можем сгонять в первопрестольную.

Смертельно побледнел Пётр, хрустнул суставами пальцев, не таясь, застонал от душевной боли. С легкой надеждой спросил:

— Так ли, не ошибка?

— Верный человек сказал. Да ты его знаешь, это лейтенант Семёновского полка Серега Богатырёв. Он к матери на побывку в Москву ездил, ему знакомый немец, приятель Кейзерлинга, правду и открыл. — И опять с тяжким вздохом: — Не ты ли, мин херц, её из ничтожества поднял?..

Меньшиков осекся, но Пётр понял то, о чем промолчал светлейший, подумал: «Да, из-за этой развратницы предал жестокой участи супругу свою законную Авдотью Федоровну, которая мои достоинства понимала, которая любила меня. Наследник мой Алексей надзору материнского лишился…»

Помолчали. Пётр, криво усмехнувшись, произнёс:

— Дом то я строил не для их блудных утех… Ныне же прикажи, чтоб дом, мною построенный, у Монсы отобрали.

Меньшиков с трудом сдержал радость. Уже через час-другой поскакал в Москву гонец — Серега Богатырёв — с дурным для новобрачных известием.

Царёво повеление было выполнено: Монс и её супруг вместе со всей обстановкой были вытряхнуты без излишних церемоний на улицу.

Новобрачных приютила в Немецкой слободе, недалеко от кладбища, их соотечественница.

Перенесённые потрясения ускорили конец фон Кейзерлинга. 11 декабря 1711 года он испустил дух.

Похороны его не были пышными, да и вдова, сказать правду, печалилась весьма немного. Едва облачившись в траур, она тут же сцепилась с братом умершего. Причиной свары стало наследство покойного.

Монс уже успела за свою бурную жизнь нахапать много, но ей все было мало. В этой холодной красавице словно сидел нечистый, который постоянно разжигал её алчность.

Впрочем, свойство это — алчность — часто встречается у людишек, которые не умеют помнить о хрупкости своего существования, о том, сколь короток сей век.

Монс сумела оттягать в свою пользу часть наследства и вскоре допустила к своему телу пленного шведа Миллера. Они были уже помолвлены, но 15 августа 1714 года величайшая интриганка Петровского времени скончалась.

По иронии судьбы её могила расположилась как раз против окон дома, где провела она последние годы.

На сей раз, не успел остыть прах Анны Монс, как началась новая драка — теперь уже за её наследство. У наследства нашлось трое претендентов: швед Миллер, старуха мать Модества Монс и братишка усопшей, ухватистый Виллим.

А драться было за что. Судя по архивным документам, одних бриллиантов, алмазов, вещей золотых и серебряных, подарков адмирала Лефорта, царя Петра, иноземных послов Кенигсека и фон Кейзерлинга было несметное количество, а ещё — серьги, большой золотой с изумрудами крест, злотые пряжки, запонки, булавки, шпажка с крупным бриллиантом и зубочистка с алмазами, множество ниток жемчуга, золотых и серебряных часов, золотые с перламутром и бриллиантами табакерки, перстни с изумрудами, «образ Государя Петра с дорогими каменьями» и прочее и прочее — на многие десятки тысяч рублей.

И эта женщина при жизни часто жаловалась на нищету и убожество, торговалась из-за грошика с молочницей, срамила братца Виллима за растрату небольшой суммы рейхсталеров… Ничтожное создание!

Анна была похоронена на Немецком кладбище в Лефортове. За гробом шло всего несколько человек — московских немцев.

Над её могилой иждивением наследников воздвигли громадный обелиск из чёрного мрамора. По странному совпадению он был хорошо виден из окошек того дома, в котором Анна провела последние годы.

Это надгробие с немецкими надписями сохранялось до шестидесятых годов двадцатого столетия, а потом бесследно исчезло: то были годы другого повального воровства, — большевистского.

Рассказывают, что Пётр тайком несколько раз посетил могилку Анны. Из его глаз, привыкших видеть всякую жестокость, скатилось несколько слезинок.

Душа деспота была все ещё прочно привязана к той, которую он полюбил в нежном своем возрасте.

Но история имела важное продолжение, ибо у покойной Анны оставался здравым братец Виллим, удивительно схожий с сестрицей лицом и повадками.

И вновь вернёмся к ушедшим событиям. Ещё 28 декабря 1706 года в старом Зимнем дворце (напомню, позже на его месте выстроили Преображенские казармы) искрилось вино. Изрядно хмельной Государь то и дело кричал:

— Виват Катерина! Виват наследница! — И бдительным взором пронзал окружающих: все ли пьют за столь важный предмет до дна?

Двадцатитрехлетняя пленница Мария Скавронская, успевшая побывать замужем за каким-то незначительным человечком и наградить любовью нескольких Петровских «птенцов», родила Государю дочь.

Мария сменила имя на Екатерину, а католичество на православие. Венчание и возведение в императорское достоинство были впереди.

А пока Пётр прижимал её к золотым пуговицам мундира:

— Матка, Катеринушка! Требуй что хочешь — исполню!

Известный историк ещё в середине девятнадцатого столетия писал:

Суровый деспот, человек с железным характером, спокойно смотревший на истязание на дыбе и затем на смерть родного сына, Пётр в своих отношениях к Катерине был решительно неузнаваем: письмо за письмом посылалось к ней, одно другого нежнее…

В народе поговаривали:

— Ейный папаша в какой-то Лифляндии крестьянствует, а у дочки тут — власти до сласти. Сказывают, когда во втором году в полон её взяли, под телегой солдат утешала за краюху хлеба, а теперь — царица…

Разговорчивых регулярно вылавливали и кнутом до костей облиховывали. Но вылезшая из грязи новоявленная царица готовила своему самодержавному супругу казнь такую, до которой и в Разбойном приказе не додумались.

Немолодой, вечно занятый государственными делами и войнами муж становился все скучнее. Зато красота голубоглазого Виллима Монса с первой встречи пронзила любвеобильное сердце Катерины. Блудливая мысль заметалась в её голове, как мышь в тёмном погребе: «Не отпускать его, зело смачен, пусть рядом будет… Утешением сердечным!»

— Папочка, — равнодушно-ленивым голосом обратилась однажды Катерина к Петру, — тут без особых дел Монс, тебе известный, обретается. Позволь, майн либе, ему в моём ведомстве корешпонденцией ведать.

Пётр поморщился, но покорно вздохнул:

— Пусть.

Виллима он допустил на службу ещё в восьмом году. В качестве генерал-адъютанта тот состоял при Государе и беспрестанно мотался с места на место с различными поручениями. И даже успел отличиться в Полтавской битве, за что получил от Петра внеочередной чин.

— Будешь моим камер-юнкером, — томно говорила Катерина, в развратной позе развалившись в шелковом кресле и масленым взором лаская стройного красавца. — Ведай всем, что до моих интересов относится. И прекрати шашни, зело ты, камер-юнкер, до баб охочий. Гамильтонша мне хвалилась, что ты её возишь изрядно. Берегись, дружок любезный. Не спущу! Тебе есть кому дарить амурное внимание… — Она многозначительно глянула на Монса.

Тот упал на колени, осыпал её руки горячими поцелуями.

Катерина рук не отнимала. Лишь потом слегка оттолкнула, потрепала по щеке:

— Иди записывай свои новые обязанности. — И начала диктовать: — Управление моих сел и деревень. Записал? Затем, ведание казной. Принятие на службу в моё ведомство…

Список был длинный. И сулил он блага немалые.

На другое утро отправились кататься на восьмивесельном шлюпе. День был тихим. Ветер самый слабый, лишь после полудни к зюйду подался.

Оркестр, расположившийся на корме, услаждал слух музыкой.

Лакеи ставили блюда с изысканной пищей. Выбор вин был большой — из французских. Катерина и Монс сидели в непосредственной близости на особой скамейке, прикрытой шатром и обитой дорогим штофом.

После обеда, склонившись к царице, Монс читал ей свои стихи:

Уже через неделю-другую после описанных событий, катаясь в карете по Летнему саду, Катерина как бы между прочим заметила Монсу:

— А ведь ты уже не самое ли главное лицо среди всех моих аристократов — камер-фрау, вельмож, фрейлин. Цени сие!

— Ценю, матушка! — склонился к руке Монс. («Матушка» была на пять лет его моложе.)

И впрямь, вскоре ни одно мало-мальски серьёзное дело не решалось без участия Монса. Взятки вчерашний изгой брал почти не таясь, а без мзды стопорилось любое благое начинание.

Добычу ему тащили самые видные люди, самые именитые и знатные. Давали деревеньками, лошадьми, крепостными девушками, бриллиантами.

Хапал Монс так алчно, словно жить собирался два века.

Так продолжалось более восьми лет — до ноября 1724 года. Длилось бы и далее, но…

Многие ведали про амурную связь Монса с Катериной и про его лихоимство, но никто — ни Меньшиков, ни Ягужинский, ни Толстой и прочие, им равные, — на Виллима не донёс. Ибо учинить такой донос на немца означало донести на саму Катерину. Храбрецов столь отважных не находилось.

А обличительную кляузу сделал некий Ширяев — один из неважных дворцовых слуг. Сделал по глупости, зависти и по той причине, что терять ему было особенно нечего. (Любопытно, что подмётное письмо было направлено вторично — первое где-то затерялось, возможно, что в самом Тайном приказе у грозного Ушакова — намеренно.)

В воскресный день восьмого ноября в спальню к Монсу пожаловал кровавый инквизитор Ушаков. Гаркнул:

— Сдай шпагу и ключи! Ты арестован! Поедешь ко мне на квартиру.

Конвоиры, возглавляемые рослыми гвардейскими офицером Сергеем Богатырёвым, славным многими любовными победами, обнажив шпаги, повели арестанта к дому Ушакова.

Там их уже дожидался Пётр, сильно сдавший после операции на мочевом пузыре и последующей болезни.

Он окинул Монса презрительным взглядом, грустно качнул головой:

— Значит… с Катериной? До чего же Монсова фамилия гнусная. Много крови мне испортили… за мою доброту. Но и ты, однако, Виллим, отвеселился.

Весть об аресте Монса заставила трепетать сотни сановников. Каждый знал за собой вину, а Пётр умел искать и жестоко наказывать.

Опасения оказались напрасными. Пётр был уже не тот, что прежде. Болезни точили его тело, на своем челе Государь уже ощущал смрадное дыхание смерти. Да и не желал оскорбленный муж долгих розысков, жаждал скорой расправы. Доказали три случая взяток — и довольно!

Пятнадцатого ноября судьи (среди них был знаменитый Яков Брюс) объявили приговор:

— За многие вины учинить Виллиму Монсу смертную казнь, а именье его движимое и недвижимое конфисковать.

Пётр собственноручно начертал: «Учинить по приговору».

После христианского напутствия в жизнь загробную Монс остался в одиночестве. Он сник, словно тяжёлая могильная плита уже придавила его.

Вдруг заскрипел ключ в замке, дверь тяжёло приотворилась. Вошел Пётр.

Радостная мысль вспыхнула в душе: «Катерина заступилась. Власть её над Государем безмерна. Помилован? Пусть буду влачить дни свои в убогой нищей избушке, но только жить, жить!»

Виллим, оживая, с надеждой смотрел на Петра.

После долгого молчания Государь медленно произнёс:

— Мне очень жаль тебя лишаться, но как быть иначе?

Монс ответил:

— Я виноват перед вами. Государь. Вы всегда были ко мне добры.

Пётр вдруг порывисто обнял обреченного на смерть, но ни чего не промолвил.

У обоих на глазах блеснули слёзы.

Они понимали то, о чем промолчали.

Следующим утром белокурого красавца возвели на эшафот, огласили приговор.

Впрочем, не весь, а лишь экстракт из него — дабы не тратить время попусту.

Монс стоял печально-величественный и вполне спокойный.

Когда читавший закончил, Монс кивнул ему:

— Благодарю вас, сударь, за труд… Затем он простился с народом — на все четыре стороны низко поклонился.

Вынув что-то из кармана, он протянул пастору:

— Возьмите, падре, на память о безвинном мученике. Может, я и был плох, но, видит Бог, не хуже других.

Пастор с любопытством взглянул на подношение: это были золотые часы с портретом Екатерины.

Монс поглядел на палача и обратился к нему с просьбой — теперь уже последней в жизни:

— Сделай милость, покончи все скорее, — и, не удержав тяжёлый вздох, покорно лег на плаху, хранившую рыжие следы чьей-то крови.

Палач исполнил просьбу. Подняв с помоста голову, он водрузил её на шест, по которому побежали струйки крови.

Полуоткрытые глаза Монса смотрели в серое небо.

Золотистые волосы вились по ветру. Народ плакал.

В тот же день Пётр привёз к месту казни царицу, ткнул пальцем в сторону шеста:

— Узнаёшь?

Екатерина равнодушно глянула в мёртвые глаза фаворита, кисло сморщилась:

— Жаль, что разврат придворных достиг такой степени!

Пётр фыркнул, но ничего не сказал.

Лишь всходя по ступеням Зимнего дворца, с грустной усмешкой молвил:

— Обаче, слыхал я: некоторые особы языком плюскали (суесловить), мол, Монс самый рафлёный среди всех придворных. Желая сим дурам радость доставить, прикажу Монсову голову спиртом в банке залить и в кунсткамере на виду поставить. Пусть себе зрят, утешаются!

Совсем немного не дожил Виллим Монс до своего настоящего триумфа. История ведает немало примеров того, как из грязи попадают в князи. То и мы видели.

Желтоватый, спокойный свет закатного солнца освещал золотистые кроны деревьев Летнего сада. Здесь прямо под открытым небом шумел веселый пир. Речи многочисленных гостей сделались хмельными, неумеренно льстивыми. На Неве то и дело воздух сотрясала пушечная пальба. Праздновали день ангела Петра Алексеевича.

На обширном месте возле сада, выпячивая богатырские груди в золотых позументах, выстроились гвардейцы Преображенского и Семёновского полков.

Шестеро гвардейских же гренадер, немало натуживаясь, тащили попарно на коротких шестах громадные чаны с вином и пивом. За ними, по журавлиному вытягивая ноги, в тёмно-зелёных коротких кафтанах вышагивали майоры. Они угощали каждого, без пропуска:

— Ну-ка, братец, отведай за именинный день и за здравие полковника Государя!

И подавали чаши, наполненные с верхом. Тут подоспел и сам Государь. Он обходил строй, многих называл по имени, ни с кого нынче не взыскивал, но угощал из собственных рук:

— Серега Богатырёв? Ах, земляк ты мой дорогой… Твои подвиги ещё с девятого года помню. Совсем малец был, а косил под Полтавой шведов, что мужик траву луговую. Сказывают, что когда тебя Карл увидал, так со страху в порты напустил. Ха-ха! Прими Ивашку Хмельницкого, испей до дна и спаси тебя Бог за преданность. Да мимо рта не пронеси, а я с тобою тоже чашу приму! И давай, гвардеец Семёновский, тебя устно поцелую. Вот так-то! Служи верно, а я, Государь, службу твою николе не забуду.

В ответ раскатывалось дружное "Ур-ра!" и вновь сотрясали эфир пушечные выстрелы.

Нагрузившись вином сильнее обычного, поддерживаемый под локоть Меньшиковым, Государь с Царицыного луга вернулся в сад. У Большого фонтана, для коего вода накачивалась водовзводным колесом из речки, почему та и стала называться Фонтанкой, расположилась Государыня с приближенными людьми.

Тут же на открытой галерее сладкозвучно играл итальянский оркестр. Кавалеры в завитых париках, густо посыпанных пудрой, галантно склоняли головы, приглашая избранницу к танцу. Свирепели мужья, ревниво поглядывали за своими дочками мамаши и папаши, люто ненавидя новые порядки и главную их «гнусность бесовскую» — ассамблеи. Тайком вздыхали: «Какая порча нравов, одна малакия развратная!»

Уклониться от ассамблеи — навлечь гнев государев, а в гневе тот страшен был, мог и порке публичной предать, самого живота и имения лишить.

Вот хоть и скрипели зубами, а шли на сии развлечения и вынужденно в своем дому принимали.

Девицы, страшно смущаясь, но всем сердцем любя ассамблеи, вспыхивали в ответ на приглашение к танцу, словно зори яркие, так что даже беспощадный румянец не мог скрыть того. Зашуршав пышными, как бочки, фижмами, потупя взор, подавали кавалерам руку.

Руки обтягивали белые шелковые перчатки парижской работы — последней моды новшество.

Бывают события вроде бы второстепенные, совсем пустяковые, по сравнению, скажем, с грандиозными баталиями или рытьем каналов, моря соединяющих. Но именно такие малозаметные вроде бы дела оказывают на историческое развитие государства исключительное значение.

Так произошло и с Петровскими ассамблеями.

До воцарения Петра домашняя жизнь русских людей была до одури скучна и однообразна. И если мужчины разнообразили свои дни пьяными пирами или охотой, то женщины жили в полном затворе, что мало чем отличалось от настоящей неволи. Замкнутость женщины была такова, что даже в церковь ей муж или отец позволял ходить нечасто.

Известный исследователь русского быта С. Н. Шубинский ещё в девятнадцатом веке писал:

Власть отца над дочерью и мужа над женою была почти безгранична. Невеста до дня свадьбы не знала и не видела своего жениха… Сидя в теремах, женщины шили и пряли и нисколько не участвовали в домашнем хозяйстве, не делили почти никаких удовольствий своих мужей и отцов. Единственными их развлечениями были песни сенных девушек, несвязанная болтовня шутих и дур, сказки мамок и россказни разных богомолок, странствовавших из одного боярского дома в другой за подачками.

Но вот любознательный Пётр соприкоснулся с европейским образом жизни, с людьми Запада. Он был поражен первобытной дикостью нравов любезного Отечества. И посягнул на затхлые обычаи, складывавшиеся веками.

Указы, ломавшие этот быт, следовали один за другим. С трудом разбирая их, наши предки приходили в ужас, не верили собственным глазам: высшему классу общества повелевалось брить бороды или ежегодно платить за них сторублевую пеню. Предписывалось сложить в сундуки и предать забвению терлики, ферези, опашни и летники, вместо которых носить: мужскому полу — камзолы и шляпы, а женскому — робы и фижмы. Боярские дети должны были становиться в ряды гвардейских полков простыми солдатами или ехать за море учиться у чужеземцев всяким наукам. Боярыни получили свободу выходить из теремов, когда им вздумается. Боярышням, осужденным до того никогда не видеть женихов и знакомиться только уже с мужьями, разрешено смотреть на будущих спутников жизни раньше венчания. Им дано право выходить замуж по собственной склонности.

И теперь для самых любопытных — мало кому известный регламент «О ассамблеях». Лишь один этот документ даёт множество любопытных сведений о том, как жили наши милые предки.

Ассамблея — слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, обстоятельно сказать, вольное, в котором доме собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела, ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, притом же и забава. А каким образом оные ассамблеи отправлять, определяется ниже сего пунктом, покамест в обычай не войдет.

В котором доме ассамблея имеет быть, то надлежит письмом или иным знаком объявить людям, куда вольно всякому прийти, как мужскому, так и женскому.

Ранее пяти или четырех не начинается, а далее десяти пополудни не продолжается.

Хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни потчевать и не обязан в точности исполнять вышеописанное, и даже может в доме не находиться. Но только повинен несколько покоев очистить, столы, свечи, питье, употребляемое в жажду, игры, на столах употребляемые.

Часы не определяются, в котором быть, но кто в котором хочет, лишь бы не ранее и не позже положенного времени. И каждый волен отъезжать, когда хочет.

Во время нахождения в ассамблее каждый волен сидеть, ходить, играть, и никто не волен запрещать или унимать. Запрещаются всяческие церемонии вплоть до штрафования, но только при приезде и отъезде почтить поклоном должно.

Определяется, каким чинам на оные ассамблеи ходить, а именно: с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и мастеровым людям и знатным приказным. Все названное относится к женскому полу — женам и дочерям.

Лакеям или служителям в те апартаменты не входить, но быть в сенях или где хозяин определит.

Пусть сия инструкция, написанная канцелярским языком (и чуть кое-где автором в стиле упрощенная), не заставит думать моих современников, что язык предков был несколько коряв и сух. Это все равно как отдаленные потомки стали бы судить о языке нашей эпохи по какому-нибудь указу Думы или инструкции о пользовании мясорубкой.

Нет, язык Петровской эпохи был сочен, выразителен, ясен. Ведь близилась эпоха од Ломоносова, эклогов Сумарокова, великолепных стихов великого Державина и божественного Пушкина.

Но вернемся на ассамблею Петра в Летнем саду. Шел 1723 год.

Государь прошелся для начала два круга с Императрицей, потом немного танцевал с другими. Отдышиваясь, опустился в кресло.

Тут же подлетел лакей с подносом. Государь отмахнулся:

— Принеси ка мне водки! Меньшиков одобрил:

— И то! Хорошо, ха-ха, с похмелья, заместо огуречного рассола. — И запросто, на правах старого знакомца обратился к проходившей мимо красавице с громадными чёрными глазищами: — Авдотья Чёрнышёва, ты, оказывается, знатно танцуешь. Где училась?

Авдотья вежливо присела перед Государем и не смущаясь, смело отвечала:

— Так у нас в доме содержится немец Винтер, который танцам учит. — И кокетливо улыбнулась. — Приходите и вы, Александр Данилович, будем вместе постигать. — И упорхнула на свое место, в углу галереи.

— Вот чертова баба! — с восхищением проговорил Государь. — Ловкая да отчаянная, кажись.

Светлейший князь, умевший проникать в желания Государя, с легкостью произнёс:

— Мин херц, Бог тебя не простит, коли такую красоту вниманием не наградишь…

В тот же миг вновь заиграли музыканты. Меньшиков пересек зал и под носом английского посла, склонившегося к Авдотье, схватил её за руку и приказал:

— Беги к Государю. Желает с тобой, дурой, танцевать, — и строго посмотрел на англичанина: — У сей красавицы есть ревнивый жених, который уже зарезал трёх её ухажеров.

Англичанин смертельно побледнел и заспешил прочь.

Авдотья Чёрнышёва, жгучая брюнетка, источавшая всей своей натурой истинно дьявольское лукавство, славилась красотой и откровенным беспутством.

Танцуя с ней. Государь вдруг испытал не только приятное возбуждение, но и непонятное, с юношеских лет забытое любовное волнение. Танцуя менуэт, Государь спросил:

— Ты, Авдотья, была в гроте, куда я ставлю греческие и римские антики?

— Нет, Государь, не была! — соврала Авдотья, понимая, к чему кавалер разговор клонит.

Так я тебе покажу статую мраморного Венуса, которую мне почти за две сотни ефимков Кологривов в Риме купил. Она названа мною Таврической. Теперь же отправляйся в грот и ожидай меня там.

Авдотья покорно наклонила голову и тихо, с мягкой покорностью молвила:

— Да, Государь…

Свидание в гроте состоялось. Оно было полно притворных клятв в вечной любви, фальшивых восторгов и прочей чепухи, которая является обязательной приправой к объятиям, как рюмка водки к обеду.

Но прошло немного времени, и Пётр с горечью раскаивался: «Зачем этой гнусной распутнице Авдотье назначил в гроте?»

Последствием свидания стала жесточайшая болезнь, носящая имя богини любви.

Минуло несколько месяцев.

Как вспоминал царский лекарь Христофор Паульсон, «Государю сей недуг причинял мучительные запор в моче и рези. Однако он о том никому не сказывал и даже не давал того приметить воздержанием от горячительных напитков и соблюдением необходимой диеты. Он кушал и пил, работал и веселился так, что никто не подозревал о его болезни».

Но гонорея не насморк, сама по себе не проходит. Болезнь делалась все нестерпимей. И необъяснимая застенчивость продолжала владеть Государем.

— Выхода нет, — решил, наконец, он. — Буду сам себя лечить. Анатомию я изучил, знаменитый Бургава из Лейдена давал мне уроки, зело восхищался моим умением вскрывать покойников. Великий анатом Фридрих Рюш читал мне лекции. А сколько операций я не токмо посетил, но и помог сделать? А себя уж вылечу…

После сего монолога, обращенного к самому себе, Государь вызвал придворного ювелира, приказал:

— Изготовь ка, братец, полдюжины тончайших катетеров.

Ювелир немец вопросительно поднял голову:

— Золотых или серебряных?

Государь на мгновенье задумался: «Из золота бы, конечно, лучше, да ведь, подлец, украдет сколько-нибудь металла сего!» Вслух произнёс:

— Из серебра, да срочно!

Затем позвал камердинера Постнова. Вдруг ласково предложил вина, доверительно произнёс:

— Послушай, Федор, тут, понимаешь, один дипломат занедужил венериной болезнью, запор у него в моче и рези острые. Зазорно ему перед лекарями открываться. У тебя нет ли кого из знающих хорошее лечение?

Камердинер сразу понял, о каком «дипломате» речёт Государь, на мгновенье задумчиво собрал морщины на лбу и вдруг с угодливостью произнёс:

— Как же. Ваше Величество, обязательно есть! Эскулапий в сих делах знатный. Нынче же побегу…

И побежал. Государя ожидала горькая беда.

Есть порода людей самоуверенных и увлекающихся. Беда, коли такие займутся медициной: пациентов их можно лишь жалеть.

Феликс Шварц служил в свое время подметальщиком в Петербургском сухопутном госпитале. Потом чем-то показался доктору Антонию Апостолову, и тот взял его к себе на должность, весьма неопределенную, скорее всего похожую на нынешнюю санитарскую. Во всяком случае, Феликс чувствовал, подобно самому Петру Великому, непреодолимую тягу к занятиям медицинским. Он помогал при вскрытии трупов, ставил пиявки, перевязывал, бросал руду — пускал кровь, делал примочки, клистиры и все, что прикажут.

Принимая умный вид, любил давать не бесплатные советы и лекарства, им самим изготовленные.

Когда такая важная персона, как государев камердинер, вдруг счел нужным обратиться к самозваному лекарю, тот аж задохнулся от гордости. Спрятав в кошелёк гонорар и нацепив на узкий и длинный нос очки, он с умным видом произнёс:

— Вот возьмите, сударь, микстуру, кою следует вводить в детородный орган через катетер. От рачительного употребления сего средства болезнь уже через месяц проходит. И ещё, вот вам необходимая мазь, её состав — масло мушкатное, корень брусе и копелис венерис. Сим намазывайте больное место, от чего вскорости произойдёт облегчение.

Ювелир принес катетеры. Государь, уединившись, испытывая жуткие боли, словно его истязал безжалостный палач Сысой, бужировал себе уретру.

Как ни странно, но на первых порах болезнь, казалось, отступила, урина стала выделяться лучше, а гной уменьшился.

Государь, в надежде на ещё лучшее, счастливо улыбался, щедро одарил своего глупого камердинера и приказал:

— Вот, отнеси сей перстень с яхонтом лекарю, который лекарство доброе прислал! Как совсем выздоровею, так награжу его по-царски.

Но, увы, царская милость вскоре сменилась безудержным гневом.

Минуло ещё две недели, как болезнь с новой силой навалилась на Государя. Совсем невзвидел он света белого. Рассерчавшись, приказал:

— Шарлатана лекаря доставить ко мне! Приволокли гвардейцы самозваного эскулапия. Стал Государь с врачевателем вести разговоры относительно анатомии и фармакологии, насчет терапевтии и истории медицины. Понял великий Государь, что перед ним не лекарь умелый, а обыкновенный жулик.

Иван Трубецкой, любимец царя, тут же находился. Спрашивает:

— Куда его, в застенок, на суд?

Дернул Государь головой влево, лицо его исказила

гримаса, сквозь зубы выдавил:

— В Неву его, Вань, опусти, только камень привяжи покрепче!

— Пусть раков, мать его, кормит! — расхохотался

Трубецкой. — Пойдем, эскулапий…

Гвардейцы выволокли по ступеням Шварца и тут же, прямо пред дворцом государевым, утопили проходимца.

Государь, раскрыв окно, внимательно за наказанием следил.

Сказывают, что именно тогда Пётр Алексеевич произнёс историческую фразу:

— Неумелый лекарь в доме хуже вражеского шпиона в государстве!

Впрочем, ходил слух, что тот зловредный эскулапий с помощью нечистого выплыл, бежал в Москву и ещё немало добрых людей перекалечил.

Ни с чем не сравнится документ, несущий аромат ушедшей эпохи и абсолютную достоверность! Вот что записал знакомый нам современник Петра Великого академик Яков Штелин со слов государева лекаря Паульсона:

Летом 1724 года болезнь открылась ещё сильнее с за порам мочи и с нетерпимой болью. В сей крайности Государь был вынужден сказать лейбмедику Блюментросту о своей болезни и о лекарствах, которые принимал прежде. Блюментрост сразу же усмотрел опасность, но не осмелился единолично лечить великого монарха. Он просил, чтоб призван был на помощь к нему доктор Бидло…

Итальянец Николае Бидло был приглашен Петром в Россию ещё в 1702 году. Целых тридцать три года (!) он возглавлял Московский гошпиталь и Медикохирургическое училище, «оказал России великие услуги» (заметим, что в историю медицины вошло несколько Бидло — отец Николаев — Годфрид и брат Ламберт. Все они были замечательными медиками).

Позвали ещё одного чужеземца — знатного английского хирурга Горна.

Консилиум решил: «Делать операцию на мочевом пузыре».

Хотя ругаем из века в век иностранцев и их порядки, а здоровье и жизнь Государей из века в век только их ручкам драгоценным доверяем.

Настал день, когда весь царский дворец тревожно замер: «Государю будут брюхо резать, страсть какая!»

Наркозом стал стакан крепкой водки. До начала операции Пётр держался мужественно. Приняв «наркоз», он выкурил трубку, сбросил одежды и растянулся на операционном столе.

Тридцатидвухлетний Лаврентий Блюментрост, тоже выходец из семьи знатных медиков, родившийся в Москве, которому спустя год с небольшим предстояло стать первым президентом Российской Академии наук, смазал спиртом живот Государя.

Здоровяк аптекарь Лингольд удерживал пациента за плечи, ноги были загодя привязаны к столу. Изголовье по приказу Государя подняли: он пожелал посмотреть ход операции и свои внутренности.

Горн перекрестился и сделал скальпелем первый надрез чуть больше двух вершков — над лонной костью. Бидло вскрыл кожу и расширил надрез крючками.

Государь, вцепившись в руки Паульсона и Лингольда, заскрипел зубами, застонал, пытаясь удержать крик, силясь не вскочить, на разметать лекарей.

Горн обнажил мочевой пузырь, тампоном стал убирать гнойные затеки. Пётр изумленно охнул, округлил глаза, разинул рот:

— Ах, невмоготу… Госпооди, прости! Преставлюсь сей же час…

Горн вскрыл скальпелем мочевой пузырь, начал

вставлять катетер.

Завыл дико Государь, заскрипел зубами, перемалывая их в крошку. На круглом лице, враз посеревшем, ввалились щёки, перекосило на сторону рот. Дико заорал он вдруг, стал звать стражу, посылая проклятия на головы своих спасителей врачей. Лицо его омочилось обильными слезами, из прокушенной губы заструилась кровь.

Может, теперь он понял, на какие муки посылал своих рабов, чаще всего без всякой вины их? Может, теперь уразумел, что чувствовали те тысячи и тысячи несчастных, которых по его царскому произволу подтягивали на дыбе, крушили ребра?

Во всяком случае, Блюментрост отчетливо услыхал слова, похожие на детскую просьбу прощения, выдавленные шепотом уже обессилевшего, терявшего от боли сознание Государя:

— Господи, больше… никогда… никого… мучить… не буду!

Операция прошла блестяще. Урины, смешанной с кровью и гноем, вышло с большой пивной стакан. Несколько недель Блюментрост ни на час не отходил от государева ложа. Паульсон и Лингольд ставили больному припарки и клистиры.

В сентябре, как записал во врачебном журнале Блюментрост, «боли прекратились, урина выходила без препятствий».

Государь ожил.

Деятельная натура Государя изнемогала, но теперь от безделья: Блюментрост запрещал выходить из дворца.

Пётр, осунувшийся, отощавший и побледневший, водку больше не пил, лишь мерил свой рабочий кабинет длинными ногами и сосал короткую трубку.

Наступил октябрь.

Однажды Государь приказал Трубецкому:

— Приготовь ка, братец, яхту, мы с тобой подышим морским воздухом. Денек зело славный: тихий, солнце вовсю греет! Да скажи, чтоб команда была в сборе, пойдем к Шлиссельбургу, а затем осмотрим, как канал на Ладоге тянут. Далеко, поди, ушли, пока я валялся? Генерал Миних рапорты бодрые шлет, а как на деле? И прикажи Блюментросту, чтоб с нами на яхте отправлялся… На всякий раз!

Лекарь, услыхав приказ, рухнул в ноги:

— Государь, не пущу, отмените свое предприятие. Погода нынче переменчивая, ветер сырой…

Царь отмахнулся:

— Возьми, Лаврентий, необходимые лекарства и Паульсона. А то, сидя под образами, все мы уже паутиной покрылись.

Путешествие длилось несколько дней. Побывал Государь и в Новогороде, и в самый дальний конец Ильмень озера сходил, и в Старую Руссу наведался, где осмотрел ремонт соляных варниц.

Пятого октября, когда погода переменилась и ветер гнал резвую волну, сильно качавшую яхту. Государь вернулся восвояси.

Но он приказал пройти мимо Петербурга, к Лахте.

При этом весело смеялся над лекарями:

— Кто лучше ведает, что полезно для моего здравия? Вы речёте «клистир», а я вам говорю: вода и свежий ветер морской. Видите, как я поздоровел?

И впрямь. Государь выглядел бодрым, отлично спал, много и с аппетитом ел. Но не ведал он, что смерть уже приблизилась к нему…

Надо было так случиться, что попался Государю бот, шедший из Кронштадта и севший на мель, ибо был сильно перегружен: на него набили, как сельдь в бочку, два десятка матросов и солдат. Сколько ни тужились, они не в состоянии были сняться с мели. Пётр озабоченно посмотрел на вечереющее небо, на крепкую волну и покачал головой:

— Ночью, полагаю, шторм случится, все сии несчастные утопнут. Надо спустить шлюпку и помочь им…

Но посланные людишки бот с места тоже не сдвинули.

Тогда Государь перекрестился и опустился по пояс в холодную воду.

Удивительно, но бот, подталкиваемый Государем, все же поддался и вышел на глубокую воду.

…В ту же ночь у Государя начался озноб и сильные приступы лихорадки. На другой день он вернулся в Петербург совсем больным и вновь слёг.

Наш мир — сплошное чудо. Заглянув в смертную пустоту, пережив страшные мучения, Государь, казалось, переменился сердцем. Он уже никого не посылал в пыточный застенок, не приказывал распластывать на эшафоте. Вся прошедшая жизнь более не казалась ему величавым подвигом, но сплошным преступлением перед людьми и Богом.

Другим чудом было то, что тяжкая болезнь вновь стала отступать. Государь почувствовал себя столь хорошо, что порой выходил на прогулки в саду, катался на коляске по возникшему на гнилом болоте и человеческих костях волшебной красоты городу — Петербургу.

Этот высокий душевный подъем прервал Виллим Монс, когда выяснилось, что этому белокурому красавцу дарит любовь Императрица. Настроение Государя круто переменяюсь. Шестнадцатого ноября на Троицкой площади голова счастливого в любви соперника скатилась на доски эшафота.

Вновь застенки огласились воплями несчастных, вновь палачи намыливали веревки и точили широкие топоры.

И тут же болезнь опять навалилась на Государя.

С начала декабря он уже более с постели не вставал. Лекари вновь нашли воспаление мочевого пузыря, урина выходила с трудом, окрашенная кровью. Ждали антонова огня — заражение крови, и оно началось.

Задыхаясь в предсмертных муках. Государь 26 января 1725 года, желая умилостивить небеса, продиктовал указ «О свободе каторжных».

Вытирая холодный пот со лба Государя, Блюментрост услыхал, как тот шептал сухими устами: «Господи, будь милостив ко мне, окаянному, прости мое жестокосердие. Аз предавался сатане в слепом озлоблении, сколь много крови напрасно пролил! Ныне оплакиваю грехи свои тяжкие, продли, Господи, дни мои, дабы делами исправить свою гнусную натуру мог…»

И приказал:

— Пусть подьячий придёт. Указ новый желаю обнародовать: «О свободе из-под ареста колодников». Осужденным на смерть, всем жизнь жалую, кроме убийц… За убийство милости нет…

Календарь показывал 27 января 1725 года. Этот милостивый указ стал последним.

Без малого три недели труп правителя готовили к погребению.

Наконец, тринадцатого марта набальзамированного Петра выставили в траурной зале Зимнего дворца. Император с жёлтым, остекленелым лицом лежал в гробу, глубоко утопая затылком в мягкой подушке. Простолюдины, допущенные поклониться тому, кого трепетали и ненавидели три десятилетия, с любопытством рассматривали алое платье покойного, парчовый камзол, украшенный брабантскими кружевами, сапоги со шпорами, словно Самодержавец все ещё собирался скакать куда-то верхом, жадными взорами впивались в разноцветное сияние бриллиантов, золота, алмазов, эмали ордена Андрея Первозванного.

Смерть преследовала фамилию Петра. Чуть прежде, 4 марта отдала Богу душу шестилетняя дочь Императора — Наталья. Её гробик был поставлен рядом с отцовским.

Через неделю состоялось перенесение праха в Петропавловский собор. Двумя днями ранее был обнародован указ (подготовленный Меньшиковым), по которому «торговые лавки, вольные дома и кабаки» обязывались быть закрытыми, дабы не произошло «никакого шуму и ссор». Но сия предосторожность была излишней. Все живое высыпало на улицу, дабы лицезреть зрелище, равного которому на Руси не было вовеки.

Вся неблизкая дорога от Зимнего дворца до Почтового дома (нынче — Мраморный дворец) и оттуда по льду Невы до места погребения была посыпана речным песком и устлана еловым лапником. Кроме того, на льду Меньшиков приказал положить деревянный настил с перилами, обитыми чёрным сукном. Вдоль всего пути застыли шеренги солдат, коченевших от ударившего вдруг мороза, странного для весеннего времени.

И вот процессия двинулась.

Унтер-офицеры с алебардами в чёрном флёре, гоффурьеры, музыканты, дувшие в мундштуки, к которым примерзали и кровянились губы, бившие в литавры, придворные кавалеры, иностранные купцы, представители остзейских городов и дворянства. Два подполковника вели за узду лейб-пферд (главную лошадь) Императора, затем — тридцать два знамени, которые держали склоненными представители провинций.

Далее — штандарты, штандарты, штандарты.

Потом — два рыцаря, а перед гробом Императора — острием вниз — четыре государственных меча, скипетр, держава и корона Российской империи, ордена.

И вот сама колесница с гробом, влекомая восьмью лошадьми. Лошадей вели под уздцы восемь полковников.

На колеснице, изображая скорбь бесконечную, уцепились за кисти балдахина тайные советники — Остерман, Голицын, Апраксин, Ромодановский, а сам балдахин тащили генерал-майоры и бригадиры. За гробом, едва переступая ногами от горя искреннего, шли самые близкие — Меньшиков, поддерживавший под локоть Императрицу Екатерину, царевны, княжны, родственники. Все они в знак траура — впервые в России! — были одеты в чёрные одежды.

Гроб поставили на возвышение под балдахин во временную церковь, ибо Петропавловский собор строительством окончен ещё не был.

По соседству, под другим балдахином, разместили прах малолетней Натальи.

Вице-президент Синода Феофан Прокопович, вызывая постоянно слёзы, произнёс речь, которая даже спустя сто лет включалась в пособия по риторике: «Что се есть? До чего мы дожили, о россияне! Что зрим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли её?..»

Кое-кто, услыхав столь прочувствованную речь (длившуюся ровно час), начал причитать и завывать, что строжайше было запрещено Петром Великим. Но теперь грозный император лежал мёртвым и взыскивать было некому.

И вот тело Петра присыпали землей, гроб закрыли и возложили на него императорскую мантию.

Шесть лет, словно странный символ, прах Государя оставался во временной церкви посреди строящегося собора, в деловитой суете созидания.

Простившись с преобразователем, народы с облегчением от души вздохнули и перекрестились.

Ох, противное это дело для людишек — преобразовываться. Не надо и доброго, было бы привычное.

Ярким, полным солнечного блеска пасхальным утром 1726 года толпы любопытных сгрудились вдоль набережной. Они наблюдали выезд светлейшего князя Меньшикова. В окружении многочисленной свиты Ментиков вышел из парадного подъезда дворца, украшенного четырьмя мраморными колоннами, миновал две сторожевые будки и поддерживаемый для важности клевретами под локти спустился с семи высоких ступенек к воде.

Все видели, как Ментиков по сходням взошел на баржу, обитую зелёным рытым бархатом. Весна в тот год была ранней, Нева успела очиститься ото льда. Переехав реку, Меньшиков вышел близ Исаакиевской площади к австерии. Небо содрогнулось от пушечной пальбы, зеваки заорали во всю глотку: «Виват, светлейший!»

Меньшиков вновь под локоточки был подсажен в сиявшую золотом и перламутровой отделкой карету, сделанную наподобие, как утверждали очевидцы, «веера». На дверцах сиял герб. а на империале — большая княжеская корона — из чистого золота, которого ушло без малого полпуда.

Началось торжественное, вполне царское шествие ко дворцу. Меньшиков направлялся разговеться к Императрице Екатерине.

Впереди, широко размахивая руками, шла дюжина скороходов, наряженных в пёстрое. За ними на двух открытых каретах ехали музыканты, услаждавшие слух светлейшего ласковой мелодией. Далее верхами следовали пажи, разодетые в расшитую серебром и золотой парчу. За ними двигался Меньшиков в карете, запряженной шестью лошадьми в попонах из малинового бархата, с вензелями «А.Д.М.», шитыми золотом.

По сторонам шли камер-юнкеры, палашами отгонявшие любопытных. И наконец, сие невероятно торжественное шествие замыкал отряд драгун собственного полка князя.

По указу светлейшего шесть лакеев швыряли в толпу конфеты, пряники, мелкие деньги. Людишки, с азартными криками, дрались, катаясь по грязной земле, отнимали друг у друга подношение.

Лакеи кричали в толпу:

— Всемилостивейший светлейший князь Александр Данилович нынче вечером выкатит вам, рвани, шесть больших бочонков вина и пива! Молитесь за здравие светлейшего и его семейных, а прежде всего за нашу матушку царицу Екатерину! Урра!

Еще Петром Великим ученная, толпа во всю ширь разевала розовые глотки:

— Виват Государыня, виват светлейший!

В алом бархате и тончайших кружевах, напудренный и надушенный Меньшиков появился в Зимнем дворце. Он уже про себя, мысленно, сложил сладкие тирады, которые скажет Государыне.

Но все его благодушие враз слетело, когда он увидал Екатерину. Раздувая ноздри, она выдернула свою руку из лап светлейшего, который собрался её целовать, вместо пасхального приветствия Государыня швырнула ему свернутый трубочкой лист бумаги:

— Ну-кось, прочти, а я послушаю! — Повернулась к свите Меньшикова и своим приживальщикам: — Оставьте нас. — Раздраженно махнула рукой и стала нервно расхаживать взад-вперед.

Недоуменный князь, прищурив близорукие глаза и поднеся лист почти к носу, начал читать:

— «Люди добрые, православные! Лихие времена на земле нашей природной настали, отвернулся от нас Господь Вседержитель и Царица Небесная со ангелы. Преступив заповеди отеческие и Божий, Катька Скавронская, под телегой с солдатами малакией (рукоблудие) блудной занимавшаяся, и ейный полюбовник и изверг народа православного Меньшиков, торговщик пирожками, царскую власть ныне себе против законов оттягали…»

Меньшиков с брезгливой миной двумя перстами протянул бумагу Екатерине:

— Матушка, сделай милость, уволь… Сию мерзость произносить мне вельми отвратно, язык не поворачивается…

Екатерина грозно свела брови на переносице:

— А я тебе, князь, приказала: читай! Меньшиков вздохнул, продолжал:

— «Усердием нынешних правителей, погрязших во глубине страстей, коростолюбцев и стяжателей срамных, с бесами и жидовинами сдружившимися, жаждут Россию погубить, в ад ввергнуть. Меньшиков-пирожник хочет себя Царем сделать, а для того желает дочку свою Марию с внуком Петра Великого — с Петром же, обручить, а нынешнюю Государыню Катьку ядовитым мышьяком изводит, отчего уже ныне у ей ноги как бревна разбухшие. А после того всех нас, истинно православных, в жидовскую веру перекрестят, у кого чего в хозяйстве имеется отнимут, а самим ноздри вырвут и на шею ярмо наденут. И об том лишь правители думают, как мошну свою туже набить, а над народом православным издеваться. Неужто поношение сие терпеть будем? Будьте оне прокляты, окаянные, со всеми замыслами лукавыми, блудники и хищники, тати и убийцы, мытари и всякому человеку лицемеры окаянные. Мир вам, православные, и благословение».

Меньшиков закончил чтение. Лицо его и шея налились кровью, он грозно выдохнул:

— Где сие обнаружили?

— Лейтенант Преображенского полка Николай Божко, когда с солдатами шел мимо Исаакиевской церкви, заметил, что на паперти читали.

— Под караул кого взяли? Екатерина вздохнула:

— Пьяного ярыжку, который оглашал, да ещё семнадцать человек из слушавших. Остальные разбежались. Темно ещё было, после всенощной службы оное случилось.

— Розыск ведут?

— Да, ярыжку спрашивают…

— Ну дознаюсь до поганцев, каждую жилу отдельно вытащу!

Екатерина обиженно поджала губы:

— Откеля про мою болезнь прознали? Кроме тебя да лекарей, никто не ведает.

— А может, и лекаря к воровской грамотке причастны! Нынче верить никому невозможно.

— Садись, Александр Данилыч, за стол. Чай, проголодался за делами государственными…

— Прости, матушка, не до разговления мне. Поспешу в Тайную палату, а уж потом к тебе, к столу.

— Может, светлейший, все ж малость чего скушаешь?

— Не до того, да и в рот ничего не лезет!

Меньшиков опрокинул в горло чарку померанцевой и, не закусывая, бросился из дворца.

Меньшиков ураганом ворвался в застенок. Писец испуганно вскочил со своего места, судьи низко поклонились.

На коленях перед столом, разоблаченный до исподнего, со свежими рубцами на ребрах, с кровавым куском кожи, отошедшим от лопатки и обнажившим белую широкую кость, стоял тщедушный мужичишка с жидкой седой бороденкой. Он тупо смотрел мутными глазками на светлейшего.

Меньшиков схватил его за волосенки, оторвал от пола, рявкнул:

— Собачье семя, кто подметное письмо тебе дал? Али сам, крысиный потрох, начертал?

Мужичишка. размазывая по щекам сопли, заскулил:

— Кто писал, батюшка, того не ведаю, а лежало оно на ступенях папертных, камушком придавленное, чтоб ветерком не сбросило…

— Врешь, пес шелудивый! Говори, кто дал тебе письмо?

— Истинный крест, из-под камушка по глупости своей вынул, а мужики, что из церкви выходили, стали просить: «Об чем там? Коли грамотке знаешь, прочти праздника светлого ради…» Уговорили меня, глупого, вот я… А тут, батюшка, твои солдатики…

Меньшиков глухо сказал:

— Палач, пытай! Светлое Воскресение? Так грех на себя беру. Правду во всякий день ведать угодно Богу.

Из-за дыбы вышел низкорослый безлобый человек с громадной челюстью, одетый в длинную, ниже колен, кумачовую рубаху. Он протянул руку к мужичишке. Тот расширил зрачки, побежал, побежал от него на коленях, зажался в угол, по дороге разлив ведро с водой, которой окатывают пытаемых, когда те совсем обесчувствят.

Палач выволок мужичишку из угла, тряхнул за подмышки, поставил на ноги, завел руки за спину. Широким кожаным ремнем связал запястья, перебросил длинный конец за высокое, укрепленное под потолком бревно, напружинясь, начал тянуть ремень к себе.

Заскрипел блок, руки стали выворачиваться. Охнул мужичишка, втягивая живот, вставая на цыпочки, а затем дико захрипел, выпучивая глаза, когда руки вышли из суставов.

Меньшиков с ласковостью спросил:

— Ну, кто письмишко дал тебе?

Широко разевая рот, мужичишка простонал:

— Не давал… никто… А повсеместно говорят…де… не по закону царица… правит.

Меньшиков дал знак палачу. Тот опустил мужичка на пол, опрокинул ему в рот стакан водки. Мужичишка блаженно прикрыл веки.

Меньшиков опять нестрого спросил:

— А кто должен по закону?

— Царевич малолетний Пётр… ещё врут, что Меньшиков-пирожник вознесся выше всех царей. Меньшиков брезгливо отошел, с кислой миной молвил:

— Сей лай мы уже слыхали! — Повернулся к судьям. — Как светлая неделя пройдет, так сразу же вздернете его прилюдно. И нынче же допрашивайте тех, кто слушал его воровские речи. Тем рвать ноздри, резать язык, клеймить на лбу «вором» и в соляные рудники.

Судьи с рабской покорностью наклонили головы.

Уже на другой день подьячий на всех углах выкрикивали:

— Того, кто поможет открыть писавшего противные письма, ждет награда в тысячу рублёв, а окромя того, коли это холоп или слуга, будет освобожден из крепости, а коли сию важную услугу окажет человек чиновный, то, сверх денег, будет повышен в должности. За укрывательство вора, равно как и за участие, виновные будут преданы казни смертной.

…Толпы любопытных завистливо вздыхали. Они ежедневно часами простаивали возле наградных денег, которые были положены на масляных фонарях: возле церкви Троицы на Петербургской стороне, а другая тысяча — близ церкви Исаакия.

Шли бесконечные предположения: «Куда денет такой несметный капитал тот счастливец, которому он достанется?»

Раза три-четыре желающие получить деньги кричали «Слово и дело», и каждый раз быстро выявлялась их ложность. За что заявители и были нещадно биты.

Истинных виновных так и не отыскалось.

Меньшиков ходил как бешеный. Из своих денег уже на третий день он премию поднял до двух тысяч, но — без полезного результата.

И был обнародован новый указ: «Коли виновные сами не объявятся и вообще отысканы не будут, то предать их церковному проклятью».

Людишки, услыхавшие о таком страшном наказании, цепенели от ужаса, а в душе сочувствовали преступнику: не бывает власти, которая была бы мила народу.

Какую ночь подряд светлейший не мог сомкнуть глаз: подметное письмо его тяготило нещадно. Он ведал, что против него много ропота в народе, но приписывал все злоязычию дураков и проискам противной партии. Были и бунтовские против него письма, но в них почти в одних и тех же выражениях и словах повторялось, что он заставил Императрицу нарушить закон престолонаследия. Царапали людишки малограмотные, в делах дворцовых несведущих.

Теперь же все было иначе, и Меньшиков, вновь придя к Императрице, рассуждал:

— Слог, слог-то каков! Ну что тебе Араамий Палицын или сам Стефан Яворский. И знает, душегуб, многое тайное…

Екатерина горько усмехнулась:

— Это что хочешь меня ядом извести?

Меньшиков возмутился:

— Нет, сие как раз поклеп, жаждут нас с тобой разладить. Вор где-то рядом находится, и на сем противном сочинении он не остановится, за каждым шагом следить станет. — Сжал кулаки, унизанные бриллиантами. — Нет врага у меня худшего…

Уже какой день верный ему человек, бывший государев денщик Иван Трубецкой, обходил приказы, коллегии, канцелярии, Сенат, проглядывал все, что было написано пером. Искал сходную бумагу, почерк, чернила. Бумага была редкая, дорогая — китайская, белая, с мелкой сеткой верже. Почерк — аккуратный, четкий полуустав округлой формы, каким мало кто умел писать — буква к буковке. Трубецкой уже третью неделю каждый вечер докладывал:

— Никто, светлейший, письма такой руки и бумаги в глаза не видел! А уж нынче работа всех писцов и дьяков известна. Лейтенант Божко всех перешерстил. Бояр тоже удалось проглядеть почерк руки, врагов наших, — герцога Голштинского, Девиера, Голицына — нет схожести…

А тем временем в базарный день на Морском рынке новая воровская эпистола обнаружилась. Прежде чем стража подметное письмо арестовала, многие, видать, с её бунтовским содержанием познакомились — весьма зачитана была, края от пальцев залоснились. Но бумага и почерк были теми же, а Меньшикова уже прямо «похитителем самодержного скипетра» называли, упоминали о его войне с Сенатом, который «отвергает гнусный, полный пагубы и разорения для России деспотизм князяпирожника».

Было и бесстыдное посягательство на величие Государыни. Сочинитель красочно сравнил «мариенбургскую пленницу» с растением вьющимся, которое «обвивалось вокруг могучего ствола. Но сколь скоро великан-дуб пал, то и продажная блудница вновь вернулась к своему ничтожеству прежнему».

На этот раз схватили девять людишек и бросили на пытки в застенок.

Стало ясно: наглость сия возможна лишь потому, что у противников власти заговор уже созрел.

Меньшиков, полный тревоги, решил малость развеяться.

С полгода назад он уговорил Государыню принять в число камерфрейлин молодую свою наложницу Анну Зонеберг. Это была весёлая разбитная девица, ни на мгновенье не погружавшаяся в печальные мысли, скользившая по жизни как солнечный луч по водной глади. И притом она была необычно начитана, кроме русского и немецкого языков, владела французским.

Встречаясь с Анной, Меньшиков наслаждался и любовью, и покоем. Как ни с кем другим, именно с этой красавицей, лежа под шелковым балдахином, был откровенен. На этот раз обоими было выпито много вина, ласки девицы казались особенно жаркими.

Меньшиков нежно гладил округлое бедро возлюбленной:

— Ах, сколь восхитительно тело твое, Анна!

Целуя его грудь, девица в ответ проворковала:

— Ты, любимый, мой дуб могучий, а я тонкий плющ, вьющийся вокруг тебя!

Меньшикова как жаром обдало, в голове пронеслось: «Откуда Анна может знать, что в подмётном письме написано?»

Однако он сдержал порыв чувств, лениво потянулся и сказал:

— Пора уезжать, дела важные ждут…

Она обвила его руками:

— Побудь со мной, поговори хоть малость, так соскучилась о тебе. Что с Императрицей, как здравие её? Деньги на флот балтийский нашли? А подлого вора, что письма позорные сочиняет, схватили?

— Да, сегодня на дыбе, как ребра клещами потащили, так сразу признался один канцелярист, говорит: «Оба подметных письма аз начертал». В базарный день вешать на Морском рынке будем, а тех, кто стоял и слушал, приговорили к кнуту, обрезанию языка, клеймению и вечной ссылке.

Анна вся аж расцвела:

— Так им, подлым, и надо! А я рада за тебя, Александр Данилович. Я тебе верна и очень скучаю одна…

Меньшиков вдруг вспомнил о жадности возлюбленной к драгоценностям. Ему пришла хитрая мысль. Малость подумав, он притворно добродушно улыбнулся:

— Твою верность вознагражу. После смерти Петра у меня осталась его большая шкатулка с яхонтами и бриллиантами. Выходи нынче же, как Государыня спать уляжется, к задним воротам в десять вечера. Мои слуги тебя тайно переправят ко мне во дворец. Выберешь из шкатулки все, что по вкусу придётся.

— Какой ты щедрый! Всегда, всегда любить стану только тебя, — и поцеловала в губы.

Меньшиков тайком, как и пришел, покинул дальнюю часть дворца. За углом его ждала карета. Он приказал:

— Неситесь на мойку, к Трубецкому!

Трубецкой, человек ловкий и хитрый, одобрил Меньшикова:

— Ты, Александр Данилович, очень каверзно насчет шкатулки придумал. Вымани девицу из дворца, а мои ребята у неё обыщут тщательно. Может, и нагребут чего…

— А я тем временем допрошу сию гризетку. Не с извратом ли она? Ведь я с ней откровенен был, как ни с кем. Она, скорпия лукавая, всегда меня выпытывала, слушала внимательно. — Вздохнул. — И все ж не верится: она вельми искренне любит меня, смотрит на меня пылающим взором.

— Ведь по твоей, светлейший, протекции Анна попала во фрейлины?

— В том то и кручина! Случись, что девица интриговала и шпионила, каким я окажусь пред Екатериной? Она сдуру может от меня отшатнуться, вот врагам радость доставлю!

Трубецкой согласился:

— курьёзная история! Ждать, впрочем, недолго осталось. Давай, Александр Данилович, выпьем да покумекаем, что к чему. Коли девица окажется невиновной, ты и впрямь ей бриллианты дарить будешь из Петровской шкатулки? Меньшиков усмехнулся:

— У меня нет никакой шкатулки, от Петра доставшейся! Да она смекнет сразу обо всем, как шлеппером канатным по заднице отхожу да прикажу, чтобы Императрице матушке не проболталась о наших разговорах.

— Ну, болтать о том ей самой резона нет.

Ровно в десять вечера Анна тихой тенью проскользнула мимо дворцовой стражи, загородив лицо платком, и нырнула в поджидавшую карету.

В это время Трубецкой со своими адъютантами начал ворошить вещички девицы.

Начался последний, самый страшный эпизод из светской жизни фрейлины.

Девица, едва влезла в карету, к своему удивлению, увидала светлейшего. Тот без дальних разговоров решительно заявил:

— Я все про тебя, Анна, знаю! Ты шпионила и сочиняла подметные письма. Для кого воровство делала?

Анна стала плакать, божиться, клясться:

— Такой поклёп не в силах я снести! Ты, Александр Данилович, только ты мне люб. Твоя напраслина меня кручинит. Коли столь скверно обо мне мыслишь, так лучше мне не жить. Останови карету, я с горя в хладные воды Невы брошусь. Прощай навеки, любимый!

Меньшиков заколебался. Он уже без прежней уверенности спросил:

— А почему ты назвала меня дубом, а себя плющом тонким? Ведь таковые слова и в подметном письме есть, а письма ты знать не могла. Так?

Анна рассмеялась:

— Нет, не так. — Она погладила щеку Меньшикова. — Какой ты у меня глупый, хоть и очень красивый. Это волшебные строки из сонетов знатного старинного поэта Франции Пьера де Ронсара. Их многие знают. Не я одна. А ты, любезный мой, разве их не ведаешь?

Далее началось самое забавное. Высадив девицу у бокового прохода во дворец. Меньшиков направился вдоль набережной Невы, на условленное с Трубецким место. Ждать долго не пришлось. Вскоре за окошком кареты раздалось конское ржанье, приглушенные голоса.

Спешившись, Трубецкой влез в темную карету. Весело проговорил:

— Фонарь зажечь надо! Хочу на твоё личико, Анна, посмотреть, как ты крутиться сейчас станешь. Фонарь зажгли. Трубецкой ахнул:

— Где девица?

Меньшиков невозмутимо ответил:

— Зачем она тебе? Анна невиновна, так я её отпустил.

Трубецкой начал дико хохотать и кататься по кожаному сиденью.

— И хо-хо, «невиновна»! А это что? — Он влез в небольшой баульчик, протянул светлейшему бумаги. — Вот черновики двух первых подметных писем и чистовое третье. Написала его, но, видать, передать по назначению не успела. И шесть тысяч рублёв, что вместе с письмами в тайном ящичке секретера лежали, да я его легко углядел и вскрыл. Ошарашенный Меньшиков изумился:

— И впрямь, бумага то китайская, та самая! И начертано искусно, как на воровских эпистолах. — С печалью проговорил: — Ах, стерва, меня чернила, «пирожником» именовала… А ещё в вечной любви клялась. До чего ж женское семя коварное, ничего святого нет.

Трубецкой озабоченно сказал:

— Поскачу её ловить. Может, у себя в комнатах сдуру задержалась?

Трубецкой заблуждался: Анна бежала из дворца, даже не заглянув к себе. Однако уже через час её схватили караульные Аничкова моста.

В эту ночь Меньшиков глаз почти не сомкнул. Поначалу он сызнова допрашивал Анну. Та выпучивала светлые глаза и фыркала:

— Фу, сие все поклеп! Ничего не писала, ничего не ведаю…

Трубецкой уже отправил на Лазаревское кладбище четырех гвардейцев, которых возглавлял бравый капитан преображенец Сергей Богатырёв. Когда подъехала карета с жертвой, на левом берегу Черной речки возле кладбищенской ограды темнела глубокая яма.

Трубецкой сделал последнюю попытку узнать правду:

— Где, Анна, ты взяла шесть тысяч? Не передком же заработала?

Та уже изрядно трусила, но все ещё твердила:

— Я не виновата! Меньшиков брезгливо сказал:

— Засунь, Трубецкой, воровские письма ей в глотку, пусть с ними ждет второго пришествия! И свяжите по рукам и ногам.

…Когда девицу потащили к яме, она неимоверным усилием сумела выплюнуть письма и заголосила:

— Караул! Помогите! Все скажу… Это герцог Голштинский с Девиером грозили мне… чтоб докладывала… и письма тоже для них писала. По две тыщи за каждое… Простите. Христа ради, не буду!

— Бросай! — коротко распорядился Меньшиков. Он был оскорблен как никогда. — «Пирожник»!

— Ай! — вскрикнула девица, стукнувшись о дно могилы.

Трубецкой чертыхнулся, подул на ладонь:

— До крови расцарапала, блудодейка!

— На её персте, поди, крупный бриллиант! — предположил капитан Богатырёв. Златолюбива, шельма. Ну, все свободные от караула — в казарму!

Еще долго петербуржцы со страхом показывали место возле кладбищенской ограды и приговаривали:

«Здесь живьём была похоронена фрейлина. Сказывают, из земли три дня и три ночи шли жалостливые вздохи и стоны, а Преображенский гвардеец разгонял любопытных».

Во дворце поначалу недоумевали: куда Анна Зонеберг девалась? В потаённом месте её спальни были обнаружены золотой браслет, бриллиантовые серьги и ещё что-то принадлежавшее Екатерине. К грехам девицы прибавился ещё один воровство. А потом такие времена пришли, что стало не до пропавшей фрейлины. Эпоха была бурной, переходной.

В жарко натопленной и прокуренной австерии (питейный дом), что на набережной, как раз против дворца Меньшикова, во второй день Рождества шла карточная игра.

Высокий белокурый капитан с прекрасной и открытой наружностью метал банк. Это был знаменитый на весь Петербург покоритель дамских сердец и отчаянный рубака, отличавшийся в боях со шведами и турками, с многочисленными боевыми шрамами на теле Сергей Богатырёв.

Именно он когда-то арестовал проворовавшегося в делах и зарвавшегося в отношениях с Государыней Мопса, по приказу Государя расправлялся с детоубийцей леди Гамильтон.

Принимал карты однополчанин, майор Дубинин, вечно нетрезвый и жизнерадостный человек лет сорока. Он притворно вздыхал:

— Ой, день мой настал последний! С такой картой впору в Неве топиться. Богатырёв, что ты мне кидаешь? Тоска безутешная…

Вскрыли, Дубинин расхохотался:

— Надо же, опять моя взяла…

— Чего ж ты врал, что плохо тебе сдаю? — спрашивал Богатырёв, вытряхивая из портмоне последние деньги.

— Так карта слезу любит! — веселился Дубинин. Он бросил быстрый взгляд на перстень капитана. — Играем за два червонца?

Бриллиант был редкой величины и стоил не меньше сотни. Богатырёв мгновенье колебался. Но вспомнил, что нынче проиграл месячное жалованье, а старушка мать, бывшая у него на содержании, ждала в Москве присылку денег. Решил рискнуть.

Он с трудом стянул с мизинца бриллиант и положил на сукно. Через десять минут, ехидно улыбаясь, майор Дубинин натягивал бриллиант себе на большой палец — с других он соскакивал.

Богатырёв густым голосом сказал:

— Скверный день, однако. Ныне мне положительно не везет.

За игрой наблюдал молодой лысоватый человек с родимым пятном на лбу — сухопутный фендрик Уткин. Ему тоже хотелось испытать Фортуну, но он не решался, боялся проиграть. Не без легкого злорадства Уткин вставил:

— Богатырёв, зато тебе в любви повезет.

Дубинин подтвердил:

— Примета верная! — Повернулся к Богатырёву: —

Сергей Матвеевич, выпивка моя. Ты ведь рейнвейн предпочитаешь? Эй, слуга, тащи пару бутылок… Бегом, марш!

Лакей принес бутылки и моченую бруснику. Разлил в три лафитника. Выпили.

Дубинин тёплым голосом стал рассказывать:

— Ты, фендрик, насчет приметы в самую цель попал. Однажды наш полк был на марше. Помнишь, Богатырёв, ты ещё на шпагах дрался с каким-то пехотным полковником и плечо ему проткнул, а Государь тебя простил в тот раз? Остановились на постой в Мытищах. Помещик из немцев, шулер отъявленный. Продулся я ему в пух и прах. Сижу кислый, вдруг в залу входит его дочка лет осьмнадцати. Зрю на неё и внутри аж все холодеет…

Далее последовала одна из нескончаемых историй, на которые в своей компании горазды мужчины и в которых вранья больше, чем истины.

Богатырёв пробасил, когда Дубинин закончил:

— Ты прошлый раз говорил, что это была жена помещика, а теперь она у тебя в дочку превратилась.

Другой раз она внучкой станет?

Фендрик заливисто расхохотался, потер пятно на лбу и произнёс:

— Уж не знаю, как у майора, а у меня карточная примета всегда сбывается. В том году зашли мы в кабачок, что в Красном Селе. Трактирщик — хам, что-то мне сказал не так. Тут, на его беду, трактирщица выскакивает — лет двадцати пяти, бабёшка складная, пухленькая. У меня мысль быстро работает. Кричу своим солдатам: «За оскорбление государева офицера кабатчика арестовать!» Солдаты утащили его. Кабатчица ко мне: «Что с мужем будет?» Я невозмутим, строго говорю: «Допросим на дыбе и повесим!» Ха-ха! Падает мне в ноги бабёшка, молит:

«Все для вас, господин офицер, сделаю, только Поликарпа моего отпустите!»

Богатырёв хмуро посмотрел на фендрика:

— И что?

— Как и обещала, все сделала, да ещё вина с собой бочонок дала. Я с ротой своей распил его.

— Ну, Уткин, ты подлец! — покачал головой Богатырёв. — За такие шуточки тебя «кошками» драть надо.

В раздор вмешался Дубинин:

— Ну, хватит вам! Тебе, Богатырёв, так и хочется с кем-нибудь на шпагах сразиться. Фендрик вельми веселую историю рассказал, не придирайся к нему. Эй, лакей, тащи любимого вина господина капитана Богатырёва, да быстрей, а то башку сниму! А ты, Сергей Матвеевич, сам лучше чего-нибудь нам поведай.

Рослый красавец полез в потаенное место: из красного обшлага вытащил новенький золотой двухрублевик с профилем Екатерины, который всегда хранил для крайнего случая, бросил слуге:

— Выпивку! — Повернул крупное лицо к своим товарищам. — Не люблю в долгу сидеть. За выпивку — выпивка, за байки — байку. Про своих полюбовниц никогда и никому не рассказываю. А вот, — он сбавил голос до шепота, но шепот у него был таким, что все равно было слыхать за версту, да благо, что в австерии, — все, — про матушку Государыню нашу расскажу.

— Ну-ну! — подзадорили его собутыльники. — Зело забавно…

— Помер, стало быть, Пётр Алексеевич, скучно стало Государыне. «Ну, думает, наряжусь попроще да прогуляюсь по Питербурху, все малость развеюсь!» Позвала служанку. Та ей свою одежду дала. Катерина на себя напялила и вышла. Идет вдоль Мойки, а навстречу ей солдат: двадцать пять годов отслужил и теперь домой в деревню отправился. Зрит: тащится баба. Из себя ядреная, сытая, брови бархатные, щёки блестят, глазищи — ну омуты глубокие. Конечно, в возрасте она, а солдату то даже нравится. Думает: «Зато уж так меня полюбит, будто в последний раз в жизни!» Да как взять её? Солдат бывалый, сразу смекнул. Строго говорит:

— Баба, ты слыхала царский указ про отслуживших?

Государыня глазищами хлопает, вспомнить не может.

— Какой такой указ?

— А такой, что всякий, полностью службу отломавший, имеет право на любую бабу, у которой хоть единый зуб остался, как на свою жену. И под страхом казни такая отказать не имеет возможности!

Государыня в затруднении: как поступить? Может, и впрямь такой указ был. Всего не упомнишь, за всеми не проследишь. Негоже свои же указы нарушать!

Вздохнула, отвечает:

— Коли так, то я согласная!

Потащил солдат Государыню в лесок, там она все по царскому указу сделала. Солдат оправил на себе кафтан и дальше пошёл. А Государыня ему вслед кричит:

— Эй, служивый, вернись! У меня во рту ещё и корешок остался!

Грохнули веселым смехом офицеры и по полкам разошлись.

Тут история получила продолжение, вполне для нас привычное. Фендрик Уткин, человек глупый и трусливый, всю ночь не спал, трясся: «А что, коли кто прознает, как я речи похабные слушал и не донес на Богатырёва? Так за его воровство отвечать мне придётся? Нет уж!»

Сел фендрик за стол и мелким, корявым почерком нацарапал донос, который хранится в архиве уже без малого три столетия. Описал фендрик довольно подробно и карточную игру, и разговоры относительно женского пола и особенно остановился «на непотребных словах капитана Семёновского гвардейского полка Богатырёва». «Ибо, — сообщал фендрик, — моя человеческая совесть не стерпит, ежели кто сущий христианин и не нарушитель присяги, слыша вышеописанные поношения против персоны её Величества, якоже аз слышал, всенижайше, без всяких притворов, но самою сущею правдою при сем не донесет. А паче того сообщаю, что живу я во всяческом мизере и от вспомоществования, как по закону за донос предписано, не отказываюсь и стараться впредь буду».

Дело завертелось.

Согласно принятому порядку и доносчик, и ответчик, и свидетель преступных разговоров были взяты под стражу. Опять же по регламенту первый кнут и первые пытки на виске доносчику Уткину.

Тот орал благим матом и все показания подтвердил.

Из-за позднего времени и по случаю пьянки ради дня ангела генерала Миниха, куда судьи приглашены были, розыск отложили до другого дня.

Бурхард Миних был уроженец Ольденбурга, но карьеру сделал на российской службе.

Утром другого дня Миних был на докладе у Государыни. Среди прочих дел, держа в руках донос фендрика, он упомянул и о государственном преступлении Богатырёва — «богомерзком хулении».

— Ну-ка, генерал, зачти вслух, что про меня рёк сей семеновец?

Делать нечего, прочитал генерал поносные слова и от себя желчно добавил:

— Государыня, невозможно допускать вольнодумство в армию. Полагаю сего хулителя лишить дворянского звания, имения и отправить в вечную каторгу.

Подумала малость Государыня, почесав пальчиком кончик носа, и вдруг приказала:

— Пущай сего капитана сюда доставят, дабы он свои наглые речи в моем присутствии произнёс!

Последствия этого желания стали самыми невероятными.

В ту же ночь под караулом трёх стражников славного красавца и воина Богатырёва, связанного по рукам, повели из крепости во дворец к Государыне.

Молоденький пехотный лейтенант — командир конвоя, но фамилии Лагуткин, родившийся в Рязани, тяготившийся нынешней службой и мечтавший о баталиях с барабанным боем, свистом ядер и о славных викториях, — завистливо вздохнул:

— Вы, господин капитан, хоть и под арестом, а вот повезло же вам, нынче же станете беседовать и зреть нашу Императрицу!

— Да, матушкаИмператрица вообще без меня жить не может — бодро начал врать Богатырёв. — Бывало, призовет меня, сокрушается: «Что ж ты, Матвеевич, все холостой ходишь? Желаешь, так я за тебя любую камер-фрейлину отдам! Или сама за тебя пойду, не все ж мне во вдовьем состоянии находиться!»

Лейтенант тяжело засопел. Ему начало казаться, что капитан говорит правду.

Вдруг Богатырёв, приблизив усы к уху собеседника выдохнул:

— Я желаю подарить вам золотую табакерку и пять червонцев. Только выполните единственную просьбу…

— Что вы, сударь, желаете? — В голосе лейтенанта появилась заинтересованность.

— Я обязан уничтожить записки, ну, понимаете, мне порой писали некоторые знатные дамы. Иначе содержание сих амурных эпистол дойдет до их мужей и случится большой афронт. Вы сами, я вижу, мужчина бравый, поэтому меня поймете: честь дамы превыше всего!

Лейтенант засопел сильнее прежнего. Спросил:

— Где ваш дом?

— Это близко и как раз по пути: возле театра Манна, на Мойке. Мы быстро все сделаем: одна нога здесь, другая там.

Лейтенант решился:

— Пусть будет так, да про табакерку, сударь, не запамятуйте.

Возле театра Манна, возникшего шестью годами раньше вместо канцелярии главной полиции, стоял небольшой двухэтажный домишко. Богатырёв долбанул ногой в дверь.

— Савелий, хватит дрыхнуть, уши оторву! Отчиняй!

Тут же дверь отлипла, гостей окатило теплом и запахом жареной баранины, упревшей каши и ещё чего-то аппетитного. На пороге стоял денщик. Увидав командира, бросился ему на грудь, запричитал:

— Наконец то, батюшка! А что ручки веревочкой стеснили вам? Ай беда какая? Богатырёв весело произнёс:

— Сие для безопасности империи необходимо! У нас мало времени. Быстро накорми и напои служивых, — и он стряхнул на руки денщика медвежью шубу, наброшенную ему на плечи.

Смекалистый денщик быстро поставил на стол жареного гуся, капусту квашеную, гречневую кашу с бараниной и салом, грибки, штоф водки.

— Развяжи руки господину арестанту, — распорядился лейтенант.

Богатырёв потер затекшие запястья. Не садясь за стол, выпил чарку водки, положил в рот капусту. За ним выпили и остальные. Началась трапеза.

Конвойный лейтенант вопросительно посмотрел на Богатырёва:

— Где обещанное? Да скорее свое дело делайте — эпистолы жгите и пойдемте, доставлю вас к Государыне.

— Подымимся наверх, в мой кабинет! — предложил Богатырёв.

Лейтенант заколебался: оставаться с глазу на глаз со здоровяком гвардейцем не хотелось, но принимать взятку при других не мог. Тогда он решился, приказал конвоирам:

— Перекрыть двери, смотреть у меня, чтоб чего не вышло! — и затопал за Богатырёвым.

Конвойные поставили лавку возле дверей — спокойнее так будет! — пододвинули туда же стол и начали гулять — по настоящему. Штоф (1,2 литра) быстро осушили.

Лейтенант с арестантом не возвращались.

Денщик вынул из поставца ещё бутылку. Выпили её, съели всю кашу, от гуся остались лишь косточки, — лейтенант не шел.

Тогда один из конвоиров крикнул:

— Господин лейтенант! Вы слышите нас?

В ответ — тишина.

Высокий застучал сапогами, побежал вверх по лесенке, толкнул дверь — она была закрыта изнутри. Закричал: «Господин лейтенант, вы тут?»

И снова — без ответа. Высокий надавил плечом, крючок изнутри отскочил. Конвоир увидал забавную картину: окно открыто, лейтенант, таращивший глаза, обрывком кожаных вожжей привязан к кровати, рот заткнут кляпом.

Капитан Богатырёв бежал.

Началась паника.

Все пикеты и караулы были предупреждены о побеге. На улицах Петербурга и дорогах осматривали каждую повозку, приглядывались к каждому пешеходу: не тот ли преступник капитан, что бежал?

Трижды был допрошен несчастный конвойный лейтенант и посажен на гауптвахту:

— До сурового суда!

Матушка Государыня гневалась. Миних, до русских людей жестокий, нагло выговаривал Императрице:

— При вашем покойном муже все как шелковые ходили, потому что три шкуры с виновных спускал. А вы, Государыня, добротой своей нацию русскую ослабляете. Я бы, по доброму обычаю старины, сего преступного Богатырёва колесовал или — ещё лучше — на костре сжег.

Так целый день минул в бесплодных поисках. Богатырёв что в воду канул. Пришла ночь, а вместе с ней нечто ошеломляющее.

Богатырёв целый день отсиживался у приятеля, командира третьей роты Невского полка Чердынцева. Когда наступила глухая полночь и часы на Адмиралтействе пробили двенадцать, к проштрафившемуся капитану пришел Чердынцев.

— Вот, Сережа, тебе шинель артиллерийского полковника, а мой писарь изготовил проходное свидетельство на фальшивое имя. Жаль, что не желаешь ещё день-другой посидеть у меня в роте.

Богатырёв решительно возражал, набрасывая на плечи шинель с чужого плеча:

— Прости, брат Чердынцев, недосуг мне на твоей печи лежать, да и не желаю, чтоб тебя по моей вине в солдаты разжаловали. Проведи ка лучше через полковой караул, а уж дальше буду уповать на Мать Царицу Небесную и собственное проворство. — Капитан осенил себя крестным знамением. — Вперед, нас ждет виктория!

Полная луна серебристо освещала крыши домов и чешуйчатый снежный наст. На Полицейском мосту караул потребовал проходное свидетельство. Командир, подняв фонарь, долго всматривался в лицо Богатырёва, потом все же произнёс:

— Можете следовать дальше, господин полковник!

Богатырёв без особых приключений добрался до Зимнего дворца. (Напомню читателю, что нынешний Зимний сооружен по проекту Растрелли лишь в 1762 году, а прежде на его месте стоял старый, построенный Петром, куда более скромный по размерам.)

Дворец был о трёх высоких этажах с двумя флигелями. Парадный подъезд без козырька — точно посредине главного фасада, и к нему с двух сторон вела лестница. Обычно там стоял караул. Но теперь, как с радостью заметил Богатырёв, стражники, видимо продрогнув на морозе, ушли в помещение — погреться. Шесть высоких масляных фонарей — по три с каждой стороны — радужно горели.

Там, где была опочивальня Императрицы, окна желтовато светились.

— Прекрасно! — сказал себе Богатырёв.

Он все рассчитал загодя.

И уже было собрался подыматься по узкой пожарной лесенке, находившейся на левом флигеле, как вдруг его чуткое ухо уловило скрип снега под чьими-то ногами и голоса, хорошо слышимые в ночной тишине.

Он выглянул из-за угла: караул из шести человек обходил дворец.

Сердце бешено заколотилось.

Спрятаться было некуда.

И как бывает в моменты наивысшей опасности, пришло единственно верное решение. Он подпрыгнул, зацепился за нижнюю ступеньку высоко отстоявшей от земли лесенки. Подтянув свое тяжёлое тело, он перехватился за следующую ступень и резво поднялся до третьего этажа.

Богатырёв увидал стражников, появившихся под ним внизу, их тёплые бараньи башлыки, услыхал веселые голоса. Не заметив его, они прошли дальше и скрылись за углом.

Теперь предстояло самое главное: пройти по узкому оконному наличнику, перебраться через широкий простенок, вновь пробраться, не грохнувшись с высоты, по следующему наличнику. Совершить такой фокус и цирковому акробату было бы вряд ли по силам, а громадному, весившему шесть с половиной пудов человеку и вовсе невозможно.

Но… Сбросив вниз шинель и даже перчатки, чтобы цепляться было удобней, Богатырёв начал свой беспримерный подвиг. Забыв про опасную высоту, он двинулся вперед, вплотную прижавшись к стене, не видя, лишь ощущая под ногами узкий металлический наличник. Кончики пальцев моментально одеревенели, почти не слушались, колени цеплялись за стену, ноги скользили, каждое мгновенье грозя сорваться…

И все же он дошел до нужного окна и постучал носком сапога (руки-то заняты!). В ответ — тишина. Тогда он грохнул сильней, готовый уже высадить стекло, ибо сил держаться более не оставалось, и застыл в ожидании.

И вдруг, словно волшебное видение, перед Богатырёвым возникла сама Императрица — в исподней рубахе, с подсвечником в руке, с изумленным лицом.

Он счастливо улыбнулся, губы его прошептали:

— Пусти!

Малость подумав. Императрица решила: «А почему бы мне не пустить в спальню сего красавца?» Она не без труда раскрыла окно. В него влетел свежий ночной воздух и высоченный семеновец.

Оказавшись на паркете, галантно поклонился:

— Матушка, дозволь войти?

Она подумала: «Господи, как он похож на казнённого Монса! Только ростом выше, моложе годков на пятнадцать и лицом веселее». Вслух же сказала (и тон её был вполне обыденным, словно капитан явился на обычную аудиенцию в приемном зале):

— Ты зачем?

Гость невозмутимо продолжал:

— Матушка, явился согласно твоему приказу — я капитан семеновец Сергей Матвеевич Богатырёв. Прости, что вышла задержка: не привычен я к самой изумительной российской даме под караулом ходить.

Пришлось самого себя освобождать.

— Ах, ты тот самый нахал! Прикрой, Сергей Матвеевич, окно — дует, ведь. И, приперевшись бесстыдно в опочивальню к Императрице, на что ты теперь рассчитываешь?

— Матушка, я человек служивый, мне уставом рассуждать не положено. Ты приказала, я подчинился — вот стою пред тобою, и весь я в твоей, матушка, власти.

Императрица улыбнулась:

— Ты довольно находчив. Так дай совет одинокой женщине: что с тобой, нахал, теперь делать?

— Я бы приказал принести сюда ужин, бутылку рейнвейна, а там будет видно.

— Но что обо мне подумают во дворце?

— Матушка, мы живем не перед дворцовыми сплетниками, а перед лицом Господа Вседержителя. Он же повелевает быть ко всем несчастным снисходительным и без умеренности добрым.

— И чем же ты несчастен?

— А тем, матушка, что давно и безответно люблю тебя, и не только как Императрицу, а как самую завлекательную и красивую женщину.

— Нет, ты, Сергей Матвеевич, точно нахал! И всё врёшь небось.

— Позволь поцеловать твою туфельку, — Богатырёв приник к обутой в сафьяновый башмачок ноге, — и за это несказанное блаженство открою тебе всю правду.

— В чем твоя правда?

— А в том, матушка, что сам великий Государь Пётр Алексеевич, знавший толк в женской красоте, предпочел тебя всем остальным на свете. Это и есть высшее доказательство правдивости моих, матушка, слов.

Сорокадвухлетняя Императрица милостиво сим словам улыбнулась и сказала:

— Хорошо, я поступлю согласно твоему совету: прикажу принести ужин на двоих и две бутылки рейнвейна. Это и мое любимое вино. Но только есть условие…

— Какое, матушка?

— Чтоб ты, нахал, с одинокой женщиной был скромен.

Богатырёв отставил ногу и подкрутил усы.

— Среди гвардейцев Семёновского полка разные офицеры есть, но не сыщешь ни труса, ни дурака. Так что условие сие отметаю…

Императрица хитро посмотрела на гостя, усмехнулась:

— Ох уж эти бравые гвардейцы! Распустила я вас. Ну да ладно, не будешь покойник, так будешь полковник. То-то мои дуры фрейлины удивятся, когда завтра увидят тебя, нахала. И люто позавидуют. А стражу, коя тебя проспала, отправлю к Миниху канал рыть, пусть он их службе учит.

— Правильно, матушка! Они скверно тебя охраняли. Только у меня к тебе просьба будет: прикажи освободить лейтенанта Саню Лагуткина, командира караула, от которого я сбежал. Я рассказал ему про мои чувства к тебе, и он меня понял, не противился побегу, а дал себя привязать.

— Не успел ко мне войти, как с просьб начал?

— Не о себе хлопочу!

— Хорошо, о лейтенанте завтра распоряжусь. Только когда поешь, ты, нахальный капитан, и мне на один вопрос ответишь.

Когда ужин закончился. Императрица этот вопрос задала:

— Скажи ка, капитан, сколько у меня во рту зубов? — и широко открыла рот.

Богатырёв ответил:

— Подожди, сосчитать следует. Такс! Кажется, матушка, все до единого — тридцать два-с!

— Отчитаешься мне за каждый.

— Матушка, я со всей охотой, да только нынешняя ночь коротка!

— Хорошо, пусть ещё на две разложим!

Через часа два в двери спальни тревожно застучали.

Государыня приказала:

— Лезь под кровать, майор, — и открыла дверь.

Крикнула: — Что беспокоите меня?

В дверях стояла служанка. Она с почтительным поклоном произнёсла:

— Государыня, под вашей спальней нынче граф Миних ночует. Прибежал, а сам испуженный. Речёт:

«Чтой-то с потолка лепнина сыплется?»

Государыня захлопнула перед носом служанки дверь:

— Пошли вон, не отвлекайте!

Вернулась в спальню, приказала:

— Подполковник, вылезай, да не рушь дворец, осторожней действуй

Утром Императрица, утомленная, но счастливая, сказала:

— Полковник, я прощаю ваше преступление, а по вашей бедности дарю подмосковную деревеньку с двумя сотнями душ. Однако впредь будьте осторожней. Язык болтливый многих сгубил.

Как всегда бодрый, Богатырёв отвечал:

— Прости дерзость, матушка, но ты несешь ахинею, мой болтливый язык помог мне карьеру сделать. И примета оправдалась: кому в картах не везет, тому в амурах удача бывает.

Лейтенант Лагуткин был милостиво прощен Императрицей.

Жестокосердный Миних отличился не столь ратными подвигами, сколь своим вандализмом. В 1732 году, укрепляя Киев, он приказал взорвать часть знаменитых Золотых ворот, которые ещё в начале одиннадцатого века возвел князь Ярослав. Четырьмя годами позже приказал сжечь библиотеку древностей в Бахчисарае. Всякое зло обязательно наказывается: благодетельная дочь Петра Елизавета отправила Миниха в двадцатилетнюю ссылку.

Удачливый карточный игрок майор Дубинин погиб в тридцать шестом году при взятии Перекопа.

Сухопутный фендрик Уткин, хотя и выслужил чин лейтенанта, но проворовался и с позором был изгнан из армии.

Что касается нового фаворита, то полковник Семёновского полка Богатырёв вскоре оказался в самом центре придворных интриг. Его приблизил к себе сам Меньшиков и об этом не пожалел: полковник оказал ему исключительные услуги, стал самым незаменимым человеком.

Тем более что главный враг светлейшего — могущественный обер-полицмейстер Антон Девиер жаждал погубить его.

Об этом — следующий рассказ.

Во дворе был настоящий потоп. Конюх, прикрыв полой балахона фонарь, держал под уздцы резвого коня.

— Держись, ретивый! — Богатырёв прямо с крыльца прыгнул тяжёлым телом в седло, отчего жеребец аж просел на задние ноги.

На резвую лошаденку влез и Лагуткин. Богатырёв приказал:

— Сундук с драгоценностями и людей Девиера держи под строгим караулом. Коли сам генерал-полицмейстер учинит какую строптивость, то арестуй и его. Попомни, лейтенант, головой за все отвечаешь! Ну, беги…

Сам же полковник поскакал к Меньшикову. Он растолкал переправщиков, забившихся от дождя в тёплый сторожевой домик, дал кому-то для пользы дела в скулу и на сильно качавшей волне, грозившей перевернуть ботик, с великим трудом все же переправился к Васильевскому острову.

Уже через минуту-другую, образуя лужицу на паркете, появился в трапезной.

Меньшиков, завидя Богатырёва, выронил из руки нож:

— Что случилось, полковник? Неужто… матушка Государыня?

— Слава Господу, жива! — перекрестился, оглянулся на слуг. — Прикажи, светлейший, чтоб нас наедине оставили.

— Пшли вон! — Слуги горохом посыпались в двери. — Может, за стол сядешь? Или вот прими хоть померанцевой под огурчик. Ну же, говори, не томи душу! Что стряслось?

Богатырёв поведал про сундук с драгоценностями.

Меньшиков грохнулся на колени перед образами:

— Господи, услышал ты мои молитвы, этот змей алчный, Девиер треклятый, попался. Теперь он в-о-о-т где у меня! — и воздел вверх кулачищи. — Ишь, шакал гнусный, роптал против венчания моей дочери-красавицы Машеньки с наследником престола Петром Алексеевичем.

Счастливо улыбаясь, рывком поднялся на ноги, заграбастал в объятия Богатырёва, чмокнул его в мокрый лоб:

— Ты, полковник, будешь у меня генералом. Заслужил!

Дернул за шнурок. Тут же вбежал комнатный лакей.

Меньшиков приказал:

— Скажи матросам, чтоб срочно отплытие готовили! А пока накормите гостя дорогого. Богатырёв, сбрось свой мокрый камзол. Сейчас тебя во все сухое переоденут, — и задушевно, как равному, как старому другу: — Ведь Девиер давно жаждал меня погубить… Ах, выпей чего-нибудь, пусть кровь по жилам быстрей забегает. Португальское, шпанское, бургонское?

— Нет, светлейший, я водки предпочитаю.

— Тогда прими «гданьской» или «боярской». А лучше всего давай вместе замолодимся «приказной». За здравие Государыни! Собаки паршивые, что делают, что творят! Матушка-царица ещё, хвала Создателю, жива, а они уже добро её растаскивать начали. Ух, дураки безумные! Ведь Девиер хорошего не помнит. Государыню Екатерину я своей силой на престол возвел, а Девиер туда же примазался. Моими же заботами произведен был в генерал-лейтенанты. Я же хлопотал, чтоб Государыня пожаловала сему португальскому аферисту орден святого Александра Невского, а заодно графский титул и звание сенатора. А прежде того, сестру мою родную в жены заполучил — столь жестоко приказал Пётр Алексеевич. Хотя сердце кровью обливалось, но аз противиться не смел. Как же, Богатырёв, тебе такой ловкий маневр удался, что ты за руку злодея схватил?

Новоиспеченный «генерал», ещё полгода назад ходивший в капитанском чине, выпил ещё одну чарку «приказной», закусил черной икрой и ответил:

— Комнатного лакея Девиера подкупил, Андрюшкой кличут. Он возле своего хозяина вертелся, мне шептал тайком. Я ещё нынче утром ведал, что Девиер ларец к выносу приготовил, караул я по сему случаю усилил, верного лейтенанта Лагуткина командиром оного назначил. Расхитители гнусные дождались, когда ты, светлейший, уехал из Зимнего дворца, да и я отлучился малость, вот и ринулись с бриллиантами и золотом. А тут их мои люди накрыли!

— Девиера надо было застрелить — и делу конец! Ну, по его спине кнут ещё погуляет. Пора, Богатырёв, поехали венец сему делу вершить. Нынче же разбужу Государыню, доложу ей о воровстве. И указ на подпись: всем головы рубить. Иначе воров на Руси не вывести.

Ликующий Меньшиков среди ночи явился в Зимний дворец. Жаждая упиться победой, он намеревался сразу же отправиться допрашивать взятых под караул воров и уже предвкушал счастливый миг — арест Девиера.

Но обстоятельства подготовили светлейшему такой сюрпризец, что он едва не лишился дара речи. Войдя в главный подъезд дворца, он споткнулся, наткнувшись на труп караульного офицера в Семёновском зелёном кафтане, в котором Богатырёв узнал Лагуткина.

Тут же в лужах крови распластались и пятеро остальных караульных.

По углам испуганно жались дворцовые слуги. Богатырёв, уже вполне ощущавший себя в шитом золотом генеральском мундире, спустился с небес на землю. Он раздул щёки:

— Что такое? Заговор?

Слуги, утирая слёзы, рассказали, что Девиер привел с собой несметное количество полицейских, которые внезапно напали и перебили дворцовую стражу, освободили арестованных товарищей. Сам же Девиер, жаждая оправдаться, среди ночи побежал в спальню Государыни, где теперь и находится.

Меньшиков нутром видавшего виды царедворца почувствовал: вот он, важный момент: или голова скатится на плахе, или власть — сладостная, упоительная! — станет ещё прочнее. Скрежетнул зубами:

— Хулу на меня источает, погубить ищет! Богатырёв, скачи в свой полк, приведи сюда две, нет — три роты семеновцев! А я к Государыне.

Уже на лестнице у светлейшего зарябило в глазах от василькового цвета. Повсюду сидели и стояли вооруженные людишки в кафтанах, брюках и картузах сего мрачного цвета, отведенного полицейским: с лосинной перевязью, с набитыми патронташами, с пистолями и шпагами, красновато отсвечивавшими медными эфесами. На светлейшего они смотрели с наглыми ухмылками, не торопились замереть во фрунте.

Светлейший, как никогда, остался спокойным. Он даже с легкой улыбкой подумал: «Господи, как это до смешного похоже на возведение Екатеринушки на трон. Тогда, помнится, все эти шакалы алчные — Голицыны, Нарышкины, Толстые, Долгоруковы, Лопухины, принц Голштинский — жаждали Императором сделать внука Петра Великого — малолетнего Петрушу, сыночка злополучного Алексея, дабы от его имени государством управлять и разворовывать оное.

Когда эти недоумки совещались, я привел ко дворцу Преображенский и Семёновский полки. По знаку моему они в решительный миг во все свои гвардейские глотки гаркнули: «Да здравствует Государыня Императрица Екатерина Алексеевна!» Эти вельможные холуи со страху пообмирали. Ах, изменщик Девиер, неужто дело на сей раз в свою сторону склонит?»

Он степенно вошел в спальню.

Пахло камфорным спиртом, настоем трав и ещё непередаваемо тяжёлым, что появляется в воздухе перед смертью человека.

Ментиков первым делом перекрестился на образа, потом поклонился лежавшей в постели Императрице, затем чуть заметно кивнул остальным — лекарям Блюментросту и Паульсону. Не стал здороваться лишь с одним — Девиером, сидевшим на низком пуфике возле Государыни и что-то страстно шептавшим ей в ухо.

Девиер резанул волчьим взглядом вошедшего. Меньшиков почтительно приник к руке Императрицы и негромко, но со скорбью в голосе произнёс:

— Матушка, пока ты болеешь, тебя разворовывают. И этот вор тот, которому ты доверяла когда-то обучение своих детей чужеземным языкам, которого ты возвела в ранг высших сановников — Антон Девиер. Нынешней ночью его людишки утащили твой большой кипарисовый ларец с бриллиантами.

Девиер нагло усмехнулся, обнажив крепкие лошадиные зубы:

— Светлейший князь, вашему сану и вашему возрасту негоже лгать, ибо свидание с Богом совсем близко. Кипарисовый ларец я нарочно взял, чтобы поставить у Екатерины Алексеевны в опочивальне. Вот он — и главный полицмейстер Петербурга откинул бархатный полог свекольного цвета: за ним стоял ларец.

Девиер открыл крышку:

— Екатерина Алексеевна, все в полной сохранности.

— А для чего ты, Девиер, касался своими руками царских драгоценностей, для чего ты и твои приспешники хотели вынести его из дворца? — гневно выговорил Меньшиков. — Как посмели твои хищники перерезать весь дворцовый караул?

Повернув лицо к Государыне, Девиер елейным тоном молвил:

— Нам стало доподлинно известно, что светлейший князь Александр Данилович жаждет завладеть вашими, Екатерина Алексеевна, сокровищами. С этой целью мы решили из казначейской комнаты поставить ларец ближе к вам, в спальню. Узрев, что воровские планы рушатся, Александр Данилович, чрез своего клеврета полковника Богатырёва приказал караулу напасть на нас. Екатерина Алексеевна, что делать было? Защищая свои жизни и вашу честь, Екатерина Алексеевна, мы этих негодяев изменников перебили. Теперь самое время Александру Даниловичу и его приспешнику Богатырёву ответ держать.

Государыня, выпучив глаза, с удивлением слушала эту тираду.

Ментиков глотнул воздуху, схватился за сердце:

— Какой поганец! Все, блядин сын, перевернул… Императрица, переводя глаза с одного царедворца на другого, со страхом прошептала:

— Зачем вы так? Чего оба хотите? Девиер победоносно гнул свою линию:

— Екатерина Алексеевна, все же прикажите арестовать смутьяна…

В этот момент за дверями послышались крики, звон клинков. На пороге стоял улыбающийся Богатырёв:

— Три роты семеновцев приведены, полицейские воры взяты под караул.

Девиер широко разинул рот, Меньшиков облегчен но перекрестился:

— Бог правду видит! — И к Императрице: — Матушка, позволь Девиера, этого гнусного поганца. арестовать! Он ведь тебе все наврал…

Императрица собралась с силами, гневно воскликнула:

— Прекратите свару! Богатырёв, ты всегда был нахалом, отпусти полицейских. Девиер и Меньшиков, отправляйтесь по своим делам и не лайтесь. Иначе я вас… — Она не знала сама, что сделать с двумя самыми приближенными людьми, которые во имя любви к ней, как казалось, готовы были растерзать друг друга. Добавила: — Пожмите руки и обещайте по-христиански любить друг друга.

Девиер брезгливо сморщился, а светлейший заключил генерал-полицмейстера в медвежьи объятья, да так, что кости у того затрещали. С ненавистью дыхнул в ухо:

— Я тебе, кривоносый, ещё оторву… — и назвал предмет, который оторвет. Повернулся к Императрице:

— Матушка, не сомневайся! Мне Девиер близкий родственник, а люблю его словно отца родного. Меньшиков родного отца-пьяницу люто ненавидел.

— Вот такта лучше! — вздохнула Императрица, с грустной нежностью улыбнулась другу сердечному Сереженьке Богатырёву, неслышно помумлявила: — Мой аманат! — и устало смежила веки.

Теперь Меньшиков почти не отходил от постели умирающей царицы. Он ел в её опочивальне, вздремнуть ложился на бархатную козетку. Порой его сменял Богатырёв, выставивший караул возле спальни Екатерины, объяснив придворным фрейлинам:

«Господа лекари запретили беспокоить матушку Императрицу, ныне неможно к ней навещаться».

Десятого апреля у больной открылась горячка. Все понимали, что оставшиеся ей дни пошли уже на счет. Ментиков вместе с князем Голицыным и Остерманом сочиняли «духовное завещание» Екатерины. Наследником престола назначался великий князь Пётр Алексеевич, а его невестой — дочь Меньшикова. В завещании было указано цесаревнам и «администрации» стараться о сем браке.

Чтобы, утешить обеих цесаревен — Елизавету и Анну, жену герцога Голштинского — и в «в вознаграждение того, что они уклонены от наследства отца своего», им определялось выдать колоссальные деньги — по одному миллиону триста тысяч рублей наличными.

Меньшиков достиг желанной цели. Он потирал свои ручищи:

— Сильно Господь помог мне! Теперь ждать лишь одного осталось… — Чего ждать — не договаривал, но и так ясно.

И вдруг — очередная беда. Богатырёв, удрученный едва ли не до слез, приплелся однажды к спальне Императрицы и вызвал Меньшикова. Отведя того в тихий уголок, молвил:

— Андрюшки, ну, мой осведомитель, что комнатный лакей у Девиера, сейчас шепнул: готовит де сей змей на нас кляузу самую гнусную. Будто, прости, светлейший, твоя дочка, невеста Петра, прибывает… в блудном грехе.

Меньшиков вытаращил синие глазищи, плюнул на паркет, задохнулся изумленно:

— Что?! С кем?…

— Со мной. И как только станет она женой Государя, так сразу же мы его — тьфу, говорить срамно! — отравим и безраздельно с тобой властвовать станем. Каково?

Затопал ногами Меньшиков, заскрипел зубами, зрачки в точку сузились, лицо исказилось бешенством. Он хрипло проговорил:

— Ах, умет вонючий, кал собачий, гной змеиный! Не человек — брат сатаны, тьфу на него, чтоб сдох нынче же он! — Вдруг кулаком двинул в нос Богатырёву. — А ты тоже хорош: прикончить его, пса шелудивого, надо было, когда он с ларцом ворованным ухитрялся… Какой же срамной человек Девиер… Что делать станем, ась?

Богатырёв молча потирал ушибленный нос.

— А письмо метать тайно, поди, будет? И когда такое случится? — вопрошал Ментиков.

— Ябедник сказал, что подслушать кое-чего удалось. Когда Девиер диктовал его своему подьячему. Было сие нынешней ночью. Стало быть, не залежится…

— Торопятся, блудни злосмрадные, со мной расправиться. Вдруг радостно зареготал: — Ну, да я отыграюсь на них, потешусь вволю. Если, конечно, прежде того… — И опять недоговорил, глубоко задумался. — Что же делать нам?

Богатырёв зашептал:

— Запалить дом Девиера! Бог милостив будет, так сгорит и эпистола воровская, и сам сочинитель.

— А охрана? Коли её перебить, так ясно станет. чьих рук дело. Государыня осерчать на меня может, а уж тебе, не сомневайся, башку отрубит.

— Охрана стоит снаружи, а ябедник Андрюшка подождет изнутри, возле спальни изверга. В случае чего отговорится: «Лампадка разбилась, вот и воспламенилось!» Подарим ему тысячу рублёв и выкупим из рабства.

Меньшиков поцеловал Богатырёва в распухший нос, перекрестил:

— Храни тебя Господь! Коли попадешься и на дыбу вздёрнут, постарайся меня не назвать. Удобный случай выпадет — спасу тебя, Сереженька. Коли не выйдет — не суди строго.

Два богатыря обнялись и разбежались по своим делам важным, государственным.

В следующую ночь на Фонтанке занялся пожар. Горели, правда не сильно, внутренние комнаты генерал-полицмейстера Антона Девиера. Потушили огонь быстро, так что особо громадной толпы, как обычно бывает, собраться не успело.

Больше всех старался комнатный лакей Андрюшка: с ведрами лез в самое пекло, вытаскивал, спасая, хозяйское добро. От сего усердия, надышавшись дымом, в тот же день он отдал Господу душу.

Осталось неизвестным, сгорело ли подметное письмо или нет, но Девиеру — это уже точно — на какое-то время стало не до придворных интриг, пожар выбил его из привычной колеи. А вот светлейший злых намерений генерал-полицмейстера не забыл.

Шестнадцатого апреля Девиер, как обычно, пришел в Зимний дворец. По какой-то причине (может, новую каверзу придумал?) был он в приподнятом настроении.

Богатырёв, стоявший с Софьей Скавронской — племяшкой Императрицы — возле камина, пригласил Девиера выпить с ними вина. Тот криво усмехнулся, но не отказался. Сначала пропустили по чарке волошского вина — за «скорейшее выздоровление Государыни Екатерины Алексеевны». Потом много пили шампанского — за «Государя-наследника Петра Алексеевича». Добавили бургонского — за «мудрую дочь Государя — Елизавету Петровну».

Пили, как приучил Пётр Великий, до дна и заровно. Только русский Богатырёв был на голову выше хлипкого португальского Девиера и без малого пуда из три тяжелее. Так что Богатырёв голову сохранял в свежести, а погорелец Девиер уже едва на ногах хранил равновесие. Он уже собрался отойти прочь, как Богатырёв строго произнёс:

— Генерал, куда поплелся? Ты разве запамятовал: мы ещё не пили за здравие красавицы цесаревны Анны Петровны, супруги славного герцога Голштинского.

— За Анюту? — Девиер икнул. — С наслаждением. Ик!

— А теперь за супруга её, важного воина…

— Пьем, полковник! А скажи, правда, что ты к нашей матушке Екатерине Алексеевне — хи-хи! — в окно лазил. Ик! А ты, Софья, что кручинишься? Ну, болеет твоя тетушка царица, а все равно печалиться нельзя. Давай танцевать! Богатырёв, я тебе, бабий угодник, приказываю: приведи итальянских музыкантов, да быстро. Жжелаю танцевать!

В этот момент в зал вошла цесаревна Анна Петровна. Девиер, комично растопырив руки, стал кланяться:

— А я нынче пил твоё здоровье, Анна Петровна! —

Не удержавшись, он грохнулся на паркет, ухватил за край платья цесаревну. — Давай вместе выпьем…

Вокруг, тщетно пытаясь скрыть улыбки, толпились придворные. Меньшиков криво усмехнулся и незаметно для других подмигнул Богатырёву. Тот стремительно покинул зал: пошёл диктовать записку о случившемся.

26 апреля 1727 года состоялся Высочайший указ о назначении следствия и суда над генерал-полицмейстером Антоном Девиером.

В послеобеденный час, когда петербуржцы, воспрянув ото сна, вышли на вечереющие улицы, подьячий выкрикивал на Троицкой площади указ Государыни:

— Сего апреля 16-го дня во время нашей, по воле Божьей, прежестокой болезни пароксизмуса, все доброжелательные наши подданные были в превеликой печали, я, Антон Девиер, в то время будучи в доме нашем, не только не в печали, но и веселился и плачущую племянницу нашу Софью Скавронскую вертел вместо танцев и говорил ей: «Не надо плакать!»

Государыня цесаревна Анна Петровна, в безмерной печали быв и стояв у стола, плакала. В такой печальный случай Девиер, не отдав должного рабского респекта, но в злой своей продерзости говорил её Высочеству:

«О чем печалишься? Выпей рюмку вина».

Когда входила Государыня Цесаревна Елизавета Петровна в печали и слезах, и перед её Высочество по рабской своей должности не вставал и респекта не отдавал, а смеялся о некоторых персонах.

Как объявил Его Высочество Великий князь, Девиер говорил ему: «Поедем со мной в коляске, будет тебе лучше, а матери твоей не быть уже живой. А ещё, сговорился ты жениться на дочке Меньшикова, а она станет за полковником Богатырёвым волочиться, тогда станешь люто ревновать».

Подьячий перевел дух, откашлялся, сплюнул на помост и, торжественно разделяя слова заключил:

— «И за те злые слова против Бога и Императорского Величества повелеваю учинить розыск… Подлинный указ за собственную рукою её Императорского Величества подписан»…

Меньшиков самолично пожаловал в пыточный застенок. Девиера вздернули на дыбу. Поначалу генерал упирался, но после двадцать пятого удара во всем повинился.

Светлейший князь торопил судей. Утром шестого мая Меньшиков дышал в лицо полуобморочной Императрицы:

— Девиер и его сообщники дерзали определять наследника российского престола по своему воровскому произволу, желали противиться сватанью Петра Алексеевича на законной невесте — моей дочери Марии Александровне… Матушка, держи перо, давай подсоблю, вот тут начертай подпись. Вот и хорошо!

Меньшиков облегченно вздохнул и перекрестился:

— Теперь то с него шкурку сволоку! Через два часа Государыня скончалась.

Пятнадцатого мая приговор привели в исполнение. Несчастного Девиера, ещё не пришедшего в себя после пыток, обнажили и привязали к «кобыле». Палач прежде не однажды изведовавший от Девиера зуботычины и порки батогами, подогретый водкой и наставлением Меньшикова, артистически выместил на нем злобу. Как писал очевидец, «палач с таким изощренным зверством наказывал своего бывшего начальника, что каждый удар по спине ровненько, как по линеечке, ложился один к другому. Так что не осталось места живого — сплошное кровавое месиво».

Затем вместе с четырьмя малолетними детьми и женой (сестрой светлейшего!) некогда всесильный царедворец был лишен всех чинов, наград, состояния и, оправившись от экзекуции, должен был отправиться в ссылку — в деревушку Зигорица, что в Ямбургском уезде.

Жестоко пострадали и другие противники Меньшикова. Победитель торжествовал. Однако радость сия была преждевременной. Политика — это всегда скользкая грязь, на которой падали и легко ломали и ещё будут ломать свои хребты любители властвовать.

Об этом, как и о последующей истории с ларцом, который некогда хотел умыкнуть Девиер, рассказ, заключающий нашу книгу.

Еще в апреле 1718 года Пётр отчудил небывалое. Он собрал к себе в Зимний дворец первейших сановников, архиереев, членов Святейшего Синода, капитанов и чиновников иностранной коллегии. Внушительно помахал кулаком:

— Ведаете ли вы, почему я мостов не возвожу? Для того чтоб каждый к морскому делу приучался. С той же целью ныне делаю царский подарок: определяю вам в вечное и потомственное владение сто сорок одно судно. Это яхты, буера, трешкоуты, верейки. Приказываю каждое воскресенье маневры делать, а коли выстрел произведет пушка из городской части — и в будни. Вы у меня смекать станете, чем остойчивость от метацентра отличается, а брашпиль от буйрепа.

Заскучали сановники. Кто-то с легкой надеждой спросил:

— А коли сгорит али, скажем, утонет?

— Не мечтайте! — Пётр грозно нахмурился. — Построите судно гораздо большее. За уклонение накажу сурово.

Понурив головы, про себя матеря Петра, суда разобрали, и на маневры ходили, и паруса ставить учились, и в направлениях ветров разуметь начали.

Среди же тех, кто остался весьма доволен подарком Государя, был Шаутбенахт (морской чин, равный сухопутному генерал-майору) фон Гольц. Он получил небольшую, но роскошную яхту «Фортуна», на которой со своей семьей совершал дальние и ближние прогулки.

Еще утром из городской части бухнула пушка: невская флотилия устремилась к причалу — перевозить гостей на остров.

Причиной сего стало… блестящее празднество, которое устраивал Меньшиков по случаю переезда в его дворец Петра II, жениха дочери Марии.

К причалу одна за другой подкатывали роскошные кареты. Из них вылезали очаровательные дамы и важные господа, все в траурных одеждах, сшитых по последней парижской моде. (Заметим, что траурные цвета впервые на Руси были употреблены двумя годами раньше — во время похорон Петра Великого.) Гости довольно плотной толпой сгрудились возле сходен. Каждый желал быстрее других предстать перед лицом генералиссимуса Меньшикова, а заодно и Петра П. Сходни под напором тел прогибались, кто-то с отчаянным криком «Тону!» полетел в воду.

Выбивая искры из булыжной мостовой, сорвав удилами пену, подлетел на кауром жеребце бравый Богатырёв. С необыкновенной легкостью для своего шестипудового тела он соскочил с седла, бросив поводья дежурному офицеру. Ждать гвардейскому полковнику было равносильно оскорблению действием.

Расталкивая великосветскую толпу, он ринулся к сходням. В этот момент к причалу подходила изящная «Фортуна» фон Гольца. Сам Шаутбенахт с семейными напрасно пытался взойти на сходни. Стоявшие впереди сами жаждали забраться на чужое судно. Богатырёв проревел:

— Прочь с дороги! Донесение государственной важности!

Атлетическим плечом он раздвинул толпу, своей громадной лапой сграбастал крошечную ручку девицы фон Гольц — хрупкой, светловолосой в белом декольтированном платье (белый цвет, наравне с чёрным, считается траурным). Он увидел в разрезе платья соблазнительные тугие полушария, уловил на своем лице восторженный взор. «Господи, — затрепетал Богатырёв, — как манящие синие озера очи её. Я влюблен».

Не выпуская руку девушки, Богатырёв провел девицу на корму, усадил в одно из глубоких кресел, нарочно поставленных для нынешнего случая. Сам остался стоять, широко расставив длинные ноги и оперевшись на брашпиль.

Отдали швартовы, яхта отвалила от причала, легко пошла наискосок убегающей волне. В лицо рванул мягкий ветерок, чуть пахнувший морем. Яхту то подымало, то опускало.

— Вы любите морские прогулки? — любезно улыбнулся Богатырёв.

— Очень! — Девушка понизила голос и, словно посвящая в тайну, доверительно молвила: — Я даже паруса ставить умею, батюшка мой, Козьма Петрович, учил. А вы в каком полку служите? — говорила она просто, без малейшего жеманства.

— Я полковник Семёновского лейб-гусарского полка Сергей Матвеевич Богатырёв, — произнёс он не без гордости.

— Ах, тот самый? — Девушка простодушно прижала ладошку ко рту. В её глазах светился неподдельный интерес: не каждый же день доводится на яхте кататься со знаменитым столичным красавцем и фаворитом Императрицы.

— А меня зовут Ириной…

— Красивое имя. — Вдруг спохватился: — Так завтра день вашего ангела! — Повернулся к дородной мамаше. — Поздравляю вас, госпожа фон Гольц, с именинницей. Ирина — загляденье, на вас похожа.

— Мы и не думали гостей собирать, — любезно улыбнулась супруга шаутбенахта, гвардейский полковник явно покорил и её. — Траур все ж! Но коли во дворце светлейшего праздник, так отчего нам скромный обед не устроить? Будут лишь свои, и вас, господин Богатырёв, вельми просим. Фон Гольц поддержал:

— Обязательно ждем вас, Сергей Матвеевич, к шести. — Вздохнул: — А вот празднество светлейшего, боюсь, неуместно.

— Согласен с вами, Козьма Петрович. Тем более я только что зрел покойную Императрицу с распоротым животом и спиртовой маской на лице.

Яхта, описав изящный полукруг, мягко стукнулась о причал. В воздух взлетела чалка. Гости поднялись по широким дворцовым ступеням,

Богатырёв понесся с депешей к Меньшикову. Тот сидел в пудермантеле, вокруг него суетился парикмахер, приводя в окончательный изящный вид светлейшего. Рядом стояли штоф водки и в золотой тарелке квашеная капуста. Осушив чарку, светлейший захватил с тарелки щепоть капусты, заложил в рот и стал хрустко жевать.

— Привез доношение? Что пишет Блюментрост? Читай…

— «Ее Императорское Величество десятого апреля впала в горячку. Второго мая кашель значительно умножился, что было вызвано фомикой воспалительным очагом в легких, и вышел значительный гной, и от той фомики шестого дня мая преставилась».

Светлейший слушал без интереса. Явно мысли его были заняты другим. Он спросил:

— Нынче мы учинили ревизию драгоценностям покойной Государыни. Ты был близок к ней. Скажи, куда могла деться брошь, кою ювелир Рокентин делал, а потом посягал украсть, за что сожжен был?

— Нет, светлейший, я про сию брошь ничего не ведаю. Знаю только, что ценность её необыкновенная, сказывают, поболее трёхсот тысяч рублёв!

— Сие так! Брошь Пётр Великий презентовал Императрице к её коронованию. Я тоже лепту внес: одних бриллиантов шесть десятков пожертвовал. И вот ныне исчезла она, — и светлейший с подозрением вперился взглядом в Богатырёва. С угрозой добавил: — Учиним розыск, из-под земли вора достанем!

Нечистый на руку человек твердо убежден, что и весь мир состоит из воров. Светлейший исключением не являлся.

На другой день влюбленный Богатырёв ужинал в доме фон Гольца. Один за другим поднимали тосты в честь именинницы Ирины. Стол был небольшим — всего на двадцать персон. Собрались друзья и родственники, в основном морские офицеры. Среди прочих был и старинный приятель Богатырёва — капитан Чердынцев, командир третьей роты Невского полка, тот самый, у которого когда-то притаился бежавший из-под караула будущий фаворит.

Пили шампанское, говорили о том, как Меньшиков ловко своих врагов обошел:

— Шафирова отправил в хладный Архангельск, Ягужинского — на Украину. Не нынче-завтра выдворит из России злобного герцога Голштинского, — усмехнулся Чердынцев.

Мужественный фон Гольц заметил:

— При всех Государях воровали. Не боялись даже Иоанна Васильевича, тащили и при Петре Великом. А нынче ворам и вовсе укорота не стало.

Чердынцев весело тряхнул копной каштановых волос:

— Весь Питербурх ведает, что он вместе с пожитками молодого Государя перетащил к себе драгоценности покойной Императрицы. По указу матушки Екатерины из казны герцогу Басевичу следует двадцать тысяч рублёв, так Меньшиков воровски все заграбастал себе, а у герцога Голштинского оттягал аж шестьдесят. Россию словно девку похабную насилуют. А пикни, тут же на дыбе растянут. — Кровь бесстрашных потомков — донских казаков говорила в капитане.

Нашим влюбленным все эти разговоры были скучны. Они потихоньку улизнули из дома и, взявшись за руки, бродили по тенистым аллеям молодого парка.

В «Гроте влюбленных» они поцеловались.

Под сенью длинных мотающихся ветвей берез, возле журчащего по камушкам ручейка, они поклялись в вечной любви. Было решено: полковник будет просить у родителей руки Ирины.

Давно известно: страстная любовь бывает лишь с первого взгляда.

16 мая 1727 года прах Екатерины Алексеевны переносили в Петропавловский собор. Гроб поставили на обитую чёрным сукном колесницу, влекомую восьмью лошадями. Как и на похоронах Петра, каждую лошадь вел под уздцы полковник. Первый справа был Богатырёв.

Величественное зрелище дополняли унтерофицеры с алебардами, гоффурьеры и придворные гвардейцы со штандартами. Впереди генералы несли корону и державу — все согласно протоколу.

Петропавловский собор все ещё строился. По сей причине гроб поставили во временной церкви, возложив на него императорскую мантию. Бедной Императрице погребения пришлось ждать до тридцать первого года, как и праху Петра. Только тогда их опустили в землю.

Меньшиков мог бы теперь насладиться покоем — он был фактическим правителем при Екатерине, стал правителем при малолетнем Государе. Но его терзало вечное беспокойство всех властителей — боязнь врагов скрытых и явных. А теперь ещё крайне досаждала пропажа застежки, вещи любимой.

За трапезным столом, поминая Императрицу, он сидел мрачный, время от времени бросая сумрачные подозрительные взоры на Богатырёва.

Возле светлейшего расположился Остерман, уроженец Вестфалии, поселившийся в России в третьем году и сделавший блестящую карьеру: он стал членом Тайного совета и был хитрющим дипломатом. Остерман знал: хочешь засушить могучее дерево, обруби его корни, и дерево засохнет. Желаешь ослабить властелина, лиши его самых верных людей.

Вот и сейчас шептал он подвыпившему Меньшикову:

— Сию застежку, граф, все зрели на Императрице на рождественском балу. — Многозначительно сощурил глаз, покачал головой. — А оттягал застежку твой, Александр Данилович, клеврет и Императрицы угодник Богатырёв. Он все терся возле покойной, а потом из-за царицыной шкатулки подрался с Девиером, хотел воровать её.

— Сице, сице… — бормотал Меньшиков. Был он жуликом вдохновенным. И по этой простой причине весь свет полагал воровским. — Девиера в Сибирь

уже отправили?

— В застенке он, отлеживается после дыбы и кнута. Коли, Александр Данилович, прикажете, так я его строго расспрошу.

Остерман изощрился в допросах. Немало дней он провел возле дыбы, немало стонов и криков наслушался, крови и вывернутых членов навидался. После тризны минуло дня три. Сидя против сверженного и изломанного генерал полицмейстера Девиера, спрашивал так, что ответ напрашивался сам:

— Скажи ка, Антон, в том ларце, что хотел у тебя воровски отнять полковник Богатырёв и который ты честным образом принес в спальню покойной Императрицы, была застежка, кою бриллиантщик Рокентин делал?

Девиер, чтоб не висеть более на дыбе, готов был показать, что все сокровища мира находятся у ненавистного гвардии полковника: после того как Богатырёв помешал ему ларец умыкнуть, Девиер его люто возненавидел. Опустив воровато глаза, хрипло выдавил:

— Та знатная застежка в ларце лежала. Богатырёв подбивал меня: «Давай вместе застежку украдем, камни выковыряем и поделим. Тогда до старости забот ведать не будем».

Подьячий, разбрызгивая чернила, торопливо скрипел пером, закончил, присыпал песком. Дал Девиеру подписать. Счастливый Остерман понесся к светлейшему. Судьба гвардейского полковника накренилась в опасную сторону.

Богатырёв, не привыкший важные дела откладывать в долгий ящик, уже на следующий день после объяснения в чувствах, просил у супругов фон Гольц руки их дочери.

Согласие было, разумеется, получено. Помолвку назначили на первое июля — день святых Козьмы и Демьяна.

На правах своего человека Богатырёв стал запросто бывать в доме Шаутбенахта. Однажды полковник разделил с семьей невесты загородную прогулку. Несколько карет и телег везли самовары, чайный сервиз, вина, закуски, слуг.

Проезжали берегом Черной речки. Когда поравнялись с Лазаревским кладбищем, Богатырёв приказал кучеру остановиться. Он пригласил Шаутбенахта и его семейных выйти из кареты, протянул вперед руку и задумчиво, с легкой печалью молвил:

— Вон холмик едва приметный, зрите? Сие место вечного покоя особы, среди придворных дам отличавшейся красотой и удачливостью.

— Кто она? Почему зазорно похоронена за оградой? — воскликнула Ирина.

— Это камер-фрейлина покойной Императрицы и фаворитка Меньшикова Анна Зонеберг. Когда жадность заглушает чувство благодарности, это всегда кончается скверно. Анна умела красиво излагать мысли на бумаге. Но сей дар пошёл ей во вред. Корысти ради она составляла подметные письма, в коих уничижительно отзывалась о покойной ныне Императрице и своем благодетеле Меньшикове. В наказание, когда открылось лаянье Анны, мы, гвардейцы, живой бросили её в могилу. Почти три дня изпод земли слышались стоны. Уже опосля в разных потаенных местах её покоев обнаружили драгоценности, кои Анна тайком уносила от Екатерины Алексеевны. Так что наказание сия неверная девица заслужила вполне.

Все глубоко вздохнули, а Ирина с грустью молвила:

— И все равно жаль эту неразумную девицу! Такая страшная смерть…

Кучер тронул вожжи, лошади покатили дальше. Фон Гольц с тревогой произнёс:

— А что теперь будет? Всем будет править Меньшиков, а он вор отъявленный, готов все государство себе за пазуху заложить. Малолетний же царь лишь два развлечения знает — звериную охоту и, — фон Гольц понизил голос, чтобы дамы не слыхали, — да без отдыха лазит девкам под юбки. Говорят, к самой цесаревне Елизавете Петровне подбирается.

— Это так! — согласился Богатырёв. — Остерман, нынешний наставник Петра, говорит: «Боюсь их вдвоем оставлять!» А ведь Петру даже тринадцати лет нет. Сия жажда плотских утех весьма удивительна в столь юном возрасте.

— Меньшиков, понятно, опасается сближения Петра с Елизаветой, его цель — скорее сыграть свадьбу Государя со своей дочерью Марией.

…Едва карета остановилась возле дома фон Гольца, как офицеры, скучавшие на крыльце, в которых Богатырёв узнал охрану светлейшего, бросились на него, отобрали шпагу и под строгим караулом повезли на Васильевский остров.

В тот же день произвели обыски в доме Богатырёва и в Семёновских казармах, в комнатах, кои полковник там занимал. Нашли медальон с портретом покойной Императрицы и перстень с крупным бриллиантом, на котором был вензель Екатерины.

— Это презенты матушки Государыни! Где застежка? Понятия не имею, — объяснил Богатырёв.

Меньшиков, раздувая ноздри и редко пропуская слова сквозь стиснутые губы, выдавил:

— Ты, полковник, будешь сидеть в казематной клети, что с торца моего дворца, до той поры, пока не вернешь застежку.

Богатырёв с презрением обжег взглядом светлейшего, произнёс:

— Нынче утром проезжал я Лазаревское кладбище. И подумалось вот что. Среди тех, кто Анну Зонеберг живьём в могилу швырял, был и я, тогда ещё капитан. Сия фрейлина на руку была нечиста и наказание свое заслужила. — Особенным взором впился в светлейшего. — Воровство — страшный грех, и каждый негодяй, покусившийся на чужое добро, обязательно поплатится.

Меньшиков намек понял, злобно скрипнул зубами:

— Дело говори, а проповеди попам оставь!

— Фрейлина то, она ведь вся драгоценностями увешана была. Трубецкой об её бриллиант аж руку себе раскровянил. Гвардейцам не пристало с бабы бриллианты стягивать, вот её в могилу так и швырнули. Мысль ныне меня обнадеживает: не на ней ли застежка осталась?

Меньшиков ледяные буркалы выкатил на Богатырёва:

Все сказал? Эй, караул, отведи сего вора под запор. Ишь, прелагатай (лазутчик), плутовство выдумал: «На ней застежка!» Ты бы, извратный, самый первый с неё сдернул.

Богатырёв усмехнулся, с презрением посмотрел на Меньшикова:

— Сколько же в тебе, светлейший, злобы и жадности!

Заорал тот, ногами затопал:

— Тащи его под запор! Язык вырву! И нынче же указ — отобрать деревеньку, кою тебе Екатеринушка покойная по бабьей простоте пожаловала.

Оставшись один, Меньшиков, однако, задумался:

«А застежку, может, и впрямь с фрейлиной в землю закопали? Навряд ли, но проверить следует».

Вызвал троих гвардейцев, сам сел в карету, прихватили лопаты и отправились к Лазаревскому кладбищу. Не таясь людей (кого смущаться, сам не ниже Государя!), раскопали могилу, достали изрядно разложившийся, шибанувший в нос гнусным запахом и источенный червями труп Анны. С пальцев сдернули четыре крупных камня — рубины и изумруды, с шеи — золотой кулон на витой цепочке. На разодранном платье, под кружевной пелеринкой обнаружили богатую застежку, ради которой принял смерть на костре Рокентин.

Меньшиков растянул в счастливой улыбке рот:

— Нашлась таки!

И подумал: «Надо сказать, чтобы полковника отпустили!» Но тут же пришла трезвая мысль: «А для чего? Ишь, зарезать хотел меня, злобный де я и жадный. Нет, слугой верным он теперь не будет, лютой злобой весь дышит, а врагов и без него хватает».

Вернувшись к себе, приказал:

— Щеглова ко мне!

Явился начальник дворцового караула — громадный, полноватый мужчина с неохватной талией и с чистыми глазами невинного младенца. Меньшиков ласково похлопал его по плечу:

— Вань, вина хочешь? Из Галиции привезли полдюжины бочонков. Мы нынче с Государем уходим на охоту. В угловой, знаешь, сидит полковник Богатырёв. Проворовался, подлец. К моему приезду чтоб духу его не было.

— Отпустить, что ль?

— Я тебе отпущу! — Помахал кулаком, как это Пётр делал. Вдруг весело загоготал: — Ну да, отпусти… под воду. Дай ему винца испить, того, знаешь, что на верхней полке в библиотеке моей стоит. Когда ноги протянет, в мешок — и под воду, да груз потяжелей… Нам сплетни — лишнее. Да что, Вань, мне тебя вразумлять? Отыди к себе.

Минуло три дня. Однажды в полночь, впрочем, довольно светлую, Богатырёв лежал на узкой койке, подложив под голову руки, и размышлял: «Когда же светлейший уразумеет, что он, Богатырёв, не виновен и отпустит из заточения?»

Вдруг слуха его коснулся чудный неземной голос:

— Сергей Матвеевич, вы меня слышите? Богатырёв подскочил к зарешеченному окну, в светлом сумраке белой ночи увидал Ирину. Радостно улыбнулся:

— Какое чудо! Каким образом?.. Возлюбленная прервала его:

— Начальник дворцового караула ~ папашин приятель. Мы на яхте, отец в ней ждет. Меньшиков жаждет отравить вас, но Щеглов спасет. Сегодня он принесет вино, вы смело пейте, там яда нет. Притворитесь мёртвым. Стражники вас положат в баркас, а мы с папой вас в полверсте от Васильевского острова встретим, к себе перегрузим. Стражники верны Щеглову.

— А что дальше?

— Убежим в одну из наших дальних деревушек. Обвенчаемся. Я, Сергей Матвеевич, вам много детишек рожу. Согласны? — рассмеялась, словно серебряный колоколец зазвенел.

— Согласен, коли мальчишек будет немало… Возлюбленная послала воздушный поцелуй, торопливо проговорила:

— Скоро увидимся! А пока следует мне поторопиться… — И она скрылась за углом.

И почти тут же загремел засов. Вошел Щеглов с тремя стражниками. Он деловито сказал:

— Светлейший прислал вам, господин полковник, вина. Испейте, и Александр Данилович нынче же избавит вас от узилища.

Один из стражников на подносе подал большой серебряный с эмалью кубок. Богатырёв осушил его, вытер платком уста, с усмешкой произнёс:

— Передайте светлейшему, что он умеет награждать преданность, — и вдруг скорчился, покатился по полу. — Ах, жжет, помираю…

Стражники удалились, Богатырёв остался недвижным лежать на полу.

Прошло немного времени, как Щеглов вернулся. Богатырёва стражники засунули в мешок и, кряхтя, потащили на причал. Тут они бросили мешок с телом на дно небольшого ялика, в котором уже сидели двое верных Щеглову людей.

Отчалив, взяли курс в сторону залива. Вдруг из-за луки мелькнули паруса «Фортуны». Мешок был развязан, оживший полковник счастливо улыбнулся:

— Коль скоро отрава Меньшикова меня не взяла, буду сто лет здравствовать.

Богатырёв с чувством пожал руку Щеглову и его помощникам и перелез на борт подошедшей «Фортуны». За рулем стоял Чердынцев, снастями занимались фон Гольц и его дочь:

Ирина, не тая чувств, бросилась на грудь Богатырёва, разрыдалась:

— Милый!..

Еще не успели нарадоваться избавлению от гибели, как фон Гольц с тревогой указал вперед:

— Что это? Меньшиков по воде возвращается с охоты. Мы идем по ветру, может, проскользнем мимо? Сергей Матвеевич, спрячься в каюте.

Богатырёв поспешил скрыться. Но он не ведал, что с большой царской яхты за ними наблюдали в подзорную трубу и тут же донесли Меньшикову:

— Светлейший, какая-то фигура поспешно скрылась в каюте.

— Сигнальте, чтоб к нам подошли! — приказал светлейший.

Светлейший подскочил к корме, пальнул из сигнальной пушки, замахал вдоль борта белым флагом.

Однако яхта курса не меняла.

Сигнальщик схватил жестяной рупор, заорал:

— Меняй курс, подойди к борту!

Беглецы сделали вид, что команды не поняли, стали спешно отворачивать в сторону, желая избежать ненужной встречи.

Но ветер был слаб, побег не удался.

Веселый баркас, сопровождавший светлейшего, уже подходил к «Фортуне», готовясь взять её на абордаж. Богатырёв понял, что не спастись. Он выскочил из каюты с каким-то тесаком и уложил двух матросов, первыми забравшимися на яхту.

Отчаянно размахивая шпагами, ему на помощь бросились Чердынцев и фон Гольц. ещё трое преследователей рухнули под напором беглецов. Но пуля насмерть сразила верного друга „— капитана Чердынцева. Обливаясь кровью от раны в плече, выронил шпагу фон Гольц. Пять или шесть нападавших навалились на Богатырёва, выбили у него тесак.

Битва была проиграна.

Наставя в спину шпаги, Богатырёва повели к баркасу, дабы немедля доставить к светлейшему, яхта которого успела подойти довольно близко к месту сражения. Проходя мимо Ирины, Богатырёв поцеловал её плечо:

— Прощай, любимая! Мечтал быть с тобой всегда, да Бог, видать, судил иначе.

И вдруг, сильной рукой оттолкнув матросов, он бросился в воду. Широко загребая руками и взбурливая пену ногами, стремительно поплыл к берегу.

— Стреляй, уйдет! — заорал Меньшиков и первым схватился за пищаль, открыл пальбу.

К нему присоединились и другие, в том числе малолетний любитель охоты — Пётр.

Вода вокруг Богатырёва взбурлилась от пуль. А потом окрасилась кровью. Славный гвардейский полковник и последний фаворит супруги Петра Великого на поверхности больше не появился.

Его возлюбленная, страшными глазами смотревшая на происходящее, вдруг крикнула:

— Нет, милый, нас никто не разлучит! — Она метнулась в воду и сразу же скрылась в пучине.

...Солнце уже взошло над водой, обещая новый, полный теплого света, тихий денек.

Александр Данилович мог торжествовать. Близилось венчание княжны Марии Александровны Меньшиковой с Государем. Все враги были уничтожены или подмяты.

Но Господь правду видит. Гром грянул с чистого неба. Несокрушимое доселе здоровье временщика вдруг пошатнулось. У него без видимой причины появилось кровохарканье.

Блюментрост, осмотрев больного, задумчиво покачал головой:

— Светлейший князь, кровь, кою вы извергаете, цвета алого и притом пенистая, из чего надлежит заключить, беря во внимание красноту щек, одышку и кашель: сия лихорадка легочная. Должен признаться: на благоприятный исход болезни надеяться трудно. Прописываю вам холодную воду с борной кислотой, кою употреблять будете по своему произволу. И ещё пластырь к груди против болящего места. Не рекомендуется курение и употребление горячительных напитков.

Тем временем юный Пётр, обретший вдруг свободу действий, бежал с Васильевского острова. Ему весьма противна была невеста — княжна Меньшикова. Государь вздыхал по своей тетке — Елизавете. Теперь он поспешил прочитать ей сонеты, кои сам и сочинял. В свои семнадцать лет, огневолосая, стройная, полногрудая, всегда оживленная и полная женского очарования, она покорила юнца. Кроме того, у них было общее увлечение: охота.

Меньшиков, вопреки усилиям светил медицины, выздоровел. Но прежнего влияния на Государя не имел. Тот откровенно сторонился светлейшего, предпочитая общество князя Ивана Долгорукого, который чуть не каждую ночь водил его на свидания с легко доступными девицами.

Дошло до того, что даже хитрая лиса Остерман начал открыто грубить Меньшикову.

7 сентября 1727 года наступила развязка: Пётр приказал арестовать светлейшего.

Грянуло следствие.

У друга Петра Великого были конфискованы несметные сокровища: девяносто тысяч крепостных крестьян, восемь миллионов золотых червонцев, тридцать миллионов серебряной монеты, на три миллиона драгоценностей, двести пудов (!) серебряной посуды. А ещё — бесчисленные дома в Москве, Ораниенбауме, Ямбурге, Нарве, громадные поместья в тридцати шести губерниях Великороссии. Чуть позже выяснится, что в банках Лондона и Амстердама хранится девять миллионов рублей… Всего не перечесть!

Ах, властители, куда вы хапаете? Жизнь так непрочна и коротка.

Меньшиков был обобран до нитки, ему и семейным не оставили даже сменного белья. Он со своей семьей был отправлен в городок Березов, построенный среди тундры, в тысяча верстах от Тобольска, на обрывистом берегу реки Сосьва. Когда Меньшиковы прибыли в Тобольск, озверелая толпа начала швырять в них камнями. Светлейший выпрямился во весь рост, воскликнул:

«Бейте меня, а женщины ни при чем».

Жена светлейшего княгиня Дарья по дороге скончалась. Как утверждают историки, заведомый лихоимец, предполагаемый делатель фальшивой монеты, в дни тяжких испытаний проявил истинное величие духа, столь свойственное русскому человеку.

Впрочем, край блистательной судьбы был уже близок. В ноябре 1729 года знаменитый сподвижник Петра Великого скончался от повторного апоплексического удара. Накануне смерти он вдруг вспомнил полковника Богатырёва: «Я виноват в его печальной судьбе. Будь он со мною рядом, возможно, я избежал бы многих бед».

Спустя месяц, отдала Богу душу дочь-красавица Меньшикова — Мария, бывшая царская невеста.

«Судьба играет человеком…» Эта или подобная мысль наверняка припомнилась и врагу Меньшикова — Остерману. Бывший вице-канцлер и граф в марте 1742 года был заточен в березовский острог. Как писали современники опального, «он имел неосторожность возбудить против себя гнев и особенное нерасположение Императрицы Елизаветы Петровны». Суд приговорил Остермана к смертной казне, но государыня — страстная противница лишения жизни даже преступников — заменила отрубание головы пожизненным заключением.

22 мая 1747 года начальник караула донес Сенату, что «нынче в четвертом часу пополудни бывший граф в остроге городка Березова от грудной болезни и головного обморока волею Божиею умре».

Все участники освобождения гвардейского полковника Богатырёва были ещё в 1730 году, тут же, после смерти Петра 11, выпущены на свободу.

Тела влюбленных уже на следующий день после их гибели прибило к берегу. При этом они самым непостижимым образом лежали рядом — друг возле друга, словно взявшись за руки.

Молодых похоронила супруга фон Гольца. Местом успокоения стало Лазаревское кладбище. Почти двести лет сохранялась большая плита лабрадорита сказочной красоты, менявшего свой цвет с черного на синий. И хотя за давностью лет надписи на плите так истончились, что разобрать их никто не умел, но и летом, и зимой, среди глубоких снегов, сюда приходили люди.

Сказывают, могилку посетил сам великий Пушкин. Зачем шли они? Наверное, для того, чтобы испытать жуткую близость к тем, кто пылал самой возвышенной страстью — страстью верной любви.

Так закончилась эпоха Петра Алексеевича Великого, полная человеческих страданий и государственных перемен.