Когда князь Борис прибыл из Ростова в Киев, то первой волей его отца — князя Владимира было намерение женить своего сына. Невесту нужно было подобрать знатную. Святополк — старший сын бы женат на дочери польского короля, стало быть, и Борису следовало подобрать невесту под стать. Выбор пал на прекрасных дочерей литовского короля. Богатырский воевода — Дунай Иванович в силу своего знатного происхождения был знаком с боярами с литовского двора и потому возглавил посольство в Литву. Святополк меж тем не стал терпеть возвышения брата Бориса и принялся готовить заговор. Дунай, однако, обо всём прознал заранее. Он сделал вид, что отправляется в посольство, а сам стал с войском под Киевом. Когда поднялось восстание, Дунай встал между Киевом и Вышгородом. В итоге подмога из Вышгорода не пришла, и поддержка мятежников в Киеве оказалась слишком слабой. Святополк потерпел поражение и отправился в заточение. Дунай же после этого со спокойной душой отправился в Литву. К тому времени богатырь несколько лет уже был вдовцом. Он скорбел о молодой жене, без времени скончавшейся, и в силу этой скорби не прикасался к женщинам и даже старался не говорить с ними. И вот теперь на долю Дуная выпала задача быть сватом, он много времени проводил при дворе литовского короля, в компании его прелестных дочерей, каждая из которых больше других старалась ему понравиться. Ведь они считали, что та, что понравится ему больше и станет в конце концов женой Бориса — будущего киевского князя. Дунай был уже не молод, но ещё не стар, постоянно закалял своё тело упражнениями, ездил на охоту с литовскими боярами. К тому же он был благородного сословия, это было видно невооружённым глазом. Его манеры, его жесты, его речи — всё выдавало в нём боярина. К тому же, на литовском дворе и так все знали, что Дунай владеет землями на реке Дунай, откуда и получил своё прозвище, знает лично болгарского короля. Словом, в глазах короля Литвы и его дочерей богатырь и сам был очень выгодным женихом, а потому литовские дворяне пытались обделать дело так, чтобы сосватать двух дочерей сразу. Одну, старшую — Апраксию в жёны Борису, а другую — Настасью, в жёны Дунаю.

Настасья совсем недавно вышла из детского возраста, была очень мила и хороша собой. Дунай ей понравился с первого взгляда, впрочем, как и всем остальным девицам с литовского двора. Богатырю же она казалась ещё ребёнком. Возможно, в ней действительно было много чего детского. Детство её было счастливым и потому так затянулось, и в последствии так резко вдруг прекратилось, положив начало взрослой жизни. Впоследствии о Настасье станут говорить, как о властной воительнице, жадной до земель и денег. Дунай помнил её ещё совсем другой. Настасья очень любила животных и постоянно носила в руках каких-нибудь котят, цыплят, щенят. Во дворе она держала невероятное количество пушистых четвероногих, которых в шутку называла своими детьми. Многих Настасья подобрала буквально на улице, голодающими и умирающими от каких-то ран или болезней. Прислуга выхаживал их так, как не ухаживала за своими детьми, и многих возвращала к жизни.

— А богатырь любит собак? — спрашивала она как-то у Дуная во время прогулки по парку.

— Они очень полезны, — отвечал Дунай, — особенно на охоте или если нужно кого-нибудь выследить.

— По-моему, они очень милые, — говорила девушка, — и без охоты и слежки. Я люблю сама их кормить из рук. У них такие большие зубы, но они не причиняют мне вреда, только лижут руки. Тебе непременно нужно завести свою собаку.

— Зачем мне свой пёс? — не понимал воевода, — где я его буду держать, в своём тереме на Подоле?

— Во дворе.

— Нет, зверю воля нужна. Двор у меня маленький, посажу его на цепь или на верёвку, он и помрёт с тоски.

— Но у меня же не помирает, — даже как-то обиделась Настасья, — им просто нужна ласка, внимание.

— Живому существу нужна воля, иначе зачем без пользы для дела мучить? — отвечал богатырь. Но девица совсем нахмурилась и долго молчала.

— Будет тебе, — заговорил, наконец, Дунай, — если хочешь, подари мне одного пса. Я сам зайду, выберу.

Настасья улыбнулась и снова оживилась, принялась рассказывать про достоинства своих питомцев и их судьбы. Она каждому давала причудливые, порой человеческие имена. Дунаю такие разговора докучали. Правда, они говорили и о многом другом. Беседовали о обычаях, о вере, о рыцарстве. Отец и дядя Настасьи были рыцарями.

— А богатыри — это рыцари? — спрашивала она.

— Нет, это другой орден, — отвечал Дунай, — воины Бога. Считается, что первым богатырём был святой Георгий. Но изначально все богатыри были болгарами.

— И у вас есть свой кодекс, как у рыцарей?

— У нас есть свой обряд посвящения и богатырская клятва. Мы клянёмся, что не может воевать против христиан. Из-за этого многим воинам Бога пришлось в своё время сбежать из Болгарии. Кто-то ушёл в Армению, кто-то ушёл в Аланию, а кто-то ушёл и на Русь.

В скором времени Дунай привязался к Настасье. Уже давно он не проводил столько времени в женском обществе. А однажды она его даже поцеловала. Вышло это как-то случайно. Девушка показала ему какого-то своего пушистого зверька, которого таскала всюду с собой, как малое дитя. В итоге лицо богатыря оказалось так близко к её лицу, что на какое-то время их губы соприкоснулись. А затем она вспыхнула и убежала. Дунай же словно очнулся ото сна, былые страсти пробудились в нём с прежней силой. И уже на следующий день богатырь пошёл просить у литовского короля руки его младшей дочери. После помолвки богатырь отправился обратно на Русь, дав слово вернутся сразу после свадьбы князь. И вот Настасья осталась его ждать, а старшая дочь короля вместе с Дунаем поехала в Киев и обвенчалась в Десятинной церкви с юным княжичем Борисом. На всё это ушло немало времени, а меж тем из Литвы доходили тревожные слухи. Отец Настасьи — литовский король умер, его родственники по мужской линии начали друг с другом войну за престол. А после стало известно, что её дядя, ставший королём, выдал Настасью замуж за польского пана — Бурислава Володарского, чтобы заручиться его поддержкой в войне за престол. Правда, королю это не помогло, его разбил в сражении родной брат, другой дядька Настасьи, который в отличии от первого был рыцарем, и после казнил своего нерыцерственного брата. Пан Володарский подоспел с войском слишком поздно, но не остановился и не ушёл назад, когда узнал про казнь бывшего короля, а отомстил и разбил войско узурпатора литовского престола. Теперь уже сам пан ста претендовать на престол лишь на том основании, что женат на дочери прежнего короля. Против него воевали сын и брат прежнего короля, но безуспешно. Второй уже потерял войско в битве с Володарским, первый был ещё ребёнком и не имел большого авторитета. Однако этот ребёнок смог подружиться с другим ребёнком — малолетним полоцким князем Брячиславом. По возрасту они были приблизительно близки, их так же сближало то, что они оба потеряли отцов и старших братьев. Только отцом Брячислава был сын киевского князя Владимира — Изяслав, а отцом юного короля Генриха — литовский король. Князь Владимир был ещё жив и решил, что должен вмешаться в эту войну.

Изяслав был проклятым сыном своего отца, сыном Рогнеды, единоутробным братом Ярославу новгородскому. Причём он был самым старшим братом. Зачат Изяслав был ещё в Полоцке. Тогда Владимир пришёл с мечом в город, перебил всех, включая родных Рогнеды, а её взял силой на глазах у родителей. Когда Владимир стал киевским князем, Рогнеда стала его наложницей, а когда выяснилось, что она ждёт ребёнка, то превратилась в жену. Она родила киевскому князю ещё много сыновей, но однажды совершила покушение на его жизнь. За это Владимир собирался казнить её, но на защиту матери с мечом выбежал ребёнок — её старший сын. Изяслав тогда спас свою мать, но лишился права наследовать киевский престол. Вместо этого вместе с матерью он уехал в Полоцк. Изяслав восстановил город из руин, но умер в юном возрасте, оставив после себя двух сыновей. Старший из них не прожил долго, и младший — Брячислав теперь унаследовал престол. И вот теперь полоцкая дружина сражалась на стороне литовского Генриха. Очевидно, Полоцк набирал мощь. И старый Владимир решил вмешаться в эту войну против своего внука, на стороне брата покойного литовского короля. В глазах киевского князя он имел больше прав на престол, чем поляк Володарский. Послом к этому брату короля — Роману и стал богатырь Дунай. Богатырь был лично знаком с Романом и неплохо ладил с ним когда-то. Но добраться до литовского боярина ему было не суждено. По пути на богатырей напали, завязалась схватка. Дунай представился врагам, назвав себя послом и богатырём.

— Ты посол к нашему врагу, значит, ты наш враг, — отвечал ему возглавлявший отряд женоподобный рыцарь в кольчуге, покрывающей даже голову.

— Раз так, проклятый нехристь, — разозлился Дунай, — раз ты хочешь сражаться против воинов Бога, то выходи сам на поединок со мной.

Женоподобный рыцарь лишь усмехнулся в ответ и подал сигнал к атаке. Дунай в миг уподобился тарану, которым пробивают ворота в городах. Сжался, съёжился, выставил копьё, закрылся шитом и ринулся в бой. Враги разлетались от него в разные стороны, какие раненные, а какие просто сбитые с ног. Дунай не останавливался, чтобы добить их, а настойчиво шёл к своей цели. И вот он добрался до презренного рыцаря, посмевшего напасть на служителей Бога. Рыцарь оказался невероятно слабым и после нескольких атак потерял равновесие и рухнул на землю.

— И это ваш вождь? — усмехнулся Дунай и занёс над врагом копьё, чтобы поразить его насмерть. Но тут рыцарь снял кольчугу с головы, из-под неё выпали густые, длинные и светлые волосы.

— Нешто не узнал меня, Дунай Иванович? — совсем другим, мягким голосом промолвил он. Тут Дунай и обмер. Перед ним была Настасья — дочь литовского короля, а нынче жена пана Володарского. В тот же миг витязи прекратили битву, а богатырь подал девушке руку и помог подняться на ноги. Она сильно изменилась, за короткий срок из избалованного ребёнка превратилась во властную женщину.

— Я же мог убить тебя, — с укоризной промолвил Дунай.

— Вообще-то, это я собиралась убить тебя, — властно отвечала Настасья, — за то, что ты не выполнил обещание и не женился на мне. Помни, что я не рыцарь, благородство меня не беспокоит, и потому я могу сражаться и против воина Бога. Прикажи же своим людям сложить оружие, богатырь, или убей меня сейчас, потому что я прикажу убить всех, кто не сложит оружие.

И Дунай бросил на землю своё копье, его богатыри сделали тоже самое. В одночасье они превратились в пленников, причём пленённых женщиной. Дунай смотрел на неё с тревогой и недоумением. Настасья была плохим воином в ближнем бою, в сражениях участия не принимала, лишь разъезжала верхом по-мужски в кольчуге, и при этом все поляки её слушались. При этом она была хороша собой, стройна и мила. Муж её отсутствовал в своём городе, так как находился в походе против короля Романа и короля Генриха. Настасья же полностью управляла городом, в котором была оставлена за главную. Среди её приближённых было немало женщин, которые хоть верхом в кольчуге и не разъезжали, но имели здесь огромную власть. Почти все они были замужем, это не помешало нескольким из них сделать кого-нибудь из богатырей своими любовниками. Мужчины их были либо в походе вместе с паном Володарским, либо сидели смирно и всё сносили. В городе было много нищих, которые расхаживали в лохмотьях и просили милостыню, но совершенно не было бездомных животных. Если где-то находили бездомную кошку или собаку, то боярыня тут же приказом определяла животное в чей-нибудь дом. Если в последствии это животное снова находили на улице, то хозяева строго наказывались. Несколько мужчин так даже были казнены. Настасья Филипповна не любила охоту, но любила стрелять из лука, и в меткости здесь она не уступала никому. Поначалу боярыня избегала общества Дуная, не чинила ему допросов, при этом содержала в хороших условиях. Но к богатырям не допускали священников из других городов, их содержали не как христианских воинов, а как врагов.

— Беду на себя накличешь, Настасья, — говорил ей воевода, когда они, наконец, увиделись, — за нас против тебя все христиане могут войной пойти.

— Не пойдут, ты ведь первый нарушил богатырскую клятву, — отвечала ему Настасья, — ты вмешался в войну между христианами.

— Меня отправили не на битву, а на переговоры.

— Неужели ты не понимал, что это сговор против меня? Ты был моим женихом, а теперь хотел дружить с моим врагом.

— Король Роман не твой враг, он враг твоему мужу. А тебя я бы всё равно никому в обиду не дал.

На мгновение Настасья смягчилась и превратилась в ту Настасью, которую когда-то знал богатырь. Их нежность пробудилась с новой силой и превратилась в настоящую страсть. Вскоре по всему городу пошли слухи, что жена пана и пленный богатырский воевода — любовники. Настасья не боялась этих слухов и не боялась своего мужа. Дунай же тревожился, не столько за себя, сколько за своих людей. Бурислав Володарский уже давно не появлялся дома, и известно было, что он в походе не хранил верность своей жене. Вообще, в этой войне его больше привлекала не верховная власть в литовском королевстве, а возможность пограбить города и сёла, присвоить как можно больше различных ценностей и богатств и поиметь как можно больше женщин. Поэтому вряд ли его удивила или расстроила бы новость, что у его жены появился любовник. Однако вскоре все стали понимать, что Дунай для Настасьи больше, чем любовник. Богатырь получил в городе свободу и даже некоторую власть. Ему позволено было носить оружие. Настасья Филипповна чуть ли не каждый день упражнялась в стрельбе из лука, нередко и он к ней присоединялся и брал в руки лук. Так же Дунай постоянно разъезжал по городу верхом на коне. А меж тем, близилась зима, сезон войн подходил к концу, и пошли разговоры о возвращении пана домой. В первом эпизоде войны Володарский не выиграл, хоть и не проиграл. После победы над королём Романом пан не пошёл брать столицу, а лишь со стороны наблюдал, как против своего родного дядьки сражается сын короля и младший брат Настасьи — Генрих, и его товарищ — юный Брячислав. Последние двоя, пользуясь поражением Романа, серьёзно увеличили свои владения, и добрая половина Литвы теперь находилась в их руках. Мальчишки ещё не решились напасть на Володарского, но, судя по их успехам, вскоре непременно нанесли бы удар и по нему. В письме к своей жене пан писал, что не видит смысла продолжать весной этот поход, поскольку он и так существенно нажился. Предвидя гнев жены по этому поводу, Володарский намекал на грязные слухи, которые ходят про её роман с пленным богатырём. В день, когда Настасья получила письмо, она была вне себя от ярости. Из-за Дуная она начинала терять свою власть над мужем, и литовская корона стремительно ускользала из её рук. Боярыня уже с утра приказала подать ей лук со стрелами и принялась упражняться в стрельбе. Стрелы попадали метко, но этого лучнице теперь было мало. Она увидела нищего и велела привести его к себе. Тот стоял, ни жив, ни мёртв. На голову ему поставили кольцо. Настасья Филипповна уже натянула тетиву, но тут послышался голос Дуная, проезжавшего мимо верхом.

— Стой! — прокричал он, а затем и вовсе закрыл собой нищего, — этот человек ничего тебе не сделал.

— Я тоже ему ничего не сделаю, — отвечала Настасья, — это всего лишь игра, но раз ты помешал мне, то становись на его место.

И Дунай встал, водрузив себе на голову кольцо. Он смотрел прямо в глаза своей возлюбленной, но не видел в них ни капли той нежности, что наблюдал прошлой ночью. Теперь в них была решимость. О, Настасья Филипповна прекрасно умела претворяться и скрывать свои чувства даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости. Стрела прошла через кольцо и попала в мишень. За ней вылетела ещё одна. Теперь Настасья хотела доказать, что первое попадание не было случайностью. Попала она и во второй раз, попала и в третий.

— Вот видишь, — сдержанно улыбалась она, — зря ты боялся.

— Я не боялся, — смутился Дунай, — просто не думал, что где-то есть такой же хороший стрелок, как я.

— Ой ли? — презрительно засмеялась Настасья, — уж не хочешь ли ты сказать, что можешь выстрелить так же метко? Хочешь попробовать?

И она вручила ему лук со стрелами. Дунай до последнего надеялся, что она откажется от этой затеи, но она была полна решимости. Пот проступил на лбу у богатыря, он серьёзно нервничал, ведь на него была обращена сотня глаз, в том числе и его глаз его богатырей. Все должны были стать свидетелями его позора, его унижения. Настасья улыбалась, водружая себе на голову кольцо, уже предвкушая, как будет смеяться над богатырём, когда он откажется стрелять. Но тут Дунай поднял лук, стрела вылетела и попала боярыне прямо в глаз. Богатырь тут же побледнел и рухнул на колени. Она была мертва, ничто не могло ей помочь. Одна из девушек — приближённых Настасьи набросилась на богатыря. Она кричала, что боярыня ждала от него ребёнка. Беременность — вот что испортило её характер, и теперь погубило её. Так же, как погубило и богатыря, любившего её всем сердцем.

Глава2.Добрыня Никитич.

Вёсла монотонно били по воде, и от этого ещё сильнее хотелось спать. Было ранее утро, знать в такое время ещё спала крепки сном. Но сегодня один знатный отец разбудил своего десятилетнего сына — ни свет, ни заря, усадил в лодку и куда-то повёз. Маленький Добрыня видел, как спина отца напрягается с каждым движением, как сильные руки тянут вёсла, и те рассекают ровную водную гладь, пуская по ней рябь. Захотелось прикоснуться рукой к воде, потрогать эту рябь. Добрыня прикоснулся, рука стала мокрой и холодной. Сон всё сильнее одолевал мальчика. Время было раннее, совсем недавно только взошло солнце. Это время первых петухов, когда трава ещё была влажной от росы, когда на лугах не было ни коров, ни коз, когда мир только пробуждался к жизни, обещая долгий, полный трудов и забот день. Добрыня держался за борта лодки и засыпал, а отец всё продолжал грести в одном, известном лишь ему направлении. В такую пору в воздухе всегда витает какое-то ощущение раскрытия тайны. Того и гляди, выглянет из-за дерева какой-нибудь притаившийся зверёк, или ударит хвостом по воде перепуганная рыба. Покров тьмы только-только сошёл с неба, обнажив все его секреты, и, казалось, в такую пору можно увидеть ещё то, что скрывала ночь, и что не успело скрыться от восходящего солнца. Какого-нибудь лешего, праздно развалившегося на берегу реки, или причудливого зверя, которого никогда днём не увидишь, а может пролетит по небу в своё логово одинокий и злой Змей Горыныч. Во и ещё одна тайна в скором времени должна была раскрыться. Добрыня ещё не знал, куда они плывут, а отец перед тем, как отправиться, сказал ему следующее:

— Запомни, сын, о том, что сегодня увидишь и услышишь, никто не должен знать, кроме нас с тобой. Это будет наша тайна, раскроешь кому-нибудь, и последствия могут быть очень тяжёлые. То, что мы сегодня сделаем, запрещено церковью.

Добрыня не стал спрашивать, почему отец хочет нарушить церковный запрет. Мальчик знал уже тогда, что знатным людям позволено немного больше, чем остальным смертным. Оставалось лишь обо всём догадываться. Не понятно было, зачем отец притащил в мешке живую овцу и бросил её на дно лодки. Животное иногда дёргалось и издавало какие-то звуки, но в целом лежало спокойно у ног Добрыни. Глаза мальчика слипались, и в какой-то момент ему даже показалось, что он задремал. Но тут лодка резко ударилась о берег, и Добрыня пришёл в себя.

— Приплыли, — сказал отец, доставая мешок с овцой, — пошли.

Добрыня спрыгнул в воду, благо, что высокие сапоги позволяли ему ходить на мелкоте. От долгого сидения ноги теперь затеки и шли вяло, медленно. Отец словно этого не замечал и быстро шёл по узкой тропинке, уводящей в лес. За спиной у него висел мешок с живым грузом. В конце концов Добрыне пришлось бежать, чтобы догнать отца. И вот они оказались возле небольшой бревенчатой избы. Отец с силой постучал в дверь, долго ждать не пришлось, и вскоре изнутри послышался женский голос:

— Кто там?

— Гости пришли, дары принесли, — отвечал отец.

Дверь со скрипом отварилась, и на пороге появилась молодая женщина в ночной рубашке. Добрыня почему-то тут же уставился на её большую грудь, больше не с желанием, а с мальчишечьим любопытством. Одна грудь немного сверх меры выбралась из-под одежды, и показался наливной красный сосок. Незнакомка даже не смутилась, и, не отвлекаясь от разговора, спрятала грудь обратно.

— Хозяин дома? — спрашивал меж тем её отец.

— А вам он по какой нужде?

— Мы пришли из Новгорода, погадать на судьбу. Я — боярин Никита, сын Буслая, а это сын мой — Добрыня.

— Сейчас позову, — отвечала женщина и исчезла в помещении. А вскоре на пороге появился мужчина за пятьдесят, бородатый, морщинистый, но крепкий, и, видимо, даже злобный. По крайней мере Добрыне он тогда показался страшным и чем-то недовольным.

— Приветствую тебя, волхв, — поклонился Никита, и сын его последовал его примеру.

— И тебе привет, боярин новгородский, — слегка склонил голову чародей.

— Дочка что ли твоя? — спрашивал отец, указывая на девушку, которой уже и след простыл.

— Жена, — прищурившись, отвечал полуседой волхв, — старая чутьё стала терять, пришлось взять вторую, молодую.

— Что ж, если у неё чутьё не хуже, чем у прежней…. - отвечал Никита, снимая с плеч тяжёлую ношу.

— Не хуже, будь уверен, — заглядывал волхв в мешок, расчётливо почёсывая бородку, — несите во двор, я сейчас. Быстро всё сделаем, в обиде никто не останется, не боись.

И закрыл дверь. Никита, как и велел ему волхв, понёс связанную овцу на задний двор, и положил её на землю. Вскоре во дворе появился и сам волхв со своей молодой женой. Теперь они выглядели иначе. У него на шее висело множество амулетов, как и у неё, но она сверх того накинула странное одеяние, которое покрывало её плечи и спину, затем продолжалось на голове в виде огромного колпака в форме правильного конуса. Она держала в руке бубен, в который непрестанно била, волхв держал в руке острый кинжал.

— Именем могучего Рода, — промолвил он, и жена его замычала в такт его словам, — прошу вас, роженицы открыть мне скрытое от людских глаз, показать предначертанное.

С этими словами волхв прижал животное к земле коленом и замахнулся кинжалом.

— На кого гадать будем? — спрашивал он.

— На нас обоих, — отвечал Никита.

— Добро, — отвечал чародей и принялся перерезать жертве горло. Овца трепетала и кричала, булькая кровью, но вскоре замолчала, с этой частью ритуала было покончено. Свежая кровь растекалась по земле, а волхв уже вспарывал животному брюхо. Его жена отложила бубен, залезла голыми руками в утробу к животному и принялась разглядывать внутренности.

— Вы крещённые, христиане? — спрашивал меж тем у гостей волхв.

— Да, иначе и быть не может, — отвечал Никита.

— Да, сейчас без этого никак. Такой, видно, у нас жребий. Вся жизнь наша есть жребий. У вас ведь до сих пор в Новгород многие должности избирают по жребию?

— Избирают, — отвечал Никита, — вот и мне как-то достался белый камушек, три года был мытарем в порту.

— Мытарь — должность доходная, — сиплым голосом продолжал свои рассуждения волхв. — Вся жизнь человеческая — это жребий. Кому какая роль выпала, тот и будет её играть. И так же как в политике, люди меняются на должности, а должность остаётся. Но все, кто должность эту займёт, повторяют одну и ту же судьбу, один жребий. Будто бы один человек умер и родился заново. Но одну и тут же роль можно играть по-разному, как один и тот же жребий выпадает разным людям. Если в этой жизни судьба ваша несчастна, не печальтесь и не бойтесь смерти, жизнь всегда даёт второй шанс.

Последние слова волхв произнёс, когда жена его вдруг дико взвыла, перебирая в руках внутренности свежезарезанной овцы. По этому вою и словам волхва можно было догадаться, что она увидела очень плохую судьбу. А жена его меж тем заголосила:

— Мятежный брат…. — повторял бледный Никита, — мой брат, Василий Буслаев, погиб совсем молодым. Он был духа бунтарского, но я никогда…я никогда не посмею изменить князю и дружине.

— Она говорит лишь то, что видит, — произнёс волхв, — а ты можешь толковать это, как захочешь. Но мы должны тебе ещё одно пророчество.

— Да, про сына, про Добрыню, — с тревогой откликнулся Никита.

И жена волхва, с силой сжимая в руке тёплую овечью печень, снова заговорила не своим, грубым голосом:

— Ерунда какая-то, — произнёс Никита, — вздумал дурить нас, волхв?

И боярин грозно шагнул на старого чародея.

— Я не в ответе за то, что она говорит, — вымолвил волхв, — будущее туманно, о нём нельзя говорить ясно. Мы лишь можем догадываться, о чём это пророчество.

— И какие у тебя есть догадки?

— Трёхглавый змей. Возможно, это Змей Горыныч. У него три головы на плечах. Твой сын должен будет встретиться с ним. В конце один из них погубит другого, а, может, и оба друг друга. А кто победит, тот будет проклят. Ведь Змей Горыныч не простой чародей, он сторожит границу мира мёртвых. Никто не может безнаказанно бросать ему вызов. Но это только предположение. Я не вижу твоей судьбы, я лишь толкую то, что пифия смогла открыть.

Никита явно остался не доволен предсказанием, маленький Добрыня не беспокоился, всё происходящее его даже несколько забавляло, казалось какой-то игрой. А меж тем местность уже начал заполнять густой туман. Не видно было уже ни дома, ни реки, ни леса. Вскоре исчезла и жертвенна овца, которую волхв забрал с собой, как плату. Отец взял сына за руку, чтобы увести с собой, но тут поднялся сильный ветер, который принёс с собой крепкий, невыносимый запах чеснока.

Добрыня проснулся под могучим дубом, уже не мальчишкой, а окрепшим юным воином. Рядом с ним лежал молодой хлопец под льняным покрывалом и дышал Добрыне прямо в лицо.

— Гаврюша, Христом-богом прошу, не дыши на меня, — вымолвил боярин. Спящий хлопец его не услышал, пришлось толкнуть его локтем в бок.

— А? Что? — встревожился Гаврюша.

— Вставай, хватит дрыхнуть.

— Снова идём в атаку, владыка?

— Пока такого приказа не было. Но надо достать еды на завтрак, нас опять отправят на приступ этого мерзкого городка.

Добрыня потянулся и присел, облокотившись спиной о необъятный ствол дуба. «Кто-то падёт, будет проклят другой» — слышались ещё в голове слова пророчества. И почему сейчас ему приснилось именно это воспоминание из детства? Пока собирались на охоту, рядом появился и сотник — всадник в кольчуге, светлые волосы заплетены в косу на затылке. Добрыня, к слову, косу с утра не заплетал, и потому тёмные волосы на затылке рассеялись по спине и доставали до лопаток. Сотник не стал его за это отчитывать, к счастью, он был двоюродным братом юного боярина.

— Ты что, Кирилл, с утра уже на коне? — вопрошал его Добрыня, — неужто уже в атаку собрался?

— Вызывают меня к князю Борису, братец, — скривил лицо сотник, — может, скоро вообще все отсюда уйдём к нему на подмогу.

— Это как же так? — встревожился Добрыня, — воевали, воевали, целый месяц осаду держали, а теперь уйдём? У них же в плену Дунай Иванович, богатырь. Не гоже так, Кирилл, сколько новгородцев полегло уже от рук этих поляков?

— Сам знаю, что не гоже, — отвечал брат, — но и на польской земле нам находиться нельзя. Ещё не хватало с польским королём поссориться из-за этой собаки — пана Володарского.

— Володарский своих защищать не торопиться, пропал в Литве. С чего бы королю за него переживать?

— Ты же умный, Добрыня, книжки читаешь, по-нашему и по-гречески, а про поляков не знаешь. Здесь вся земля принадлежит королю. Поэтому Володарский и не боится за свой город и не торопится возвращаться.

Добрыня призадумался, зачесал в затылке. Действительно, про поляков он ничего в книгах не читал, да и не писали про них ничего монахи. Страна это была молодая, известно лишь было, что она ещё до крещения Руси исповедовала христианскую веру.

— В общем, гонец от князя так сказал, — продолжал Кирилл, не слезая с коня, — дней через десять Борис хочет дать бой литовскому мальчишке-королю. Если до той поры не возьмём город Володарского и ничего не придумаем, то придётся уходить и соединяться с войском Бориса.

Добрыня совсем расстроился. Столько сил было положено на эту осаду, столько знатных товарищей-новгородцев здесь уже полегло! Поляки на бой выходили редко, в основном сидели в своей крепости и отстреливались из луков. Еды у них было вдосталь, воды — целая река, которую никак невозможно было перекрыть. А где-то там за стенами томились богатыри и их воевода — Дунай Иванович. Ходили слухи, что после трагической гибели жены Володарского богатырей там регулярно подвергали пыткам: живьём снимали кожу, отрезали языки, кастрировали, но не убивали, а оставляли жить уродами на потеху своим мучителям. Видимо, боярин Володарский совсем лишился рассудка и отрёкся от Христа, хотя самого боярина как раз в городе и не было, он не появился там зимой, как обещал. Путь домой ему отрезало войско короля Романа, союзником которого и был князь Борис. Но сам Борис сражался на другом фронте, против второго противника короля. Сын киевского князя уже одержал несколько мелких побед над королём-мальчишкой и гнал войско врага в ловушку, туда, где одна река впадала в другую. Мостов на них не было, здесь войску Генриха уже некуда было отступать, он должен был дать бой. Не проходило и дня, чтобы воины маленького короля не пытались прорваться из западни. Некоторым небольшим группам это даже удавалось, и они с небольшими потерями уходили на свободу. Сил для удержания литовцев не хватало, и потому Борис стал призывать на помощь отряд новгородцев. До этого всех новгородцев он отправил обходной дорогой на город пана Володарского. Несколько сотен новгородской дружины уже отправились к Борису, теперь очередь была за сотней Кирилла. Не успел он отбыть на переговоры с князем, как появился Гаврюша с добычей. Гаврюша не был боярином, он был простым наёмником, его задача в бою состояла в том, чтобы держать щит, пока Добрыня с мечом и копьём в руке сражается. Дело несложное, за всё время наёмник лишь один раз был ранен, да и то был лишь лёгкий порез. Так же в его обязанности входило прислуживать своему боярину, одевать и снимать с него доспехи, добывать еду, устраивать ночлег и выполнять прочие мелкие поручения. Так, сейчас Гаврюша уже ощипывал подстреленную им куропатку. Добрыня, чувствуя, что у него начинает сводить желудок, принялся разводить костёр и помогать своему слуге.

— Слышал, Егорка Гнездо нашёлся? — произнёс Гаврюша.

— Это где же?

— В канаве, со вспоротым животом. Поляки обобрали его, как сороки, хорошо хоть штаны не снял. А остальное всё забрали.

— Ну так, Гнездо в том сам виноват, — отвечал Добрыня, ломая об колено сухие ветки, — всегда ходил весь в золоте и в серебре, вот эти сороки на него и налетели.

— Не понятно, зачем кишки ему выпустили, они что, думали, что он жрёт золото?

— Дурачьё жадное, эх, руки чешутся добраться до них. Десять дней всего осталось, десять дней. Постой-ка….

Гаврюша знал это выражение лица с приподнятыми бровями, какая-то мысль посетила сообразительного боярина. Хорошо бы, если это была бы идея, как закончить войну побыстрее и взять этот проклятый городок. Но Добрыня ничего не сказал и убрался прочь. Гаврюше теперь пришлось делать работу сразу за двоих. А вскоре сотня Кирилла собралась в полном составе на совет, исключая сотника. Но его младший двоюродный брат был здесь, и именно он предлагал решение, как успеть в срок взять город. Поймать окаянных сорок на их жадности, изловить на живца. Каждый новгородец имел при себе немного золота и серебра, теперь они все скинулись для общего дела. Согнали всех слуг-наёмников, нужно было торопиться. Нос у деревянной лодьи обили золотом так, что он теперь блестел на солнце. По бортам повесили щиты, обитые серебром. Даже заставили кузнеца выковать золотые шлема для воинов. Теперь корабль превратился в настоящий плавучий клад — отличная приманка для сорок. Другие новгородцы вскоре раскусили план Добрыни Никитича, оценил его и тысяцкий — Константин Добрынич. Теперь добрая половина новгородцев забралась в свои суда, но времени и их украшать уже не было. Поэтому вся надежда была только на одну лодью, в которой плыла сотня Кирилла. Целая сотня уместилась на одном судне, в основном все вместе с наёмниками понабились в трюм, прижались друг к другу так, что едва дышали. Наверху разместились тридцать витязей — по одному на каждое весло. С виду обычная лодья, только сильно перегруженная, что делало её особенно привлекательной в глазах столь жадного противника.

И вот корабли двинулись по течению к речным воротам, ругаясь и призывая горожан на бой. Ждать долго не пришлось: ворота открылись, и появилось несколько кораблей. Кажется, рыбка начала клевать. Теперь нужно было заставить её проглотить наживку. Несомненно, все суда поляков пытались прорваться к плавучему кладу. Но сразу отдаваться им было нельзя: могли заподозрить неладное. Воины стали отстреливаться и загребли вёслами назад, течение было сильным и преодолеть его было очень непросто. Другие корабли меж тем уже выступили в бой. Воины пытались достать друг друга копьями, рубились прямо на палубах. Кто падал в воду, на того обрушивался град стрел. Добрыня, которого все в его сотне уже временно признали главным, велел медленно надвигаться на врага. Гаврюша снял с борта обитый серебром щит и закрыл им своего боярина как раз в тот момент, когда тому на голову готов был обрушиться тяжёлый топор. Добрыня в ответ ударил копьём и попал по щиту. Враг немного попятился назад, но тут же ударил снова, теперь копьём. Гаврюша и здесь оказался молодцом и успел спустить щит немного ниже. Добрыня же наносил молниеносные удары мечом, которые, казалось, того и гляди раскромсают деревянный шит поляка. Но тот держался и всё пытался найти копьём уязвимое место. Корабли уже совсем сошлись друг с другом бортами. Поляк вдруг взмахнул топором и словно крючком подцепил им меч Добрыни. Оружие в миг вылетело из рук боярина на палубу. Следующим ударом топор зацепил шит и потянул на себя, обнажая место для удара копья. Добрыня вцепился свободной рукой за щит и потянул на себя, помогая Гаврюше. Наёмник же получил удар копьём в плечо и сильно ослабил хватку. Нужно было уворачиваться, чтобы не попасть под копьё. Но тут корабли качнулись, и оба витязя одновременно уронили свои копья. У поляка остался топор, Добрыня же был вовсе безоружен. Однако враг не торопился его убивать. Вместо этого потянулся к шлему новгородца, сделанному из золота, и стал тянуть его на себя. Жадность сороки и здесь дала знать о себе. Можно было и сначала убить, а потом ограбить, но в такой суматохе был высок риск, что тело новгородца потеряется и достанется кому-нибудь другому. Поляк изо всех сил вцепился свободной рукой в шлем и, казалось, сейчас оторвёт вместе с ним голову. Но Добрыня не сдался и тут, и не уступил. С размаху он ударил врага кулаком в челюсть. Удар оказался неожиданно сильным и метким, поляк на мгновение потерялся, а Гаврюша воспользовался этим, чтобы отнять у него топор и быстро нанести удар. Сталь угодила в колено. Добрыня выхватил у наёмника топор, и когда поляк, вскрикнув от боли, упал, то получил смертельный удар в грудь. Добрыня запыхался и с трудом переводил дух. Врагов было ещё полно, а оружие всё было растеряно.

— Дурак, — тяжело дыша, вымолвил Добрыня, — как мы теперь сражаться будем?

— Если бы не я, твой труп уже кормил бы рыб, — отвечал ему Гаврюша, держась за кровоточащую рану на руке. Боль сделал его злым и дерзким.

— Если бы держал нормально щит, — возражал ему юный боярин, — всё бы было нормально, а теперь молись, чтобы на нас больше никто не напал.

Гаврюша поднял глаза, чтобы вымолвить очередную дерзость, но тут с полными ужаса глазами промолвил:

— Ну всё, приплыли.

И действительно, богатый корабль теперь зашёл в город, ворота закрывались, и все прочие новгородские корабли остались снаружи. Сразу несколько кораблей окружали новгородское судно, и Добрыня видел уже одного мальчишку, похожего на женщину, который направил на него свои копьё и меч. Добрыня набрал полную грудь воздуха и прокричал, что было сил:

— Братцы, пора!

И из трюма стали выбираться затаившиеся там новгородцы. Все помятые, затёкшие, но всё равно грозные. Поляки поняли, что попались и отчаянно рванули сразу все в атаку. На палубе новгородского корабля было мало места, все новгородцы не смогли бы здесь уместиться. Им нужно было либо прыгать в воду, либо перепрыгивать на другие корабли. Поляки сделали всё, что было в их силах, чтобы второе сделать невозможным. Стали отплывать и отдаляться, отбиваться копьями. Но один корабль не последовал приказу, так как его команда уже вцепилась в золотой нос судна, рассчитывая его оторвать. Туда-то и перепрыгнули первые новгородцы, и смели всех сорок, как ветер осеннюю листву. Теперь у них было два корабля, затем к ним прибавился третий, четвёртый…. Добрыня почувствовал, как что-то больно кольнуло его в бок. Мальчишка с женским лицом достал его копьём, хоть и не смог прорвать кольчуги. Боярин в ярости резко вырвал у него копьё. Хлюпик, полез на более сильного воина. Теперь Добрыня воистину рассвирепел и шёл в атаку, невзирая ни на что, забыв про щит и про Гаврюшу. Мальчишка, как мог, отбивался мечом, но слуга, закрывавший его щитом, получил топором по ключице и тут же уронил щит. Последнюю атаку Добрыня отразил уже шутя, ударил наглеца ногой в живот и слабо, но с размаху резанул топором по груди. Этот удар не убил врага, лишь порвал кольчугу и пустил кровь. Но второй, смертельный удар Добрыня не нанёс, так как теперь из-под порванной кольчуги хорошо была видна женская грудь.

— Ба, да это баба, — изумился подошедший Гаврюша. Добрыня в момент потерялся и не мог вымолвит ни слова. Девица тяжело дышала от пробитой грудины, но всё же была жива. Боярин лихорадочно принялся останавливать ей кровь. А в этот миг ворота в город снова открывались. Теперь новгородцы впускали своих. Вскоре они заполнили весь город, и к вечеру он был уже полностью взят.

Глава3.Сорока.

Меньше, чем за сутки маленький польский городок превратился в полуживую развалину. Повсюду на улице лежали трупы людей и лошадей, некоторых из них уже пожирали собаки. Собак в городе было много, захватчики обнаружили целый питомец. В одночасье все эти домашние животные стали дворовыми бродягами, рыскающими в поисках съестного. Есть людей многие ещё побаивались, помнили ещё, как эти двуногие распоряжались их судьбами, но вот мёртвых коней ели даже с какой-то мстительной остервенелостью, поедали даже кишки. Живые люди теперь все спрятались по своим домам, но это их не спасло. Нехристей вытаскивали на улицу, женщин раздевали и от души насиловали, дома грабили. Тысяцкий Константин набрал себе уже целую телегу всяких ценных вещей. Женщины его мало интересовали, боярин был уже человек в возрасте, полноват, живот выделялся шаром из-под кольчуги, бритое лицо уже начинали обвисать по бокам, чтобы скрыть это, боярин носил седые бакенбарды на щеках. Когда телега Константина Добрынича была уже переполнена, он принялся искать славного героя сегодняшнего дня — Добрыню Никитича. Добрыня и Константин оба были боярами, но не были связаны родственными связями. Однако Добрыня получил своё имя не случайно, он был назван в честь отца Константина — знаменитого воеводы Добрыни Малковича, крестившего когда-то Новгород в христианскую веру. Того Добрыни давно уже не было в живых, а молодой Добрыня был живым напоминанием Константину о покойном отце. Тысяцкий нашёл его не сразу, уже под вечер в христианском храме. Здесь собрались христианские священники и лекари, они стояли вкруг возле постели, на которой под одеялом лежала обнажённая девица. Она была тяжело ранена, постель была вся перепачкана в крови, но целители настойчиво продолжали бороться за её жизнь, ведь того требовал от них новгородский боярин. Добрыня стоял бледный, еле живой. Константин даже не сразу его заметил. Взор старого боярина сначала пал на нежную молодую кожу, ещё во многом детское лицо и небольшую, но упругую и полную грудь. Девица билась в агонии, она мучилась, а тысяцкий чувствовал, как к его сердцу приливает кровь, пробуждая оставшиеся ещё с молодости желания.

— Это ты её так? — спросил Константин у Добрыни.

— Я, — отвечал молодой боярин, не отрывая от неё взгляда.

— Мы хорошо поживились сегодня, Добрыня, а ты ещё ничего не взял себе. А ведь ты больше всего достоит владеть богатствами этих сорок. Без тебя мы бы не взяли город.

— Я знаю, владыка, но я не могу её оставить. Она сказала, что её зовут Зоя. Я не знал, что это женщина, думал, это мужчина пытается подло убить меня, пользуясь тем, что я потерял свой щит.

— Не убивайся так из-за этого, владыка, — положил ему руку на плечо Константин, — в Новгороде тебя ждёт Василиса. Она любит тебя, думай о ней.

Но Добрыня ни о чём не мог думать до тех пор, пока кризис не миновал, и лекари не объявили, что девушка будет жить. Зоя измученная заснула, и боярин тоже устроился на ночлег в церкви. Пленных богатырей отыскали в этот же день, но не сразу разобрали, кто есть кто. Некоторые были так изуродованы, что лучше бы им умереть. Кого-то кастрировали, кому-то отрезали язык. Нашли, наконец, и Дуная Ивановича. Его тело пострадало не так сильно: лишь сняли кожу с половины спины и с одной руки выше локтя. Главной пыткой для богатыря было смотреть, как страдают его люди, видеть страдания своих братьев. Когда появился Добрыня, Дунай крепко взял его за руку, и, глядя в глаза, произнёс:

— Добрыня, боярин новгородский, ты спас богатырей от страшной кары, позволь же мне называть тебя братом?

— Да будет так, богатырь, — обнял его Добрыня, — позволь и мне называть тебя родным братом.

— Как тебе будет угодно. Но ты должен знать, что из всех богатырей я единственный, кто страдал по заслугам. Хоть и случайно, но всё же по своей вине я убил княжну Настасью, которая к тому же ждала от меня ребёнка. За это меня и моих людей подвергли пыткам, а до этого с нами обращались хорошо.

— Что ж, Дунай Иванович, тогда ты должен знать, что и за мной есть подобный грех. Я тяжело ранил в бою одну девицу по имени Зоя. Я не знал, что это девушка, но я смог её спасти, лекари сказали, что она будет жить.

— Где она? — оживился богатырь.

— Она в церкви, отдыхает.

Дунай с такой спешкой отправился в церковь, что гуляющие во дворе гуси едва успели разбежаться в разные стороны, а затем мстительно вытянули свои длинные шеи и зашипели. Самые смелые даже погнались за богатырём, но сзади появился другой двуногий, догоняющий первого — Добрыня. В храм он вошёл почти одновременно с Дунаем. Богатырь прошёл мимо священников прямо к постели, в которой лежала Зоя. Даже болезнь и бледность лица не убавили у неё красоты. Она выглядела очень хрупкой и от этого крайне трогательной. Длинные тёмные волосы были распущены, голубые глаза смотрели устало и в то же время с некоторым вопросительным недоумением. Было ясно, что она довольно часто так смотрит на мужчин, гордая и надменная воительница. Дунай на какое-то мгновение смутился под её взглядом и не знал, что сказать, а сказать что-то было нужно.

— Вижу, ты жива, — как-то глупо промолвил он.

— Вижу, ты тоже, — отвечала Зоя. — Не держи зла, воин, за то, что я подвергала пытке твоих людей. Ты убил нашу госпожу, мы были злы на тебя.

— В её смерти был виновен только я, мои богатыри здесь были не при чём.

И Дунай зачем-то сделал шаг по направлению к ней. Но Добрыня преградил ему путь.

— Будь милосерден, мой названный брат. Она всё-таки женщина, хоть и сорока. И она уже заплатила за своё зло.

— Сорока? — усмехнулась Зоя, — так вы нас называете, грязные русы?

— За вашу жадность и любовь к золоту, и вообще ко всему, что блестит на солнце, — пояснил Добрыня.

— Женщины любят драгоценности, — спокойно отвечала полячка, и, кажется, совсем не обиделась, — только мы не выманивали и не выпрашивали у мужчин эти драгоценности, как делают другие. Мы забирали их силой у тех, кто пришёл с оружием на нашу землю.

— Что ж, теперь вашей власти пришёл конец, — произнёс Дунай, — всё из-за того, что вы убивали и мучали христианских богатырей.

— Ну убей же меня, богатырь, как убил её! — прокричала Зоя, и почти выбралась из-под одеяла, но вовремя опомнилась, поняв, что на ней нет одежды. — Для меня лучше умереть, чем попасть в рабство к мужчинам. Думаешь, я не понимаю, что меня теперь ждёт? Здесь, с нашей княгиней Настасьей мы были свободными. Пусть и совсем недолго. Но ты убил её.

Дунай ничего не ответил ей и в расстроенных чувствах вышел прочь из храма. Теперь с ней в небольшой комнате остался лишь один Добрыня. Она смотрела на него с некоторой надменностью, видимо, уже догадывалась, какие чувства пробуждаются в его груди, но тогда она приняла эти чувства за обычное мужское желание. На всякий случай Зоя присмотрела себе металлический подсвечник, которым будет отбиваться от мужских домоганий. Но Добрыня повёл себя совершенно неожиданно.

— Ты ела сегодня? Тебя кормили? — Спросил он, — я распоряжусь. А ещё прикажу, чтобы тебе выдали одежду. Оружие мы тебе дать не можем, сама понимаешь, но, если захочешь уйти, никто тебя держать не будет.

Лицо Зои теперь выражало растерянность и даже смущение. Неужели в этом завоевателе действительно проснулась нежность? В течении следующих дней Добрыня регулярно навещал её, но никогда к ней не прикасался, заботился о ней, как о малом ребёнке, приказывал кормить и никого к ней не подпускал. Меж тем новгородцы постепенно наводили свои порядки в городе. С улиц убрали трупы, закапывать их не стали, все сожгли по старому обычаю. Наладили выпечку хлеба и торговлю с деревенскими. Теперь многие новгородцы стали богачами и уже стали подумывать о том, чтобы задержаться здесь надолго, договориться с польским королём и развернуть в западной Европе свои промысел и торговлю. Константина Добрынича в шутку стали называть паном. Но все мечты развеялись, когда вернулся из ставки князя Бориса сотник Кирилл. Было видно, что тот немного сердится на своего младшего двоюродного брата за то, что тот похитил его славу и за то, что без него повёл сотню в бой. Но в присутствии Константина Кирилл не высказал своего недовольства. Зато рассказал нечто другое своим товарищам-новгородцам.

— Не знаю, братцы, как нам быть, — говорил он, — новости у меня для вас одна тревожнее другой. Слух о вашей победе разошёлся быстро, и даже пан Володарский срочно запросил мира с князем Борисом. Они договорились, что не будут воевать друг с другом, и что Володарский вернётся домой, то есть сюда, в город. От литовского престола он отказался и в войну обещал не вмешиваться. Теперь на Литве осталось два короля. Один — Роман, которого мы поддерживаем, а другой — мальчишка Генрих, за которого сражается такой же юный Брячислав — князь полоцкий. Борис прижал их к реке, деться им некуда. Но часть войска Генриха хочет вырваться и уйти. Чтобы этого не случилось, Борис призывает нас срочно к себе, чтобы мы помогли ему окончить войну.

— А что же король Роман? — спрашивал Константин, — не спешит со своим войском на помощь? Хочет чужими рукам жар весь загребать?

— Роман с другой стороны реки обещал встать, чтобы никто не смог перейти реку и уйти.

— Удобно пристроился, — засмеялись новгородцы, — мы будем воевать, а он на страже стоять.

— Может тогда Бориса и сделаем литовским королём? — с улыбкой вымолвил Добрыня, — Жена его ведь дочь покойного короля, сестра покойной жены пана Володарского.

— Борис не может быть здесь королём, — возразил Константин, — он не рыцарь.

— Это ещё не всё, братцы, — продолжал Кирилл, — дошла до меня ещё одна новость, из самого Новгорода. Сначала сам не поверил, но потом пришлось. Князь наш рассорился со своим отцом — киевским князем, и не заплатил ему дань в этом году. Теперь, видно, Новгород и Киев врагами станут, а, стало быть, и Борис теперь враг нашему Ярославу.

— Во дела, — призадумались новгородцы.

— Пойдём за Борисом, будет изменниками для Новгородца, — произнёс Константин, — не пойдём, будем изменниками перед киевским князем. И так и так получается, стали мы предателями, хоть сами никого и не предали.

— Да, владыка, удача — вот наш главный изменник. Когда вы брали город, она вам всем улыбалась, а теперь она повернулась к вам задом. Может и не стоило торопиться со взятием города? Но сделанного не воротишь. Теперь, Костя, тебе решать, как нам быть, ты — наш тысяцкий.

Задумался Константин, сын Добрыни. Его отец всю жизнь был верным воеводой князя Владимира. Даже когда Добрыня стал властелином над Новгородом, он во всех спорных вопросах на первое место всегда ставил верность киевскому князю. Но Добрыня был чужак на новгородской земле, Константин же здесь вырос и стал мужчиной. У его отца не было здесь крепких родственных связей, не было множества братьев по оружию. Тяжким грузом легка на Константин непростая задача, и под её тяжестью он склонил голову и даже немного сгорбился.

— Нет, братцы, — вскинул плечами тысяцкий, — не могу я так. Здесь каждый пусть решение принимает. Новгород — наша общая земля, решим вопрос по нашему обычаю — голосованием. Кто за то, чтобы пойти за Бориса, пусть станут на одну сторону, а те, кто за Ярослава — на другую.

И сотники и бояре разошлись по всему городку, вывели на улицу всю тысячу для проведения голосования. Наёмники права голоса не имели, поэтому Гаврюша убрался с глаз долой в самом начале, и никто не мог его найти. А меж тем новгородцы стали держать совет.

— Ну, что скажешь, Добрыня? — спрашивали у сына Никиты бояре. Они надеялись, что и здесь его юный, но пытливый ум всё рассудит. Но Добрыня и сам был в смятении.

— Как хотите, а я хочу домой, — вымолвил Кирилл, — ссора с князем Владимиром — это наш шанс вернуть свободу Новгороду.

— Но все наши заслуги в этой войне обесценятся, — с грустью произнёс Добрыня.

— Вы уже набили себе карманы, разорили город, — возражал ему двоюродный брат, — только ты один не нажился, но в том ты сам виноват.

— Я сражался на за золото, а за славу Руси.

— То есть за славу Владимира и Бориса? Они не лучше нас. Такие же смертные, из плоти и крови.

— Ну что, владыки, — послышался голос Константин, — все собрались? Пришло время нам сделать выбор. Кто хочет идти с Борисом, станьте по правую руку от меня, кто хочет вернуться в Новгород, станьте по левую.

И центр площади быстро опустел, новгородцы разошлись в разные стороны. Невооружённым глазом было видно, что большинство стоит на стороне Ярослава. Добрыня поначалу тоже был здесь, рядом с братом. Но в сердце его было не спокойно. Боярин не сразу понял, почему, но затем вспомнил о Зое. Ведь если он уйдёт в Новгород, гордая полячка останется здесь, и они никогда не увидятся больше. И Добрыня вышел из строя и отправился на другую сторону.

— Куда? — кричал ему вслед Кирилл, — чёрт тебя побери!

За Добрыней потянулись и другие новгородцы, которые уже успели уверовать в его славу смекалистого удальца. Строй сторонников Ярослава редел, строй сторонников Бориса пополнялся. Теперь их стало почти поровну и пришлось считать, чтобы определить всё точно. В итоге всё равно перевесила сторона приверженцев свободы. Стало быть, новгородцы теперь отправятся домой. Добрыня с трудом сдерживался, чтобы сразу не отправиться в церковь. Нужно было выдержать какое-то время под пристальным взглядом Кирилла и разочарование тех новгородцев, что пошли за ним на сторону Бориса. К счастью, двоюродный брат не стал пока ничего говорить, и Добрыня вскоре смог улизнуть. Зоя за несколько дней поправилась и теперь самостоятельно передвигалась, хоть из храма выходить пока не решалась. Добрыня сел на край постели. Он хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать нужных слов.

— Пришла нам пора прощаться, — вымолвил он, — мы возвращаемся в Новгород. Пан Володарский скоро вернётся сюда.

— А как же я? — вымолвила Зоя.

— Ты останешься здесь. Ты ведь свободна и вольна поступать так, как захочешь.

— А если я не хочу здесь оставаться.

Добрыня взглянул на неё глазами, полными нежности и впервые прикоснулся к её щеке.

— Прощай, сорока, — молвил он и уже собирался встать, но она вдруг обхватила его рукам за грудь и прижалась к нему, как маленький ребёнок. Она была слаба, она нуждалась в его защите, но гордость не позволяла ей сказать это вслух. Да и слова больше были и не нужны. Добрыня обнял её, прикоснулся к щекам и крепко поцеловал. Затем прижал к груди и долго-долго обнимал и гладил по голове, по лицу, целовал в лоб. В конце концов, Зое недоели эти нежности. Она догадалась, что у него никогда прежде не было женщины, и первой начала стягивать с него одежду. Добрыня не сопротивлялся, но каждый раз, как избавлялся от одного предмета одежды, целовал или крепко обнимал её, а она обнимала его в ответ. Это продолжалось довольно долго. Боярин ласкал её грудь, целовал шею, плечи. Спустя время они, наконец, остались без одежды, и тогда Добрыня с нежным стоном впервые приласкал и её бёдра. Первое убийство, первый секс — всё тогда было у него впервые. Эту ночь они провели вместе, а на утро полячка поехала вместе с боярином в Новгород. Вообще, как новгородцы стали христианами, они перестали забирать себе с войны рабов. Но Зоя не была рабыней, и не понятно было, в качестве кого она отправляется вместе с боярином. Однако новгородцы простили своему брату эту маленькую слабость, ведь он заслужил право на неё своими подвигами, к тому же, из всех захватчиков он был единственный, который ничего не награбил и ничего не поимел с этого похода. Перед тем, как отправиться в путь-дорогу, Добрыня долго прощался со своим названным братом.

— Мой путь теперь лежит к Борису, а оттуда в Киев, — говорил богатырь Дунай Иванович, — как-никак, я ведь воевода всех богатырей на Руси.

— Хорошо, что ты — богатырь, и тебе нельзя воевать против христиан, — молвил Добрыня, — ссора наших властителей не сделает нас врагами.

И они крепко обнялись на прощание.

— Береги её, — сказал ему на ухо Дунай, — я свою не уберёг, а ты береги.

И на этом они расстались. Добрыня Никитич поехал в одну сторону, Дунай Иванович — в другую. А спустя время закончилась и литовская война. Закончилась победой Бориса. Королю Роману тоже пришлось постараться ради победы. В конце концов, Генрих вместе с Брячиславом были окружены и взяты в плен. Юного Генриха казнили, и тем самым уничтожили последнего претендента на литовский престол. Своего племянника — Брячислава Борис пощадил и отпустил домой, в Полоцк, взяв с него слово, что больше он в Литву не ногой. Роман теперь стал полноправным королём. А пан Володарский меж тем отправился к польскому королю — Болеславу жаловаться на бесчинства русов и князя Бориса на польской земле.

Глава4.Две Василисы.

В Новгород они прибыли по суше, как были, верхом на своих скакунах. Кирилл на протяжении всего пути не разговаривал с братом, затаив на него обиду. Постепенно и прочие новгородцы на него обозлились за то, что он сманил их в войне на свою сторону и за то, что взял с собой женщину. Кто знает, во что бы вылилась эта тихая злоба, если бы путь продлился подольше? Но путь был окончен. Добрыня снова вздохнул полной грудью, как делал каждый раз по возвращении домой. Ноздри жадно втягивали забытый запах родины. Глаза с радостью смотрели на родные с детства места, на большую реку Волхов, разделившую пополам город на два конца, на знаменитый Волхов мост, на котором произошло уже столько сражений, что даже языческие боги позавидовали бы его славе. Сразу за Волховым мостом на побережье реки располагалось торжище, где торговый люд любил собираться по пятницам, но и в прочие дни сюда заезжали некоторые деревенские. Новгородские мужчины на затылке заплетали волосы в косу, женщины в две косы. Нередко мужчины здесь щеголяли длинами своих кос, но Добрыня и здесь оказался не в моде, потому как волосы обычно слишком длинные не отпускал, только на затылке отпускал большую длину, чтобы заплести тонкую, но длинную косичку. Отец его — Никита Буслаев и вовсе не носил косы, как и многие старики. По сути, он мало изменился с того дня, как отправился с сыном к волхву за предсказанием будущего. Только в тёмных волосах появилась седина. Никита не был похож на своего покойного брата — Василия Буслаева, тот был светловолосый, брат тёмный. Вслед за казнью их отца Василия выгнали с позором из дружины, после чего он смог стать христианским богатырём. Никита после смерти своего отца — Буслая, попал в семью дружинника Володара и смирился с судьбой. Василий же поклялся отомстить за отца и стал мятежником. Только ранняя славная смерть сделала его героем. Но пифия предсказала, что и Никита однажды пойдёт по пути мятежа.

После такого пророчества боярин всегда пытался изменить судьбу, сделать всё, чтобы это предсказание не сбылось, и чтобы оно осталось в тайне. До сих пор эту тайну знали только двоя — отец и сын. Добрыня, вспомнив об этом, расчувствовался, крепко обнял отца при встрече.

— Вот, отец, — указал он на девушку, — это Зоя, моя подруга из Польши.

Никита недобрым взглядом окинул девицу, сын на него смотрел с мольбой.

— Разберёмся, — молвил, наконец, Никита и вошёл в дом. Сын вместе с девушкой отправился следом за отцом в высокое деревянное строение с резными ставнями. Здесь про неё на какое-то время забыли, передав в руки матери, а отец с сыном уселись за стол и принялись за долгую беседу. Каждый рассказывал свои новости. Добрыня поведал про свой поход и свой подвиг, чем вызвал у отца одобрительную улыбку. Никита в ответ заговорил про новгородские дела. Начал издалека.

— Василиса тебя ждал, слёз не жалела, — молвил он, — полячка твоя, боюсь, шибко расстроит её. И Микулу тоже.

— Василиса хороша, — тяжело вздыхал Добрыня, — да только не мила мне. А вот Зоя мила. Я ей жизнь спас. Отец, прошу, давай расторгнем помолвку, в этом нет греха. Я ничем не обесчестил Василису.

— Только тем, что она столько времени тебя ждала, — снова нахмурился отец, — а мы с Микулой других хлопцев от неё отваживали. Хочешь Микулу Селяниновича обидеть? Богатырского воеводу?

— Он же не боярин, — пренебрежительно отвечал Добрыня, — а ты считаешься с ним, как с равным.

— Эх, Добрыня, в чём-то ты умён, мать тебя хорошо обучила, а в чём-то тебе ещё учиться и учиться. Хотя, размолвка, дело, конечно, возможное. В конце концов, одного жениха мы от Василиса так до конца и не отвадили.

— Какого же? — оживился Добрыня. Никита улыбнулся едва заметно, краем губ. Удочки были заброшены.

— Знакомый твой, Ставр Годинович, — отвечал отец, — ох и повадился он к Микуле Селяниновичу в дом. Сначала думали, что он к младшей его — Настасье подбивается, но она ведь совсем ещё ребёнок. Оказалось, Василисе украдкой глазки строит. А там уже и не поймёшь, вроде обеим сразу. Кобель знатный.

— Ух я до него доберусь, — сжал кулаки Добрыня. Ставр Годинович стал ему неприятен совсем недавно, прежде, в детстве они были хорошими друзьями. Теперь же с каждым разом Ставр всё больше вызывал в нём раздражение. Особенно он стал раздражать Добрыню, как потомственного боярина, тогда, когда сам пролез в дружину. Сын купца Годия, без капли знатной крови в жилах потратил значительную часть своего наследства и купил себе место в дружине. Явление неслыханное. Всем известно было, что места в дружине не продаются, и никто прежде таким путём боярином не становился. Многие бояре тогда были оскорблены этим событием, и Добрыня Никитич был оскорблён больше других.

— До Ставра ты теперь не скоро доберёшься, — разжигал меж тем в нём злобу отец, — сын Годия теперь не просто боярин, он мытарь. Жребий выпал ему на три года собирать дань. Теперь три года его трогать нельзя, пока срок должности не закончится. И на поединок вызвать нельзя, по закону он имеет право отказаться, и никто не назовёт его трусом, потому как он в должности.

— Эх, как же везёт этому сукины сыну, — злился Добрыня.

— Хочешь порадовать его? — продолжал Никита, — отдай ему свою невесту в жёны. Ставр ведь нарочно именно за Василисой взялся ухаживать, чтобы тебя унизить. Хитрый лис, и скользкий, как змея. Даже Микуле уже смог понравиться.

— Ну нет, отец, Ставру я её не отдам. Завтра же пойду в дом Микулы.

— То-то же, — улыбнулся, уже не таясь, седобородый Никита. Добрыня же какое-то время был ещё в гневе, часто дышал через расширенные ноздри и не разжимал кулаки. Но кружка домашнего вина, разбавленного варёным мёдом, успокоила юного боярина, и разговор пошёл уже в другое русло.

— Что же, отец мой, теперь будем воевать против Киева? — с тревогой спрашивал боярин.

— А нам-то что? Это пусть князь Ярослав воюет, и верные ему товарищи из дружины. Он эту кашу заварил.

— Но Ярослав — наш князь. Если бы не он, Владимир сделал бы нашем князем Бориса, что ещё хуже.

— Дети Владимира меж собой одеяло перетягивают, как маленькие, а мы должны в этом участвовать? — спрашивал Никита, снимаю скорлупу с варёного яйца.

— Так ведь одеяло это — Новгород.

— Съешь-как сырку, сынок, вкусный сыр, свежий, — протянул Никита ему кусок молочного цвета. Добрыня покорно проглотил сыр, запил вином.

— В этом деле лучше не торопиться, — продолжал старый боярин, — когда придёт к нам Владимир с войной, тогда и будем думать. А пока лучше в стороне нам быть. Они — Рюриковичи, ещё десять раз перессорятся и помирятся. Они — родня, они всегда меж собой договорятся, а мы раз с киевским князем поссоримся, и затем вовек будем перед ни виноваты.

— Но мы-то уже заняли сторону.

— Кто это «мы»?

— Константин-тысяцкий, и все, кто были в Польше и в Литве.

— Но ты-то ведь голосовал против этого решения. Это мудрый ход, Добрыня. Поэтому ты как раз и имеешь право остаться в стороне. В случае чего сможешь занять и ту, и другую сторону.

— А как же Кирилл — племянник твой, такой же внук Володара, как и я, отец его Олег — твой сводный брат. Олеговичам в стороне остаться не получится.

— О себе сейчас думай, — устало отвечал отец, — и ещё о Ставре с Василисой. Сводный брат, всё-таки не кровный. Мой родной отец — Буслай, от него у меня много сестёр осталось, и у тебя много двоюродных братьев. Не таких как Кирилл, с ним у тебя нет общей крови.

— Ну да, общая кровь. Как с двоюродной сестрой моей — Василисой Васильевной? Которая любовница Ставра. Про которую говорят, что она дочь Василия Буслаева.

— Брехня, сам знаешь, её родной отец — Садко, как и у Ставра. А мать её заживо сожгли на костре, как ведьму. Она не может быть твоей сестрой, это сестра Ставра.

Последние сова Никита произнёс уже с закрытыми глазами, опершись спиной и стену. Вино его расслабило. Добрыня тоже почувствовал уже некоторую приятную слабость и решил отдохнуть на свежем воздухе. Ближе к вечеру затопили баню, и боярин, наконец, с дороги смог как следует помыться. Завтра ему предстояло отправиться к той, с которой он был помолвлен, с той, которая его ждала. Из головы никак не выходил проклятый Ставр. Даже явился боярину во сне. Сон был наполовину воспоминанием. Сначала возникло безбородое лицо с густыми волосами на голове, с презренной ухмылкой. Затем появилась и сестра его — Василиса Васильевна, хотя все понимали, что отец у неё не Василий, а Садко. Она и внешне была больше похожа на родного отца, но нос другой, как у Добрыни. Она была сестрой им обоим — Ставру и Добрыне, они оба любили её и очень часто проводили время вместе. Пока были детьми. Сновидение быстро проносило Добрыню через месяцы и годы. Он превращался во взрослого мужчину. Ставр тоже взрослел, но медленней. Добрыня всегда был крепче телом, всегда превосходил товарища детства в борьбе и плавании, в верховой езде. Лишь в одном Ставр его начал тогда обходить — в любви женщин. Сон снова возвращал Добрыню в тот злополучный дом, когда на чердаке он застал Ставра и Василису, предающихся уже вполне взрослым любовным ласкам. С тех пор дружбе их пришёл конец. Но сон удерживал Добрыню на том чердаке, разрывая сердце от боли. И вот Василиса Васильевна превратилась уже в другую — в Василису Микулишну. Однозначно, Ставр нарочно пытается заполучить её в жёны, это зависть к Добрыне не давала ему покоя. И Добрыня проснулся от крика петуха с сжатыми кулаками. Нет, эту Василису он точно не отдаст.

Ещё до полудня Добрыня отправился в дом к богатырскому воеводе — Микуле Селяниновичу. Торопился, шёл прямо через луговую траву, достающую ему до колен, чуть не раздавил кота, который тайком выслеживал здесь полевых мышей. Зверёк в последний момент проскочил мимо огромного сапога и даже напугал двуногого великана.

— Тьфу ты, — выругался Добрыня и вышел на извилистую тропинку. Здесь уже дорогу хорошо было видно, как и большую бревенчатую избу в начале улицы. Дом этот Микула Селянинович выстроил сам, своими руками. В этом был весь воевода — выходец из деревни, ставший богатырём и добившийся в Новгороде такой большой власти. Когда в Новгород пришёл княжить Ярослав, многие тогда потеряли свои должности, а иные были отправлены в изгнание. Так, боярин Константин — сын Добрыни при князе Вышеславе был посадником, теперь стал простым боярином. Со временем был изгнан и новгородский тысяцкий, на его место был поставлен другой. Не трогали лишь служителей церкви, епископ и прочие должности остались на своих местах. И лишь один вроде бы наполовину мирской человек сохранил свою высокую должность — богатырский воевода Микула Селянинович. Именно поэтому его теперь так уважали и побаивались все бояре, а за его подрастающими дочерьми уже выстраивалась очередь из знатных женихов.

Добрыня постучался в дверь, ему открыла служанка из дворовой челяди, поклонилась, впустила в горницу. А здесь уже появился и сам Микула, огромный, как медведь, силы невероятной, и обнял своего будущего зятя.

— Сколько лет, сколько зим, — улыбался он, — прошу к столу, товарищ. Отобедай с нами, владыка.

— С радостью, владыка, — отвечал Добрыня, — но сначала я хотел бы увидеть Василису.

— Понимаю, понимаю. Она ждала тебя, немало слёз пролила. Ступай, она тебя ждёт. А мы пока стол накроем.

Добрыня почувствовал, как у него пересохло во рту. Как давно он уже её не видел, как он клялся ей в любви перед походом, обещал, что будет хранить ей верность. Оставалось лишь рассчитывать, что невеста пока ещё не знает про полячку Зою. Добрыня набрал воздуха в грудь и вошёл. На лавке сидела его Василиса. Русые волосы заплетены в две косы, большие голубые глаза просто гипнотизировали и завораживали. Она была гораздо милее этой полячки, а сейчас и вовсе казалось пределом мечтаний. Добрыня почувствовал, как сердце замирает в груди. Как мог он вдали от Новгорода забыть об этом нежном создании, ожидающем его дома, как мог проникнуться страстью к другой женщине? Василиса Микулишна всегда была его идеалом, его мечтой.

— Ну, здравствуй, любовь моя, — молвил боярин.

— Здравствуй, — мило улыбалась ему Василиса, и щёки её покрылись румянцем. Видимо, она заметила перемену в Добрыне, заметила, с какой плотской страстью он на неё смотрит. Боярин сел рядом и взял её за руку. С трудом оба сдерживались, чтобы не заключить друг друга в крепкие объятия.

— Я слышала, ты отличился на войне, — молвила Василиса.

— Да, я придумал, как захватить город. Но всё это теперь не имеет значения, ведь мы ушли оттуда, против воли князя.

— Но новгородцы знают о твоём подвиге. Значит, это не напрасно. Ты достоин быть сотником, а не твой брат.

— Может, ещё буду, если случиться война, — отвечал боярин, вдыхая приятный аромат её волос, — но прежде мы поженимся. До той поры — никаких войн.

Лицо Добрыни всё приближалось к её лицу и в какой-то момент было уже очень близко для поцелуя. Но Василиса словно угадала его намерение, и тут же встала с лавки. Она окинула его строгим вопросительным взглядом, прежде он не был таким решительным и никогда не лез целоваться.

— У меня для тебя подарок, — смягчилась Василиса и взяла со стола украшенный искусной вышивкой платок.

— Сама вышивала? — удивился Добрыня.

— А ты как думаешь? — даже с обидой в голосе спросила девушка. Но Добрыня всё равно не верил, что это сделала она. Василиса любила готовить и читать книги, а к шитью совсем не была приучена. Другое дело — её младшая сестра Настасья. Скорее всего, и платок этот был её рук делом. Вскоре жених вместе с невестой отправился за стол, здесь была уже вся её большая семья. Добрыня то и дело украдкой посматривал на Василису и не мог налюбоваться. Хотелось обнять её крепко-крепко и не выпускать из своих объятий. Неужели когда-то эти нежные руки будут обнимать его? Неужели когда-то эти строгие губы будут дарить ему поцелуи и слова любви? Неужели когда-то ему можно будет прикасаться к этим бёдрам, талии, гордой груди, поднимающейся при каждом вздохе? Огонь в груди разгонял кровь по жилам и спускался вниз живота. Но здесь Добрыня тут же отвлекался на разговоры и на еду. А затем снова смотрел на нежную кожу…. Боярин ушёл взволнованным и возбуждённым, но всё-таки довольным после общения с невестой. Она ждала его, и она будет принадлежать ему. Всё это будет его! Уже сама эта мысль опьяняла так, что Добрыня даже не сразу заметил прохожего, склонившего голову в знак приветствия. Длинная светлая коса его лежала на плече, на лице появились тонкие усы и небольшая бородка, что делало его ещё красивее.

— Ставр? — отшатнулся от него Добрыня.

— Ты будто приведение увидел, — отвечал ему прохожий. — Нешто я так сильно изменился за такой малый срок?

— Да ты, видно, никогда уже не изменишься, купчишка. Тебе твоей сестры-Василисы мало? Теперь к моей Василисе повадился?

— Моя сестра замужем за боярином, ты же знаешь, — спокойно отвечал Ставр возбуждённому собеседнику. — Если бы не мой шурин, не был бы я теперь в дружине.

— Как же низко пала наша дружина, если принимает в свои ряды таких, как ты, воров, спящих с родными сёстрами.

Ставр устало закатил глаза кверху.

— Сколько раз тебе объяснять? Она мне не единоутробная сестра, а единокровная. Отец у нас один, матери разные. В прежние времена таким даже жениться разрешали.

— Прежде у нас и многожёнство было разрешено, нехристь. А теперь у нас другая вера.

— Да, многожёнство тебе было бы сейчас, пожалуй, на руку. А полячка твоя хоть нашей веры или какой другой?

Добрыня нахмурился, но ничто не ответил. А Ставр прошёл мимо него к дому Микулы.

— Радуйся, — крикнул ему в след сын Никиты, — что ты теперь мытарь, и имеешь право отказаться от поединка!

Ставр даже не обернулся и продолжил свой путь к дому Микулы Селянинович. Теперь к возбуждению Добрыни добавилась ещё и ревность. И платок с вышивкой теперь не умилял его, а злил. Ведь Василиса не сама его сделала, а попросила младшую сестру. Но она была уже помолвлена с Добрыней, неужели Микула посмеет разорвать помолвку ради Ставра? Теперь желание усилилось в разы, стало яростным, нестерпимым. Добрыня вошёл к себе во двор и оказался в избе для гостей и слуг.

— Все вон! — властно прокричал он. И изба в миг опустела, остались только он и Зоя. Ничего не говоря, Добрыня прикоснулся к мягкой выпуклости на рубахе, сжал в ладони упругую грудь, стал целовать нежные плечи, шею, губы. Зоя ответила ему поцелуем и объятиями и потянула в постель. Он уже точно знал, что Ставр расскажет Василисе Микулишне про Зою. Скандала было не миновать. Именно поэтому спустя какое время Добрыня уже обнажённый с влажным членом лежал сейчас рядом с такой же обнажённой полячкой. Сорока совсем не стеснялась своей наготы, она лежала на спине, покрытая только собственным потом. Капля стекала по её молодой округлой груди, но Добрыня поймал её губами, затем захватил набухший бурый сосок. Зоя в ответ принялась нежно гладить его по голове.

Приближалась зима. Вместе с ледяным холодом надвигался и холод в сердце Василисы. Скандал не разгорался, а медленно тлел, словно лучина в печи. Добрыня видел, как постепенно к нему охладевает Василиса, охладевает Микула Селянинович, всё чаще хмурится отец. Ставр пользовался этим и медленно, но верно добивался своего. Он не любил Василису, в известном смысле он вообще никого не любил, но хотел лишь выгодно жениться и получить ещё больше власти. Ещё с детства Ставр получил хороший урок выгоды от брака. Когда его овдовевшая мать нашла себе нового мужа, а сын — отчима, богатого купца Годия. Годий был старше её лет на 15 и про него ходил упорный слух семейного тирана, что подтверждалось тем фактом, что купец был уже дважды вдовец. Настоящим отцом Ставра был знаменитый купец — Садко, который ещё в молодом возрасте добился славы самого богатого человека в Новгороде. Но когда пропал без вести, все его богатства пропали вместе с ним. Осталась только дурная слава. Садка называли развратником за то, что он имел ещё одного ребёнка от другой женщины, ведьмы Алёны. Дочь Василиса была примерно одного возраста со Ставром, но она росла не только без отца, но и без матери: Алёну сожгли на костре, когда дочь была ещё младенцем. Круглую сироту воспитывала бабка, затем мать Садка уговорила Годия взять девочку к себе в дом, под опеку. Пришлось соврать, что её родной отец — легендарный герой Василий Буслаев. Дело в том, что Василий так же имел связь с матерью Василисы, и даже имя своё девочка получила в честь него. Но когда Василия не стало, а мать Василисы сожгли на костре, девочку взял на воспитание именно Садко. И Василису Васильевну, и Ставра объединяло то, что они совершенно не помнили своего отца и унаследовали от него лишь дурную славу. Годий был жадным до ужаса и легко мог избить плёткой слугу или сына за копейку. Ставр был даже не родным сыном, и его спина в детстве страдала особенно. Временами она страдала за двоих, когда наказание выпадало на Василису, и брат всегда подставлял за неё свою спину. Так же Ставр с ранних лет брал на себя часть её труда по хозяйству, хоть и у самого него было забот немало. В доме старого купца все от мала до велика должны были трудиться, не покладая рук. Но Василиса прежде жила впроголодь и когда только появилась в доме купца, была тонка, словно удочка. Казалось, старик нарочно наваливал на неё столько обязанностей, чтобы выжить из дому, рассчитывал, что она не выдержит. Она бы и не выдержала, если бы не Ставр. Младший брат её спасал, словно был старшим, и Василиса полюбила его нежной преданной любовью. Они были уже подростками, когда Годий был зарезан во время восстания. Когда восстание было подавлено, дети Садка вздохнули свободно.

С родными детьми купца они разделили наследство. Ставр поначалу начал плавать на кораблях старшего сына Годия, затем и на своих кораблях. Как раз кстати тут пришлась и дружба с совсем ещё юным Добрыней Никитичем. Через него Ставр познакомился и с боярином Андреем — сыном Стояна Воробья. Эта связь сохранилась и после ссоры с Добрыней. И вот Василиса была сосватана этому Андрею. Из девушки из бедного Людина конца Новгорода она превратилась в боярыню из расписного терема в богатом Славенском конце.

Добрыня, помнится, на той свадьбе сидел хмурый, как туча. Впервые в жизни пил неразбавленное вино и даже не играл на гуслях, хоть и с подросткового возраста обычно на всех пирах и праздниках не расставался с этим инструментом. Ставр с кубком вина подсел на лавку к бывшем другу.

— Что же ты, Добрыня, не рад за свою сестру? — вымолвил он, — на-ка, испей за счастье нашей Василисы.

— Она мне не сестра, — отвечал молодой боярин, — в ней нет благородной крови Василия Буслаева.

— Она теперь боярыня, не хуже твоего Василия. А там, глядишь, и я в дружину войду. Одной семьёй с тобой будем.

— Ты? В дружину? — Добрыня рассмеялся так громко, что многие рядом замолчали и обратили на него свои взоры.

— Ты себя в зеркало видел, сукин сын? Сношаешься с родственниками, аки дворовый пёс.

Ещё немного, и Добрыня спьяну бы проговорился и выдал бы то, что увидел тогда на чердаке, и сорвал бы свадьбу, и погубил бы ту, которую как сестру любил в детстве. Этого допустить было нельзя. Ставр резко прервал речь боярина, плеснув вино ему в лицо. В ответ получил меткий удар кулаком в челюсть и на мгновение ушёл в забытье. Затем очнулся, попытался встать, но ноги не слушались, путались, как ватные. А Добрыню в это время уже сдерживали гости, в то время как он отчаянно пытался достать ногой несчастного купчишку, раздавить его, как червяка. Тогда-то Ставру и пришла в голову идея во что бы то ни стало, любыми способами и средствами назло врагу своему войти в новгородскую княжескую дружину. Бояре то ли в шутку, то ли всерьёз заломили такую цену, какую купец не смог бы достать, если бы даже продал всё, что имеет. Более того, таких денег не было вообще ни у одного купца в Новгороде при всех его богатствах. Но даже это не заставило Ставра отступить. Он распустил сух о том, что нашёл пропавшие сокровища своего отца и стал активно вкладываться буквально во всё, во что можно было вложиться. Причём вкладывал деньги в дела совершенно проигрышные, которые совсем не стоили таких денег. Но купцы, видя такое дело, тоже стали вкладываться в эти дела. Ставр взял их в долю. Затем он объединил все эти мелкие предприятия в один большой бизнес, и вдруг оказалось, что почти все новгородские купцы теперь вложились в этот бизнес. Все имели в нём свою долю, получается, у них появилась коллективная собственность. Никто не знал, какая доля принадлежит ему, поскольку невозможно было посчитать, кто сколько вложился. Решили тогда сделать доли для всех равные, чтобы каждый имел равное право голоса в распоряжении общим имуществом. Купцам это не понравилось. Но Ставр пошёл дальше, он просто взял общие деньги и отнёс боярам, купил себе боярское звание. И вот пасынок Годия в 19 лет от роду стал дружинником со своим наследственным владением. Добрыня был в ярости, но он не знал, что петля затягивается на шее его врага. Купцы постепенно начинали понимать, что произошло. Пропали огромные деньги, их просто обманули. Счастье, что дошло до них это не сразу. Самые догадливые поняли быстро, но другие долго не верили. Наконец, когда всё стало ясно, и купцы готовы были уже прирезать обманщика, в Новгороде началась жеребьёвка. И тут удача улыбнулась Ставру, жребий назначил его мытарем для сбора дани. Здесь деньги лились рекой, и при хорошем уме и купеческом опыте можно было хорошо разгуляться. Ставр почти сразу отдал часть похищенных денег и обещал в скором времени вернуть весь долг с процентом. Купцов такое решение устроило, и они всё рассудили без суда. Поэтому никто в городе про огромный долг Ставра не знал, как никто не знал, что не все купцы смирились с таким положением дел, и некоторые твёрдо стояли на том, чтобы зарезать мальчишку. А, значит, опасность ещё не миновала, и нужно было рваться ещё выше. Теперь Ставр захотел породниться с Микулой Селяниновичем, которого некоторые считали третьим человеком после князя. Вторым был ростовский боярин, а ныне тысяцкий новгородского ополчения — Путята. Породнился бы Ставр и с Путятой, но у того дочерей на выданье не было. Старшая дочь — Забава Путятишна была ещё ребёнком. Отец воспитывал её в строгости и не подпускал знатных женихов даже близко.

Фактически, городом на тот момент управлял Путята, который по должности был тысяцким. Он был так же новгородским боярином, но земли имел мало, дани собирал — крохи, а потому не входил даже в старшую дружину. Был у Путяты даже клочок земли в киевской вотчине, но больше всего земли имелось на вотчине ростовской. Путята от роду был боярином ростовским, из знатного и богатейшего ростовского рода. Путь его к возвышению начался на с торговли и обмана, как у Ставра, а с войны. Князь Владимир со всех русских городов собирал войско для войны с Византией. Сама Ромейская Держава на тот момент раскололась на две страны, киевский князь воевал за слабую половину, против сильных, чтобы потом подчинить себе и сторону слабую. Известная стратегия. Кончилось всё союзом князя со слабой стороной. По договору Владимир брал себе в жёны племянницу императора, а сам принимал христианство. Тогда крестился и Путята, крестился и новгородский воевода Добрыня, ныне покойный. Затем оба они вместе крестили Новгород. После при помощи Путяты почти крестили и Ростов. Казалось бы, сама судьбы вела ростовского боярина к тому, чтобы стать ростовским князем. Но у князя Владимира были другие планы, над Ростовом он решил поставить князем своего малолетнего сына — Ярослава. Другого сына, тоже мальчишку — Вышеслава, решил сделать князем Новгорода. И снова Путята здесь вышел на сцену, помогал Вышеславу получить власть, но взамен потребовал, чтобы его сделали новгородским тысяцким. Дерзость неслыханная. Вышеслав пришёл в Новгород со своим списком, все должности были уже расписаны промеж его окружения. Но Путята стоял на своём и в конце концов получил желанное место. С этого момента ростовский боярин неофициально стал правителем всего Новгорода, не считаясь со властью юного князя. Дабы закрепить свою власть, он взял себе в жёны дочь самого князя Владимира — прелестную Милану. Казалось, ничто теперь не сможет пошатнуть власть Путяты. Князь Вышеслав и посадник Константин — сын покойного Добрыни, не смели ему перечить. Новгород под властью Путяты стал набирать силу. В Людином конце Путята назначил своего воеводу, который подчинил себе все местные банды и братчины. Новгород стал единым, обогатился и вырос невероятно, к трём историческим концам города прибавился четвёртый — Плотницкий. Плотники здесь жили не хуже, чем купцы в прежние времена.

Всё это сулило опасность для Киева, который теперь терял статус самого богатого города. И тогда князь Владимир вызвал Путяту к себе, в Киев, где объявил его новое назначение, из тысяцкого Новгорода он становился посадником родного Ростова. Так Путята в одночасье лишился власти. Вскоре и в Ростове он перестал быть посадником, так как народ его не захотел, стал простым боярином. В Новгороде меж тем опять начались смуты, Людин и Славенский концы друг с другом рассорились, да так крепко, как никогда раньше не ссорились. Воевода из Людина конца даже захватил весь Новгород и ранил князя Вышеслава. Раненного Вышеслава успели вывезти в Городище — загородную резиденцию. А в Новгороде началась настоящая кровавая резня. Бояр сажали на кол, купцов грабили, дочерей их насиловали. Не трогали только епископа и священников. Людинская чернь оказалась очень верующей. Но зато добрались до богатырей, которые были церковным войском. Дело в том, что воеводой над богатырями был тогда Святослав Вольга, а он был боярином. Его схватили и перерезали горло. Казалось, неизбежна бойня между богатырями и людинским ополчением. Но тут вышел Микула Селянинович — правая рука покойного Вольги, и приказал богатырям остановиться. Ему удалось остановить бойню и сохранить жизнь многим богатырям. Людинский воевода помирился с ним за это. В следующее воскресенье он отправился молиться в церкви со своими приближёнными. Очень долго молился, говорят, даже плакал. А потом в церковь вошли богатыри, и по приказу Микулы всех перерезали. Труп людинского воеводы подняли на копья и вынесли на улицу. Епископ тоже вышел и перед всем народом произнёс речь, что это он благословил Микулу на это зло. Многие ополченцы в ужасе разбежались, другие пытались дать бой, но богатыри теперь легко их одолели и вскоре освободили Новгород.

Вслед за этим в город вернулся князь Вышеслав и первым делом назначил Микулу Селяниновича богатырским воеводой. Смута хоть и утихла, но не прекратилась окончательно и не прекращалась до самой смерти молодого князя. Ранение Вышеслава оказалось слишком тяжёлым, он так и не смог до конца вылечиться и в конце концов, спустя годы испустил дух. А тем временем в Ростове подрастал его брат — юный князь Ярослав. С первых же дней своего княжения Ярослав приблизил к себе опального Путяту. Назло отцу. Когда умер князь Вышеслав, в Новгороде опять поднялась смута, из Людина конца полезли ополченцы, вытеснили знать с богатырями в Плотницкий конец. Теперь они были хитрее и злее, первым делом стали убивать служителей церкви. Пожалуй, убили бы и епископа, если бы он не был в отъезде. Микула Селянинович бежал в Ростов и призвал на помощь Ярослава. Ростовский князь отправил Путяту с войском подавлять бунт, а сам поехал в Киев, просить у отца разрешения отдать ему Новгород на княжение. По закону, более богатый город должен был достаться старшему брату. После Вышеслава старшим был Святополк, а вовсе не Ярослав. Но Новгород за последние годы так обеднел, что даже Туров стал богаче него. Святополк остался княжить в Турове, а Ярослав получил Новгород. Микула Селянинович остался на должности богатырского воеводы, а Путята вернулся на свою старую должность тысяцкого. Но навести порядок теперь было очень непросто. Часть земель Новгород потерял, у него их отняло ростовское княжество. Их ещё можно было легко вернуть, ведь Ярослав сам был князем Ростова. Другая часть земель отошла к Ладоге, с этим было посложнее. В конце концов, на Русь вернулись язычники, и их вождь — Змей Горыныч отобрал часть новгородских земель себе. Чтобы навести порядок, Путята вызвал из Норвегии варягов, среди которых имел много знакомых, в их числе и старого товарища — ярла Рогнвальда. Рогнвальд помог присоединить к Новгороду те земли, что отошли к Ладоге. Ярослав в это время отправил послов к Змею Горынычу, а затем и сам встретился с оборотнем и заключил договор о том, чтобы Змей остановил свою экспансию, взамен чего князь признавал за ним то, что тот уже успел захватить. Рогнвальд уехал в Норвегию. Постепенно Новгород восстанавливался. Это снова обеспокоило князя Владимира. Тогда-то он и приблизил к себе младшего сына — Бориса, а Святополка — князя туровского посадил в темницу. Теперь пошли разговоры о том, что князь Владимир именно Бориса хочет поставить князем в Новгороде, а Ярослава убрать обратно в Ростов. Тогда Ярослав сказал дружине такие слова:

— Если мой отец интерес одного города — Киева ставит выше интереса семьи, значит, он мне больше не отец.

И в тот год Новгород не отправил законную долю от собранной дани в Киев. Теперь все ожидали войны. И пока Добрыня зимой, а затем весной метался между двумя невестами, тысяцкий Путята вызвал к себе Ставра. Вместе они отправились на конную прогулку за город.

— Ну что, хлопец, готов войну воевать? — спрашивал тысяцкий.

— Воевать? — удивился Ставр, — я, владыка, не воин, я — мытарь и купец, человек торговый, война — это не моё дело.

— Ишь ты, гляди какой. Думаешь всех перехитрил? Двадцать лет от роду, а уже дружинник. Сын двух отцов, любовник сестры, всех обманул, всех поимел. Нет, Ставр, не мечтай. Ты теперь боярин, это в первую очередь — воин, а уж потом, может быть, купец, мытарь и прочее.

— Как скажешь, тысяцкий, — отвечал ему Ставр, предчувствуя недоброе.

— Поедешь на переговоры к Рогнвальду. Я снова вызвал его из Норвегии нам в помощь. Надо, чтобы он привёз теперь не одну сотню воинов, а сотен пять. Вместе с ним мы пойдём воевать против Владимира.

Дальше Путята в деталях объяснил Ставру, что он должен делать, дал ему все инструкции. Нужно было ехать на реку, встречать корабль, на котором приплывёт Рогнвальд. В назначенный день Ставр стоял на берегу и едва сдерживался, чтобы не задрожать. Ни то от холодного, пронизывающего ветра, ни то от страха. О жестокости Рогнвальда ходили легенды при том, что ему не было ещё и 30-ти лет. Говорили, что он после каждой битву забирал с собой по пять отрезанных человеческих голов и отсылал их родственникам убитых. Другой слух говорил, что он из кожи убитого врага сделал себе плащ. Во рту у Ставра пересохло, когда он увидел сходящего на берег викинга с длинными рыжими волосами, небольшой бородкой и усами на лице. Уже издали при виде послов люди его стали смеяться и показывать пальцем. Ставр невольно стал осматривать себя и своих спутников. Вроде все были одеты прилично, украшений в меру, не слишком много, но всё-таки есть. Так, что грабить особо нечего, но видно, что люди знатные. Прошли в палатку новгородцев, разлили вина по чашам. Варяги всё смеялись, о чём-то шутили на своём языке. Рогнвальд тоже заливался громким смехом, а украдкой всё посматривал на новгородцев.

— Говоришь, в тебе тоже течёт кровь викингов? — спросил он Ставра на русском языке.

— Да, мой дед, варяг Зигмунд из Людина конца.

— Но ты не понимаешь нашего языка? Значит, ты не викинг. Ты больше похож на бородатую женщину.

И варяги снова засмеялись, кто-то даже пролил вино на себя от смеха. Ставр тоже улыбался, хоть на душе у него было жутко.

— Ладно, Ставр, скажи мне о цене, которую готов заплатить мне Путята за службу.

Ставра назвал цену. И снова этот смех, от которого он даже похолодел. «Вот сейчас-то мне башку и отрубят, — пронеслось у него в голове, — эх, лишь бы матери моей потом не отсылали».

— Передай своему Путяте, — продолжил Рогнвальд, — что он хомяк. Толстый и жадный. Пусть поднимает цену в полтора раза, мы нужны ему, как воздух.

— В прошлый раз вас было всего сто, — отвечал Ставр, чувствуя, как земля уходить из-под ног, — а теперь нам нужно 500 воинов. У Новгорода нет столько денег.

— Послушай, — положил ему руку на плечо Рогнвальд, и тут внезапно рыгнул ему прямо в лицо, от смеха, казалось, сейчас снесёт палатку. Но Рогнвальд жестом приказал варягам молчать. На руке у него был красивый золотой браслет.

— Ты сам-то кто в Новгороде будешь? — спросил варяг.

— Я — мытарь, сборщик податей и боярин.

— И ты, мытарь, говоришь мне, что у Новгорода нет тех денег, что мы просим за службу?

— Да, это так, — отвечал Ставр, пытаясь встать, но тяжёлая рука варяга крепко держала его за плечо. Ситуация накалялась. «А ведь мне всего ишь двадцать лет», — пронеслось в голове у новгородца. Кто-то из варягов уже достал свой меч и воткнул его в землю.

— Ты сможешь найти 500 витязей? — спросил Ставр, — если нет, то и говорить нам не о чем. Я пойду и передам Путяте….

— Что? — надавил ему на плечо Рогнвальд.

— Что если он такой жадный хомяк, то пусть не разоряет казну и платит из своего кармана.

Викинги дружно рассмеялись его шутке, но теперь это был смех добрый. Похоже, в после действительно текла кровь викингов, раз он не боялся, что его спутники передадут его слова Путяте.

— Ладно, — поднялся на ноги Рогнвальд, — передай Путяте, что я соберу для него 500 лучших воинов ещё до лета, за старую цену.

И с этими словами он поднялся на ноги, и его викинги отправились вслед за ним. Когда они вышли, Ставр облегчённо вздохнул и выпил целую чашу вина. «Чёрт бы побрал это боярство. Сидел бы, торговал себе спокойно, нет, занесла нелёгкая. Добрыня, чёрт тебя побери, из-за тебя всё».

Больше тянуть было нельзя, Василиса Микулишна была невестой Добрыни, и она должна была стать его женой. Рыбка уплывала из сетей Ставра. Хотя, у Микулы Селяниновича была ещё одна дочь — Настасья, но на той ещё не скоро можно было жениться. К тому же, она мало была похожа на сестру, кроме шитья никакой домашней работы не знала, увлекалась верховой ездой и стрельбой из лука. Настасья не покорялась своему отцу и если и вышла бы замуж, то только за того, за кого сама бы захотела — с ней было сложнее. А меж тем наступил день проведения обряда. В пятницу Микула Селянинович вместе с сыном Николаем и дочерью Василисой отправился на торжище. Здесь они поставили стол, лавку, сели. На торжище началась торговля. Видя огромного Микулу, мало кто решался к нему подойти, но один наглый купчишка всё-таки набрался смелости и подошёл.

— По чём невесту отдаёшь? — спрашивал он.

— А сколько ты при себе имеешь? — спросил богатырь.

Купец достал из мешочка на поясе монеты, снял с пальца перстень и бросил на стол.

— И это всё? — нахмурился Микула, — у нас и богаче женихи имеются.

— Ну и где же они, ваши женихи? — не сдавался купец, — кто положит на стол больше моего? Жду до захода солнца.

— Воля, твоя, владыка, — отвечал Микула, — но учти, если уйдёшь, всё добро твоё у меня останется. Плати только тем, что имеешь с собой.

— Не учи, владыка, я обычай знаю.

Начались тревожные часы ожидание. Больше никто к ним не подходил, никто не хотел соперничать с заезжим купцом. Проходили мимо, иногда останавливались, чтобы разглядеть красивую невесту, а затем уходили. Наконец, вдали показался Никита Буслаев вместе с сыном Добрыней, племянниками — Кириллом и Авдеем и братом Фомой — новгородским посадником в том году. Всего пять человек, все с цепями на шеях да перстнями на пальцах, с мешочками на поясах, да иные ещё с браслетами на запястьях. Василиса на смогла сдержать улыбки при виде своего суженного. Он пришёл, он женится на ней, он выбрал её, маленькую неискушённую девочку, и отверг любовь опытной ненавистной полячки. Но серьёзный вид мужчин заставил и Василису сдержать свою милую улыбку. Обряд должен был быть проведён по всем правилам, как настоящий торг.

— По чём невесту отдаёшь? — спросил Никита.

— А сколько при себе имеешь? — спрашивал в ответ Микула.

— При себе имею сына молодого, да золото с серебром, — отвечал Никита и вывел вперёд Добрыню. Сын Никиты снял с пояса кошелёк и высыпал монеты на стол. Отец передал ему свой кошелёк, затем поочерёдно все родственники так же все высыпали на стол монеты. Микула стал считать, нахмурился.

— Ох, маловато, — отвечал он, — гляди, сколько купец тут выложил.

Добрыня в ответ снял с шеи серебряную цепь, с пальца перстень.

Купец заметно занервничал. Микула сделал вид, что задумался, а затем прокричал как можно громче, как требовал обычай:

— Не желает ли кто отдать больше за мою дочь, чтобы взять её в жёны? Жду до захода солнца.

Желающих не появилось. Солнце близилось к линии горизонта и уже коснулось верхушек стоящих вдали деревьев. Купец устал уже ждать, собрал свою плату и убрался прочь. Казалось, сделка сделана, но тут вдруг заезжий купец вернулся к столу, и теперь не один.

— По чём невесту отдаёшь? — спрашивал Ставр. Добрыня сжал кулаки. Не дожидаясь ответы Микулы, Ставр стал выкладывать своё добро на стол, выложил множество монет, снял все перстни, снял с шеи серебряную цепь с золотым крестом, с запястья снял браслеты. Всё выложил, что имел при себе.

— Щедро, — отвечал в растерянности Микула. Тут вперёд всех вышел сам новгородский посадник — Фома, сводный дядька Добрыни, снял с пальцев перстни, с шеи снял цепь.

— А так? — спросил он.

— Вы, очевидно, заплатили больше, — отвечал Микула.

— Да где же тут больше? — возражал Ставр, — впрочем, коли так, добро, Микула, тебе виднее.

И он отступил назад, а вперёд вышел заезжий купец и всё своё добро, которое платил до этого, выложил в кучу сына Годия. Одна монета перекатилась даже в кучу Добрыни, но от этого куча Ставра не стала меньше. На Добрыню было страшно смотреть. Казалось, он вот-вот набросится на своего проклятого соперника. Но родственники ему этого не позволили. Брат Кирилл положил ему руку на плечо и увёл с собой. Дальше с Микулой разговаривал уже Никита. Богатырский воевода по обычаю мог отказаться выдавать дочь замуж за Ставра, но за Добрыню отдавать её он точно теперь не имел права. Помолвка была расторгнута. Никита в тот день вернулся домой злой. На Добрыне вообще не было лица.

— Я же говори тебе, отец, лучше бы нам расторгнуть помолвку самим и жениться мне на Зое. А теперь получается, что он нас прилюдно кинул, вместе со Ставром.

— Хорошо, что ты при Микуле этого не сказал, — молвил Никита, — а то бы я тебе точно по голове дал. Микула — уважаемый человек, пусть и не знатный, и ты не смеешь ничего ему предъявить. Себя вини теперь, и бабу свою.

— Её зовут Зоя.

— Плевать я хотел, как её зовут. Пока я жив, она твоей женой не будет. Я найду тебе другую невесту. И кончим на этом.

Спорить было бесполезно, Никита уже принял решение. А ночью Добрыня снова отдался запретным ласкам Зои. Говорил ей, как он хочет убить Ставра, говорил, что Ставр унизил не только его, но и всю дружину в его лице, а так же унизил и память великого новгородского богатыря — Василия Буслаева.

— Может ты из-за девки этой так злишься? — нахмурился Зоя.

— Из-за Василисы? А ты что, ревнуешь?

— Я? Да нет, кто я тебе? чужой человек. Захочу, уйду к другому, я ведь не твоя рабыня.

Добрыня лишь тяжело вздохнул, если бы он потерял ещё и Зою, это был бы верх несправедливости, но раз она его так сильно ревновала, значит, ещё сильно им дорожило. Впрочем, он не знал, что женская ревность порой может выливаться в самую бессмысленную месть, когда женщина причиняет страшную боль тому, кого больше всего любит и делает всё возможное для того, чтобы они не могли быть вместе. Прошло ещё два месяца. Микула выдержал должную паузу, а лишь по истечении этого срока объявил о помолвке своей дочери — Василисы с боярином Ставром Годиновичем. А всего несколько дней спустя совершился новый обряд на торжище, после которого была сыграна свадьба. Ставр добился своего, удача была на его стороне, он снова выкрутился. Теперь даже Путята не смел бы его тронуть, потому как его тесть — сам Микула Селянинович мог его защитить.

Лишь одного человека теперь боялся Ставр — варяга Рогнвальда. Боялся страхом неосознанным, необъяснимым, на уровне инстинкта. Если бы у Ставра кто спросил бы, почему он боится варяга, то он, наверное, и не ответил, и постыдился бы и не смог бы найти причины. Рогнвальд со своей дружиной прибыл за несколько дней до свадьбы на десяти кораблях. Варяги, вооружённые до зубов, проплыли по реке Волхов и вышли на берег у торжища. Рыжие, блондины и шатены, старые и молодые — все признавали своим вождём относительно молодого Рогнвальда. Путята со своими ополченцами встречал гостей на берегу. Викинги, как и прежде, что-то бормотали на своём языке и смеялись.

— А ты стал ещё толще, Путята, — промолвил Рогнвальд, — настоящий хомяк.

— Видел бы ты свою рожу, — отвечал ему тысяцкий, — бородка совсем стала как на мошонке у Локки.

Варяги нахмурились, иные инстинктивно опустили свои руки на топоры. Рогнвальд в ответ громко расхохотался, и повторил слова Путяты на скандинавском языке. Теперь и викинги все разразились дружным смехом, а Рогнвальд схватил новгородского тысяцкого за плечи и крепко обнял. Ставр вздохнул с облегчением. Как посол он тоже присутствовал на этой встрече, затем последовал долгий совместный пир, на котором, кроме всего прочего, Путяте поведали, что посол Ставр назвал его хомяком. Но Ставр теперь не боялся тысяцкого, поскольку был помолвлен с Василисой, и всё прошло спокойно. Викингов поселили в наскоро отстроенных многоквартирных избах. Квартир хватило всем. Здесь было 500 викингов, как и обещал Рогнвальд. Здесь варяги должны были готовиться к войне против киевского князя Владимира. С такой дружиной Ярослав мог уже ничего не бояться. Пока же варягам предстояло долгое ожидание, они получили жалование на месяц вперёд и стали проводить время в попойках и тренировках. Как у них получалось это сочетать, одному богу известно. Но когда надо, они всегда оказывались трезвыми и всегда в отличной боевой форме. Не прошло и месяца, как Путята призвал дружину Рогнвальда к себе на помощь. На Новгород из Киева шло войско, оно было уже совсем рядом.

— Быстро же они до нас добрались, — удивлялся Рогнвальд.

— Поедем вместе встречать, — молвил Путята, — соберу ополчение, сколько успею, любой ценой нужно их задержать, а лучше остановить.

Собрать ополченцев удалось немного, не больше трёх сотен. Вместе с дружиной Рогнвальда они составляли 800 бойцов. Для отражения атаки киевлян этого было слишком мало, но можно было потянуть время, пока соберётся новгородская дружина и всё ополчение. Неизвестно было, сколько князь Владимир привёл с собой воинов, но даже если новгородцев ждало поражение, проиграть они должны были достойно, чтобы заключить по возможности выгодный мир. Каково же было удивление, когда Путята увидел перед собой всего 500 киевских воинов. Сомнений не было, это именно киевляне, ведь высоко над ними развевалось знамя с изображением Георгия Победоносца, убивающего копьём змея. Возможно, это была какая-то ловушка, подвох, но гости вели себя так, словно не собираются давать бой. Не пытались добраться до реки, не маневрировали, а просто ждали. А меж тем один из киевлян, подняв знамя высоко над собой, выехал перед войском.

— Переговоры? — усмехнулся Рогнвальд, — да они издеваются.

— Дай мне знамя, — скомандовал Путята. Со штандартом в руке он выехал навстречу к переговорщику.

— С кем имею честь? — спрашивал киевлянин.

— Путята, новгородский тысяцкий, а ты кто такой?

— Дунай, богатырь русский. Напрасно, ты, Путята, войско против меня собрал. Ты же знаешь, мы христиан не трогаем. Мы — богатыри.

— А почём я знаю, что ты богатырь?

В ответ Дунай запустил руку в сумку, привязанную сбоку коня и достал оттуда свиток пергамента.

— Грамота от киевского богатырского воеводы — Ильи Муромца, — пояснил Дунай, — он отправил меня в Новгород для войны против нашего общего врага и с приказом к Микуле Селяниновичу.

Путята развернул свиток, нахмурил брови, стал внимательно читать. Грамота была заверена великокняжеской печатью и печатью богатырского воеводы. Стало быть, всё верно. Разочарованию Рогнвальда не было предела. Он жаждал крови, хотел убивать, хотел отрубленные головы врагов привязать к своему коню сбоку. Но было велено возвращаться в Новгород.

— А если это просто князь Владимир к нам соглядатая послал? — не сдавался викинг.

— Вряд ли, — отвечал Путята с таким лицом, будто бы съел целый лимон, — они в Новгороде не задержатся, киевский воевода отправил их воевать против Змея Горыныча.

Киевские богатыри разместились кто где, их вождь Дунай договорился с Никитой, отцом Добрыни, чтобы тот принял у себя несколько человек, включая и самого Дуная. Добрыня был рад увидеть своего старого друга и названного брата и за ужином напал на него с расспросами. Спрашивал, как поживает князь Владимир, как поживает сын его Борис, и какая нужда привела богатыря в Новгород?

— Змея Горыныча надо урезонить, — отвечал Дунай, — понимаю, что сейчас не время. Но я человек подневольный. Послали, я выполняю.

— Значит, ты больше не богатырский воевода? — удивился Добрыня, — кого же они нашли на твоё место?

— Другого богатыря, из народа. Илью Муромца.

— Нешто? — удивился Добрыня и даже подавился вином, — мы здесь уже похоронили Илью. А он жив-живёхонек, да ещё и воевода.

— Да, он не просто выжил, — отвечал Дунай, — он спас жизнь самому князю Владимиру и потому стал богатырским воеводой. Теперь Илья получил уже столько власти, что управляет всей русской землёй. Это ему вы должны сказать «спасибо» за то, что князь Владимир до сих пор не отправил на вас войско. Илья хочет помирить его с вашим Ярославом и вообще помирить всю семью киевского князя.

— Ну и дела, — дивился Добрыня, — даже не знаю, радоваться или печалиться услышанному. С одной стороны, Илья — мой хороший друг, это ведь я привёз его в Киев. С другой стороны, род его совсем не знатный, и такое начальство на Руси может испортить любую породу.

Говорили ещё о многом, в частности, Дунай вспомнил о Зое, сам чуть не заплакал, когда вспоминал свою Настасью Филипповну, погибшую от его руки. В тот день Добрыня ничего ему не сказал про пророчество, которое предписывало именно Добрыне встретиться однажды со Змеем Горынычем и сразиться с ним насмерть.

Однако сейчас война шла не с самим Змеем, а с одним из его многочисленных сыновей. Змеёнышам стало тесно в городе своего отца, они стали ссориться, бороться за власть, и оттого пошли захватывать новые земли. Самым сильным сыном Змея оказался молодой Ростислав. Он захватил уже несколько маленьких городков на новгородской земле и бросал вызов самому Новгороду. Против Ростислава Дунаю теперь и предстояло вести войну.

А меж тем викинги были очень недовольны тем, что им так и не удалось сегодня никого убить. Рогнвальд забрался в кабак и требовал пива. Но пива не нашлось, в конечном итоге викингам пришлось пить вино. Как напились, стали горланить песни и упражняться телом. Рогнвальд даже в пьяном виде легко делал сальто через голову и жонглировал кинжалами. Известно было, что на море, когда викинги гребли по воде, их молодой вождь, бывало, прыгал по вёслам и при этом жонглировал кинжалами. Чувство равновесия и ловкость у Рогнвальда были развиты невероятно, впрочем, и остальные скандинавы не отставали от него. Под вечер в некоторых кабаках даже случилась мелкая стычка, которая закончилась победой варягов. Шум, гам и веселье стояли на весь Новгород. Многим викингам захотелось женской ласки, и они принялись хватать с улицы первых встречных девиц. Если девушка была знатного происхождения, то есть была вся в украшениях, её отпускали, а если имела мало украшений и небогатую одежду, то на этот вечер становилась наложницей какого-нибудь северного воина. Несколько таких девушек поднесли в подарок к вождю Рогнвальду, но ни одна ему не понравилась. Руки девиц были грубы, привыкшие в физической работе. В основном это были чьи-то служанки или женщины из бедных домов, которые проводили время в тяжёлом труде. Рогнвальду же хотелось чистой кожи, нежных рук, мягких волос. Такое в основном можно было встретить у девушек знатных и купеческих, но трогать их было нельзя, иначе неизбежно князь расторг бы договор со своими наёмниками. В конечном итоге Рогнвальд сел на коня и отправился на поиски того, чего требовала сегодня его душа. Викинг уехал с торжища вглубь Славенского конца, где было много знатных домов и стоял свежевыстроенный каменный храм — Софийский собор. В храме только закончилась служба, и люди повалили оттуда по своим домам. Все шли группами, держались вместе, и лишь одна девица шла отдельно от всех. Голова перевязана платком, но взгляд гордый, даже злой. На ней не было золотых украшений, и всё же видно было, что она не занимается постоянно тяжёлым трудом. Рогнвальд налетел внезапно, как ураган, схватил её, положил на коня и повёз к себе. Девушка изо всех сил кричала и отбивалась, но не могла спрыгнуть вниз с быстрого скакуна. В тихом месте, вдали от домов Рогнвальд стащил её на землю и уложил под кустом. Чтобы незнакомка не сопротивлялась, викинг связал ей руки за спиной. Затем принялся осыпать поцелуями её шею и плечи, слегка разорвал платье, чтобы обнажить грудь, забрался руками под юбку. Прошло немало времени, прежде чем Рогнвальд раздвинул девице ноги и вошёл в неё. Викинг старался быть ласков, хоть и нужно было торопиться, чтобы вернуться к своим. И всё же вождь кончил не быстро.

— Как твоё имя? — спросил Рогнвальд, гладя её по волосам.

— Сорока, — ответила незнакомка, отворачивая лицо.

Викинг поцеловал её на прощание, развязал руки и уехал прочь. Зоя же отправилась домой. Запястья болели, платье сверху было разорвано, но в бёдрах появилась какая-то невероятная лёгкость. Несколько раз от слабости подкашивались ноги, голова приятно кружилась. Добрыня лишь на следующий день узнал о случившемся. Никто не знал, какой именно викинг совершил насилие над Зоей, но молодой боярин вознамерился убить его, кто бы он ни был. Отец Никита, когда услышал про это, лишь рассмеялся в ответ.

— Мальчишка, тебе всего 19 лет. Ты был лишь на одной войне, и то недолго. Варяги тебя порежут, и имени не спросят.

Дунай Иванович, чтобы отвлечь своего друга и названного брата, взял его вместе с собой на встречу с Микулой Селяниновичем.

Тоска овладела Добрыней в это лето. Он был ещё так молод, ему было всего 19 лет, но теперь боярин с грустью оглядывался на прошлое. Для своего возраста он казался слишком развит, успел познать и войну, и горечь потерь, и секс с женщиной, и боль измены. Зоя теперь не дарила ему свою ласку, она стала какая-то чужая, а, может, и всегда такой было, и только претворялась родной. Сорока нашла себе другую любовь. Теперь Зоя сама ходила к варягу Рогнвальду, и он даже привязался к ней. Очевидно, им было хорошо вместе. Варяг был с ней временами груб, полячке это только нравилось. Так же викинг не скупился на богатые подарки, которые так же радовали любящую всё блестящее Сороку. Но самое главное, Рогнвальд давал ей защиту, поскольку никто в Новгороде, включая викингов, не мог к ней прикасаться. Добрыня не смог дать ей защиту за что теперь презирал себя. Он не отомстил, не бросил вызов непобедимому викингу. Прошло совсем немного времени, и Зоя нашла защиту у своего насильника, сумела лаской и кокетством привязать его к себе. Она любила во время секса кусать Рогнвальда. При этом укусы получались сильные, натуральные, и оставались надолго. Это было своего рода меткой для других женщин, мол, он только мой, на нём мои следы. Украшения и подарки Рогнвальда так же говорили: она только моя. Вероятно, такая измена Зои была ещё и местью Добрыне за то, что тот хотел взять в жёны Василису. В глубине души он понимал это и казнил себя. Глядя на новые драгоценности Зои, Добрыня злился и ненавидел себя, но ничего не мог поделать. Свою ярость он вкладывал в свои тренировки, проводил целые сутки, упражняясь с мечом, с копьём, с дубиной. Юное тело быстро привыкало к физической нагрузке, движения становились более чёткими, более быстрыми. Пожалуй, в каком-нибудь спортивном соревновании Добрыня бы и одолел Рогнвальда, но в реальном бою нужно было что-то ещё, кроме хорошей формы. Нужна была ярость, нужно было отсутствие сострадание к врагу. Всё это воспитывалось в викингах с детства, впитывалось с молоком матери. В суровой северной стране нужно было много гнева, чтобы разогреть в груди своё сердце и заставить его биться. В снежной пустыне с пробирающими до костей ветрами, люди становились суровы друг с другом и со своими врагами. Они учились высоко ценить дружбу, гостеприимство, обещания, но вместе с тем учились презирать в душе тех, кто не воспитывался в этой холодной пустыне. Добрыня был из последних. С детства он рос в знатной семье, в тепле и сытости, воспитывался христианином. С одной стороны, Добрыня не знал бедности и привыкал командовать, с другой стороны, его учили любви к ближнему и прощению врагов. Хорошее прикрытие для поражения. Добрыня и сейчас готов был бы простить Рогнвальда, если бы тот забрал Зою себе и уехал с ней куда-нибудь из Новгорода. Но всё было гораздо хуже. Рогнвальд оставался здесь, с ней, прогуливался в её компании по городским улицам, целовал на людях. Воинственная полячка хорошо влилась в компанию викингов, у которых женщина-воин было нередким явлением. И злоба копилась в Добрыне, кипела и искала выхода наружу, и иной раз выплёскивалась совсем неуместно. Так, однажды в его доме гостил новгородский посадник Фома, его дядька, сводный брат отца Никиты.

— Наши опять с варягами подрались, — говорил Фома, выпивая большими глотками вино с мёдом.

— Кто на этот раз? — спрашивал Никита, глядя в окно на мирно гуляющих по двору кур.

— Да, охотнички из Людина конца. Не сошлись с кем-то в цене за коня и сразу за дубины. Говорят, трёх людинских варяги насмерть уложили. Но и викингам досталось хорошо. Дрались на мосту, пока Путята со своими ополченцами из не разнял.

— Да уж, нет порядка в Людином конце, — обобщённо заключил Никита, — совсем людинские распустились при Ярославе.

— Это они ещё при брате твоём — Ваське Буслаеве распустились, — возражал ему Фома, — а волхвы поговаривают, что это нам от богов наказание за крещение в христианскую веру.

— Скорее уж наоборот, — молвил Никита, — наказание за то, что мы так упорствовали в своём язычестве. Бог хочет, чтобы мы страдали, как иудеи 40 лет в пустыне.

Но тут из дальнего угла комнаты раздался громкий язвительный смех. До этого Добрыня сидел молча, в разговор не вмешивался, но теперь не выдержал и обнаружил себя.

— Ловко же вы, бояре, оправдали себя, — произнёс он. Никита вперился в него злобным взглядом, Фома нахмурился.

— Людинские мужички, сброд, убивший наших священников, грудью стоит за Новгород, — продолжал Добрыня, — а мы, люди знатные, получившие благословение от мудрейшего епископа Иоакима, попрятались по своим домам и тихо терпим, как варяги наших женщин насилуют.

— Это ты про свою сучку? — бросил ему Никита, — наших знатных женщин никто не трогает. Не путай, сын.

— Наших новгородских трогают язычники, — пуще прежнего распалялся Добрыня, — а мы, бояре, не должны за них заступаться, вопреки христианской вере. Спокойно смотрим, как эти язычники нашу веру попирают, сами грешат и других до греха доводят.

— Ты сейчас меня до греха доведёшь, — сквозь зубы молвил Никита.

— Не нужно, Никита, — взял его за руку Фома, — а ты Добрыня просто в толк взять не можешь, что варяги — мужчины, и давно здесь маются без женской ласки. Им нелегко, вот они и дебоширят. А ты злишься, потому что Ставр жену у тебя увёл. Знаем, помним. Мы тебе новую найдём, не хуже Василисы. Ещё до осени сосватаем, и душа твоя успокоится.

— Это едва ли, — отвечал Добрыня, — я уже подумываю, что лучше бы пусть Борис нашим князем стал бы, чем Ярослав. А теперь только на людинских мужичков одна надежда. Мы их всегда считали сбродом, а теперь они грудью стоят за Новгород. Пока мы отсиживаемся.

— Кто тебе сказал, что мы отсиживаемся? — молвил посадник, — ты просто не всё знаешь. Была бы наша воля, мы бы давно уже варяг поломали бы. Но с ними Путята, а с ним ополчение. И не известно, чью сторону Микула Селянинович займёт. Вот мы и выжидаем. Терпение нужно иметь, Добрыня. Если у волка не будет терпения, он никого на охоте не поймает. Скоро варяги либо отправятся на войну против князя Владимира, либо останутся здесь. Если останутся, то народного восстания не миновать. Людин конец поднимется, и здесь уже от нас будет зависеть, чья возьмёт.

— Да что ты ему объясняешь? — раздражённо проговорил Никита, — он зубы скалит, как малое дитя, у которого отобрали игрушку. Ведьма эта польская влюбила его в себя. Добрыня до этого ведь женской ласки не знал. Сходи к блудницам, сын, они твой огонь затушат.

— Я бы сходил, отец, но вера мне запрещает. Учит любить одну и быть верным ей всю жизнь. Я и так уже грешен перед Богом.

— Ничего, раскаешься, Бог простит. Наш епископ все грехи тебе отпустит, если скажешь, что ты мой сын. Я с ним уже ни одну бочку вина выпил. Да он и сам уже тебя знает.

Но Добрыню такой ответ явно не устроил, и он снова отправился тренироваться — истязать своё тело трудом и упражнениями. Так проходил день за днём. Добрыня становился всё более угрюмым, всё менее общительным. Злоба пожирала его, а вместе с ней понимание, что вера всегда будет мешать ему стать таким превосходным воином, как викинги. Язычники всегда будут безжалостнее и сильнее, и бороться против них нужно не в открытом бою, а как-то иначе. Добрыня мог позволить себе малый грех, но не мог позволить себе отречение от Бога. С такими настроениями боярин набивал удар дубиной по толстому деревянному столбу, врытому в землю, когда услышал знакомый голос:

— Здорова, владыка.

Во двор пробирался Ставр. Добрыня уже успел позабыть об этом своём сопернике, который увёл у него невесту. Все мысли его были заняты Рогнвальдом. И вот теперь Ставр, как ни в чём не бывало, поздоровался с ним и вошёл во двор.

— Чего надо? — грубо спросил Добрыня, одновременно вспоминая, почему нельзя убить этого наглеца.

— Дело есть, — отвечал Ставр, — ты на меня зла не держи за Василису. Сам понимаешь, любовь, сердцу не прикажешь. Ты вон тоже сердцу приказать не можешь. Но нельзя забывать, что мы с тобой оба новгородские бояре, оба в одной дружине.

— Это ненадолго, скоро ты вылетишь из дружины.

Ставр скриви лицо, но не ответил на грубость.

— У нас есть общие враги, — продолжил он, — мы могли бы помочь друг другу.

— Ты это о ком?

— О Рогнвальде, — полушёпотом отвечал Ставр. Добрыня огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит, взял гостя за плечо и повёл за собой.

— Пойдём потолкуем.

Ставр спокойно пошёл за ним и остался наедине в деревянном строении.

— С чего ты вдруг стал врагом Рогнвальда? — спрашивал Добрыня.

— Это он меня за что-то невзлюбил. Видимо, разглядел во мне кровь варягов и считает меня позором их народа. А теперь варяги ещё и мешают мне дела вести. У меня много дел в Людином конце, приходится иногда грязными делишками заниматься, скупать краденное. Что поделаешь, я же купец. А теперь в Людином конце невозможно дела вести. Люди напуганы, злы. Того и гляди, на бунт поднимутся.

— Всё равно не вижу твоей выгоды в бунте. Ты ведь, Ставр, всё делаешь только для личной выгоды.

— Не только для личной, — обиделся даже Ставр, — у меня есть семья, сестра, которая тебе тоже не чужая. Есть мои товарищи — купцы, с которыми я связан договором, и есть бояре, с которыми меня тоже многое связывает. Например, Андрей Воробей — муж нашей Василисы. Есть и многие другие. Не забывай, Добрыня, что я ещё и мытарь, и я занимаюсь податями. И скажу тебе по секрету, князь наш сильно задолжал варягам.

— В смысле?

— В смысле жалование. Теперь впору войну начинать, но Ярослав медлит, ждёт, когда его отец — князь Владимир первым начнёт. А время-то идёт, варягам нужны деньги. Того и гляди, начнут Новгород грабить. Уже начинают обирать некоторых в Людином конце.

— И что ты предлагаешь?

— Важно, чтобы восстание поднялось одновременно и в Людином конце, и у нас. Нужно связать наших бояр с людинскими вождям. Договоримся, и при малейшем поводе варягов прихлопнем.

— Я подумаю над твоими словами, — отвечал, уходя, Добрыня.

— Думай быстрее, — молвил ему вслед Ставр, — а то ведь без тебя кто-нибудь вождя варяжского порешит.

Помириться со Ставром против Рогнвальда? Сама мысль об этом была неприятна Добрыне. Приходилось выбирать между двумя врагами. Добрыня вспоминал Василису Микулишну, и чувствовал лишь какой-то стыд перед ней и отцом её — Микулой. Вспоминал Зою, и острая боль пронзила сердце. Сразу перед глазами вставал образ девицы, которая возвращалась вечером домой, шатаясь, словно пьяная. Образ её соблазнительны бёдер, обласканных другим мужчиной. В такие моменты Добрыня хотел убить её или себя, но и то и другое казалось стыдным. Стыдно было даже не перед отцом, а перед матерью. Иногда Добрыня брал Зою силой, но прикасаться к ней после варягам было неприятно. Выход был один — попытаться убить Рогнвальда, этого непобедимого безжалостного убийцу, или самому погибнуть в бою. Оба варианта казались одинаково хорошими, поскольку в обоих случаях боль должна была пройти. И Добрыня стал готовиться к бунту, несколько раз вместе со Ставром ходил в Людин конец, говорил с местными вождями, обещал им всевозможную помощь. В этом конце Новгорода жило много воинов-наёмников, некоторые из них были с Добрыней в военном походе в Литве. Среди них был и Гаврюша, который прислуживал боярину. Но Гаврюши сейчас здесь не было, он вместе с богатырём Дунаем уехал воевать против Змея Горыныча. Но были другие, которые хорошо помнили подвиг Добрыни, а вместе с тем помнили и то, что во время голосования боярин стоял на том, чтобы остаться на войне и сохранить верность князю Владимиру. В глазах людинских вождей это означало, что боярин с самого начала шёл против варягов и против Ярослава, за князя Владимира. Как ни странно, эта идея оказалась привлекательной для Людина конца. Дело в том, что Владимир был последним новгородским князем, при котором два конца Новгорода жили в мире. После того, как он уехал и стал князем Киева, Новгород раскололся на две половины, которые уже много лет вели между собой бесконечную резную.

Никита долго хмурил брови на эти занятия своего сына. Ведь пророчество говорило, что когда отец станет бунтовщиком, то последует за мятежным братом — Василием Буслаевым на тот свет.

Но в конце концов Никита присоединился к заговору и принял у себя в доме даже людинских вождей. Все они были бедно одеты и дурно пахли, но бояре не обращали на это внимания, угощали гостей дорогим вином и вкусным обедом, беседовали с ними на равных. После этого произошло ещё несколько встреч новгородских бояр с людинскими вождями, теперь гостей принимали уже другие бояре. Круг заговора ширился, а между тем варяги совсем распоясались. По пятницам они приходили на торжище совсем без денег и силой забирали у людей всё, что им было нужно, забирали себе и замужних женщин. Некоторые из похищенных стали верными любовницами красивых гостей с севера. В отличии от их незнатных мужей, викинги всегда пахли хорошо, регулярно мылись в бане, расчёсывали себе длинные волосы, подстригали бороды и вообще старались хорошо выглядеть. Многим женщинам льстило внимание таких красавцев. А вот их мужей это серьёзно оскорбляло и злило. Как случалась в Новгороде пятница, так на торжище происходила драка между людинскими мужичками и варягами. В результате людинские все убегали через мост в свой конец, а викинги всегда брали верх. Но в одну пятницу всё случилось несколько иначе. Едва завязалась бойня, из Славенского конца выбежали вооружённые, закованные в железо новгородские бояре. Они напали с тыла, неожиданно, и многие варяги были ранены прежде, чем успели выстроить оборону. Добрыня сражался бок о бок со своим отцом, бил наотмашь, с невиданной яростью. Одного врага задел топором по бедру, другому попал по щиту и расколол его. Боярин рвался в бой, одержимый жаждой крови, но отец вовремя притянул его назад и заставил стать в строй. Теперь и бояре, и варяги закрылись щитами, стали плотной стеной и напирали друг на друга. Но викинги сражались на два фронта, с другого конца их пытались взять в окружение людинские мужики.

— Бей людинских собак! — скомандовал покрасневший от ярости Рогнвальд, и варяги пошли за вождём на людинских мужиков, погнали их к Волхову мосту, одновременно отбиваясь от бояр. В конце концов они и сами забрались на мост. Здесь окружить их было невозможно, а стены щитов с обеих сторон казалась непробиваемыми. Идеальная тактическая позиция для сражения на два фронта. Битва обещала быть долгой, поскольку из Славенского конца вышли сотни три ополченцев, возглавляемых Путятой.

— Бей изменников, княжеских ослушников! — прокричал воевода, и ополченцы с криком ярости набросились на новгородских бояр. Дружинники тут же оставили варягов, сошли с моста и обратились на ополченцев. Рогнвальд приказал своим викингам наступать на людинских повстанцев и погнал их в Людин конец.

— Ну что, бояре, предали свою свободу Владимиру? — злобно прокричал Путята, — киевские холопы!

Тут уже бояре не выдержали и в ярости ринулись в бой. Числом их было примерно столько же, сколько и ополченцев, вооружены они были одинаково, и ровно одинаковые носили доспехи — из мелких металлических пластин. Но ярость новгородских бояр с неистовой силой несла их на врага. Добрыня почувствовал, что даже если захочет, не сможет и шагу сделать назад, так сильно его толкали задние ряды. В итоге молодой боярин чуть не попал под удар вражеского копья, в последний миг успел подставить под удар щит, рубанул топором наугад и ранил противника сбоку в шею. Ополченец, истекая кровью, пополз назад к своим. А Добрыня уже так плотно был прижат к врагу, что не имел даже места для размаха, и просто напирал своим весом. Благо, что в свои 19 лет он был довольно массивным и потому теперь многих свалил с ног своим напором. В конце концов, ополченцы стали отступать, бросая раненных. Толстый Путята всех удивил скоростью своего бега. Многим тогда удалось уйти, но раненным повезло меньше — их всех добили на месте. Добрыня резал их с какой-то невиданной прежде, демонической радостью. Вспоминалась Зоя, вспоминалась Василиса, вспоминались все обиды и горечи. Но теперь всё снова становилось на свои места, он — боярин, стоит наверху, остальные лежат поверженные внизу.

Однако на другом берегу реки Волхов ситуация сложилась совсем другая. Неся большие потери, варяги пробились в Людин конец, а затем уже разметали и перебили местных мужичков. Людинские были плохо вооружены, не имели доспехов и против вооружённых до зубов опытных убийц вынуждены были отступать. Теперь викинги снова ступили на мост и направились обратно, в Славенский конец, чтобы отомстить зачинщикам бунта. Некоторые бояре от этого даже запаниковали и бросились бежать с поля боя. Но таких было немного, остальные хоть и боялись, но опьянённые победой, остались на месте.

— Нельзя дать им перейти! — прокричал Никита, и дружинники бегом направились на Волхов мост. Они успели, варяги не перешли на землю Славенского конца. Снова завязалась страшная битва. Бояре стояли насмерть, понимая, что если варяги сойдут с моста на землю, то боярам придёт конец. Викинги же торопились, поскольку опасались, что на них с тыла снова нападут людинские. Эта спешка многих погубила, многие викинги упали с моста в реку и там уже были добиты стрелой или утонули в воде. Редко кому удавалось выбраться на берег, но такие в битву уже не возвращались, а убегали в город, скрываясь от ярости новгородских бояр. А бояре меж тем стали уже брать верх, и те из них, кто в страхе убежали перед этим, теперь вернулись и ринулись в бой. Добрыня ранил уже троих варяг, и, по его расчёту, одного из них ранил смертельно. Но ему нужен был лишь один. Боярин с зоркостью хищника разглядывал рыжеволосые головы в поисках знакомого лица. И вот он увидел его — вождя викингов. Колебался Добрыня ровно полминуты, а затем, невзирая на опасности, ринулся в бой. Вслед за ним пошли и другие бояре, погнали варяг в Людин конец. В конечном итоге все они перешли на тот берег. Викингов числом было существенно меньше, многие были ранены.

— Рогнвальд! — в ярости прокричал Добрыня, и вождь викингов обернулся на крик и взглянул в глаза своему врагу. Рогнвальд сделал несколько шагов вперёд, и вот соперники стали лицом к лицу на свободном пространстве.

— Напрасно ты забрал у меня Зою, — молвил Добрыня, — теперь ты умрёшь, сукин сын.

— Ты назвал мою мать сукой? — прокричал вождь викингов, — ну, берегись, щенок!

И Рогнвальд с боевым топором в руке ринулся в бой. Его скорость, его ловкость могли свети с ума любого. Ноги викинга передвигались столь быстро, что за ними невозможно было уследить. Удар сыпался за ударом. Добрыня едва успевал подставить щит и вынужден был отступать. Лишь изредка он позволял себе атаковать в ответ, но это не давало никакого результата. Викинг был силён, он был могуч и абсолютно безжалостен. В какой-то момент Добрыня почувствовал сильный удар щитом по лицу и лишь чудом успел увернуться от топора. Губа была разбита, кровь тут же склеила волосы на бороде. Но даже это не вывело Добрыню из равновесия, он продолжал сохранять хладнокровие, проявляя чудеса выдержки. Рогнвальд гнал его к реке, а это значило, что скоро отступать будет уже некуда. Но стоило Добрыне стать на одном месте, как он получил скользящий удар топором по ноге и вынужден был прыгать в воду. К счастью, возле берега было не глубоко, но вязкий ил на дне затягивал и мешал двигаться. Рогнвальд ринулся в воду за своим врагом. Это было ошибкой. Добрыня понял это сразу. Рогнвальд потерял здесь свои скоростные качества, а Добрыня остался таким же массивным. Он набросился на варяга и своим натиском свалил с ног. Мощные удары градом посыпались на щит Рогнвальда. В конце концов, Добрыня пробил ему топором грудину. Викинг выронил щит и топор. Он валялся в грязи, ноги его были погружены в воду, силы оставляли его.

— И что она только в тебе нашла, — презрительно плюнул Добрыня. Рогнвальд в ярости зарычал и одновременно застонал, как дикий кот, взял в руку ком грязи и швырнул во врага. Грязь попала прямо в глаз Добрыне, отчего тот на мгновение ослеп, а когда пришёл в себя, раненный викинг уже прыгнул в воду и поплыл прочь от берега. Ничего, если не утонет, его всё равно найдут. Глаз Добрыни меж тем словно горел изнутри, нужно было его промыть. Но даже после промывки резь в глазу не исчезла, а нога продолжала кровоточить. И всё же сладостное ощущение победы никуда не исчезло. Он победил, он взял верх.

— Недооценил я тебя, сын мой, — молвил в тот день Никита, — ты смог добиться своего и одолеть того, кто считался непобедимым.

— Это ты, отец, недооценил способности знатного человека.

Новгородцы перебили уже почти всех варягов. Остались только те, что успели разбежаться. И бояре принялись выискивать их и добивать. Не смогли найти Путяту, который по слухам вместе с выжившими ополченцами и своей семьёй спешно покинул город. Скорее всего, уехал к князю в Ракому. Не удалось отыскать и Рогнвальда, тело которого, видимо, навсегда теперь останется на речном дне. Но это всё были детали, главное, что новгородские бояре победили, отстояли свою свободу. В этот день вечером Добрыня пил вино вместе со Ставром и обнимал его, как старого друга. Казалось, их долгой вражде теперь действительно пришёл конец.

Он слышал, как натужно скрипит тетива на луке, этот звук преследовал его ночами во сне, эхом отдаваясь в голове. Как и всё то, что последовало потом. Быстрая стрела, стремительный полёт и поникшее тело Настасьи. Дунай снова и снова разрезал ей чрево, чтобы убедиться, что женщины не врут, что она действительно ждала ребёнка от него. Но во снах крови было больше, намного больше, а маленький плод младенца и вовсе превращался в какого-то уродца, больше похожего на лысую крысу. А затем в ускоренном темпе проносились воспоминания о пытках богатырей, о той боли, что пришлось им испытать за ту роковую ошибку своего командира. Те из них, что были кастрированы или как-то иначе искалечены, ушли в монастырь. Но их измученные, израненные тела вновь и вновь появлялись во снах Дуная. Вот и сейчас он проснулся в кошмаре. Проснулся довольно рано и обнаружил, что ему невероятно холодно. Утренняя летняя прохлада дополнилась ещё сильным ветром и небольшим дождём. Небо нахмурилось. Не было худшей погоды для военного похода, чем эта. Совершенно не хотелось выбираться из палатки. Но нужно было идти вперёд, нужно было готовиться к битве. Воины Змея Горыныча были уже совсем рядом, со дня на день должна была случиться встреча. Дунай ещё пытался заснуть, но холод не давал ему покоя, а вскоре приехала и разведка, возглавляемая наёмником Гаврюшей — старым приятелем Добрыни Никитича.

— Ну чего, нашли Ростислава? — спросил Дунай Иванович.

— Нет, не нашли воевода, — отвечал Гаврюша, — нашли кое-что похуже — самого Змея Горыныча.

— Хм, и как же вам удалось уйти живыми?

— А мы близко не подходили. Издали смотрим: он сидит, весь в чешуе, три головы, как и рассказывают. Не взлетает, не шевелится. Может спит, не знаю. Мы проверять не стали, решили сначала доложить. Всё-таки двадцать человек против одного Змея — как-то маловато.

— Ну, пойдём, посмотрим на вашего Змея, — отвечал богатырь, забираясь на коня. В такую погоду под мелкими каплями дождя меньше всего хотелось куда-то ехать. Но возможность разом прихлопнуть Змея Горыныча манила, как блеск жемчуга. Впрочем, это могла быть и какая-то ловушка. Поэтому богатыри ехали осторожно, неспеша. Пока добрались до места, все промокли до нитки. Наконец, их взорам предстал небольшой холм, на котором лежал огромный валун. Но Гаврюша убеждал, что это на камень, а самый настоящий Змей Горыныч. Богатыри и наёмники стали со всех сторон окружать холм. Когда подошли ближе, поняли, что Гаврюша прав. Здесь, на вершине действительно совершенно неподвижно сидел большой трёхглавый Змей. Человек, встав даже в полный рост, был лишь в половину роста этого чудовища, если оно вытянет три своих шеи. А сейчас эти шеи были вытянуты вверх, однако ноги были поджаты, что уменьшало рост существа. Позади торчал длинный хвост, крылья были совсем маленькие, не приспособленные для полёта, на каждой голове словно корона росли рога. Богатыри медленно забирались на холм, стараясь держать строй. Копья выставили вперёд, в любой момент были готовы к схватке. Но Змей так и остался сидеть неподвижно, словно неживой. Вблизи он был похож на какую-то искусственную куклу, не подавал признаков жизни и даже не дышал. Длинные шеи с лёгкостью колыхались на ветру, как листья дерева. Дунай зашёл спереди, чтобы взглянуть прямо в страшные хищные глаза. Но у существа не было глаз, вместо них лишь темнота. Дунай коснулся копьём длиной шеи и легко проткнул её, словно тряпочную. Внутри не было ни плоти, ни костей.

— Что это за диво? — не понимал Гаврюша.

— Это не Змей Горыныч, — промолвил Дунай, — это только его шкура. Все змеи сбрасывают свою шкуру, но я не знал, что он тоже это делает. Микула рассказывал, что Змей — оборотень. Человек в шкуре змеи. Но, видимо, он уже очень давно не обращался в человека. Змеиная шкура приросла к нему, стала как родная, и теперь он только меняет старую на новую.

— Владыка, может пойдём уже отсюда? — взмолился Гаврюша, — как-то не хорошо здесь.

И действительно, от вида шкуры Змея всем стало жутковато. Вероятно, где-то рядом находился и настоящий Змей Горыныч. Возможно, он ещё как-то связан со своей потерянной шкурой. Могучий зверь с разумом человека, способный летать, извергать пламя и замораживать воду, так же по слухам способный даже управлять силой молнии. Он один мог сражаться против целой армии. И единственный способ выжить в борьбе со Змеем — это бежать врассыпную, в расчёте не то, что монстр не сможет погнаться за всеми одновременно.

— Думаю, Змей Горыныч сейчас далеко, — поделился Дунай своими соображениями на привале, — а эта его шкура — что-то вроде пугала. Чтобы никто не шёл против Ростислава. Люди говорят, что Ростислав сражается своими силами, без помощи своего могущественного отца. Змея Горыныча здесь не видели. Видимо, ему лень даже вмешиваться. На людские войны он смотрит, как на возню муравьёв.

— Если убьём его сына, думаю, он вмешается, — предположил Гаврюша.

— Вряд ли. У него очень много сыновей. Говорят, больше сотни. Большинство ещё малые дети, но те, что выросли, уже начинают между собой бороться за власть и место рядом со своим отцом. Но и сами они — угроза для Змея Горыныча, поскольку могут сплотиться и убить его. Микула многое мне поведал про Змея Горыныча, когда он был знаком с тем человеком, что скрывается под оболочкой этого чудовища.

Пожалуй, больше всего Дуная ужаснуло то, что в глубине существа Змея Горыныча жила человеческая душа, и не просто человеческая, а принадлежащая человеку, который принял монашеское послушание и готовился стать монахом. Но вместо этого он стал чудовищем. Микула Селянинович знал его, когда в том ещё не победило звериное начало, и было много человеческого.

— Нужно понимать, что он не просто человек, он — оборотень, — говорил Микула Дунаю и Добрыне, когда те гостили у него, — в нём живёт два существа. Две стороны, два начала. Я знал и его худшую, и его лучшую стороны. Человеческое его имя — Ратмир, сын Вышеслава. Жил он в Новгороде, в Людином конце. Был влюблён в Милану — дочь князя Владимира, которая сейчас жена Путяты — нашего тысяцкого.

— А Путята об этом знает? — спрашивал Добрыня.

— Знает и очень боится Змея. Когда жил в Ростове, говорят, даже готовился к обороне против Горыныча. Но никто ему не захотел помочь в этом. Тогда Путята сделал кое-что другое. Вступил в сговор с упырями. С кровососущими скотами, куклами, лишь внешне похожими на людей. Упыри собрали своё войско, Путята обеспечил им свободный проход, но даже они не смогли сокрушить Змея Горыныча. Правда, некоторые говорят, кровососы его всё-таки убили, но Змей каким-то чудом восстал из мёртвых и отомстил. Это было как раз тогда, когда вы были в Литве.

— Что же, выходит, его нельзя убить? — спрашивал Дунай.

— Можно, — уверенно отвечал Добрыня, — есть одно пророчество, которое говорит, что однажды Змей будет повержен.

— Не слышал о таком пророчестве, — честно ответил Микула, — зато слышал о том, что Змей Горыныч — это страж, который охраняет Калинов мост. Мост этот соединяет мир живых и мир мёртвых. С той стороны мост сторожит дух, равный богам — Симаргл, крылатый пёс, божественный мытарь. В нашем мире мост охраняет Змей Горыныч. Охраняет от упырей, которые всё хотят найти дорогу к мосту и сделать так, чтобы их уже вообще никак нельзя было убить. Всё это, конечно, языческие россказни. Но если на миг предположить, что всё так и есть, то получается, что тот, кто убьёт Змея Горыныча, должен стать не его место. У Калинова моста всегда должен быть страж в нашем мире.

— Глупости, — возразил Дунай, — на христиан это не распространяется. Для нас все языческие боги — сатана, и Симаргл ваш вместе с ними. А Змей Горыныч простой демон. С помощью Христа мы его одолеем.

— Что ж, удачи тебе, богатырь, — вымолвил Микула Селянинович, — но, если не твоя возьмёт, мой тебе совет — сошлись на меня, некогда я заключил дружеский союз с Ратмиром.

— Ты заключил союз со Змеем Горынычем?

— Не со Змеем, а с Ратмиром. И до сих пор, больше 15-ти лет он своего слова не нарушал. А сейчас сын его — Ростислав, пошёл с войной на наши земли, нарушив слово своего отца. Видимо, от Ратмира уже ничего не осталось. Он стареет, дряхлеет, а плоть Змея не стареет, всегда обновляется. И человеческая воля в нём ослабевает, а воля монстра усиливается.

После Микула ещё долго говорил с Добрыней и уверял его, что на торжище всё было подстроено, что Ставр заплатит за свой обман. Добрыня тогда ему поверил и смягчился. Уже не так горько было на душе оттого, что он потерял Василису. Ведь тогда у него ещё была Зоя.

— Вот что, богатырь, — говорил боярин, когда остался с Дунаем наедине, — посадник велел тебе в помощь наёмников снарядить. Давай-как я сам помогу их тебе собрать. Так надёжнее будет. Я среди них многих знаю ещё с Литвы. Я бы и сам с тобой пошёл, да нельзя.

Так Гаврюша с товарищами попал в войско Дуная, и сам при этом был приставлен лично к воеводе, как когда-то был приставлен к Добрыне. Богатыри быстро оценили его опыт и смекалку, и теперь зачастую отправляли вперёд войска на разведку. Так Гаврюша и обнаружил кожу полинявшего Змея. На следующий день он снова отправился с товарищами в дозор. Всадники быстро рассеялись на местности, договорившись встретиться в условленном месте. Гаврюша гнал своего бурого скакуна через лес, пока не выбрался к большой долине. Низина вся была заполнена вооружённым людьми. Над ними развевалось знамя со знаком змея. Сомнений не было — это они, воины Змея Горыныча. Вскоре Гаврюша разглядел и самого главного — самого безобразного из всех. Лицо его даже издалека мало напоминало собой человеческий лик, не понятно было, сколько вождю лет, хоть по слухам, он был ещё очень молод, сейчас он был одет в кольчугу и шлем, в руке держал большой меч, издали напоминающий собой палку. Всё указывало на то, что это и есть тот самый Ростислав Змеевич. Вскоре к нему привели человека в одной рубахе и поставили на колени. Издали его лица разглядеть было невозможно, зато всё остальное Гаврюша разглядел очень хорошо. Ростислав высоко поднял над собой меч и срубил несчастному голову, словно срезал гриб. Разведчики, увидев это, в страхе забрались на коней и поехали назад, к условленному месту. Здесь они расстроили Гаврюшу ещё пуще прежнего. Рассказали, что обнаружили себя и долго убегали от воинов Змея. Но одного разведчика чародеи поймали и казнили. Стало быть, Гаврюша видел смерть своего человека. Нужно было немедленно сообщить об этом воеводе.

— Выходит, теперь они знают, что мы где-то рядом, — задумчиво промолвил Дунай, — что ж, может, оно и к лучшему. Не будем прятаться и дадим им бой. Если Змей Горыныч почтит нас своим присутствием, попытайтесь смешаться с его головорезами. Тогда ему придётся убивать своих.

И богатырское войско вместе с новгородцами двинулось в сторону врага. Гаврюша стал во главе наёмников на правом крыле войска. Поскольку все новгородцы попали сюда, правое крыло оказалось большим и растянутым, именно на него была возложена задача начать окружение противника. Всем остальным войском командовал Дунай лично. Очень быстро они прошли тот путь, который проделала разведка, и наткнулись на уже построенное в боевой порядок змееево войско. Перед ним на коне разъезжал конный всадник, раздающий приказы. Теперь Гаврюша смог поближе разглядеть это лицо. Оно было бледно и покрыто какими-то буграми и шишками. Говорили, что Ростиславу не было и 20-ти лет, но при этом он был невероятно безобразен. Глаза все настолько красные, будто в них полопались все сосуды, волосы длинные и сухие, словно солома, и такого же жёлтого цвета. В целом Ростислав был похож не на человека, а на какую-ту безжизненную куклу, злой эксперимент, насмешку Змея Горыныча. В руке сын Змея держал огромный меч, которым размахивал, словно жезлом, отдавая команды. Богатыри меж тем уже спустились в долину и стали спешиваться и выстраиваться к атаке. Едва они успели закончить построение, как воины Змея с дикими криками рванули в атаку. Заломались копья, пролилась первая кровь. Дунай, как и Гаврюша стоял в одном ряду со своими воинами. Ростислав вдалеке разъезжал на коне.

— Дай мне, дайте мне! — прокричал он ужасно грубым, хриплым голосом. И к нему тут же подвели одного раненного богатыря, которого уже успели обезоружить.

— Свежее мясо! — вымолвил Ростислав и рубанул своим мечом. Голова несчастного богатыря слетела с плеч, из шеи вверх забила струя крови. Но даже тогда змеевцы не дали ему упасть, держали тело на ногах. А Ростислав вытянулся вперёд и принялся ловить ртом ту кровь, что била фонтаном из обрубленной шеи. Гаврюша на мгновение похолодел от ужаса и даже чуть не выронил своё копьё. А Ростислав, испив чужой крови, с перепачканным в крови лицом поднял вверх свой меч и прокричал:

— Ещё! Ещё мяса!

И к нему уже повели нового пленного, который бился и сопротивлялся, как мог. В результате его понесли на руках, но как только попытались поставить на ноги, он рухнул на землю.

— Пощади, прошу! — услышали новгородцы голос своего собрата. Но змеевцы снова подняли его на ноги и теперь обхватили крепче некуда. Новгородец снова попытался упасть, в итоге меч рубанул ему не по шее, а по голове и застрял где-то в области носа. Ростислав с трудом вынул лезвие и рубанул во второй раз, уже по шее.

— Гаврюша! — послышался голос Дуная, от которого вождь наёмников вдруг опомнился и пришёл в себя, — окружай их, не бойся. Нужно окружать, а я пойду прямо на Ростислава, отвлеку его.

Гаврюша взглянул в лица напуганных до полусмерти наёмников, сжал в руке копьё и прокричал:

— Окружаем!

Вождь новгородцев сам сделал несколько опасных шагов вперёд, и воины пошли за ним. Дунай с богатырями в это время пытался прорваться к Ростиславу. Это действительно на время отвлекло сына Змея, и он прекратил своё ужасное жертвоприношение. Гаврюше это позволило максимально растянуть свой фланг и уже начать его поворачивать для окружения. При этом сам вождь наёмников шёл в первых рядах, в результате чего тут же встретил яростное сопротивление врага. С разных сторон копья направились в проворного наёмника. Некоторые, и очень многие удары Гаврюша смог отразить, но два копья всё-таки угодили в цель. Одно проткнуло слегка его ляжку, другое с силой проскользило по рёбрам и оставило порез. Порез был не глубокий, крови было мало, но, судя по всему, от удара некоторые рёбра были сильно повреждены и, возможно, даже сломаны. Это заставило Гаврюшу отступить назад, вместе с ним стали отходить и прочие наёмники. Первая попытка окружения провалилась. А меж тем Дунай уже совсем близко подобрался к Ростиславу. Прорыв был быстрым и стремительным, и, вполне возможно, что он мог увенчаться успехом, если бы новгородцы не отступили или отступили бы чуть позже. Но теперь основные чародейские силы принялись защищать своего вождя. Богатыри несли большие потери. Ростислав же теперь сам поехал к ним навстречу, размахнулся своим мечом и со спины рубанул одному витязю по шее. Голова его отлетела на его товарищей. Богатыри от этого стали ещё яростнее, но они были уже окружены. Дунай был уже весь изранен и истекал кровью, но всё равно продолжал отбиваться и наносить удары чародеям. Его товарищи один за другим падали замертво на землю. Богатырей становилось всё меньше. И тут Дунай краем глаза заметил, что огромный меч летит прямо на него. Вот-вот проклятый сын Змей отрубит ему голову. В последний момент богатырь присел и нанёс в ответ удар копьём. Меч промахнулся, а вот копьё прорвало кольчугу и пробило плоть Ростислава. Дунай изо всех сил надавил на древко, почувствовал на себе весь вес тела омерзительного змеёныша и скинул его с коня на землю вместе со своим оружием, застрявшим во вражеской плоти. Дело сделано. Но богатырь остался безоружным, он истекал кровью, чародеи в миг схватили его.

— Уходите сейчас, — произнёс Дунай, — и можете уйти живыми. Пока у нас нет сил, чтобы вас преследовать.

— Уходить? — рассмеялись чародеи, — по-твоему, мы проиграли?

— Ваш вождь мёртв.

— Ты уверен в этом?

Но Дунай был уверен, он разорвал внутренности этому змеёнышу, он тяжело ранил его. Он не поверил своим глазам, когда Ростислав поднялся на ноги и под крик ликование чародеев сам вынул из себя вражеское копьё.

— Меня нельзя убить, — молвил он, — так уже вышло, что я уже мёртв.

И Дуная подвели к безобразному сыну Змея. Ростислав открыл свой рот, из которого доносилось зловоние сырой плоти. Огромные белые клыки впились в шею богатыря, сын Змея прижался к артерии и принялся пить кровь. Дунай стремительно терял силы, сознание его угасало. В конце концов исчезло всё, последним рассеялся прекрасный образ Настасьи Филипповной. Боль, наконец-то прошла.

— Танцуй, танцуй, приседай, пятки не забывай поднимать, — твердил без устали Ставр, выделывая ногами различные движения. Добрыня пытался подражать ему, получалось плохо, он походил на медведя, который водит хоровод.

— Да ну, глупость какая-то, — остановился сын Никиты, и ещё раз огляделся вокруг, чтобы убедиться, что их никто не видит. Место вроде было тихое, за городом, в лесных зарослях возле реки.

— Ты хочешь победить Рогнвальда? — прервал свой танец Ставр, — я знаю, как тренируются варяги, не просто так во мне течёт их кровь.

— Никогда не видел, чтобы они так танцевали, — возражал Добрыня.

— А ты и не увидишь, тебе они этого не покажут. Но танцоры они отменные. В бою у них главное — проворство ног. У Рогнвальда ноги проворные, на вёслах прыгает, когда гребцы гребут. Старики говорят, что князь Владимир тоже любил танцевать, когда был князем в Новгороде. Как выпьет пива с Олафом Трюгвассоном, так сразу песню петь велел и пускался в пляс.

И Добрыня нехотя начинал слушаться Ставра. И приседал, выкидывая вперёд ноги, и поднимал пятки. Постепенно начинали болеть колени и пальцы ног, но боярина это не остановило. Он тренировался снова и снова, он позволял Ставру себя учить, и вот он победил. Рогнвальд был повержен. Кровавая резня в Новгороде продолжалась до вечера. Славенский и Людин концы объединились против общего врага, к ним присоединились Неревский и молодой Плотницкий концы. Резали варягов, резали ростовских, каких смогли найти, резали всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление. В этот день даже за случайно брошенное злое слово в Новгороде можно было лишиться головы. В итоге в городе стало невероятно тихо, замолкли даже собаки. Временами эхо разносило чью-нибудь брань, затем следовал звон стали и крик боли, после какое-то время лаяли городские псы, и снова наступала тишина. И так снова и снова, до самого вечера. Уже темнело, когда Добрыня ворвался к Зое. Раненная нога его была перевязана тканью, под красным глазом образовался синяк, бородка стояла и как-то неестественно погнулась в бок. Зоя сразу поняла, что это потому, что бородка его перепачкана, буквально вся вымазана в крови. Но Добрыня не обращал на это внимание. Бешенная страсть охватила его. Зоя была напугана, увидев в руке богатыря окровавленный топор. Но в следующее мгновение боярин выронил топор и набросил на неё с поцелуями.

— Я одолел его, Сорока, — приговаривал Добрыня, — я победил.

И Зоя отвечала на его поцелуи и освобождалась от одежды. В этот раз всё закончилось быстро. Добрыня не лежал с ней рядом и ничего не рассказывал, кончил, и почти сразу ушёл. Зоя снова осталась одна, и тут в углу послышался какой-то шорох. Из-под соседней кровати выбралось раненное рыжеволосое тело.

— Я убью его, — промолвил Рогнвальд.

— Милый мой, — села к нему Зоя, — как же хорошо, что ты не вылез отсюда сразу. Мне было так страшно.

— Просто у меня сейчас нет сил, чтобы подняться, а так бы я уже прикончил вас обоих. Скажи мне, Сорока, зачем ты меня прячешь, зачем не выдашь меня моим врагам?

— Глупый, — отвечала ему Зоя, — ты же сам пришёл ко мне, когда выбрался из реки.

— Я не выбрался, мена спас тот мальчишка. Я всё смеялся над ним, когда он говорил, что в нём течёт кровь викингов. Он же совсем не знает нашего языка. А он вот каков оказался, вытащил меня из реки, сам чуть не утонул, и привёз меня сюда.

— Ты сам его попросил, — молвила в ответ Зоя, гладя его по рыжим волосам, — когда он спросил тебя, куда тебя нужно отвезти, ты сказал — к Сороке. Ты знал, что я тебя не выдам, что я тебя спрячу. Даже такой ценой. Так к чему теперь этот пустой разговор?

— Моя Сорока, — прикоснулся к её лицу Рогнвальд, а в следующее мгновение он потерял сознание. Не понятно было, выживет он или погибнет, крайне трудно было его здесь прятать и ещё при этом как-то лечить. Но Зоя не оставила своего скандинавского возлюбленного. День ото дня она ухаживала за ним. Когда приходил Добрыня, она отдавалась ему и даже делала вид, что ей это нравится. Но боярин чувствовал в их отношениях какую-то фальш, недоверие. Постепенно приходило понимание, что как раньше уже не будет, и Добрыня стал приходить всё реже, а затем и вовсе перестал. К тому же в Новгороде и без того теперь было много дел. Большая часть ополченцев Путяты оставались в городе. Они не получали жалования и не имели при себе оружия, оставаясь в запасе, на случай опасности. Эти ростовцы имели в городе своё жильё, занимались ремеслом, торговлей и сельским хозяйством. Некоторые из них бежали, большинство остались, пытаясь как-то сохранить своё имущество. Над каждым теперь отдельно проводили суд и разбирали, стоит ли его наказать или следует отпустить. Новгородские бояре вспоминали старые обиды, купцы нашли в этом хороший способ нажиться, загнав людей в долги. В итоге многие ростовцы были оштрафованы, многие из тех, кто был должен ополченцам денег, по решению суда были освобождены от долга. Самых злостных ростовцев и вовсе казнили. Вместе с тем мужики из Людина конца стали вершить свой суд, вспоминая старые обиды, которые были куда больше, чем у славенских бояр и купцов вместе взятых. Такие суды обычно заканчивались убийством ополченца и полным разорением его двора. Затем бояре уже брались вылавливать и судить людинских грабителей, что положило начало новой ссоре с Людиным концом. Неизвестно, сколько времени бы это продолжалось, если бы не приехал гонец из Ракомы.

Ракомой называлось укреплённое село в нескольких километрах от Новгорода. Это место новгородский князь Ярослав и сделал своей резиденцией. Сюда же сбежал Путята с выжившими ополченцами. Гонец, к слову, так же был из ополченцев. Совсем недавно он с копьём в руке сражался против бояр, а теперь стоял напротив них с грамотой от князя и на словах передавал его сообщение.

— Князь хочет помириться с дружиной и просит у вас прощения за поведение варягов. За Путяту и ополченцев он на вас не в обиде, они сами виноваты, что не удержали заморских гостей в узде.

— Ну что ж, — молвил Никита, отец Добрыни, — если хочет помириться, пускай приезжает, помиримся.

— Князь велел звать вас к себе в Ракому. Ему до вас ехать не с руки, потому как меж вами согласия нет.

— Это верно, меж собой мы во многом не ладим, — произнёс посадник Фома, — но и если в Ракому мы все приедем, то так же и там не будем ладить друг с другом. Да и не поместимся мы все там, Ракома маленькая.

— Поэтому князь зовёт не всех вас, — отвечал гонец, — а только тех, чьи имена он перечислил в своём письме. Ну и сверх того тех, кого вы сами выберете послами. В письме около полусотни имён владык, которых Ярослав хочет видеть и выказывает им личное уважение. Остальных послов пусть выберет Новгород, любым способом, каким захочет.

Бояре потребовали список и здесь же, в боярской думе его зачитали. В числе имён оказались все вожди и зачинщики восстания, включая и Никиту Буслаева. Разумеется, в их компанию попал и посадник Фома. Молодых никого не было, зато было несколько вождей из Людина конца. Совершенно не понятно, откуда Ярослав узнал их имена, но было видно, что он хорошо осведомлён о повстанцах. Некоторые бояре почувствовали в этом подвох, заспорили, гул поднялся на всю боярскую думу.

— Князь сейчас нуждается в нас, — говорил посадник Фома, — он не посмеет нам сделать зла. Главный враг Ярослава сейчас — его отец, князь киевский Владимир.

— С Владимиром должны были сражаться варяги, — возражал Никита, — а мы их перебили. Новые варяги не придут к Ярославу наниматься, покуда мы здесь.

— Да не на что ему новых нанимать, он и этим-то уже должен был. Казна его пуста, паутиной поросла. Так что он нас ещё благодарить должен за то, что ему теперь варягам платить не нужно.

— Да, Фома дело говорит, — согласились другие бояре. Лишь один Никита, всегда подозрительный, чувствовал недоброе. Но один остаться в городе он не мог, главным условием князя было, чтобы приехали все, кто были названы в списке. Если бы Никита один остался в Новгороде, не поехал бы никто. А большинство из тех, чьи имена стояли в списке, уже выразили своё согласие. Выбора не было, и Никита, скрепя сердце, отправился в Ракому вместе с остальными. Вместе с ними поехала и избранная депутация из Новгорода — больше сотни бояр. Людинских вождей послами не выбрали ни одного, чем снова серьёзно обидели Людин конец. Когда ворота в посёлок распахнулись, всех охватил лёгкий трепет, и многие оглянулись назад. Отсюда ещё было видно очертания Новгорода, в особенности стоящие на холмах храмы: деревянный храм Преображения и каменный Софийский собор. Но вот депутаты шагнули за ворота и оказались на широкой улице, уставленной деревянными теремами с закрытыми ставнями. С другого конца улицы навстречу гостям шла группа людей. Среди них хорошо узнавалась ростовская свита князя, хоть Путяты здесь и не было. Зато был он — Ярослав. Многие черты он перенял у своего великого отца: и хищный горбатый нос, и тяжёлую челюсть. Только у Владимира это была нижняя челюсть, которая немного выдавалась вперёд, у Ярослава выступала и верхняя, как у обезьяны. Правда, видно это было плохо, поскольку закрывали её густые усы. А вот бороды Ярослав в те годы не носил вовсе. Тёмные волосы его были длинные, как и положено, заплетены на затылке в косу. Коса, правда, была маленькой и торчала, как хвост у ящерицы, а длинные волосы с висков спадали на лицо, что делало князя ещё привлекательнее. Ярослав, безусловно, нравился женщинам, но его жены — Анны как раз почему-то рядом не было, как не было и малых детей. По мере приближения бояре замедлили шаг и в конце концов и вовсе замерли.

— Ну чего же вы заробели, дружина? — говорил на ходу Ярослав и даже вскинул руки, будто хотел заключить их в объятия.

— Ну что, Фома, рассказывай, — продолжал князь, — как так получилось, что ты клялся мне в дружбе и пил со мной мёд, а теперь моего Путяту заставил тебе показать свою спину?

— Так это… я же, — растерялся Фома. Но Ярослав дружески хлопнул его по плечу и рассмеялся.

— Да не бойся, Фома, штаны не пачкай.

И посадник сам через силу улыбнулся князю.

— Гонец сказал, ты помириться с нами хочешь, — произнёс Никита.

— Правда? Он так сказал? — кривлялся Ярослав, — ну раз так сказал, значит, так оно и было. Тогда хотел, а теперь вот что-то глянул на вас и передумал.

Никита нахмурился и достал свой топор. Но Ярослав в ответ лишь громко расхохотался и погрозил боярам пальцем.

— Ты вот что, владыка, — заговорил Фома, — мы тебе зла не желаем. Если говорить с нами не хочешь, уйдём с миром.

Ярослав был совершенно безоружен, в одном расшитом золотом коричневом комзоле, против него стояли вооружённые послы, которые недавно перебили викингов.

— Вы ещё рассчитываете уйти отсюда? — спрашивал князь, — ну нет, вы нанесли мне оскорбление, за это вы заплатите.

И тут же, как по сигналу, в домах раскрылись ставни и из окон в бояр полетели стрелы. Когда те опомнились и закрылись щитами, то половина из них уже были ранены, а те, что остались стоять на ногах, были окружены врагами. Появился и Путята с длинным копьём в руке. Теперь депутатам стало ясно, что они обречены. Никита был уже ранен стрелой в живот, с горечью он вспомнил пророчество. Всю жизнь он пытался уйти от судьбы, но судьба всё равно его настигла.

— Ну что, бояре, каково теперь вам? — спрашивал властно Ярослав, — думали, плюнете мне в лицо, а я утрусь? Я знаю, вы меня с первого дня невзлюбили за то, что я якобы наплевал на ваши обычаи попрал ваши старые свободы. Я и сейчас плюю на ваши свободы.

И Ярослав смачно плюнул на землю.

— Сукины дети. Нешто ваши блудливые мамаши не научили вас любить своего князя? Я бросил вызов своему великому отцу, неужели вы подумали, что я испугаюсь вас, жалких дворовых собак?

— Владыка, — взмолился раненный Фома, — пощади, без нас тебе князя Владимира не одолеть, мы нужны тебе.

— Ничего, как-нибудь справимся. Пока Илья Муромец в Киеве, он не позволит моему отцу начать войну. У нас есть время, чтобы собраться с силами. Ты мне не нужен, Фома.

И началась резня, окружённые новгородцы сопротивлялись, как могли, но силы были не равны. Никита, однако, умудрился раненный вскочить с земли и рубануть топором одного ополченца, в ответ другой ополченец проткнул его в сердце копьём. Брат Василия Буслаева отправился вслед за старшим братом. Первое пророчество сбылось. Некоторых послов удалось взять в плен и доставить с лёгкими ранениями к князю. Среди них оказались и людинские вожди из списка.

— И зачем вы пошли с боярами? — спрашивал их Ярослав, — что они вам пообещали? Уже столько лет вы грызётесь между собой, а всё равно им поверили.

Людинские вожди молчали, готовясь к пытке и смерти.

— Я не желаю вам зла, — промолвил князь, — знаю, вас бояре обманули, голову вам надурили. Вы вот что, возвращайтесь в Людин конец, передайте, что князь на вашего брата зла не держит и мстить не будет. Я отомстил боярам, потому как это был их зачин. А вы здесь не зачинщики. Можете делать с боярами, что хотите, а не буду вас судить.

И с этими словами Ярослав отпустил людинских вождей, наверняка уже полагая, что Людин конец снова начнёт войну против обезглавленной и разобщённой дружины. А, значит, никто не пойдёт на Ракому мстить за убитых родственников, поскольку Новгород будет занят внутренней распрей.

— Ну что, Путята, — вымолвил Ярослав, когда людинские послы ушли, — нужно бояр закопать в землю, по-христиански. Скажи своим людям, путь выроют яму.

— Твоя воля, владыка, — отвечал тысяцкий и отправился выполнять приказ.

— А теперь с тобой, — произнёс Ярослав бледному молодому человеку, одиноко стоящему в стороне, — ты, Ставр, хорошую службу мне сослужил, когда назвал мне имена всех зачинщиков бунта. Я теперь твой должник.

— Я лишь делал то, что должен, — отвечал Ставр. По лицу его было видно, что ему не по себе и его вот-вот стошнит, но всё же он держался. А Ярослав меж тем снял с пальца перстень с драгоценным камнем и передал его молодому человеку.

— Держи, за службу.

— Благодарю, владыка, — отвечал Ставр, забирая перстень.

— Только не напивайся сегодня, ты мне ещё будешь нужен. А я пойду, выпью.

Новгородцы тогда ещё ни о чём не подозревали и тревожно ожидали возвращения своих депутатов. Но днём они не пришли, а ночью ждать не было смысла. Добрыня понял, что случилось что-то плохое. А на следующий день уже стало известно, что из Ракомы живыми вернулись только людинские вожди. Теперь два конца Новгорода в конец рассорились, и начались стычки между боярами и людинскими бандами. Вторые занимались открытым грабежом, дружинники, как могли, пытались их сдержать. И именно в такое непростое время в Новгороде появился Гаврюша со своими наёмниками. Сам он был ранен, едва унёс ноги, другие тоже были едва живые. Наёмник поведал о том, как сложил голову богатырь Дунай Иванович, как он — Гаврюша со своими наёмниками вынужден был отступать и едва унёс ноги от Ростислава. Рассказал и о том, что сын Змея Горыныча вовсе не человек, а кровососущий упырь. Добрыне Дунай приходился названным братом, и его смерть тяжёлым грузом легка не сердце, так же как и смерть отца. В результате молодой боярин запил, попытался утопить свою печаль в вине. А Гаврюша меж тем вернулся в Людин конец героем, но и Микула Селянинович отметил его, как славного витязя, равного богатырям. Все новгородские богатыри скорбели о смерти Дуная. А меж тем новгородские земли постепенно захватывал кровососущий сын Змея Горыныча, сам Новгород был расколот пополам, по реке Волхов и находился в состоянии вражды со своим князем, заседавшем в Ракоме. И всё это в то время, когда Киев готовился со своим войском двинуться на Новгород, дабы раздавить мятежное княжество.

О предательстве Ставра Добрыня узнал не сразу, прошло уже несколько дней после гибели отца. Эти дни сын Никиты проводил в глубокой тоске. Нередко он топил её в вине, как в тот день, когда к нему зашёл двоюродный брат Кирилл и сообщил последние новости.

— Держись, брат, — подбадривал он своего родственника, — этот сын Садка всех нас подставил.

— Дело не в этом, брат мой, — отвечал Добрыня, — я не знаю, как мне быть. С одной стороны, я должник Ставра, он спас мне жизнь. Если бы не он, я бы не одолел Рогнвальда. С другой стороны, он теперь мой кровный враг.

— Да, владыка, история повторяется, — задумчиво произнёс Кирилл, — что-то похожее уже было между твоим дядей — Василием Буслаевым и Садком — родным отцом Ставра. Хоть Ставр никогда своего родного отца не знал.

— Садко тоже предавал Василия?

— Предавать не предавал, но очень сильно подставлял. Василий был боярином, для него была важна честь и справедливость. А Садко постоянно от его имени то совершал грабежи, то нападал со спины или толпой на одного. Василий всё ему прощал, правда, он не всё знал, многое ему не рассказывали, скрывали.

— Кто скрывал?

— По большей части покойный Вольга. Он-то про все делишки Садка знал хорошо. В итоге после смерти Садка и Василия, сам Вольга и стал богатырским воеводой.

— А теперь в этой должности состоит Микула Селянинович.

Добрыня меж тем осушил свою кружку, запрокинул назад голову и влил себе в рот последние капли вина.

— Закончилось вино, — с горечью молвил боярин, и, набрав в грудь воздуха, прокричал, — мам, вино закончилось. Вели принести!

Мать Добрыня отдала нужные распоряжения, а сама вошла в комнату и села на лавку рядом с сыном. Морщинистое лицо выражало муку и горечь, полуседые волосы были перевязаны платком.

— Отец бы не одобрил твоё пьянство, — молвила она.

— Нет больше отца, матушка. Нет даже тела его мёртвого, чтобы попрощаться с ним и отправить в последний путь.

— Никита пропал, зачем же ты себя губишь? — казалось, мать вот-вот не выдержит и заплачет.

— Ну, ну, Офимья Александровна, — произнёс Кирилл, — будет тебе. За Никиту мы ещё отомстим, дай время.

— Да куда там, — возразил Добрыня, — в городе нет теперь посадника, нет тысяцкого, некому нынче повести за собой войско на Ракому. А бояре все между собой перессорились.

— Я слышала, Микула Селянинович был тут в Ракоме, — сообщила Офимья Александровна.

— И что, вернулся уже?

— Воротился.

— Видно, к зятю своему повидаться ездил, ко Ставру. Ишь ты, богатырь. Я и забыл про него. Пойду к нему, потолкую.

И Добрыня действительно встал с лавки и засобирался в путь.

— Ну куда ты? — окликнула его мать, — на ногах же не стоишь. Сядь лучше, сейчас и вина принесут. Выпьешь, поспишь, и целым проснёшься.

— Зачем мне теперь себя беречь, матушка, коли я уже и так потерял всё, чем дорожил?

Офимья Александровна умоляюще посмотрела на Кирилла, тот в ответ лишь пожал плечами. Вскоре и он покинул избу, но Добрыню догонять не стал, шёл чуть позади. Младший брат его шатался из стороны в сторону и двигался зигзагами по всей дороге. Тем не менее, до избы Микулы он добрался быстро и принялся набивать кулаком в дверь. Спустя время ему открыли, но в дом не пустили, быстро снова закрыли дверь. Добрыня едва держался на ногах и продолжал наносить удары кулаками. Переполошил весь двор, куры словно сумасшедшие носились из стороны в сторону. Дворовый пёс заразил своим лаем всех собак из соседних дворов. Наконец, дверь снова открылась и на улицу вышел Микула. Могучий, как скала, недобрым взглядом он окинул гостя, шатающегося, словно ржаной колосок. Богатырь был могуч, но был совершенно безоружен. Добрыня же неосознанно держался рукой за эфес своего меча.

— Ну что, Микула, потолкуем? — обратился он к богатырю.

— Пойдём, потолкуем, — ответил богатырь и уселся на лавку во дворе. Юный боярин сел рядом с ним.

— Значит, не хочешь меня в дом пускать? — спрашивал Добрыня.

— У меня дома много людей, а здесь мы с тобой одни, и я безоружен.

Добрыня призадумался, подбирая слова, и, наконец, на найдя ничего лучше, спросил прямо в лоб:

— Видел Ставра?

Микула опустил глаза, напрягся.

— Видел. Он страдает, бледный, как тень. Мучается от того, что сделал и в душе, видимо, раскаивается.

— Да мне-то что за дело до его мучений? Он убил моего отца, он предал всех нас.

— Он звал меня к себе, в Ракому, — прервал его Микула, — вместе с семьёй и с Василисой. Но я не поехал. Он считает, что здесь моей семье угрожает опасность. А ты как думаешь, Добрыня?

— Не знаю, Микула. На тебя я руки поднять не могу, мы связаны гостеприимством. Но другие могут быть для тебя опасны. Ставр ведь многих отцов погубил, не только моего. Теперь все будут искать, как отомстить ему, и я тоже.

— Ставр — глупец, натворил дел, — молвил Микула, — он и не знал, что князь так поступит, думал, просто всех схватит, а потом отпустит. Но я его не оправдываю, он сделал выбор, думает, князь даст ему защиту. Он ведь должен был очень многим большие деньги, мы узнали только после свадьбы. Он заплатил большую цену, чтобы стать боярином, и теперь многих из тех, кому он был должен, он погубил или сделал врагами князя. Думает, что это его спасёт от долгов.

— Его теперь ничего не спасёт.

— Будешь мстить? — спрашивал Микула, глядя прямо в глаза своему гостю.

— Месть за отца священна, — отвечал Добрыня.

— То было раньше, а теперь вера запрещает мстить. Только Бог может судить смертных.

— С Богом мы как-нибудь договоримся, епископ мне грехи отпустит. Я одного не могу понять. Ведь это Ставр помог мне убить Рогнвальда, а потом он предал меня. Почему? А если я расскажу князю, кто обучил меня скандинавскому бою?

— Он тебе не поверит, — отвечал Микула, — я был в Ракоме, и должен тебя расстроить — Рогнвальд жив. Он тоже там, Ставр спас его жизнь, спрятал, выходил и отвёз к князю. Так что теперь для Рогнвальда он ближе родного брата, и Рогнвальд скорее поверит ему, чем тебе.

— Проклятье, — поднялся на ноги Добрыня и спьяну чуть не наступил на кота. Животное в страхе метнулось в сторону.

— Ничего не понимаю, — топал ногами боярин.

— И я не понимаю, — задумчиво произнёс Микула, — но Ставр чем-то похож с нашим князем.

— Чем же?

— Ярослав водит дружбу одновременно и с Путятой и со Змеем Горынычем, а ведь они враги. Особенно сейчас.

— А что случилось?

— Когда вы подняли восстание, Путята отправил свою семью в Ростов. И жену Милану, и дочь — Забаву. По дороге на них напали, перебили часть охраны, но грабить не стали. Забрали только Забаву Путятишну — дочь Путяты и племянницу князя Ярослава. Забава больше всего похожа на мать.

— Известно, кто на них напал?

— Известно, это Ростислав Змеевич. Они и не скрывали, что похитили Забаву для Змея Горыныча. Она станет его женой. Уж не знаю, какой по счёту.

— Вот как? — опустился на лавку Добрыня, — и что Ярослав?

— Не знаю. У Змея Горыныча уже и так много жён, он — антихрист. Отдать за него Забаву нельзя, великий грех. С другой стороны, Ярослав с ним союзник.

— Как же так получилось, что Ярослав подружился с проклятым антихристом — Змеем Горынычем?

— Да как-то само по себе вышло, — пожал плечами Микула, — когда Ярослав только стал князем в Новгороде, он захотел, чтобы ему платили дань все. В том числе и Змейгород. Это очень богатый город, и очень молодой, который основал сам Ратмир, то есть Змей Горыныч, и он же там считается князем. Ярослав посылал к нему послов, и они смогли договориться, как ни странно. Наш князь закрывал глаза на его языческие проделки, обещал не воевать против него, а Змей в ответ обещал исправно платить дань.

— Но Ростислав нарушил этот договор.

— Нарушил, но у нас нет доказательств, что он действует по приказу Змея Горыныча.

— Как это нет, он же сын Змея? Разве Змей Горыныч не должен держать в узде своих детей и заставлять их соблюдать договор с новгородским князем?

Микула замешкался, как будто забыл нужные слова, но, наконец, собрался с силами и произнёс:

— Князь Ярослав просто рассчитывает при помощи Змея Горыныча одолеть своего отца — князя Владимира.

— Вот как? — снова разгорячился Добрыня, — это чудовище убило моего названного брата — Дуная, похитило внучку князя Владимира, бесчинствует на нашей земле уже более 20-ти лет, и князь теперь хочет подружиться с этим демоном? Видимо, наш Ярослав — такой же антихрист, как и этот Змей. Вот что, Микула, ты как хочешь, а я поеду воевать против Ростислава.

— И я благословляю тебя не это, — неожиданно молвил богатырь. — Я не могу пойти с тобой, но я дам тебе своих богатырей. Я бы и сам пошёл, но не могу бросить здесь свою семью, ты сам понимаешь. Я не поддерживаю Ярослава, и не поддерживаю Ставра. Если он погибнет, я готов отдать Василису тебе в жёны. Но этому не бывать, если он падёт от твоей руки.

— Что ж, Микула, и на том благодарю. Я не могу сейчас разобраться с Рогнвальдом и Ставром, но одному врагу я точно смогу отплатить — Змею Горынычу. Тем более, что это моя судьба. И мне было предсказано, что, если даже я проиграю в битве, Змей Горыныч всё равно будет проклят. С другой стороны, если я возьму верх, проклят буду я.

— Верни Забаву Путятишну, и тогда князь или Путята будут перед тобой в долгу.

На том они и распрощались. Добрыня запомнил всё, хоть и был в этот день пьян. Но уже на следующий день ни капли вина не было у него во рту: боярин готовился к походу.

— Это безумие, — ещё пытался отговорить его Кирилл, — ты ведь понимаешь, что ты не первый за столько лет, кто собирается одолеть Змея? Никому это не удавалось. Никому. Дунай был лучшим, он был первым богатырём на Руси, и то не справился.

— То же самое мне говорили про Рогнвальда, — отвечал Добрыня, продолжая запрягать коня, — но Рогнвальд был повержен, а я победил. И в Польше тоже никто не верил, что мы сможем взять город пана Володарского.

— Город мы взяли, только толку с этого нет, — с горечью возражал Кирилл, — да и Рогнвальд выжил, и твоя девчонка сбежала к нему. Змей и того хуже, он вовсе не человек.

— Нет, брат мой, здесь ты ошибаешься. Он — человек. И тот факт, что он украл Забаву Путятишну, подтверждает это. Может, под старости лет в нём проснулось что-то человеческое. Ударился в воспоминания, затосковал по молодости, как это бывает со стариками. В молодости Змей был человеком, и был влюблён в Милану — нынешнюю жену Путяты.

— Но он украл не Милану, а Забаву.

— Забава очень похожа на мать, какой она была в молодости. Какой её и любил Ратмир. Стало быть, в нём ещё есть человеческое, а, значит, его можно одолеть.

И с этими словами Добрыня вывел своего коня из стойла и уселся на него верхом. Кирилл забрался на своего и последовал за младшим братом.

— И куда ты собрался? — спросил он.

— В Людин конец, — отвечал Добрыня.

— Для такой поездки нас маловато, не уйдём целыми.

— Что ж ты, братец, боишься наших братьев по оружию? Вместе с ними мы сражались в Литве и в Польше, они хорошо нажились на том походе. И хоть мы с тобой и бояре, мы им не враги.

Кирилл не стал больше спорить и молча поехал с младший братом. По дороге боярин всё же снял с шеи серебренную цепь с крестом, а с пальцев поснимал дорогие перстни. Так вдвоём они пересекли Волхов мост и оказались на Пробойной улице Людина конца. Со всех сторон их встречали недобрые взгляды, на вопросы все отвечали неохотно. Несколько людинов стали пешком следовать за гостями из Славенского конца. Мысленно каждый оценивал уже стоимость боярских скакунов и украшений. Но всадники вскоре добрались до того адреса, куда им указали прохожие, здесь в огромном дворе собралась ещё одна компания людинцев. Вперёд вышел их старшина в огромной шапке, похожей на папаху, с кинжалом на поясе. Одет он был побогаче других, да и вообще выглядел настоящим щеглом. Все присутствующие застыли в ожидании. Бояре меж тем слезли с коней и направились во двор, навстречу старшине.

— Ишь ты, — взглянул на него с улыбкой Добрыня, — ну, здорова, Гаврюша.

— Здорова, владыка, — отвечал старшина и обнял боярина, как старого друга. Кирилл вздохнул с облегчением, пока можно было расслабиться. Гости проследовали в дом за Гаврюшей и его приближёнными, а уже через несколько минут они пили вино, вспоминали свой литовских поход и оплакивали смерть Дуная.

— Нельзя это дело так оставлять, — говорил Добрыня, — Дунай был нам добрым другом, он был богатырским воеводой в Киеве ещё до того, как на это место по ошибке назначили Илью Муромца.

— Отчего же по ошибке? — возмутились людинцы, — Илья — земский герой, хуторской, не хуже ваших боярских.

— Речь не о нём сейчас, — прервал своих земляков Гаврюша, — речь о том, что есть у нас дело неоконченное. С Ростиславом надо бы поквитаться за наше поражение.

— А богатыри новгородские на что? Это их задача.

— Богатыри тоже пойдут, — отвечал Добрыня, — но не все. Воевода их здесь останется, а потому старшим над богатырями буду я.

— Что ж, Добрыня, — произнёс Гаврюша, — сотню людей я смогу собрать, но не больше. Моя дружина не велика.

— А другие, кто были с вами в бою против Ростислава, да кто были с нами в Литве?

— Если бы они за нами пошли, было бы неплохо. Но они в разных братчинах, рассеялись по всему Людину конца. И у них есть старшие, со старшими этими и надо говорить. Но они без выгоды для себя в бой не пойдут.

— А милости князя Ярослава здесь чем не выгода? Ведь это его родная племянница попала в плен ко Змею. Внучка самого князя Владимира. Кинь клич, Гаврюша, что мы идём выручать Забаву Путятишну, и старшины пойдут за нами.

— Как же ты собираешься одолеть самого Змея Горыныча? — задумался Гаврюша и даже поставил на стол кружку с вином.

— Я не сказал, что мы его одолеем. Но если мы возьмём в плен его сына или его воинов, то мы заставим Змея обменяться заложниками. Обменяем его сыновей на Забаву Путятишну.

— Ну Добрыня, ну голова, — поднял кружку Гаврюша.

И бояре снова выпили с людинами, а затем все вместе стали обходить старших и призывать их идти в поход против злобного упыря Ростислава и проклятого чудища Змея Горыныча. Многие откликнулись на этот призыв. Теперь на время все они стали богатырями. К ним присоединились новгородские богатыри, и получилось немалое войско. Пожалуй, если направить такое войско на Ракому, оно легко взяло бы укреплённое поселение князя. Но богатыри ни за что не подняли бы руку на христианского князя, будь он тысячу раз убийцей. Без отлучения от церкви он был неприкосновенным. Когда со сборами было покончено, Добрыня обратился к своему двоюродному брату — Кириллу:

— Ну что, братец, пойдёшь со мной войну воевать?

— Ох, не знаю, — задумчиво отвечал Кирилл, — был я сотником, да ты стал воеводой. А я ведь старше тебя.

— Лишь по возрасту, но по родству мы равны, как братья. В Литве ты был старшим надо мной, теперь и мой черёд.

— Ну, коли так, поехали, — вымолвил боярин и пожал руку своему младшему брату. Перед отправлением Добрыня с товарищами отправился к новгородскому епископу, и тот прилюдно его благословил на поход.

Уже издалека было видно, что конь скачет как-то неправильно, всё время клонится куда-то в бок, но всё равно не сбавляет ходу и гонит галопом. Всадник склонился так низко и так плотно прижался к своему скакуну, что его лицо полностью спрятала конская грива. Богатыри насторожились — это был недобрый знак. Всадник остановился в самый последний момент, уже рядом с Добрыней и рухнул на руки собравшимся рядом воинам. Это был витязь из Людина конца, разведчик. Конь его был весь истыкан стрелами и истекал кровью. У самого всадника так же застряла стрела выше лопатки и вышла прямо возле лица. Ранение не значительное, жить будет.

— Они идут, они рядом, — заговорил разведчик, когда приблизился Добрыня.

— Сколько их? — спросил юный воевода.

— Много, больше тысячи, и Ростислав с ними.

— Стало быть, они знают, что мы здесь. А мы ведь их лазутчиков даже не заметили. Что ж, братцы, готовимся к битве. Кирилл, Гаврюша, будьте подле меня.

И брат вместе с людинским старшиной остались рядом с воеводой, когда богатырское войско начало построение. Всё случилось как-то неожиданно и совершенно наспех. Много недель и даже месяцев новгородцы выискивали в окрестностях Ростислава, но целое войско словно сквозь землю провалилось. Не было его не месте битвы с Дунаем, не было никаких следов. Многие местные утверждали, что видели чародеев, но никто не мог сказать, куда те запропастились. Богатыри зашли уже на ростовскую землю, сделали там небольшой крюк и вернулись на землю новгородскую. Здесь то они и наткнулись на первые вражьи отряды, числом совсем небольшие, но проворные. Несколько мелких стычек закончились с переменным успехом. В двух из них победа была за новгородцами, в трёх взяли верх змейгородцы. И вот теперь, наконец, им повстречалось целое большое войско. Добрыня заметно нервничал: столько жизней теперь зависело от него, столько всего было поставлено на кон. Но, тем не менее, от своей затеи воевода не отказался и надел на голову тяжёлый золотой шлем, тот самый, в котором брал город Бурислава Володарского.

— Вижу, дорожишь ты своей головой, — усмехнулся Кирилл.

— Главное, чтобы Ростислав её оценил. Попытаюсь его выманить, как тех сорок в Польше.

— Шею, главное, не надорви такой тяжестью.

Кирилл, несмотря на все уговоры, за эти дни так и не согласился рядиться в золото и серебро. Не хотел быть приманкой. А вот Гаврюша с радостью нарядился, при условии, что после битвы шлем и серебренный нагрудник оставит себе. И многие людинские последовали его примеру. Всем им теперь выпала нелёгкая миссия быть приманкой, и потому они держались рядом с Добрыней. Он же поначалу разъезжал на своём тёмном коне впереди войска, высматривал врага. Местность здесь была хорошая, чистое поле, есть где развернуться, но негде спрятать резерв и устроить засаду. А это значит, что войско, которое увидел перед собой Добрыня, представляло собой все чародейские силы. Пересчитать их сейчас не представлялось возможным, но на первый взгляд казалось, что их гораздо больше, чем новгородцев. Ростислава воевода узнал сразу по безобразному лицу, покрытому шишками, по красным глазам и по ужасному хриплому голосу, которым сын Змея отдавал приказы своим воинам. Помимо кольчуг змейгородцы носили за спинами чёрные плащи — знак колдунов. Но вряд ли все здесь были колдунам: столько тёмных чародеев Русь не помнила уже 20 лет.

— Ну что, сукины дети, готовы умереть? — прокричал Ростислав, и от его голоса у многих кровь застыла в жилах. Но Добрыня сидел спокойно и даже слегка улыбнулся.

— Это чучело и есть сын Змея Горыныча? — обратился он к своим приближённым, и вместе с воеводой они расхохотались.

— Ты ответишь за свои слова, новгородец! — яростно прокричал Ростислав, — идите, и убейте их! Убейте их всех!

И змейгородцы бегом ринулись в атаку. Было видно, что за их яростью стоит лютый страх: своего безобразного вождя они боялись больше любого врага, больше смерти, больше всего на свете. Что новгородцы могли этому противопоставить? И меж тем богатыри достойно встретили первый натиск врага. Добрыня с прочими всадниками отступил в тыл и отсюда наблюдал за ходом битвы.

— В какой-то мере Ростислав даже опасней своего проклятого отца, — произнёс Кирилл, — как я слышал, Змей Горыныч в образе зверя не может вести войско в бой, только в образе человека. Свои так не боялись его, как боялись Ростислава.

— Да, вряд ли удастся взять его в плен, — отвечал Добрыня, — но, если сразу его убить, их страх пропадёт и ярость поубавиться.

— А как же заложники?

— Хм, видишь тех всадников, брат мой? Они не сражаются, как Ростислав, одеты не так, как другие — богаче, и они молоды, почти как дети. Я думаю, это тоже дети Змея Горыныча, ведь я слышал, что сыновей и дочерей у него немерено. Их мы и возьмём в заложники, чтобы обменять на Забаву.

А меж тем взорам братьев открывалась страшная панорама сражений. Воины яростно рубили топорами и кололи копьями, нанося друг другу тяжёлые ранения. Ужасные крики боли прерывали звон стали и грозную брань. Богатыри стояли крепко, будто вросли в землю, людинцы понемногу отступали назад. Многие их них уже пожалели о том, что вырядились в золото и серебро. Чародеи в ярости настигали их и срывали всё похлеще любой сороки. Некоторые таскали за собой отрубленные головы новгородцев, потому как на этих головах были золотые шлемы, которые некогда было снимать. Но ужаснее всех как всегда был Ростислав. Как и в прошлый раз к нему подводили безоружных, и, как и в прошлый раз, безобразный колдун срубал им мечом голову и пиль бьющую ключом кровь.

— Будь ты проклят, собака! — не выдержал этого зрелища Добрыня, — это так он разделался с нашим Дунаем.

— Не лезь на рожон, Добрыня! — прокричал Кирилл, но было уже поздно. Юный воевода погнал коня вперёд, спешился и с копьём в руке рванул в атаку. Сразу же он увернулся от копья, которое было направлено ему в лицо, ударил в ответ врага в живот, поднял его на копье и бросил в сторону. Меж тем Ростислав был уже совсем рядом, в него кидали копья, но он ловко отражал их или уворачивался. Одно копьё, правда, ранило его в бедро, но колдун избавился от него, как от занозы и продолжил разъезжать верхом. Упырь казался неуязвимым, и, как следствие, непобедимым. Стоило Добрыне влезть в схватку, как многие пошли за ним, стали напирать и теснить врага. В конце концов сам Ростислав пошёл на богатырей, пытаясь их издалека достать мечом. Добрыня услышал свист в воздухе рядом со своей головой. Меч пронёсся совсем рядом. Чья-то голова слетела с плеч. А затем Ростислав снова начал свой проклятый ритуал, от которого кровь стыла в жилах. Добрыня изо всех сил обхватил древко копья и уже собрался метнуть его. Но в последнее мгновение остановился, понял, что это будет напрасно, лишь зря потеряет оружие в бою. А в следующее мгновение Добрыня услышал крик у себя за спиной и обернулся. Какой-то колдун чуть не убил его прямо в спину, но рядом оказался Гаврюша, который отразил атаку врага и спас жизнь своему воеводе. Кирилл тоже был здесь, но значительно дальше. Добрыня лихорадочно думал, пытаясь придумать, как ему одолеть такого непобедимого врага. Наконец, боярин снова поднял копьё, размахнулся и изо всех сил швырнул его. В этот раз он кидал не в Ростислава, а в его коня. Скакун громко вскрикнул от боли, попятился и пошатнулся. Ростислав в ярости направил умирающего коня прямо на Добрыню. Богатырь в этот момент доставал свой топор, который, как назло, зацепился за какую-то нитку на поясе и не хотел вылезать. В результате, когда воевода, наконец, достал топор, враг был уже так близко, что не было возможности куда-то убежать. Добрыня предпринял, пожалуй, самое безумное, что можно было предпринять в такой ситуации — он побежал навстречу, прямо на несущийся на него, острый как бритва клинок. В решающий момент богатырь так быстро откинулся назад, что начал падать на спину. Он видел, как меч проносится над его лицом в невероятной близости от носа. Пожалуй, окружающие сочли это везением или чудом. Возможно, так оно и было. Но при падении Добрыня успел ещё со всей силы рубануть топором по задней ноге коня, прямо под коленку. Удар оказался столь мощным и столь болезненным, что скакун тут же рухнул на землю вместе со своим всадником.

Тут же сразу с дюжину чародеев ринулись на богатырского воеводу, но путь им преградил Кирилл с богатырями. Добрыня был безоружен — топор он потерял, а его товарищи с трудом сдерживали натиск врага. И тут с земли стал подниматься Ростислав. Весь в пыли и в крови он казался ещё ужаснее. С яростью упырь ринулся на врага с мечом в руке, но что-то его остановило. Длинный плащ его был придавлен телом коня. Добрыня воспользовался этой секундой заминки и бросился в атаку совершенно без оружия. Ростислав с диким криком вырвал плащ из-под коня, но времени на нормальный размах у него не осталось. Упырь ударил, как мог, лезвие проскользило по кольчуге богатыря, причинило боль, но не порезало. А в следующее мгновение Добрыня схватил врага за запястье. Поразительно, рука Ростислава была очень холодной. Богатырь меж тем сжал правую руку в кулак и с силой ударил по безобразному лицу. Он даже почувствовал эти твёрдые шишки у себя на пальцах, но упырь словно не почувствовал ничего. Ростислав схватил свободной левой рукой Добрыню за вторую руку и потянул к себе. Изо рта его вонял сырым мясом, белые клыки становились всё ближе.

— Свежее мясо! — жадно проговорил упырь. Сила его была невероятна, сопротивляться не было никакой возможности. Одна рука богатыря была в его руке, другая рука напротив держала руку с мечом, и ослабь он хватку, острое лезвие тут же поразило бы витязя. Но Ростислав был сильнее, гораздо сильнее. Добрыня отклонил голову назад, как можно дальше от приближающихся белых клыков, а затем с силой нанёс удар с головы по лицу врага. Золотой шлем был очень тяжёлым и сразу разбил упырю в кровь нос. Не успел Ростислав опомниться, как последовал второй удар, третий, четвёртым. Добрыня почувствовал себя дятлом, который пытается прорубить дупло в дереве. Но ничего другого не оставалось, он бил снова и снова. И вот Ростислав поддался, ослаб, свалился на колени. Добрыня тут же вырвал у него из рук меч и ударом ноги свалил на землю. Лицо Ростислава от крови и ссадин стало совсем безобразным, казалось, в нём нет ничего человеческого. Изо всех сил Добрыня нанёс удар и поразил врага прямо в сердце. Ростислав вскрикнул и обхватил руками лезвие, будто таким способом намеревался вынуть меч из себя. Но у упыря ничего не вышло, он опустил руки и испустил дух. Добрыня попытался достать меч из тела, но тот словно прирос к мёртвой плоти. Богатырь хотел опустить эфес меч, но рука его словно приклеилась к нему. Творилось что-то невообразимое. Огромная энергия поднималась от мёртвого тела через меч к его руке, а оттуда к сердцу. Сердце замерло, а затем забилось с новой, гораздо большей силой. Добрыня почувствовал невероятный прилив сил и удовольствие, какого не испытывал никогда в жизни. Когда всё закончилось, и богатырь, наконец, смог достать клинок из мёртвой плоти, он чувствовал себя всемогущим, вместе с тем почувствовал неудержимую жажду крови, жажду убийства, непреодолимое желание испытать ещё раз такое же удовольствие. Тёмные чары были заложены в этом оружии и требовали от его владельца каждый раз всё новых жертв. И как раз вовремя. Враги были уже совсем рядом, раненный Кирилл едва уносил ноги. Добрыня растолкал своих и выскочил с мечом вперёд. На него напали сразу двоя, но богатырь теперь был быстрее ветра. Добрыня с нечеловеческой скоростью увернулся от всех атак и ранил сначала одного врага, затем другого. С каждым ударом эйфория возрастала, вместе с ней возрастали сила и скорость. Это было какое-то проклятие, которое, однако, оказалось сейчас очень полезным. Добрыня рубил врагов с невиданным азартом, не замечая никого вокруг, как одержимый. А меж тем Кирилл проявил смекалку. Он отсёк телу Ростислава голову, надел её на копьё и поднял высоко над собой. Это возымело свой эффект, змейгородцы потеряли боевой дух, страх перед вождём-деспотом пропал. Вместе с тем боевой дух богатырей напротив возрос, когда они увидели, с какой яростью и с каким успехом сражается их воевода. Вскоре колдуны стали отступать перед Добрыней, затем стало отступать и всё войско, но его быстро нагнали и взяли в кольцо.

— Сдавайтесь! — прокричал Кирилл, — и мы не убьём вас.

— Я здесь воевода! — прокричал своему брату Добрыня хриплым и грубым от ярости голосом, похожим на голос Ростислава, — и я хочу ещё мяса.

Многие восприняли его слова, как злую шутку над врагом, иные ужаснулись, потому как никогда прежде не видели Добрыню таким.

— Отберите у него меч! — прокричал кто-то из колдунов, — иначе его жажда крови так и будет расти.

— А ты кто такой будешь? — спросил Кирилл.

— Я сын Змея Горыныча, старший.

— Ну хорошо, Добрыня, убери меч. Давай, брат, давай.

Добрыня взглянул на брата дикими глазами, но всё-таки покорился и не помешал Кириллу забрать у него меч. Наваждение будто бы прошло. Богатырь взглянул на свою перепачканную в крови бороду и от мысли, что всё его лицо и кольчуга теперь так же перемазаны вражьей кровью, ему стало не по себе. Змейгородцы меж тем начали сдаваться. Необходимые распоряжения отдал тот, кто назвался старшим сыном Змея Горыныча.

— Ваш отец так и не прилетел, — сказал ему Кирилл, — видимо, ему совсем нет до вас дела.

— Так и есть, — отвечал сын Змея, — наш отец покинул нас. Теперь он живёт один на Сорочинской горе.

— Чем же вы ему не угодили?

— Он считает нас слишком слабыми, неспособными стать такими, как он. А сам он не захотел править над нами твёрдой рукой, не захотел быть тираном, и потому он просто ушёл, счёл нас недостойными наследниками.

— Как твоё имя? — спросил почти пришедший в себя Добрыня.

— Мой имя — Айрат, — отвечал сын Змея.

— И ты воистину старший сын Змея?

— Воистину.

— А почему тогда Ростислав был вашим воеводой, а не ты?

— Ростислав захватил власть силой, он стал тираном.

— Что ж, получается, он стал достойным наследником своего отца. Почему же Змей Горыныч к вам не вернулся? Испугался, что родные дети его прикончат? Но разве не этого он хотел, когда обвинял вас в излишней слабости?

— Спроси у него об этом сам, если увидишься с ним.

— Спрошу, как увижусь. А ты, Айрат, лучше скажи мне, где находится племянница князя Ярослава — Забава Путятишна?

— Мы отправили её к отцу на Сорочинскую гору, — отвечал Айрат, — Ростислав похитил её, чтобы принести отцу в дар. Он надеялся так примириться с нашим отцом. Но Змей Горыныч давно к себе не подпускает людей и превращает в пепел всех двуногих, которые приближаются к нему. Наши послы не вернулись, скорее всего отец сжёг их, как сжёг и Забаву.

— Ну нет, её бы он не сжёг, — промолвил Добрыня, но тут же усомнился в своих словах. Действительно, этот вариант событий он не рассмотрел. Вполне возможно, что в Змее Горыныче уже нет ничего человеческого, он стал сущим зверем, который не узнал даже лица своей любимой, ведь он настолько возненавидел людей, что сам перестал принимать человеческий облик, а всех людей, что приближались к нему, обращал в пепел. Едва Добрыня помыслил эту страшную мысль, как послышался дикий крик.

— Караул! Спасайтесь, братцы!

Началась паника. Один богатырь ещё держал голову Ростислав поднятой на копье и теперь выбросил её в сторону. Тучи сгущались, некоторые витязи поддались панике, забрались на коней и ускакали прочь. Добрыня взглянул на небо и увидел причину такого страха среди воинов. По небу летело существо на порядок крупнее любой птицы и в разы уродливее. У существа было три головы, тело покрыто чешуёй и объято зелёным свечением. Крылья были маленькие и почти совсем не работали. Змей двигался за счёт тёмных чар, заключённых в его хвосте, который то сокращался, то увеличивался, будто щупальца и осьминога в воде.

— А вот и он, — промолвил Добрыня. Меж тем воздух становился более свежим, подул холодный ветер. Надвигалась тьма.

— Всем построиться вокруг пленных! — приказал воевода, — и закрыться щитами. Живее, живее!

Змей снижался с огромной скоростью, почти как коршун, летящий на землю за добычей. Только монстр не долетел до земли, а остановился над войском, набрал с хрипом воздуха в грудь и изрыгнул пламя из всех трёх пастей.

— Запахло жаренным! — проговорила одна из пастей нечеловечески грубым, но шутливым голосом. Ужас охватил воинов от этих слов. Больше всего огня досталось пленным, которых Змей явно не жалел. Но и их удалось потушить. Лишь некоторые, объятые пламенем, выбежали из строя, но строй от этого не поломался.

— Кто это тут спрятался? — раздался сверху чудовищно-насмешливый голос, — я иду искать!

И снова пламя обрушилось на щиты. Добрыня почувствовал, как нагревается его кольчуга, как загорелся щит, загорелись волосы на голове. Богатырь вскрикнул от боли, а когда атака прекратилась, друзья принялись его тушить. Но и это не сильно помогло: горячая кольчуга въелась в кожу, в мясо, пришлось вылить на неё воды, чтобы облегчить муку.

— Отец, прошу тебя, — послышался голос Айрата, — смилуйся! Я же твой сын. Это же я, Айрат.

— Мой сын никогда бы не сдался в плен, — холодно проговорила одна из змеиных голов. А следом в Змея полетело чьё-то копьё. Но чешуя оставалась довольно плотной. Ещё несколько копий полетели в зверя, одно из них нашло уязвимое место и слега ранило врага. Змей прорычал от боли и подлетел вверх. Добрыня теперь сжимал в руке проклятый меч Ростислава и готовился к ещё более мощной атаке. Тучи совсем сгустились, тьма нависла над землёй. И в этой пушистой мгле заискрили первые молнии. Сначала неуверенно, где-то на окраине, затем собрались в один большой луч, который направился на землю. Прежде, чем богатыри успели что-то понять, молния с силой ударила в их щиты. От удара многие воины разлетелись в стороны, другие упали, третьи бросились в рассыпную. Строй поломался, богатыри разделились. Теперь по одному их легко можно было уничтожить.

Земля дрожала, словно продрогший от холода ребёнок. Молния расходилась по ней мощным электрическим разрядом и валила с ног великих воинов и их сподручных, благородных витязей и наёмников, и победителей и пленных проигравших. На всех обрушилась с небес неистовая ярость Змея Горыныча, и, казалось, никто не устоял перед её натиском. Трёхглавый Змей сделал круг в небе и вернулся для атаки, чтобы испепелить, сжечь заживо бросившихся врассыпную мелких людишек. Но он вынужден был остановиться. Один человек стоял неподвижно на земле, он не убегал и не боялся, он был объят таким же зелёным свечением, как и Змей. В руке он держал чародейский меч, этот клинок поглотил всю энергию молнии и защитил своего хозяина. Добрыня не почувствовал удара, лишь почувствовал, как дрожит его меч, а затем электрическое покрывало объяло его тело, не касаясь его. А вслед за этим поднялась уже знакомая ярость и жажда крови. Меч хотел убивать, он требовал себе новой плоти. Змей Горыныч выпустил пламя из всех трёх пастей, весь огонь был направлен на этого чудом выжившего человека. Добрыня даже не шелохнулся, почему-то он знал, что ему ничего не будет. Почти невидимая электрическая броня приняла всё пламя на себя и не подпустила его к плоти богатыря.

— Невозможно! — воскликнула одна из пастей Змея. Добрыня же, покоряясь какой-то неведомой силе, присел, оттолкнулся от земли и подпрыгнул так высоко, что, пожалуй, перепрыгнул бы стоящего в полный рост человека. И нанёс удар. Острая сталь сама потянулась к чешуйчатой плоти и прошла через змеиную шею. Крайняя голова Змея упала на землю вместе с воином, срубившим её. А две другие головы огласили местность диким криком боли. Но лишь немногих этот крик испугал, другие обрадовались тому, что монстр серьёзно ранен. Казалось, Змей и сам падает, он стремительно терял силы, но сделал усилие над собой и рванул вверх. Добрыня среагировал мгновенно, набросился на врага, схватил его за шершавый хвост и потянул на себя. Сила Змея была велика, и богатырь, держась за его хвост, стал подниматься в воздух.

— Огня ты не боишься, — молвил Змей Горыныч, — так убьёт же тебя высота.

Добрыня изо всех сил подтянулся и нанёс удар. Меч пробил спину зверя, и, хоть зашёл не глубоко, но застрял в ране. Богатырь подтянулся ещё и вот он уже оседлал самого Змея Горыныча. Теперь зверь летел только вверх, чтобы не дать возможности Добрыне обосноваться на своём месте и нанести удар. Богатырь повис на своём мече, держась за эфес, как за спасительную соломинку. Воздух падал на него сверху мощным потоком, внизу виднелись красно-жёлтые верхушки деревьев. А Змей летел всё выше и выше. С ужасом для себя Добрыня смотрел, как отдаляется от него земля, какими мелкими становятся её леса и реки, её города…. Вскоре видно стало сразу многие города, которые находились на большом расстоянии друг от друга. Новгород, Змейгород, даже Киев. Лишь маленькие островки разума в окружении дикой природы, лесов, полей и гор. Высота была невообразимой, у любого от такого вида закружилась бы голова. Добрыня видел незнакомые города и страны, видел множество рек и гор. Мир был огромен, немыслимо огромен, и весь он теперь был немыслимо далёк. Пожалуй, если упасть с такой высоты, то долетевшее до земли тело превратиться лишь в мокрое пятно. Добрыня дрожал. Поначалу он думал, что дрожит от страха или от фантастического зрелища, открытого ему взору. Но вскоре он понял, что ему невообразимо холодно. Они уже оказались среди тех облаков, которые принесли на землю бурю. Оказалось, что облака — это просто густой холодный туман, нависающий над землёй. Вскоре Змей Горыныч залетел в такой туман, и ничего не стало видно. Добрыня изо всех сил держался за эфес меча, другого выхода у него не было. А дрожь меж тем усиливалась. Вскоре они вылетели из огромного облака. Добрыня взглянул вниз и через облака увидел весь мир. Оказалось, что мир представлял собой лишь несколько островков суши в огромном мировом море. Не было уже ни городов, ни рек, леса превратились в зелёную область суши, была ещё и жёлтая область и даже холодная белая область. Добрыня уже стучал зубами, было невыносимо холодно. Он чувствовал, как пальцы его немеют, и скоро он уже не сможет держать меч.

— Будь ты проклят, поганый Змей! — прокричал богатырь. Голова его начала кружиться, воздуха не хватало. Из последних сил Добрыня подтянулся, ударил зверя ногой, вынул меч и с оружием в руках полетел вниз. Если ему и суждено погибнуть, он сделает это как воин, с оружием в руках. Теперь поток воздуха бил снизу, но едва направление ветра сменилось, Добрыня потерял сознание. Лишь наполовину он успел убрать меч в ножны. Теперь замёрзшее тело камнем летело вниз с невообразимой высоты, ускоряясь с каждой секундой. Он летел куда-то в пустынную тайгу, не заселённую человеком. Когда тело разогналось до слишком большой скорости, вихревые потоки воздуха стали бросать его из стороны в сторону. От этого Добрыня вдруг открыл глаза, а из груди вырвался крик ужаса. Рука ещё держала меч, а земля была уже совсем близко. Добрыня напрягся всем телом и кричал, что есть мочи. Он словно пытался остановится, будто его усилия были способны заставить его остановиться и зависнуть в воздухе. К своему удивлению Добрыня действительно начал замедляться. Он снова был объят этим странным свечением, снова достал из ножен меч, который источал неведомую ему силу. И вот случилось невозможное, богатырь остановился в своём падении, ногами он слегка коснулся иголок на вершине ели. А затем он немного поднялся вверх и понял, что летит, как Змей Горыныч.

— Невероятно, — вымолвил Добрыня, набирая высоту. Расстояний больше не существовало, он был властен над землёй. Но богатырь вынужден был прекратить наслаждаться своим могуществом. Вдали в небе показалось другое такое же всемогущее существо. Это точно была не птица, это был он — Змей Горыныч. Добрыня тут же забыл обо всём и погнался вслед за врагом. Он покрывал огромные расстояния с невероятной скоростью, он летал так, как не мог представить даже во сне. В этот момент богатырь даже не задумывался, кто наделил его столь невероятной силой — Бог или Сатана, он сам словно превратился в бога и теперь подобно охотнику преследовал зверя, которого должен был убить. Змей заметил его и принялся убегатьс огромной скоростью петляя и извиваясь в воздухе. Добрыня не отставал, воздух уже превратился в сплошной поток свистящего ветра. Богатырь уже ничего не видел, кроме собственной цели, собственной жертвы. Двуглавый Змей был уже совсем рядом. Добрыня замахнулся, чтобы нанести удар, но тут зверь резко упал вниз. Змей летел к земле, намеренно ускоряя своё падение. Богатырь успел увидеть, что они несутся с огромной скоростью в мировой океан. Здесь повсюду была вода без малейшего намёка на сушу. Огромные волны поднимались словно горы и с громкими брызгами сталкивались друг с другом. Казалось, будто водная стихия живая, хоть у неё и нет разума, но как у любого живого существа, есть воля.

Змей с невообразимой скоростью падал прямо в воду. Добрыня от падения уже стал нагреваться, кольчуга стала просто горячей. Падение на воду с такой скоростью была равносильно падению на землю. Лишь брызги плоти разлетелись бы в разные стороны. Но Змей Горыныч всё не останавливался. Возможно, он планировал взять на испуг своего преследователя, а, возможно, задумал что-то ещё. Но Змей всё не набирал высоту. Добрыня видел, как приближается огромная водная масса и в какой-то момент с ужасом для себя понял, что не знает, какое ещё расстояние ему осталось до воды. А, значит, он не знает, когда нужно свернуть и начать набирать высоту. И тут Змей Горыныч стал замедляться и лететь над водой. Добрыня последовал его примеру, а затем зверь погрузился в воду. Теперь Змей Горыныч уходил на глубину. Добрыня набрал полную грудь воздуха и погрузился, в воде было совсем плохо видно. В добавок к этому вдруг снова стало невообразимо холодно. К тому же, богатырь уже совсем потерял из виду своего врага. И Добрыня поплыл к поверхности. Но тут что-то схватило его за ногу и потянуло на дно. Сомнений не было, это был он — Змей Горыныч. Богатырь изо всех сил сопротивлялся, но всё равно шёл ко дну, если здесь вообще было дно. А меж тем воздух заканчивался. «Кто-то падёт, будет проклят другой» — пронеслись в голове слова пророчества. Добрыня изо всех сил сжал в руке эфес меч, почувствовал ту волшебную энергию, что теперь переполняла его, и, перестал рваться вверх. Вместо этого богатырь с силой рванул вниз. Это помогло, он вырвался из пасти Змея, а свободной рукой даже схватил его за шею и потянул на себя. В тот самый момент, когда они выпрыгнули из воды, Добрыня рубанул. Змей вскрикнул и сбросил в воду врага, рядом упала отрубленная змеиная голова, которая тут же превратилась в пепел.

Но Змей Горыныч был ещё жив, осталась ещё одна голова. Добрыня уже чувствовал себя уставшим и не мог надышаться воздуха. Из последних сил он заставил себя подняться из воды и снова полететь за врагом. Теперь Змей Горыныч летел в сторону суши. Последняя, средняя голова его пускала клубы огня, но это не помогало. Добрыня преследовал его по пятам и каждый раз норовил ухватить врага за хвост. Змей вынужден был снова пикировать вниз. Теперь он устремился в горы. Здесь с каменной вершины стекал поток ледяной горной реки. Змей Горыныч словно птица уселся на огромном камне прямо посреди реки. Добрыня спустился на берег. Лишь деревья были свидетелями их встречи, да горные дикие птицы, которые издали наблюдали за схваткой двух могучих животных. Змей сидел спокойно и всем своим видом показывал, что не собирается улетать. Добрыня подпрыгнул вверх, чтобы нанести удар, но тут увидел в лапе монстра огромную ледяную сосульку. Змей увернулся от меча и нанёс удар. Добрыня успел свободной рукой отвести его немного в сторону и ослабить его силу. И, тем не менее, ледяная сосулька проткнула его в бедро. От удара богатырь стремительно полетел в воду. Когда он погрузился в реку, то увидел, что поверхность её покрывается льдом. Чародейские проделки Змея. Тело Добрыни стало неметь от холода вот уже в который раз, но он нашёл в себе силы, чтобы вырваться из воды, ломая лёд, и нанести удар. Богатырь упал на берег, а обезглавленный Змей упал в реку. Там, где он упал, было мелко, и течение не могло отнести его далеко. Добрыня увидел, как зверь превращается в человека, в мужчину, как мужчина постепенно выползает на берег. Он был одет в какую-то мешковатую длинную рубаху ниже колен, которая теперь мокрая обтягивало его немолодое тело. Видно было, что это мужчина в возрасте, хоть и не глубокий старик. Чёрная борода смешалась с сединой, под голубыми глазами виднелись морщины, длинные волосы всё же были больше чёрные, чем седые. Но теперь поверженный и ослабший, Ратмир казался уже глубоким стариком. Чародей выполз и лёг рядом с израненным Добрыней.

— После такой битвы, богатырь, — молвил он, — я просто обязан на тебе жениться.

— Ты ещё живой? — сделал вид, что удивился, Добрыня, — сейчас мы это исправим.

И он и вправду двинулся в ответ, но лишь присел на земле рядом. Убить Змея Горыныча он всегда успеет.

— Ты не убьёшь меня, — вымолвил вдруг Ратмир.

— Это почему же?

— Я тебе нравлюсь. А если без шуток, ты ведь не за моей жизнью пришёл, тебе нужна Забава Путятишна. Убьёшь меня, и никогда не узнаешь, где она.

— Не дури мне голову, Змей. Она что, жива? Ты не убил её? Где она?

— А вот не скажу. И потому ты меня не убьёшь. Хотя я и сам хочу от неё избавиться. С ней я становлюсь слабым. Да и все эти нежности так утомляют. Знаешь, ведь я давно не принимал облик человека. Человеческая плоть хрупка, и я не становлюсь моложе. А Змей Горыныч не стареет, он просто сбрасывает кожу и продолжает жить дальше. Могущественный Хранитель Тайны. С Забавной я снова становился человеком, я будто возвращался в свою беззаботную юность. Я был в твоём возрасте, богатырь, когда влюбился в её мать. Она так похожа на неё. Я убивал всех людей, что приходили ко мне, убил всех послов, что прислал мой безумный сын — Ростислав, но не смог тронуть её, я сохранил ей жизнь.

— Где она?

— Вот заладил. Не беспокойся, я отдам её. Она мне и самому наскучила. Всё в этой жизни рано или поздно наскучивает, всё надоедает. И любовь, и слава, и богатство. Даже власть.

— Поэтому ты и бросил своих детей, Змей? — спрашивал Добрыня, — тебе просто надоела власть?

— Можно сказать и так, — отвечал Ратмир, всё ещё лёжа на спине и почти не шевелясь, видимо, у него по-прежнему ещё не было сил, — я растил своих сыновей для того, чтобы они стали равными мне. Я не хотел быть тираном, не хотел править единолично. Я хотел разделить свою власть с теми, кого я могу назвать равными. В этом был весь смысл моего княжения. Я правил единолично, но лишь временно, чтобы воспитать своих сыновей, как равных себе. Знаешь, был у римлян такой император — Юлий Цезарь, он хотел того же самого. Прибрал к рукам всю власть, но лишь на время, для того, чтобы навести порядок в стране и воспитать поколения равных себе. Но Цезаряубили приближённые к нему, которые сочли его тираном. Хорошо, что он успел воспитать одного равного себе, который на момент его смерти был ещё мальчишкой, но со временем отомстил всем его убийцам.

— Я не верю, что это говоришь ты, — растерялся Добрыня, — ведь ты — ужасное чудовище, которое держит в страхе всю Русь, которое убивает и крадёт женщин себе в жёны. Сколько у тебя уже жён? Сотня? Две сотни?

— Завидовать нехорошо, — лукаво улыбался Ратмир, — можешь мне не верить, но всё это было необходимо. Я должен был плодиться, чтобы вырастить новый вид, способный защитить себя от человеческого рода. Я хотел вырастить поколение равных себе, непобедимую дружину. Но я просчитался, или Симаргл подшутил надо мной. Мои дети подвели меня. Они не стали мне равными, не смогли сравняться со мной в могуществе. Ростислав стал упырём, Айрат стал голубым. Другие и вовсе ещё дети. Моё наследие не смогло сравниться со мной. А равным мне стал сын совсем другого отца, новгородец. Это ты, богатырь. Отныне мы равны с тобой по силе. Понимаешь? Нет никого выше нас, есть лишь толпа слабых у наших ног, которая ненавидит нас за нашу силу, завидует и мечтает уничтожить. Если ты убьёшь меня, победят они, если я убью тебя, снова победит толпа. И только если мы объединимся, мы победим.

— Равные, говоришь? — усмехнулся Добрыня, — ну нет, Змей, я победил тебя. Ты не равен мне.

— Это не имеет значения. Сегодня судьба улыбнулась тебе, это случайность, в другой раз она так же может улыбнуться мне. Если угодно, ты взял верх лишь потому, что в твоих руках сильнейший на свете меч-кладенец, мой меч. Его имя — Молния. Я отказался от своей Молнии потому, что с этим мечом я должен был служить Симарглу — могучему богу. А без Молнии я свободен. Ростислав пользовался моим мечом, но не владел им. А ты им завладел, ты взял его в бою, ты подчинил себе его силу. Это говорит о том, что в тебе так же есть чародейская кровь, как и во мне. Теперь ты — чародей, Добрыня, такой же, как и я. Меч служит тебе, как служил мне, он отдал тебе свою силу.

— Нет, — отшатнулся Добрыня, — ты лжёшь.

— Это правда. Ты и сам это понимаешь. Теперь ты такой же, как и я. Ты уже другой, и таким, как раньше, ты не станешь. Теперь твой путь — одиночество, ведь ты сильнейший из людей. Есть ещё один, кого я могу назвать равным нам обоим. Придёт время, и мы с ним встретимся. А сейчас мы должны заключить союз. Станем друзьями, Добрыня?

— После всего, что ты сделал? — печально спрашивал богатырь, — сколько славных воинов ты погубил, сколько богатырской крови пролил? Дунай…. Он был моим названным братом.

— Дуная убил Ростислав, а ты убил Ростислава, моего сына, и многих других сыновей погубил в этой битве.

— И после этого ты предлагаешь мне мир?

— Перемирие. Ведь однажды мы всё равно станем друг против друга. Так гласит пророчество.

— Откуда ты знаешь про пророчество? — удивился Добрыня.

— Дракон старый, дракон молодой, — повторил по памяти Ратмир, — кто-то падёт, будет проклят другой. Да, Добрыня, я знал, что однажды за моей жизнью придёт богатырь, мне это предсказал сам Симаргл. Но я не знал, что это будешь ты. Ты можешь убить меня сейчас, и тогда пророчество исполниться. Но тогда чем ты будешь лучше куклы на ниточках? Боги или высшие силы управляют тобой, тянут за ниточки, а ты должен делать то, что они велят? Или мы с тобой обманем судьбу, станем свободными, и посмотрим, что будет. Обманем самих богов, саму судьбу и посмотрим, что они придумают, чтобы нам помешать.

— И что же будет дальше?

— Ты улетишь к своим. Если что, мы сейчас на Кавказе, на Святых горах. Айрат — мой сын, вернёт тебе Забаву Путятишну, я распоряжусь.

— Нет, я не могу, — всё ещё сопротивлялся Добрыня, — ты ведь не назовёшь мне имя третьего, равного нам? Я так и думал. Коварный Змей, даже потерпев поражение, хочешь остаться победителем.

— Я назову тебе его имя, когда придёт время. Но сейчас тебе достаточно и меня. Тебе предстоит долгий путь, ты будешь одинок, как никогда. Без меня тебе не выжить. Умрёшь или озвереешь от тоски, как я. Убьёшь меня, и станешь таким как, если не похуже, станешь тираном.

Добрыня всё ещё сомневался, это видно было по его лицу.

— Подумай, богатырь, я уже давно заключил союз с богатырями и князем Ярославом. Когда я правил в Змейгороде, там было много христиан, никто их не трогал. Да, богатырь, я чудовище, и я не отрицаю этого, но всё-таки я человек. Заключи же союз с человеком.

И Ратмир протянул ему мокрую ладонь. Добрыня взглянул ему в глаза и понял, что совершенно не хочет убивать этого человека. И богатырь поддался обаянию Змея и пожал ему руку. Так они стали друзьями. Добрыня оставил Змея на Кавказских горах, набираться сил, а сам отправился к своим. Ратмиру же предстояло ещё долгие дни восстанавливаться, прежде чем он снова сможет принимать облик зверя.

Он снова парил над землёй и никак не мог поверить в то, что это не сон. Но всё же, чтобы не трогать своих, загодя спустился на землю и остаток пути прошёл пешком. Меч Молния слушался его и не требовал пока новых жертв. Добрыня спрятал его в ножны. Он уже твёрдо решил, что будет скрывать от товарищей силу своего оружия, ведь сила эта нечистая, чародейская. Нельзя позволить, чтобы сына Никиты обвинили в колдовстве.

— Гляди-как, — послышался радостный голос Гаврюши, завидевшего своего воеводу, — живой, лишь немного помятый.

— Где Змей Горыныч? — спросил Кирилл.

— Он нас больше не побеспокоит, — отвечал Добрыня.

— Ты убил его?

— Нет, я одолел его, но я сохранил Змею жизнь.

— Если это правда, братец, то иначе как безумцем я тебя назвать не могу.

— Мы пришли сюда не за головой Змея, а за головой Ростислава. Мы её получили. Мы пришли за Забавой Путятишной. Змей согласился её отдать взамен на обещание сохранить ему жизнь. Теперь наш путь лежит на Сорочинскую гору.

— И где находится эта гора?

— Айрат, сын Змей, знает, он и покажет нам дорогу.

Айрат не стал отпираться. Но богатыри отправились не сразу. Когда меч был спрятан в ножны, Добрыня снова почувствовал боль, как чувствует её обычный человек. Он был ранен. Когда он снял кольчугу, то увидел на правом плече след от сильного ожога. Кольчуга срослась с кожей, с мясом, и потому рубцы ожога теперь повторяли форму кольчуги. Так же ожог был на правой стороне головы. Волосы здесь почти все сгорели, кожа был красной и сморщившейся, как и ухо, больше похожее теперь на ухо мыши. Небольшой ожог остался и на правой щеке. Вместе с тем, была рваная рана на бедре, которая причиняла боль при ходьбе. Нужно было обработать раны и привести себя в порядок.

— Серьёзно тебя Змей потрепал, — говорил Кирилл.

— Ты ещё его не видел, — отшучивался Добрыня.

— Как он? — с тревогой вдруг спросил Айрат.

— Твой отец жив, — отвечал богатырь, — но обессилел и не скоро сможет снова обратиться в зверя.

— Мы все считали его непобедимым. Не было на свете существа более могущественного. Он побеждал сильнейших колдунов и упырей. Змей Горыныч в одиночку сражался против целых армий. И теперь ты, обычный человек, взял над ним верх?

— А кто сказал, что я обычный? — прищурился Добрыня, — я племянник богатыря Василия Буслаева, новгородский боярин и христианский богатырь. С Божьей помощью можно любую напасть одолеть.

— Если только с помощью бога…. — задумчиво произнёс Айрат. Было видно, что в голове старшего сына Змея никак не укладывается тот факт, что его могучий отец был повержен рукой человека. Добрыня меж тем подлатал раны, замотал тканью ожоги и стал собираться в дорогу. Ночь новгородцы провели в чистом поле. Гаврюша всё рассказывал своему воеводе, чем они занимались, пока его не было. Оказывается, многие испугались Змея Горыныча и разбежались, кто куда, но, когда поняли, что за ними не гонятся, вернулись. Многие были ранены и до смерти напуганы, но решили никуда не уходить и дожидаться возвращения своего воеводы. В душе никто уже и не чаял увидеть Добрыню, Змей унёс его высоко в небо. Тут и сам Добрыня призадумался. Действительно, у него не было никаких шансов выжить, он упал бы с огромной, невообразимой высоты и разбился бы насмерть. Но он выжил, он одолел самого Змея Горыныча! Гаврюша, очевидно, всё добивался, чтобы Добрыня рассказал ему подробности своего поединка со Змеем, но воевода ничего ему не поведал. Он и сам-то до конца не верил в то, что произошло. Лишь после крепкого сна и утреннего пробуждения стало приходить понимание того, что теперь всё уже никогда не будет прежним. Добрыня старался об этом не думать и занимал свою голову мыслями о Сорочинской горе. Путь был долгим, да и корм для лошадей заканчивался. На одной траве кони далеко бы не уехали. К тому же, дело было глубокой осенью. Добрыня ехал на коне и всё думал о мировом океане. Вот бы ещё раз так воспарить над землёй, увидеть весь мир, как на ладони, окружённый водой. Нужно лишь уличить момент, когда никто не будет видеть…. Но он был воеводой целого войска, сотни взоров были направлены на него, уйти незаметно не представлялось возможным. И рассказать об этом огромном море тоже никому было нельзя. И тогда грудь надрывалась от тоски. Лучше уж и не знать такого могущества, чем испытать его однажды и не иметь возможности повторить.

Прошло ещё два дня пути, прежде чем богатыри достигли желанной цели. Огромный холм, покрытый зеленью, деревьями и массивными валунами. Было видно, что здесь хорошо поработала рука человека. Края холма были искусственно обрублены так, чтобы они были крутыми. Лишь с одного места можно было заехать на Сорочинскую гору по пологому склону. В теле горы было сделано много пещер, но все они заросли кустарником, что говорило о том, что в них давно уже никто не живёт. Но одна пещера на самой вершине выглядела ухоженной и обитаемой. Именно туда отправились две дюжины витязей, в то время как остальные остались ждать у подножия горы. Добрыня держал руку на эфесе меча и молился о том, чтобы ему не пришлось использовать при новгородцах чародейское оружие. До вершины путники добрались без приключений и даже подумали, что здесь никого нет. Но когда они подошли совсем близко, то увидели в пещере человеческую фигуру.

— Эй, кто здесь? Выходи! — крикнул Добрыня, — мы пришли из Новгорода за Забавой Путятишной.

— Фигура зашевелилась, и все увидели, как из пещеры на солнце вышел клыкастый упырь с топором в руке.

— Ты ещё кто такой? — удивился Добрыня.

— Вы на Сорочинской горе, — промолвил кровосос, — это собственность Змея Горыныча. Меня он оставил сторожить гору и его жену — Забаву, пока он не вернётся.

— Он не вернётся, — уверенно отвечал богатырь, слезая с коня, — я подрезал ему крылья, и он отдал мне Забаву.

— Неправда, — послышался вдруг тревожный женский голос, и из пещеры выбралась совсем юная голубоглазая красавица. Все мужчины тут же обратили внимание на тонкую, как тростинка, талию, на красивую фигуру в длинном бежевом платье. Забава была хороша собой, особенно сейчас, с распущенными волосами и взволнованная.

— Ратмир любит меня, — уверенно молвила девушка, — он меня никому не отдаст.

Такого богатыри явно не ожидали и даже растерялись. Забава действительно была влюблена в Змея Горыныча. Впрочем, Добрыня уже видел его обаяние. Змей Горыныч имел множество жён и детей, наверняка, он был отменным, нежным любовником.

— Твой дядя — Ярослава послал нас за тобой, — солгал Добрыня, — пойдём, Забава, пора возвращаться домой.

— Я жена Змея Горыныча, — отшатнулась назад девушка, — и всё это время я жила с ним, как жена с мужем. Теперь я не смогу стать ничьей женой. Меня ни с кем не обвенчают.

— Это меня не касается, — наступал Добрыня.

— Курсорий, не пускай их ко мне! — приказала девушка упырю, и кровосос стал в боевую позу.

— Ну зачем? — промолвил Добрыня. Не успел он это сказать, как упырь с невероятной скоростью набросился на него с топором. Богатырь едва успел отскочить в сторону, чтобы не попасть под удар. Упырь был быстрее ветра. Кони встревожились, встали на дыбы. Добрыня достал меч-кладенец. Тут же его скорость и сила в разы увеличились, и он стал успевать за упырём, отражая удар за ударом. В конце концов Добрыня с силой рубанул и рассёк врага от пояса до плеча. Упырь попятился назад, рана в миг закровоточила. Для человека подобное ранение было бы смертельным, но для этого кровососа оно оказалось пустяковым, было видно, что он может ещё долго сражаться. Но вместо этого упырь предпочёл убежать в ближайшую пещеру и скрыться там от врагов.

— Ну ты даёшь, брат, — удивлённо молвил Кирилл, — это было так быстро, что мы даже не видели вашего оружия.

А меж тем Забава разрыдалась горькими слезами.

— Неужели вы никогда никого не любили? — прокричала она, и у богатырей сжались сердца от этих слов. Проклятый Змей Горыныч не заслуживал такой любви, хотя, как это чаще всего бывает в жизни, самая искренняя и преданная любовь настигает как раз того, кто её не заслуживает и не может оценить. Добрыне же пришлось силой схватить Забаву и усадить на коня.

— Он не мог меня бросить! — твердила девушка, — он не мог! Он прилетит за мной, он заберёт меня! Спасайтесь, богатыри, пока можете, я не желаю вам зла.

Складывалось впечатление, что она говорит о каком-то ангеле, в то время как Змею Горынычу больше подходила роль дьявола.

— Я заключил с ним соглашение, — молвил Добрыня, — он отдаёт мне тебя, а я сохраняю ему жизнь. Ты бы хотела, чтобы я убил его?

— Ты всего лишь человек, — презрительно бросила ему в лицо Забава, — ты никогда бы не справился со Змеем Горынычем.

Добрыня лишь улыбнулся её словам и снова вспомнил бескрайний океан, белые облака, снежные вершины гор. Но нельзя было об этом сейчас рассказывать, нельзя. По мере приближения к Новгороду Забава всё больше понимала, что за ней никто не прилетит. От этого дочь Путяты всю дорогу была печальна, а вскоре ей и вовсе сделалось плохо, частые приступы тошноты не давали покоя. Страшная догадка тогда закралась в голову Добрыне и многим другим витязям. Меж тем богатыри уже приближались к Змейгороду и отправили в город гонцов. Требование было лишь одно: заплатить немалый выкуп за свободу пленных. Змейгород согласился и выплатил всю сумму целиком и сразу. Богатыри пожалели, что не попросили больше, город Змея был невероятно богат.

— Ну что, Айрат, — промолвил Добрыня, — видимо, теперь вам совсем худо придётся без отца и без Ростислава.

— Тебе с твоим мечом придётся ещё хуже, — отвечал сын Змея, сразу после чего отправился в город. Он всё понял, он догадался. Соблазн использовать чары меча с каждым днём становился всё сильнее, но богатырь держался, не поддавался на искушение. До дома верные сыны Новгорода добрались уже богачами. Людинские мужички набили карманы серебром и золотом и теперь воздавали хвалу своему мудрому вождю и воеводе. Богатыри уважали Добрыню за то, что он одолел Змей Горыныча, а бояре за то, что он спас девушку знатных кровей. Словом, все остались довольны таким воеводой, кроме спасённой Забавы. Она совсем не была благодарна своим спасителям и всю дорогу тосковала по своему похитителю. Но вот, наконец, показались и деревянные постройки Новгорода. Добрыня первым делом отправился в храм отдать часть добычи церкви. Вместе с ним поехал и Кирилл. Софийский собор был чуть ли не единственным каменным зданием в городе и точно самым высоким зданием. Он напоминал собой огромный дворец, и, казалось, обитатели его должны ходить в золоте. Но это были простые бородатые мужчины в рясах. Один седобородый сутулый священник вышел встречать гостей, которые стояли посреди просторного зала.

— Господь всемогущий! — молвил радостный епископ, — вернулись.

— Да, владыка, — отвечал Кирилл, — и не с пустыми руками.

— Ай да молодцы, бояре. Стало быть, нет больше Ростислава? А Забаву Путятишну вернули? А Змея Горыныча встретили?

Добрыня по порядку рассказал епископу о своих приключениях, опустив лишь то, о чём твёрдо решил никому не говорить. Епископ внимательно всё выслушал, пожалел о том, что Змею Горынычу сохранили жизнь, но сильно не порицал за это. Добрыня всё хотел сказать, что намерен покаяться и рассказать кое-что ещё наедине, но при брате не стал. Кирилл явно бы что-то заподозрил. И так последние слова Айрата многих заставили задуматься.

— Что ж, богатыри, — уселся на лавку епископ, — вы большое дело сделали. С такими подвигами вам бы ехать в Киев, но в Киеве теперь не спокойно.

— Киев на нас скоро войной пойдёт, — произнёс Добрыня, — князь Владимир, наконец-то, поставит Ярослава на место.

— Да нет, не поставит, — тяжело вздохнул епископ, — нет больше князя Владимира.

— Как нет?

— Вот так, скончался. И не совсем старый ещё был. Ещё летом дух испустил, когда вы в поход уходили. А в конце лета до нас весть дошла, пришло письмо Ярославу от сестры его.

— И кто же теперь будет киевским князем? — спросил Кирилл.

— А вот это, бояре, вопрос интересный. Старший сын Владимира — Святополк, прибрал всю власть к рукам. Но он переступил через кровь своего брата — князя Бориса, благодетеля церкви и добрейшего человека, к тому же святой крови. В жилах Бориса текла кровь святейшего ромейского императора, помазанника Божьего на земле, и старший брат убил Бориса. Нет, Святополк — это не князь, а сущий изверг.

— Ярослав не лучше, — вымолвил Добрыня.

— У тебя, Добрыня, просто личная обида на князя Ярослава. Но власть Святополка не признал сам богатырский воевода в Киеве — Илья Муромец.

— Как это не признал?

— А так, сказал: не буду служить братоубийце. И ушёл из Киева. Теперь нет у нас богатырского воеводы.

— А что митрополит?

— А что митрополит? Он митрополит киевский, он должен быть в Киеве. Но Святополк совсем озверел, многих священников казнил, даже высокого сана. Митрополит пишет мне, что сейчас Святополк уехал в Польшу, а в городе зреет бунт против князя, не хочет народ видеть его своим правителем.

— Значит, будет война, — смекнул Добрыня, — брат на брата. Наш Ярослав против их Святополка. Два бешенных пса вцепятся друг другу в глотки, а мы посмотрим, кто победит.

— Если победит Святополк, милости от него не жди, — даже разгневался и поднялся на ноги епископ.

— Ярослав погубил моего отца и много достойных новгородских бояр.

— Князь хочет примириться с вами. Он шлёт к вам гонцов, просит прощения и предлагает дружбу. Несколько раз уже слал, но пока бояре его дружбы не принимают. Ярослав обещает выплатить виру за всех убитых.

— Ишь ты, какой щедрый, откупиться хочет? Хочет, чтобы после всего, что было, мы шли воевать за него против Святополка?

— С тобой или без тебя он пойдёт войной на Святополка, — не сдавался епископ, — с Ярославом пойдут мужички из Людина конца. Но представь, что будет, если Ярослав победит. Он вернётся сюда уже не новгородским, киевским князем, и покарает всех, кого захочет.

Добрыня задумался. В словах епископа была доля правды, горькой правды, тревожащей сердце. К тому же, старый епископ Иоаким, хоть и часто был в отъезде и любил выпить, всё же слыл меж новгородцев мудрым человеком. Сам владыка был родом из Корсуни, с полуострова Крыма. Когда-то этот город был взят князем Владимиром, но потом возвращён законному хозяину — ромейскому императору. А вот Иоаким уехал вместе с киевским князем на Русь и стал первым новгородским епископом. Тогда он был ещё довольно молод. Иоаким хорошо знал князя Владимира, он благословлял на подвиги первых богатырей: Василия Буслаева, Вольгу, Садко, и пережил всех их. Пережил и новгородского князя Вышеслава, и много кого ещё. Владыка был подобен прибрежной скале, о которую разбиваются самые крепкие корабли, которая видела самые страшные бури, но осталась стоять непоколебимой.

— В твоей власти, Добрыня, примирить сейчас два конца Новгорода, — продолжал отец Иоаким, усевшись на лавку, — ты, Добрыня, можешь помирить меж собой Славенский и Людин концы. И там, и там тебя уважают, для всех ты герой. Ты прикончил Ростислава, ты спас Забаву Путятишну, более подходящего момента нельзя и найти. Бери Забаву и езжай в Ракому. Князь станет твоим должником. Он выплатит тебе виру, потом выплатит и остальным. А потом вместе вы одолеете Святополка. И Новгород станет единым и непобедимым. Подумай, Добрыня. На одной чаше весов твоя личная обида, на другой — воля Божья.

Добрыня и впрямь серьёзно задумался. Особенно сейчас, когда в руке у него был такой сильный меч — Молния, он мог в одиночку атаковать Ракому, отомстить за своего отца, поразить и чудом выжившего Рогнвальда, и Иуду — Ставра, и самого князя Ярослава. Но Добрыня не мог пойти против веры, и в конечном итоге должен был покориться тому князю, которого признает церковь. Сомнения раздирали богатыря, в отчаянии он поднял взгляд на брата.

— А ты что скажешь, Кирилл? — спросил он.

— Решай сам, что для тебя важнее, воевода. Судьба Новгорода или личная месть.

— А ты бы что выбрал?

— Будь я на своём месте, я бы выбрал месть. Но если бы я был воеводой, героем и Людина, и Славенского конца, будь я мудрым вождём, одолевшим Змея Горыныча во славу Божью, я уже не принадлежал бы себе. Ты уже сделал свой выбор, брат мой, когда стал воеводой. Теперь от тебя зависит судьба многих людей, судьба Новгорода.

— Отец учил меня, что власть — это свобода, — задумчиво произнёс Добрыня, — а я вижу, что власть — это великая несвобода. Или это какая-то неправильная власть?

— Истинная власть теперь в руках Божьих, — молвил епископ, — а мы все рабы его.

— Что ж, да будет так, — поднялся с лавки Добрыня, — поеду в Ракому.

Эхо далеко разнесло его слова, под самые купола, будто бы сам Бог был свидетелем его обещания. С тяжёлым сердцем сын Никиты отказался от мести за своего отца. Меч-Молния требовал крови, требовал новых жертв. Чтобы перебороть этот демонический зов, Добрыня решил избавиться от меча. Ночью он положил его в сундук и закопал в землю у себя во дворе. Огромная сила теперь была спрятана, вынужденная ожидать часа проявить себя. А Добрыня снова превратился в простого смертного, от которого при этом зависела судьба всего Новгорода.

За короткий срок пребывания в доме Добрыни Забава Путятишна умудрилась перессориться со всеми его домочадцами. Настроение её менялось крайне резко. То она проливала слёзы от того, что её любимый монстр не отвоевал её не назад, то наоборот начинала всех высмеивать, язвить, ругаться на слуг. Но Забаве всё это спускали с рук, поскольку все поняли главную причину такого поведения: она беременна.

— Даже не могу предвидеть, как удивится Ярослав, когда узнает, — сказал ей как-то Добрыня, — потомок Рюрика и одновременно дитя Змея Горыныча. Возможно ли такое? Хорошо, если родиться девочка. А если родиться сын?

— Это будет мальчик, — уверенно отвечала Забава, — я знаю, я чувствую это. Я рожу Ратмиру сына, и он будет сильнее всех Рюриковичей.

— Сначала ему ещё нужно родиться, а потом вырасти. Как видно, потомки Рюрика не любят делиться властью друг с другом. Сначала Ярослав пойдёт войной на Святополка, а если разделается с ним, то, вполне возможно, возьмётся и за остальных родственников мужского пола.

— И ты хочешь отдать меня ему в руки? — с тоской посмотрела Забава на богатыря.

— Это ваши семейные дела, они меня не касаются. К тому же, с твоей помощью мы объединим Новгород и сможем пойти войной на Киев. Ведь если Ярослав не пойдёт на Киев, Святополк придёт в Новгород и принесёт нам войну сюда.

И Забава, скрепя сердце, смирилась с неизбежным. Ясным зимним днём она закуталась в кунью шубу по самый подбородок, надела горностаевую шапку и с красными от мороза щеками пошла по двору. Добрыня нарядился в медвежью шубу с меховым воротником, подпоясался и уселся в запряжённые тройкой лошадей сани. К их компании присоединились двоя из Людина конца, один из которых был теперь богатый старшина Гаврюша, а другой — угрюмый бородач и тоже старшина, принимавший участие в походе. В таком составе они и отправились в Ракому, на переговоры с князем Ярославом. Хотелось верить, что переговоры эти не есть очередная уловка, как в прошлый раз, и они вернутся назад живыми. При приближении к деревянной стене все заметно занервничали. Добрыня непроизвольно держался за ручку своего боевого топора. Гаврюша, который правил лошадьми, всё чаще ругался на скакунов, а другой старшина всё поглядывал на Заставу.

— Ничего, — произнёс он, и из его рта ядовито пахнуло чесноком, — в случае чего, у нас есть заложник.

Забава и сама была еле жива от таких слов, но всё же больше рассчитывала на благополучный исход. Если Ярослав кому поручит совершить расправу, так это Путяте, а Путята — её родной отец. Ворота Ракомы со скрипом открылись, разгребая сугробы, и путники заехали в посёлок. Первым их встретил новгородский епископ — отец Иоаким, который был уже здесь. В меховой шубе и шапке он совсем был не похож на священника, по виду он больше походил на знатного человека.

— Пойдём, князь ждёт вас, — молвил он, и изо рта его повалил густой пар. Путники под скрип снега под ногами отправились в богатый терем. Лестница была покрыта тонким слоем льда, отчего подняться по ней было нелегко. Но вскоре новгородцы, отряхивая с валенок снег, оказались в сенях, избавились от объёмных шуб и прошли в просторную и тёплую горницу. Здесь на лавках вдоль стен собралось уже немало народу. Верные Ярославу бояре и наёмники, знакомые всё лица. Был здесь и толстый ростовский боярин и тысяцкий — Путята, был рыжеволосый Рогнвальд, рядом с длинной косой за плечами сидел Ставр. Князь Ярослав сидел на возвышении, на большом кресле у дальней стены, устало положив подбородок на собственный кулак. Комната была неплохо освещена, и всё же света здесь явно не хватало, а потому, видимо, настроение у всех было тоскливое. Князь будто не заметил прихода гостей и продолжил сидеть так, как сидел, с двусмысленным выражением лица выслушивая своих советников.

— Владыка, — обратился епископ, — гонцы прибыли.

Ярослав медленно выпрямился в кресле и окинул взором гостей.

— Ну и кто из вас Добрыня? — спрашивал он.

— Это я, князь, — вышел вперёд Добрыня. Даже при плохом свете было видно, что он напряжён, челюсти сжаты, взгляд хмурый.

— А вот и Забава, — взглянул Ярослав на племянницу, — что ж, Путята, встречай свою дочь, радуйся.

И Путята действительно поднялся с места и отправился к своей дочери. Забава пошла к нему навстречу, и вскоре они заключили друг друга в объятия.

— Ну вот и ладно, — молвил Ярослав, — семья воссоединилась. А вот Новгород ещё расколот. Что же мы будем с этим делать?

— Ты убил моего отца, — молвил Добрыня, — а я спас твою племянницу. Теперь, князь, ты должен мне.

И все поразились дерзости новгородского боярина, но никто не мог сказать, что он говорит несправедливо.

— Чего же ты хочешь? — немного смутился Ярослав, — моей смерти? Думаешь, Новгороду будет лучше без князя, или Святополк будет лучшем князем, чем я?

— Если бы я хотел твоей смерти, я бы не стоял сейчас здесь, — отвечал Добрыня, — но я пришёл к тебе без войска и отдал тебе Забаву, которую до этого вырвал из лап Змея Горыныча. Я хочу добра и мира для Новгорода. Это выше наших личных счётов.

— И всё же, я не люблю оставаться в долгу, — молвил Ярослав, — я заплачу тебе виру за убитого отца, и всем пострадавшим от моего гнева. Перед Богом я уже покаялся, и владыка Иоанн отпустил мне мой страшный грех. Если ты, Добрыня, сказал правду и хочешь мира для Новгорода, будь моим другом.

— Нет князь, другом я тебе не стану никогда, — отвечал юный боярин, — а соратником стать могу. Я буду сражаться на твоей стороне во славу Новгорода, против Святополка.

— И на том ладно, — едва заметно скривил лицо Ярослав. — Но этого мало. Мне нужен весь Новгород: и Славенский, и Людин конец. Всё ополчение. Только так у нас появится шанс на победу. Ведь теперь с нами нет варягов. Поможешь мне объединить город перед лицом общей беды?

— Помогу, — отвечал Добрыня, — но Новгород хочет вернуть себе старого посадника — Константина Добрынича, которого ты убрал с этой должности.

— Что ж, Константина я уважаю, да будет так. Какие ещё условия выдвигают бояре?

— Мне они велели передать только это.

— Что ж, Добрыня, уже стемнело, оставайся здесь на ночлег, будешь моим гостем в Ракоме, а завтра вернёшься в Новгород.

— Как тебе угодно, владыка. Пусть же твой человек — Ставр проводит меня в моё временное жилище.

— Ставр? — слегка удивился Ярослав и взглянул на своего юного помощника, — ну, пусть будет Ставр.

В душе Добрыня радовался, а его спутники дивились его дерзости и тому, что она сошла ему с рук. С другой стороны, не стоило удивляться, ведь он и Змея Горыныча однажды заставил поступить по-своему. Ставр оставался внешне спокоен, когда через тёмную заснеженную улицу вёл послов в их избу.

— В избе уже натоплено, — указал он на поднимающийся из трубы дым, — так что не замёрзнете. А хотите, велим и баньку затопить. Отшлёпаем веником ваши голые задницы.

— Ты, — вдруг обернулся на него Добрыня и схватил за грудки. В шубе и с бородой он был похож на медведя, изо рта валил густой пар.

— Ступайте, братцы, мы вас догоним, — обернулся боярин к своим, — а нам со Ставром нужно наедине потолковать.

И едва они исчезли за углом, Добрыня с силой надавил на купца и прижал к ближайшей избе.

— Ну что, Ставр, ждал нашей встречи? — гневно спросил он, — не страшно помирать молодым?

— Ничего ты мне не сделаешь, — отвечал Ставр. Добрыня приблизился, чтобы разглядеть его лицо и вдруг увидел, что купец улыбается.

— Думаешь, испугаюсь Ярослава? — пуще прежнего гневался боярин.

— Нет, не Ярослава. Просто, думаю, в глубине души ты мне благодарен за то, что я сделал.

Добрыня в ярости ещё сильнее прижал его к круглым брёвнам и даже немного поднял над землёй. Ставр в ответ натурально расхохотался, чем привёл боярина в недоумение.

— Сила у тебя есть, — молвил купец, — это видно, а вот умения применить её нету. Эх, мне бы твою силу, да к моей хитрости и беспринципности. Но судьба несправедлива и в высшей степени случайна. Одному она даёт силу, но не даёт умения ею пользоваться, другому даёт умение, но не даёт силы.

— О чём это ты?

— А всё о том же, Добрыня. Если бы мы были вместе, если бы мы были друзьями, как раньше, мы могли бы горы свернуть. Вспомни, без меня ты не одолел бы Рогнвальда. Когда мы вместе, мы непобедимы.

— Значит, Ставр, ты хочешь быть моим другом?

— Именно так.

— И поэтому ты предал нас и погубил моего отца?

— Да, да, да. Именно поэтому. Вспомни, кто всегда был причиной нашего разлада? Твой отец — Никита. Это он всегда порицал нашу дружбу, когда мы были мальчишками. Ведь я же простой купеческий приёмыш, сын Садка-антихриста. А твои принципы. Они же целиком взяты тобой у твоего отца. Они не твои, их навязали тебя. А я избавил тебя от того, кто тебе их навязал. Я сделал тебя свободным.

— Похоже ты одержим демонами, как и твой отец. После того, как ты разделил ложе с родной сестрой, которую я любил, как могли мы быть с тобой друзьями?

— Я тебя умоляю, Добрыня, отец ни за что в жизни не позволил бы тебе на ней не жениться. Я просто избавил тебя от пустых надежд. Лучше быстрая боль, которая в миг излечит сердце, чем долгая и тлеющая боль, разъедающая душу.

— Кстати, насчёт боли, — произнёс Добрыня и с силой ударил Ставру кулаком в живот. Ставр согнулся пополам и закашлялся, но очень быстро пришёл в себя.

— Ты ещё мне спасибо скажешь, — хрипло молвил он, — а убить ты меня всё равно не убьёшь. Ты ведь мой должник, помнишь? Я помог тебе одолеть Рогнвальда.

И на лице его снова появилась самодовольная улыбка.

— Не убью, — отвечал Добрыня, — но могу рассказать Рогнвальду, кто меня обучил тогда скандинавским танцам.

— А я могу рассказать Ярославу, что Забава беременна от Змея. И тогда твой подвиг превратиться в позор.

— Откуда ты знаешь? — удивился Добрыня, — отец Иоаким рассказал? Но я ему вроде не говорил.

— Нет, не он. До того, как ты это подтвердил, я и не был уверен. Странное дело, но я это видел во сне.

— Во сне?

— Да, мой отец — Садко рассказал мне. При этом так странно, он пришёл не в образе человека, а в образе крылатого бога, как Симаргл. И поведал мне, что Забава Путятишна ждёт ребёнка от Змея Горыныча, а ещё велел беречь её, а особенно этого ребёнка, как родного. Зачем, не сказал. Но сон, оказывается, был вещий. Странно, не правда ли?

— С тобой не странно, — отвечал Добрыня, — ты вечно в какой-нибудь блудняк влезаешь, с самого детства. То к тебе упырь в дом ломится, то оборотень в лесу мимо пробегает, то русалки купаться зовут.

— Есть такое дело, нечистая сила меня любит. Но и ты теперь дружишь с нечистой силой — со Змеем Горынычем.

— Змей — не нечистая сила. Он просто страж между живыми и мёртвыми, его место между светом и тьмой. Постой-ка, а откуда ты это узнал?

— Про твою дружбу со Змеем? Всё из того вещего сна.

— Хм, любопытно.

— И что интересно, я же совсем не помню своего отца, а тут увидел его совсем как живого. Лицо, борода, кольцо в ухе, а за спиной лебединые крылья.

— И что же теперь будет с Забавой? — спрашивал Добрыня.

— Уговорю Ярослава спрятать её в монастырь на время. Там она, даст Бог, и родит. А потом посмотрим.

— Ну, ладно, Ставр, живи пока, — отпусти его Добрыня, — но знай, что, если я захочу, я ни на что не посмотрю и легко тебя прикончу, меня никто не остановит. После встречи со Змеем я стал другим.

— Точнее, ты получил новое оружие, меч-Молнию, — снова поразил его своими познаниями Ставр, — смотри друг, аккуратнее с этой силой. Меч постоянно требует крови и новых жертв, а если ты не кормишь его, он теряет свою силу и постепенно превращается в обычную железку.

Последние слова Ставра заставили Добрыню задуматься, и он простоял какое-то время на одном месте и даже не заметил, как собеседник его уже куда-то улизнул. Боярин же побрёл в избу, отведённую ему для ночлега, тьма уже почти полностью скрыла помещение. Добрыня вошёл слегка обеспокоенный и немного злой, скинул шубу и шапку прямо на пол и сел на лавку возле печи. В доме был лишь один людинский старшина, Гаврюши здесь почему-то не было.

— А где Гаврюша? — спросил у старшины Добрыня.

— Ушёл, князь вызвал к себе.

— Князь Ярослав? — удивился юный боярин.

— Ярослав, а какой же ещё.

— Гаврюшу?

— Гаврюшу.

События принимали всё более непонятный оборот, но Добрыня решил не занимать свою голову лишними мыслями в надежде на то, что вскоре само всё прояснится. Гаврюша в тот момент действительно возвращался в княжеский терем, чтобы переговорить с князем Ярославом. Никто ничего ему не объяснил, да, видимо, и сами служилые не очень понимали, зачем князю понадобилась эта встреча. На этот раз Гаврюша оказался в маленькой, плохо освещённой комнате. На дубовом столе стоял красивый металлический подсвечник с тремя свечами — вот и всё освещение. Кроме князя Ярослава и пары стражниковздесь никого не было, и вскоре он велел им оставить его наедине с гостем.

— Тебя ведь зовут Гаврюша? — спросил князь.

— Да, владыка, — отвечал Гаврюша.

— Как архангела? Но это не настоящее твоё имя. Его ты принял при крещении в христианство, когда был ещё ребёнком. А мать твоя называла тебя иначе.

— От тебя ничего не скроешь, владыка.

— Ты присядь, не стесняйся. Я тоже присяду, братец. Расскажи мне, как тебе удалось столько лет скрывать от всех, что ты сын князя Владимира?

Гаврюша вытаращил глаза на князя, но с лавки не поднялся.

— Я ничего не скрывал, — отвечал, наконец, он, — просто не рассказывал никому, вот и всё.

— А почему не рассказывал? Стыдился нашего великого отца?

— Да мне бы и не поверил никто. Да если бы я и доказал, меня бы только стали бы все тихо ненавидеть, завидовать, не понятно чему, а может и прирезали бы однажды ни за что. Я уже давно забыл о своём происхождении. Так легче жить, я просто выживаю, как могу, и ни на что не претендую.

— Ты и не можешь ни на что претендовать, — вымолвил Ярослав, — твоя мать не была ему женой, она была у отца наложницей. Таких наложниц у него было великое множество, и ещё больше теперь по свету ходит его незаконных детей, вроде тебя.

— Как знать, владыка.

— Что «как знать»?

— Отец наш, великий князь тоже ведь считался сыном рабыни, но смог стать властелином в Киеве.

— Мать отца не была рабыней, когда родила его, она была уже женой нашего деда. У него было много жён, но именно сын Малки был посажен княжить в Новгороде, а оттуда прибрал уже к рукам Киев. У Владимира в свой черёд родились законные дети от греческой Анны и от полоцкой Рогнеды. От Анны — Глеб и Борис, теперь убиты, остались только сыновья Рогнеды.

— Как скажешь, князь, — отвечал Гаврюша, — я лишь хотел сказать, что мне не нужна власть, я не стану тебе помехой.

— И всё же, ты мой брат, а в Киеве сидит другой наш брат, который хочет отнять у меня всё, может даже и жизнь. В этой войне победит только один. История повторяется, всё, как с нашим отцом. Он тоже был князем в Новгороде и воевал против своего брата — князя Киевского. А одержу ли я победу? Или паду? Как отцу удалось победить?

Братья теперь сидели друг напротив друга и смотрели один на другого через подсвечник. Но лицо Ярослава всё равно по большей части было в тени, и Гаврюше казалось, что князь печален.

— Я не помню то время, — произнёс брат из Людина конца, — но мне рассказывали. Молодой робичич, сын Святослава, словом, выскочка. Подумали, Святослав — наш дед решил унизить Новгород, раз прислал ему в князья сына рабыни. Но со временем отца очень быстро полюбили. Он своими милостями смог завоевать любовь даже Людина конца. Он примирил и воссоединил Новгород. Когда он стал князем в Новгороде, он очень многим безземельным раздавал земли, иных людинцев взял даже в дружину. Богатые бояре за это Владимира невзлюбили, но появились новые богачи из его близких друзей, которые были верны ему. Отец рос в деревне, он с детства привык к хуторской жизни, поэтому он хорошо понимал нужды простого народа. И потому, когда он пошёл войной на Киев, весь Новгород пошёл за ним. В этом секрет его победы. Простые воины из Людина конца, совсем не знатные, боготворили его, а он давал им земли, титулы и прочие милости. Войско готово было умереть за него. Когда отец взял Киев, он продолжил делать тоже самое. Многих новгородцев, сотни семей он переселил в Киев, и они там зажили совсем другой, знатной жизнью.

— Что ж, вот она, видно, в чём моя беда, — развёл руками Ярослав, — я не рос в хуторе, я рос в Киеве, с детства в золоте и сытый. Ещё ребёнком я получил своё маленькое княжество. Скажи мне, Гавриил, как мне стать другом простого народа?

— Людин конец хочет одного — равенства со Славенский концом. Дай нашим людям новые земли, дай право входить в дружину и выбираться на должности.

— Что ж, братец, да будет так. Пообещай всё это от моего имени Людину концу, а уж я в долгу не останусь.

— Как скажешь, владыка.

— Мы должны выиграть эту войну, — взял его за плечи Ярослав, — пойдёшь со мной на войну, братец?

— Пойду, — без колебаний ответил Гаврюша.

— Ну вот и добро, — вымолвил Ярослав, — будем надеяться, что Бог тоже на нашей стороне.

Луговая трава была примята и протоптана от того, что по ней постоянно ходили и ездили взад-вперёд всадники и пешие воины из огромного войска. Вот и сейчас через луг ехало несколько всадников, и по всему было видно, что они только после боя. Левая рука Добрыни повисла плетью, а рукав кольчуги был весь в крови. Каждый раз, когда он сжимал кулак, в ладони хлюпала кровь, а потом капала на зелёную траву. Брат Добрыни — Кирилл, вроде был цел, но скакун его хромал на одну ногу и тоже истекал кровью. Гаврюша посадил позади себя на лошадь товарища, потерявшего скакуна в бою. Это спасло Гаврюше жизнь, поскольку стрела, предназначенная ему, угодила товарищу в спину и серьёзно его ранила. Кто-то бежал пешком, один всадник уже мёртвый лежал на бегущем коне, прижавшись к гриве лицом. — Вроде отстали, — сказал один из витязей, оглядываясь назад. — Захотят, догонят, — скептически вымолвил Кирилл. — Не захотят, — промолвил Гаврюша, — мы им тоже хорошо задали, а тут уже рядом наши. Действительно, до новгородского войска было уже рукой подать. В эту осеннюю пору ещё темнело рано, и у товарищей были все шансы добраться до своих ещё до наступления темноты. Крайне важно было, чтобы хоть один разведчик добрался до своих, чтобы доложить о том, что случилось. На севере они наткнулись на большую засаду, киевлян было раз в пять больше, чем их. Завязалась схватка. С тех пор, как сошёл снег и наступила весна, витязи пережили уже множество таких сражений. В основном это были мелкие стычки между новгородцами и киевлянами. Разведчики из одного войска встречались с разведчиками из другого, устраивали друг другу засады, прощупывали противника. За семь месяцев этой войны Добрыня с товарищами несколько раз попадал в такие стычки. Иногда новгородцы брали верх, иногда терпели поражение, но ни разу ещё сын Никиты не был так серьёзно ранен. И вот теперь новгородцы натолкнулись на большую засаду, и только чудо позволило им уйти живыми. Добрыня выставил вперёд копьё и как сумасшедший пошёл напролом. Ему удалось прорвать окружение и отделаться лишь ранением в плечо. Товарищи тут же рванули в образовавшуюся брешь и все вышли из кольца, хоть и с большими потерями. Когда они уходили, им повезло во второй раз. Здесь селяне перегоняли вброд через реку стадо коров. Новгородцы успели перейти реку прежде, чем стадо вошло в воду, а вот киевлянам коровы преградили путь и на время задержали их. Теперь задача заключалась лишь в том, чтобы добраться до своих. Добрыня быстро терял кровь, другие тоже потеряли много крови и сил. Но они успели до наступления темноты, последние лучи заходящегося солнца осветили множество палаток, расставленных повсюду, словно грибы на поляне. Из одного такого гриба выбежал светловолосый юноша и помог Добрыне спуститься н землю. — Боже мой, Добрыня, почему ты не взял меня с собой? — тревожился он. — Вот потому и не взял. Я же дал слово твоему отцу, что присмотрю за тобой. И действительно, этот крепкий юноша был сыном Микулы Селяниновича — Николай Микулич. Богатырский воевода не мог сам пойти на войну против единоверцев, это ему запрещает богатырская клятва, но в доказательство своей верности князю отдал под начало Ярослава своего родного сына. Почем-то Микула попросил присмотреть за ним Добрыню, а не своего зятя Ставра, которому, видимо, доверял мало. Впрочем, и Ставр тоже теперь всё время был рядом с Николаем и проявлял о нём заботу. Появился он и сейчас. Не говоря ни слова, он тут же стал помогать раненным и призвал на помощь людей. С Добрыни стянули кольчугу, сняли рубаху. Так как наступала ночь, пришлось развести костёр. — Что-то совсем вас мало, — вымолвил Ставр. — Помолчал бы лучше, — злобно оскалился Кирилл, — я с весны уже 8 раз в разведку ходил, а ты сколько? Ни разу? Ставр действительно на время умолк, и, как мог, пытался помочь. Его присутствие явно никому не было в радость, поэтому купец держался рядом со своим родственником — Николаем. — Иди в палатку, — отослал его, наконец, Николай, — ничего со мной не случиться, здесь все свои. — Не гони, дай хоть у костра погреться, — возражал Ставр. А Добрыне в это время омывали водой руку и перевязывали тканью плечо. Другим раненным тоже оказывали помощь, покойников погрузили на телегу, чтобы потом отвезти хоронить. Ставр вдруг достал небольшую деревянную фляжку с вином, отпил сам, затем протянул её Добрыне:- На-ка, выпей. Добрыня действительно выпил вина. — Всё-таки зря ты Молнию с собой не взял, — произнёс почти шёпотом Ставр, — смотри, сколько здесь добычи. С ней ты был бы непобедим. — Глупец, — отвечал лишь устало Добрыня, — с Молнией я бы уже прикончил тебя и всех, на кого у меня есть злоба. Злые чары делают меня ещё злее. А меж тем к витязям из мрака вышла небольшая компания, во главе которой шёл сам князь Ярослав. Добрыня был сотником, но он так устал, что позволил брату Кириллу вместо него изложить доклад о случившемся. Ярослав напряжённо выслушал докладчика, ни разу не перебив. — Что-то киевляне совсем стали злые, владыка, — заканчивал свой рассказ Кирилл, — особенно на севере. — Через север идёт короткий путь на Киев, — отвечал Ярослав, — так что не удивительно. Что ж, хлопцы, мы уже перешли Днепр, теперь враги всегда будут такими злыми. Здесь их, как муравьёв, ведь до Киева уже рукой подать. Чувствую, скоро уже встретим мы их войско. И действительно, с этого дня война становилась всё тяжелее, а крови лилось всё больше. Всё указывало на то, что войско Святослава где-то совсем рядом. А меж тем, красная и жёлтая листва на деревьях уже опадала, по утрам трава уже покрывалась голубым, как небо, инеем. Даже воды могучего бескрайнего Днепра, казалось, стали более спокойными. Вскоре разведка доложила, что войско Святополк встало под городом Любечем. Именно здесь, видимо, и должна была состояться историческая встреча двух братьев. Добрыня тревожился, что рука его медленно заживала и ещё не могла долго держать оружие или щит, а это значило, что его шансы на выживание в главном бою резко уменьшались. В то утро взошло багровое солнце и осветило горизонт кроваво-красными лучами. Все почувствовали предвкушение большой крови и в тоже время облегчение от окончания этого долгого и изнурительного похода, продлившегося больше полугода. Смерть или победа, но и в том, и в другом случае — избавление от страданий. Вскоре впереди показалось большое собрание народу. Киевское войско уже издалека внушало тревогу. Воины стояли, словно закованные в латы статуи — суровые и непоколебимые, подобные живой стене. За их плечами не было долгого и тяжёлого похода, Киев был рядом, витязи не выглядели уставшими и измождёнными. Они быстро построились в боевой порядок, новгородцы тоже стали слезать с коней и строиться. Ставр оказался в компании Путяты и Рогнвальда. Он выглядел каким-то напуганным и вроде даже побледнел. — Ну что, Ставр, — окликнул его Добрыня, — в штаны не наложил ещё? — Как рука, Добрыня, не болит? — в ответ спрашивал Ставр. Рука действительно заболела, как только боярин взял в неё щит. — Не переживай, я рядом, — молвил Кирилл. — Коля, — обратился Добрыня к сыну Микулы, — помни, чему я тебя учил. Держись рядом, на рожон не лезь. — Добро, я помню. — Ну что, новгородцы! — послышался издалека голос разъезжающего на коне Ярослава, — покажите Киеву, чего вы стоите. Я лично давно про вас всё понял и полюбил. Покажите же вы теперь и им, что такое новгородская свобода! Едва он закончил, барабанщики по команде забили в барабаны. Витязи выставили копья и зашагали в такт ударам. Всё быстрее и быстрее, пока перешли на бег. Добрыня старался не отставать от других. Навстречу ему неслось огромное цунами из копий, доспехов и человеческих тел. Казалось, ни что не может остановить эту ужасную, полную ярости волну. Но новгородцы шли такой же единой волной, и вот две волны столкнулись друг с другом в чистом поле, на берегу Днепра. Добрыня сразу почувствовал мощный натиск и ощутил дружное сопротивление его товарищей. Новгородцы стояли плечом к плечу и так же умирали. Гаврюша как-то сразу потерялся из виду и лишь изредка показывался ещё живой и вроде даже не раненный. Людинский старшина рвался на левый фланг, в самую гущу схватки. Правым крылом новгородское войско было прижато к реке, и здесь не было никаких возможностей для манёвра. Центральные части армий после первой пробы сил остановились друг против друга и лишь барабанили по щитам противной стороны копьями, топорами и палицами. Временами в воздух поднимались стрелы, и витязи закрывали щитами головы. В целом же весь расчёт был на левый фланг, так же как у киевлян на правый. Именно этой части войска предстояло растянуться далеко вперёд и попытаться окружить противника. Тот, кто перехватит инициативу в этой части схватке, с наибольшей вероятностью одержит победу во всём сражении. Именно сюда, на левый фланг направился Путята, а вместе с ним Ставр и Рогнвальд. Купец держался поближе к скандинаву и всеми силами старался не выдавать своего страха. Рогнвальд как всегда бы хорош и очень зол в бою. Первый киевлянин, который попытался покончить с ним, жестоко за это поплатился. Рогнвальд увернулся от удара копья, изогнулся, словно змея и подрубил врагу подколенное сухожилие. А затем, когда враг не смог стоять и упал, добил его. Но не успел скандинав покончить с врагом, как ему на щит опустилась тяжёлая палица, а сбоку чуть не ранило копьё. На этот раз сразу двое врагов атаковали Рогнвальда, и он вынужден был отступать. — Ставр! — в ярости прокричал он, — чего стоишь? Помоги! Ставр был бледен, как мрамор, но слова скандинава словно пробудили его ото сна. Купец рванул вперёд с копьём наперевес на того другого, тоже с копьём. Рогнвальд же стал топором наносить удары по щиту второму, а своим щитом ловил удары тяжёлой палицы. Несколько раз он пытался атаковать, но враг оказывался слишком ловок. К тому же, Ставр почувствовал, что выдыхается. Рогнвальд в это время сносил удар за ударом, пока к своему ужасу не обнаружил, что под ударами палицы его деревянный щит просто развалился. А щит киевлянина был ещё целым и выстоял под ударами топора. — Будь ты проклят! — выругался Рогнвальд, только сейчас он заметил, что его противник — настоящий великан. Ставр уже совсем обессилел и в конце концов потерял равновесие и упал. А в следующее мгновение он бросился убегать. — Ну что, испугался, новгородская собака? — расхохотался молодой киевлянин. Ярость овладела Ставром, он резко развернулся и кинул копьё во врага. Киевлянин закрылся щитом, но от удара всё равно упал на землю. Ставр побежал на врага, но рядом с ним появилось ещё несколько киевских товарищей. Рогнвальд в это время изворачивался, как уж. Наконец, он зарычал, словно дикий зверь, и ударил острым углом топора по ноге врагу, прямо по стопе между пальцев. Киевлянин вскрикнул от боли и захромал в атаку. Но Рогнвальд тоже самое проделал и со второй ногой противника. Не успел тот опомниться, как скандинав рубанул ему по руке и выбил щит, а затем мощным ударом рассёк живот и выпустил кишки. Но стоило умирающему врагу упасть, как на его место пришли ещё четверо. Рогнвальд вынужден был отступать. Вскоре появился хромающий на одну ногу, с окровавленной ляжкой Гаврюша. Убегал и толстый Путята, по дороге он остановился возле одного раненного киевлянина, лежащего на земле, и перерубил ему горло. А затем продолжил отступление. Ряды новгородцев были смяты, их попытка окружить врага провалилась, и теперь киевское войско окружало их. — Плохо наше дело, — произнёс Путята, отходя в тыл. Ставр молчал, на нём не было лица, он с трудом сдерживал нервную дрожь. Внезапно он наступил на что-то мягкое, а когда опустил глаза, то в ужасе увидел, что стоит на человеческих кишках. Тело раненного воина было ещё тёплым, минуту назад он был ещё живым, а теперь лежал со вспоротым животом. — Чёрт, чёрт, к чёрту всё! — нервно прокричал Ставр, — будь проклята эта война, будь проклят этот Киев. Надоело! Но тут на него надвинулся Рогнвальд и схватил перепачканной в крови рукой за горло. Его рука почему-то была очень холодной, на рыжей бородке виднелась полоска вражьей крови. Рогнвальд взглянул в глаза Ставру, и от этого на душе у купца похолодело. Скандинав ничего не сказал ему, но во взгляде его было столько презрения, что Ставр не сомневался: ещё одна такая выходка, и рыжий его убьёт. А меж тем на поле боя становилось всё ужаснее. Кто-то надел на копьё отрубленную человеческую голову и поднял её над битвой, словно знамя. Голова, по всей вероятности, принадлежала новгородцу, поскольку подняли на копьё её киевляне. Здесь Ставр уже не выдержал и к своему стыду почувствовал тёплую сырость в штанах. Но на это никто не обратил внимание, словно это было обычное дело, да и отрубленная голова привела новгородцев в бешенство. Теперь в бой вперёд шёл сам князь Ярослав, а за ним витязи из Славенского и Людина конца, в их числе Добрыня, Гаврюша, Кирилл и юный Николай. Своим натиском они отбросили врага, а затем побежали дальше, всё сильнее растягивая фланг. На какое-то время битва превратилась в соревнование по бегу. Новгородцы соревновались с киевлянами, никто не хотел уступать. Ярослав бежал впереди всех, но никто не видел его брата Святополка. Новгородский князь оказался невероятно быстрым, всю свою ярость, всю свою жажду власти он вложил в этот бег. И в конце концов новгородцы обогнали киевлян, преградили им путь и стали теснить их ряды. Теперь новгородцы перехватили инициативу и начала окружать врага и прижимать к реке. Тем яростнее сопротивлялись киевляне и пытались отбиваться. Добрыня на какое-то время даже забыл про боль в руке и яростно разил копьём в гущу врагов. Вскоре на конце его клинка появилась кровь — знак того, что он кого-то ранил. Но в следующее мгновение раненная рука отказалась его слушаться, выпустила щит, который рухнул на землю. Тут же множество копий устремились в богатыря. Некоторым дал отпор Кирилл, от других закрылся щитом Николай Микулич. Откуда-то возник и Константин Добрынич — новгородский посадник, который мощным ударом булавы раскроил кому-то череп. Добрыня поймал руками копьё, которое летело ему прямо в лицо, но от удара поскользнулся и рухнул на землю. Как назло, позади не оказалось никого из своих. Какой-то проворный киевлянин тут же набросился на новгородца с целью поразить его лежащим. Но Добрыня успел перекатиться. Вслед за первым ударом киевлянин замахнулся для второго, но тут кто-то с невиданной скоростью набросился на него. Витязь ещё пытался защищаться, но безуспешно, и вскоре пал под ударами вражеского топора. Каково же было удивление Добрыни, когда он увидел, что его спаситель — Рогнвальд. Рыжий скандинав подал ему руку и помог подняться на ноги. — Я бы сам справился, — молвил Добрыня. — Не сомневаюсь, — отвечал Рогнвальд. — Вот уж не думал, что буду обязан спасением своему врагу. — Мы не враги, если у нас общий враг, — отвечал скандинав, — к тому же, хоть ты и победил в нашем поединке, Сорока всё равно досталась мне. Так что мы квиты. Добрыня не стал спорить и принялся искать глазами свой щит. И тут его словно поразила стрела. Николай. Он совсем забыл про сына Микулы, за которым обещал присматривать. С тревогой Добрыня стал разыскивать его взглядом и к своему ужасу нашёл его в самой гуще схватки. Рядом не было никого из своих. Ни Гаврюши, ни Кирилла. Добрыня с одним копьём стал прорываться к другу. Николай был крепок телом, как и его отец, казалось, он не сражается, а лишь играет, испытывая силы. Но для этих игр он оказался ещё мало подготовлен. Вражье копьё поразило его прямо в печень. Добрыня застыл, будто его самого смертельно ранили. С болью он смотрел, как юный Николай падает на землю. Когда Добрыня с друзьями, наконец, прорвался к нему, тот уже умирал. — Коля, — взял его за руку Добрыня, едва сдерживая слёзы. — Ничего, — через боль отвечал Николай, — ты главное знай, Добрыня, ты нам не чужой. Сестра моя, Настасья, любит тебя всем сердцем. Женись на ней, она будет тебе хорошей женой. И этими словами Николай испустил дух. — Нет! — в ярости прокричал Добрыня. Где-то он нашёл лежащий на земле топор, и взяв его в одну руку, а копьё в другую, без защиты ринулся в бой. Киевляне отступали, они уже полностью были окружены и прижаты к реке. Теперь и Днепр уже окрасился в багровый цвет. Тех врагов, что были окружены и сдали оружие, новгородцы взяли в плен. Тех, которые продолжали сопротивляться и убегали — догоняли и забивали, словно охотники свою добычу. Здесь уже включился в дело и Ставр. После того, как купец обмочился, он почувствовал невероятный прилив сил. Страх ушёл, осталась только жажда крови. И они снова и снова догоняли и убивали врагов. Догоняли и убивали. До самого наступления темноты. А ночью сами заснули, как убитые. И лишь на следующий день они смогли насладиться своей победой. Такой трудной, такой кровавой. Город Любеч сдался без сопротивления, но Ярослав не стал здесь задерживаться. Великая страсть влекла его вперёд. Ещё несколько дней пути, и впереди показался город на семи холмах. Он возвышался над Днепром, словно жилище богов на облаке. Два берега соединял меж собой исполинский мост, на одном из семи холмов поднимался ввысь огромный каменный храм невиданной красоты. Издалека город был похож на сияющую вершину мира, пуп земли, высочайший центр вселенной. Такой огромный, такой желанный Киев.

Святополка в тот день так никто и не нашёл. То ли его вообще не было при Любече, то ли он вовремя скрылся, чтобы не попасть в плен к победителю. Среди мёртвых его тоже не нашли. На пути к Киеву уже никто не чинил препятствий Ярославу. Он подошёл к городу, как полноправный хозяин. Киевляне сами открыли ему ворота. У входа уже стояло собрание горожан с иконами в руках. Вперёд всех вышел бородатый грек в рясе — киевский митрополит Феофилакт.

— Приветствую тебя, владыка, — слегка склонил голову Ярослав.

— Здравствуй, князь, — склонился в ответ отец Феофилакт, — милости просим в Киев — славный город твоего отца, христианского владыки Владимира.

— Где Святополк?

— Ушёл с войском и с тех пор в город не возвращался. В последнее время он слишком тесно подружился с поляками и даже склонялся к еретической римской вере. Так что все христиане рады, что ты освободил город от еретиков.

— Что же вы сами от них не освободились, жрец?

— Ты же сам знаешь, что нам запрещено участвовать в мирских делах. Но мы молились, и Бог услышал наши молитвы.

Ярослав, казалось, даже и не слышал последних слов митрополита. Он с важным видом обходил город, как ревностный хозяин осматривал свои владения.

— Помню, помню, — говорил князь своей дружине, — помню, как ребёнком играл здесь. Каждый дом помню, каждую улицу. Вот здесь Изяслав как-то подрался с Вышеславом. Два моих брата, ныне покойные. Я со Святополком их разнимал. А вот здесь жила женщина, которая за деньги кормила грудью маленького Бориса. А вот там Святополк упал с коня и долго потом хромал. Воевода Анастас, совсем уже старый, водил нас в храм, вон туда.

И Ярослав показал пальцем наверх, где на горе Щековице стоял большой каменный храм. Тут же князь забрался на коня и мимо киевлян поехал вперёд. Все поняли, что он хочет забраться на эту гору и последовали за ним в сторону моста. На дворе уже была поздняя осень, но вода в Днепре ещё не замёрзла. Мост над рекой представлял собой настоящее чудо инженерной мысли. Он был намного длиннее и выше Волхова моста в Новгороде. Сразу больше сотни всадников заехали на деревянную мостовую, и множество копыт застучало по дереву, словно топоры. Они будто возвещали, что власть поменялась, и ничего уже не будет по-старому. Как бы в подтверждение этого в храме торжественно зазвонили колокола. Вскоре Ярослав перешёл мост и через заросли деревьев и деревянные дома перебрался к горе Щековице, на которой стояла Десятинная церковь. Здесь, в этом храме был похоронен князь Владимир. Ярослав хотел поклониться праху покойного отца. Он был немного расстроен тому, что Владимир был похоронен вместе с греческой женой Анной — матерью покойных Бориса и Глеба. Ведь Ярославу она не приходилась никем, его матерью была Рогнеда. Иные забоялись даже, что князь прикажет перезахоронить покойную Анну отдельно, но князю хватило благоразумия оставить всё, как есть.

С другой стороны, было очевидно, что много нужно изменить. На многие должности следовало назначить новых людей, решить множество проблем, которые Святополк почему-то оставил нерешёнными. Первым делом Ярослав решил примириться с киевскими боярами. В этом ему помогла церковь, которая как-то быстро целиком и полностью поддержала князя. Все местные бояре, что сражались на стороне Святополка, были прощены, но всё равно почти все со своих должностей сняты. Нужно было решить вопрос с торговлей. Ежегодно Киев отправлял сотни кораблей торговать по Днепру. Благо, что близилась зима, сезон торговли подошёл к концу и до следующего сезона пока можно было оставить эту заботу. Управлять всей Русью оказалось на порядок сложнее, чем управлять Новгородом. Огромная киевская казна оказалась слишком мала, на многое её не хватало. Хорошо, что Святополк не успел утащить с собой казну, а то было бы совсем худо. Всё в городе было ещё шатко, во многих местах процветал беспорядок. Так, в городе до сих пор не было своего богатырского воеводы, а, значит, не было воеводы у всех русских богатырей.

— Как же это так получилось? — спрашивал князь у митрополита.

— Анастас, первый воевода, как ты знаешь, скончался, — отвечал отец Феофилакт, — на его место назначили Дуная Ивановича. Когда Дунай попал в плен в Польше, батюшка твой, владыка Владимир поставил на его место молодого Илью Муромца — земского сына, простых кровей.

— Неужто моей отец в старости выжил из ума? — удивился Ярослав.

— Просто ты не видел этого Илью. Он спас князя от упыря Идолища. Князь был перед ним в долгу. К тому же, не имея за спиной ни званий, ни денег, он сам пробил себе дорогу к славе.

— И что же этот Илья Муромец?

— Когда Владимир-князь скончался, а Святополк убил родного брата — Бориса, Илья отказался служить Святополку и ушёл из Киева. Он осел на ростовской земле, на Владимирской заставе. А позже и муромскую землю подчинил себе. Теперь они никакой власти над собой не признают, всех называют еретиками и дани никому не платят. А Дунай Иванович, как ты знаешь, погиб, сражаясь со Змеем. Святополк так никого и не нашёл на место воеводы.

— Неужели кончились в Киеве богатыри?

— Богатырей хватает, только никто из них не командовал никогда целым войско, да и не умеет этого. А Илья — земский сын, умеет. И Дунай умел, земля ему пухом.

— Ну этого добра у меня хватает, — отвечал Ярослав, выходя со двора Десятинной церкви, — в Новгороде есть богатырский воевода Микула Селянинович. Хотя, он хоть и воевода, но войско никогда в бой не вёл. А другой вёл, и при этом принудил к миру самого Змея Горыныча. Добрыня Никитич.

Добрыня в эту зиму совсем затосковал. Он жил в небольшой тёплой избе со своими товарищами. На новом месте ему было как-то не по себе, душа рвалась в Новгород, домой. Но вскоре его скука почти развеялась. Местные богатыри прознали, что он мерился силой с самим Змеем Горынычем и валом повалили к нему, чтобы услышать рассказ об этой битве. Добрыня был немногословен, скрывал всё, что было связано с мечом-Молнией, а потому история зачастую получилась нескладной и противоречивой, все дыры в рассказе латались Божьей помощью. Однажды за таким рассказом появился богатырь, лицо которого показалось боярину знакомым. Киевлянин назвался Михаилом.

— Где же я тебя видел, Михаил? — спрашивал Добрыня.

— В Чернигове, помнишь? — говорил богатырь, — ты был там проездом, ехал в Киев, а оттуда воевать в Литву. А я с Ильёй Муромцем отдыхал тогда в Чернигове.

— Хм, точно. Тогда я и познакомился с Ильей. А почему ты не с ним?

— Он изменил нашей клятве, а я остался верен ей. Нынче я сотник в богатырском войске в Киеве. А Илья — смутьян и бунтовщик. Про тебя же, Добрыня, я слышал, что ты тоже теперь стал богатырём.

— Не совсем. Я не давал богатырской клятвы, хоть и отличился, сражаясь против всякой нечисти.

Собеседники плохо видели друг друга, зимой ставни избы были плотно закрыты, лишь через небольшие окошки, затянутые бычьим пузырём, свет проникал в помещение. Зато было тепло, дрова приятно трещали в печке, отдающей жаром. В такой обстановке время словно замедлялось, любая спешка, любая суета стала просто невозможной, атмосфера уюта и покоя овладела всеми. Михаил быстро скинул шубу, в которой пришёл, и остался в одном комзоле.

— Помню, вы жаловались, что Идолище идёт у вас по следу, — сказал ему Добрыня, — ну что, не настиг вас Идолище?

— Настиг, — отвечал Михаил, — точнее, мы сами его настигли. Этот упырь настолько обнаглел, что выкрал самого князя Владимира. Илья бросился его освобождать и убил проклятого Идолища.

— Вот как? А то говорили: непобедимый, все его боятся.

— Илья умеет творить чудеса, — отвечал Михаил, — говорят, в нём живёт благодать Божья. Потому его и боятся отлучать от церкви, хоть он вроде и нарушил клятву. Я видел, как его однажды покусала ядовитая змея. Другие умирали от этого укуса, а он выжил, хоть и долго мучился. А как он одолел Соловья-разбойника!

— Да ты никак влюблён в него, — послышался голос Кирилла, который до этого в разговор не вмешивался и молча лежал на печке. Товарищи дружно рассмеялись его шутке.

— Не обижайся, Михаил, — молвил, улыбаясь, Добрыня, — просто мы видели уже такое, что нас не удивить каким-то чудесами. Я летал на горбу у самого Змея Горыныча, и остался жив, хоть и немного обгорел. Видишь, правое ухо всё сморщенное, я прячу его под длинными волосами. Ещё шрам от ожога на щеке, скрытый бородой, и на плече, обычно скрывается под одеждой.

И Добрыня последовательно показал богатырю шрамы от ожогов, как доказательства своих слов. Правое ухо было меньше левого, а права рука была вся в рубцах в форме колец — повторяли форму кольчуги, которая когда-то, раскалённая огнём, въелась в кожу. Добрыня всем своим гостям показывал эти шрамы как доказательство того, что он действительно бился со Змеем Горынычем. Михаил ещё какое-то время побыл с новгородцами, а затем отправился по своим делам, пообещав ещё вернуться. Зимой Добрыня с товарищами мало куда выходил из избы, в основном в баню или в церковь. Киевские храмы зимой приобретали особое очарование. Чего только стоит громкий звон колоколов среди тихой зимней дремоты. Весь город пробуждался, горожане выходили из домов и отправлялись на службу. Здесь же они наслаждались прекрасным хоровым пением, прерываемым речью священника на греческом языке. Звуки поднимались под самые купола, захватывали душу, в которую так же проникала морозная свежесть, но не холод. На душе становилось ни холодно, ни тепло, на душе становилось легко. К этому прибавлялся приятный запах дымящегося ладана и тепло горящих свечей. Многие приходили в Десятинную церковь снизу. Киевлянам нравился почему-то долгий, изнурительный подъём в гору, который заканчивался у ворот громадного каменного чуда. Люди словно пробирались к чертогам рая, к самым вратам, за которыми заканчиваются все страдания и беды, за которыми могучий, всевластный царь ожидает своих смертных подданных. Но за воротами горожане видели не Бога, хоть его незримое присутствие и ощущалось, а видели чуть менее важных персон. Высшие чины церковной иерархии, порой и сам митрополит, здесь же люди из дружины и сам князь Ярослав. Здесь Добрыня ещё ни раз встречался с Михаилом Игнатьевичем, обо многом с ним говорил после службы за стенами собора, даже подружился с киевским богатырём. Встретил он здесь как-то и старого друга Гаврюшу. Тот был изрядно пьян, овчинный тулуп нараспашку, шапка на бок. Добрыне это не понравилось.

— Не серчай, боярин, — отвечал ему новгородец, — я выпил только для смелости. Хотя, в последнее время частенько выпиваю, скука, знаешь ли. Но сегодня повод другой. Хочу князя нашего — Ярослава увидеть, переговорить с ним. А то он нашего брата совсем забыл, важной птицей стал, к нему теперь не подобраться.

Но, может быть даже к счастью, Ярослав в храме так и не появился. Гаврюша отстоял до конца службу и так ни с чем отправился прочь. Правда, с горы сразу спускаться не стал, решил прогуляться в поисках шинка или просто выпивки. Сама по себе затея не лучшая. Здесь, на горе Щековице обитала самая элита русского государства, почти что боги. Если бы какой боярин встретился Гаврюше, то запросто со своими слугами мог намять ему бока и выкинуть с горы в отместку за поражение под Любечем. Но в этот раз судьба улыбнулась новгородцу. Он услышал женский смех и мужские голоса, свернул в проулок и оказался перед большим теремом, из трубы которого валил густой дым. Гаврюша уже почти трезвый принялся долбить кулаком в дверь.

— Тебе чего? — спросил открывший дверь бородач.

— Выпить бы, — вымолвил новгородец.

— Заходи, — отвечал киевлянин и тут же впустил его внутрь. Гаврюша почти сразу пожалел, что вошёл сюда. Лица все были не знакомые, одеты все были знатно и уже изрядно пьяны, да и судя по всему, значительную часть помещения занимала огромная баня. Но в освещённой свечами гостиной на лавках и на креслах за столиками сидело множество народу. Гаврюша замер в поисках свободного столика.

— А, проходи дорогой, — послышался знакомый голос. Новгородец обернулся и увидел Ставра в компании нескольких женщин и ещё одного новгородца. Гаврюша сел рядом.

— Что, княжескую награду пропиваешь? — спросил, улыбаясь, пьяный Ставр, — мы тоже тут пьём за щедрость Ярослава. Шутка ли, каждому в уплату за победу он раздал по 10 гривен.

— Князь теперь совсем важный стал, — молвил Гаврюша, усаживаясь на лавку, — киевский князь, чёрт возьми. А про нас, про новгородцев и думать уже забыл.

— У него теперь дела поважнее есть, — отвечал Ставр, обнимая за талию сидящую рядом девицу, — он всё с попами время проводит, да с боярами местными. Даже Путята его не видит.

— Совсем недавно эти бояре мечтали ему горло перерезать. А теперь вдруг стали ему друзьями.

— Ну и чёрт с ними со всеми. Я лично по весне собираюсь серьёзной торговлей заняться. Здесь, в Киеве можно хорошо развернуться, совсем другие деньги пойдут. Я уже знаю, как я всё сделаю. План хороший, мой отец и отчим и не мечтали о таком богатстве. Хочешь, Гаврюша, присоединяйся ко мне. Будем вместе плавать по морям, по далёким странам, наживать добра.

— Хм, мысль хорошая, — зачесал в бороде Гаврюша, — но не могу, надо в Новгород возвращаться, я Ярославу обещал.

— Ты? Обещал киевскому князю? — усмехнулся Ставр, — прямо лично с ним говорил, как сейчас со мной говоришь?

Купец хотел уже расхохотаться, но тут кто-то хлопнул его по плечу рукой. Ставр обернулся, и улыбка тут же исчезла с лица, сменившись выражением испуга.

— Помнишь меня? — спрашивал молодой пьяный киевлянин. За спиной у него стояла компания из местных бояр.

— А ты знаешь, кто я такой? — спрашивал Ставр.

— Знаю, — злобно заулыбался киевлянин, — ты тот, кто бегал от меня под Любечем. Бросил и поле боя, и своего рыжего друга. И полные штаны наложил от страха. Думал, я тебя не запомню?

Теперь все киевские дружно рассмеялись, а Ставру было совсем не до смеха. Но тут на ноги поднялся Гаврюша и сжал жилистые кулаки.

— А я помню, как вы убегали под Любечем, — произнёс он, — если бы не моя раненная нога, я бы точно вас догнал, и вы бы все уже здесь не стояли.

Киевские бояре в миг нахмурились и готовы были наброситься на новгородцев. Но что-то их остановило. То ли грозный вид Гаврюши, то ли его лицо. Его черты легко узнавались: орлиный нос, сильная челюсть — это черты Рюриковичей. И сейчас Гаврюша был очень похож на князя Владимира, а так же на Ярослава и Святополка. И бояре решили не связываться и ушли прочь. Ставр тогда решил, что они просто испугались новгородского друга и на радостях весь вечер за свой счёт угощал Гаврюшу вином.

В ту зиму многие новгородцы посчитали, что князь про них забыл, зазнался, увлёкся делами государственными. Но в конце концов, он щедро заплатил им за службу. Ближе к весне большая часть его войска готовилась отбыть обратно в Новгород. Добрыня с головой был погружён в приготовления, когда его неожиданно вызвали к князю. Пришлось подниматься на Щековицу, во дворец князя. Здесь Ярослав ожидал гостя вместе с митрополитом и несколькими незнакомыми киевлянами. Добрыня сел вместе с ними за большой стол, слуги поставили перед ним чашку с горячим супом. Гости трапезничали в основном молча, а когда кончили, князь заговорил:

— Ну что, Добрыня Никитич, готов сослужить службу своему князю и нашему Господу-богу?

— Для меня честь служить единому Господу, — отвечал Добрыня.

— Будь добр, откинь волосы чуть назад.

Добрыня ничего не понял, но вынужден был покориться. На правой стороне головы его был небольшой участок, на котором совершенно не росли волосы, а кожа была изуродована шрамами от ожога и сморщена, словно у курицы. Эти шрамы скрывали длинные волосы, но теперь Добрыня откинул их, и все увидели его увечья.

— Эти шрамы ему оставил Змей Горыныч, — вымолвил Ярослав. — Добрыня сражался с ним, и вот теперь он здесь, живой. А Забава Путятишна, похищенная Змеем, теперь у нас. Я отослал её в монастырь.

— Что ж, — произнёс митрополит Феофилакт, — вижу, он действительно достоин того, чтобы стать богатырским воеводой.

Добрыня на мгновение даже растерялся от удивления. Такая высокая должность, такая власть шла в руки к нему: грешному человеку и тайному чародею, обладателю чародейского оружия. И боярин быстро пришёл в себя, поправил волосы на голове и заговорил:

— Прости, владыка, но для меня это слишком большая честь.

— Ну, не прибедняйся, — произнёс Ярослав, — ты более, чем кто другой достоин этой должности. Ты и сам знаешь.

— Но я ведь не богатырь. Я не давал клятвы.

— Так дай её. Это недолго.

— Тогда я не смогу воевать против других христиан. А ведь киевляне и поляки были нашими единоверцами.

— Это уже мне решать, что тебе можно, воля князя — почти тоже самое, что воля бога.

— Но у тебя же есть Микула Селянинович. Почему ты не вызовешь его из Новгорода?

— Потому что киевляне его не примут, — раздражённо отвечал Ярослав, — а тебя примут, ты отомстил за Дуная. Я не понимаю, чего ты отпираешься. Это же такая власть, да при твоём возрасте. Любой другой может только мечтать об этом.

Добрыня уже почти согласился, искушение было велико. Но и кара Божья могла быть великой для того, кто, владея чародейской силой, занял должность вождя всех богатырей на Руси. И Добрыня решил использовать последний аргумент против, за который зацепилось его сознание.

— У русских богатырей уже есть воевода. Илья Муромец.

— Он в Муроме, — произнёс отец Феофилакт, — и возвращаться не собирается. Ушёл в ересь, сам себя объявил князем.

— Значит, нужно его вернуть. А вместе с ним вернуть и Муром в подчинение Киеву. А то эдак и другие по его примеру начнут отделяться.

— Хм, и как же мы его вернём? — вопрошал Ярослав.

— В киевском богатырском войске есть сотник — Михаил. Он тоже из Мурома, друг Ильи. Отправь его, владыка, с поручением к Илье, пусть вернёт его в Киев.

— Добро, будь по-твоему, — согласился Ярослав, — но только ты поедешь вместе с ним. Что хочешь Илье обещай, но привези его в Киев. Либо он вернётся на место воеводы, либо лишится головы. Но ко мне привези его живым, даже если придётся забирать его силком.

Добрыня облегчённо выдохнул, однако, расслабляться было рано. Вместо возвращения в Новгород его ждал долгий путь до Мурома и до Владимирской заставы.

Ранней весной в компании полусотни спутников Добрыня Никитич отправился в путь-дорогу. Богатырь Михаил Игнатич был вместе с ним, из новгородцев было всего несколько человек, но никого из близких друзей. Кирилл предпочёл вернуться в Новгород вместе с основной частью новгородцев. Теперь владыкой Новгорода стал посадник Константин Добрынич, ему же предстояло найти нового тысяцкого, поскольку Путята со своими людьми остался в Киеве. Всех новгородцев, покинувших город, ожидал непростой путь. Для начала нужно было перейти Днепр в половодье, когда почти все мосты затопило водой. А дальше по грязи, по размытым дорогам уже добираться до места. В итоге, когда Добрыня со своими спутниками оказался на ростовской земле, на улице уже во всю было лето. Но это и существенно облегчало путь, поскольку дороги уже высохли. Богатыри теперь держали путь на Владимирскую заставу. В своё время князь Владимир построил этот город на реке Клязьме для защиты от язычников, наступающих с юга. При этом князь поселил здесь знать из самых разных концов русской земли. Здесь поселились и получили земельные владения бояре из Ростова и Суздаля, из Новгорода, из Смоленска и из Киева. Так же здесь постоянно присутствовал гарнизон богатырей и прочий торговый люд, а вместе с тем застава стала резиденцией ростовского епископа. Изначально князем здесь был Ярослав, потом он стал князем ростовским, а после новгородским.

Всё это время в заставе его представлял посадник, назначенный князем Владимиром, но фактически здесь всем распоряжались богатыри и наёмники, как и на любой другой заставе. А уже когда Ярослав стал князем новгородским, то власть богатырского воеводы уже стала выше посадника. Дело в том, что при княжении Ярослава в Ростове ростовский епископ находился во Владимире. В языческий Ростов осмеливались заходить только монахи, да и те лишь благодаря покровительству тамошнего князя. Ясное дело, что городом в этот период управлял епископ Иоанн, но, поскольку мирская власть ему была запрещена, от его лица всем заправлял богатырский воевода на заставе. Когда Ярослав стал князем новгородским, отец Иоанн так же перебрался в Новгород, а во Владимире за старшего стал богатырский воевода из новгородских богатырей — Потамий Хромой. Когда богатырский воевода в Киеве — Илья Муромец убежал из столицы и отказался служить братоубийце Святополку, Потамий сделал всё, чтобы заманить Илью к себе на Владимирскую заставу и сделать если не своим другом, то хотя бы врагом окаянного Святополка. Правда, без поддержки епископа воевода сам с трудом удерживал в подчинении заставу в это смутное время. А отец Иоанн формально оставался ещё епископом ростовским, хоть давно уже обитал в Новгороде, и в его отсутствие на ростовской земле зрел раздор. К тому же, в самом Ростове ещё не было князя, поскольку Ярослав, будучи князем новгородским, временно сохранял за собой и ростовский престол. Говорили, что новым ростовским князем должен был стать муромский Глеб, который, однако, был убит. Здесь-то и появился Илья Муромец, который отомстил убийцам Глеба и своими подвигами заслужил себе славу и уважение. Официально он князем не был и никаких должностей не занимал, но всё равно его почитали здесь, как владимирского князя, и это давало ему какое-то влияние и в Ростове. Его власть признавали и в Муроме, даже муромский князь был ставленником Ильи Муромца. Возможно, поэтому Добрыня и Михаил не застали богатыря на заставе. Илья сейчас находился в Муроме. Гостей встретил седовласый воевода, внимательно прочитал грамоту и сопроводил их в избу.

— Я вообще читать недавно научился, — молвил Потамий Хромой, — Илья научил. Хотя меня в молодости ещё Василий Буслаев путался учить читать.

Добрыня оживился, услышав имя своего знаменитого дядьки, и владимирский воевода заметил это оживление.

— Вот уж не думал, что его родного племянника будут звать Добрыней, — продолжал воевода, — помнится, Василий с покойным Добрыней был в ссоре, даже готовил восстание против него. Я, чувствуя это дело, отправился сюда, на заставу.

— И Василий тебя отпустил? — изумился Добрыня.

— Отпустил. Ведь он был в долгу передо мной, я спас ему жизнь. В бою я принял копьё, которое летело в него. Успел его ухватить рукой, копьё пробило мне грудную косточку и поцарапало лёгкое. Но глубоко не вошло. Можно сказать, повезло, я выжил. И подумать только, пережил Василия уже на столько лет. И Никиту, отца твоего, не думал пережить. Соболезную тебе, Добрыня.

Добрыня склонил голову в знак благодарности и печали.

— Ну что ж, — продолжил Потамий, — я так понимаю, новый князь на меня зла не держит? А то Святополк обещал меня четвертовать за то, что я принял Илью Муромца.

— Ярослав тебя точно не четвертует, — успокоил его Добрыня. — Микула не позволит. А вот насчёт Ильи не знаю. Именно за ним меня Ярослав и послал. Хочет вернуть его в Киев.

Казалось, эти слова расстроили Потамия, по крайней мере, он несколько нахмурился, когда услышал имя Ильи.

— Волю князя, конечно, нельзя нарушить, — отвечал владимирский воевода, — но только пустая это затея.

— Отчего же?

— Боюсь, Илья совсем отступился от веры, нарушил богатырскую клятву. Он теперь поклоняется другому богу — Симарглу.

— Богу-шуту? — усмехнулся Добрыня, — это что, шутка?

— Может и шутка, не знаю. А может и безумие. Только никаких богов, кроме Симаргла, Илья теперь не признаёт, устраивает в его честь всяческие языческие игрища, даже приносит ему в жертву животных. И люди за ним идут, отворачиваются от христианства. Живут с женщинами без брака, предаются пьянству, чревоугодию и прочему греху. Илья сам имеет любовницу в Муроме, которая, говорят, даже ждёт от него ребёнка. Но он на ней не женится.

— А что же вы всё это терпите? — нахмурился Добрыня.

— Выхода у нас нет. Мы же раньше не знали, какой он, он изменился, когда стал властелином на этой земле. К тому же, Илья верующим жить не мешает. У нас есть храм, есть свой владыка, мы все ходим в церковь. Владыка часто ругает Илью, даже в лицо. Илья лишь смеётся. Говорит: я всё равно для вас лучше, чем братоубийцы Ярослав и Святополк. И ведь действительно, это же Святополк убил Бориса, а Ярослав — Глеба. А ведь два этих убитых князя — внуки ромейского императора, помазанника Божьего. Ярослав и Святополк пролили святую кровью, и теперь во век им нет прощенья. Вот поэтому наш владыка не с ними, а с Ильёй, хоть Илья и отступник.

— Постой, погоди-ка, — задумчиво молвил Добрыня, — ты говоришь, Ярослав повинен в смерти князя Бориса?

— Глеба, — поправил его Потамий, — Бориса убили по приказу Святополка, а Глеба — муромского князя прикончили по приказу Ярослава. Потому и не любят его теперь в Муроме. А на заставе нашей теперь много муромских бояр.

— Не мог Ярослав дать такого приказа, — отказывался верить Добрыня, — я ведь помню, он уверен, что Святополк убил и Бориса, и Глеба. Ярослав, конечно, тот ещё мерзавец, но он вроде не врал. И митрополит киевский его принял, стало быть, поверил, что Ярослав не виновен.

— Митрополит и при Святополке хорошо жил в Киеве, — возражал Потамий, — к нему теперь нет веры.

— Ярослав в смерти Бориса не виновен, — произнёс вдруг Михаил Игнатич, который до этого молча слушал беседу двух богатырей.

— Я был в Киеве, — продолжал Михаил, — когда к нам привезли тело Глеба. Привезли его убийцы. Святополка в это время в городе не было, он был в Польше. Был боярин Путша — убийца Бориса, он встретил гостей и всех перерезал. А перед этим выяснил, кто приказал убить Глеба. Убийцы сказали, что сделали это без приказа, по своей воле. За то и были сами убиты. Путша лично убивал Бориса, но то был приказ Святополка. И Святополк же приказал Глеба не убивать, ведь Глеб признал власть Святополка. Не было смысла убивать его и Ярославу.

— Постой, это что же получается, — поднялся с места от волнения Потамий, — на Ярославе нет греха?

— На нём полно греха, — отвечал Добрыня, — но святой крови он не проливал, это верно.

— Тогда и нет смысла противиться ему. И я немедленно признаю его власть над собой, и всем другим богатырям передам. И вся наша застава присягнёт новому князю.

— Погоди, не спеши, — остановил воеводу Михаил, — а то гляди, чего доброго, Илья объявит тебя изменником и поведёт сюда войной весь Муром. А ты знаешь, какой он воин. Ему ничего не стоит убить человека. Я видел, как он убивает людей в бою, он один укладывал десятки, наносил раны сотне. Да к тому же, он умнее каждого из нас, может просчитывать всё на несколько шагов вперёд. Как только он заподозрит что-то неладное, сразу вас уберёт. Поверьте мне, я давно его знаю.

— Да про того ли вы Илью говорите? — изумился Добрыня, — я помню его честным и скромным хлопцем, даже немного блаженным, не от мира сего.

— Он и сейчас блаженный, — отвечал Михаил, — только он теперь напился крови, вошёл во вкус. Нет, так просто вы его не одолеете, здесь нужна хитрость.

— И что же ты предлагаешь? — спрашивал Потамий.

— Я попробую его уговорить съездить в Киев, якобы в гости. Скажем, князь ему готов всё простить, и митрополит тоже. Но митрополит на самом деле не хочет, чтобы Илья снова стала воеводой. И вообще никого не хочет на это место. Ведь богатырское войско у нас создали болгары, а митрополит — грек, и церковь у нас вся греческая. Болгары служат только Богу, греки служат императору, и чтобы его власть была полной, никаких богатырей у нас и вовсе быть не должно. Но пока они мирятся с существованием богатырей и медленно и постепенно пытаются их изживать и тянут время с назначением нового воеводы. Если мы уговорим или заставим под любым предлогом Илью приехать в Киев, оттуда он уже не вернётся. И здешние бояре будут вынуждены покориться князю Ярославу.

— Нет, я так не могу, — возражал Добрыня, — плести заговор за чужой спиной, как будто мы воры и трусы.

— Хочешь ему в лицо всю правду высказать? Давай, езжай в Муроме, только я со своими людьми останусь здесь.

— В Муром ехать нет нужды, — отвечал Потамий, — я вызову его сюда, на заставу. Придумаю какой-нибудь повод. А, точно, мы тут схватили каких-то разбойников. Редкие душегубы. Теперь будем их судить. Вот и Илью вызовем на суд. А там уж вы сами решайте, что с ним делать. Только знайте, богатыри, после того, что вы мне здесь поведали, я и душой, и телом верен князю Ярославу. Это ведь он назначил меня сюда воеводой, по совету новгородского епископа, можно сказать, отправил в ссылку. Я был зол на него за это, но теперь каюсь и признаю, что был не прав.

И действительно, в этот же день под диктовку Потамия местный дьяк составил письмо. Сам богатырский воевода писать толком так и не научился, умел только читать. Затем на быстрого коня посадили резвого гонца и отправили по адресу. Не прошло и месяца, как пришли известия о том, что Илья с товарищами приближается к заставе. Добрыня даже по строительным лесам забрался к самой вершине забора и издалека узнал своего старого знакомого. Илья, безусловно, возмужал, покрепчал, шея его обрела внушительную толщину, плечи, и без того крепкие, теперь казались ещё крепче. Но не это поразило Добрыню, а то, что Илья-богатырь ехал верхом не на коне и не лошади, а на корове. Её мясистое вымя доставало сосками до травы на земле и было видно издалека. На голове у Ильи красовался шутовской колпак, как и у многих его спутников, сделанный из штанов, которые надевались на голову. С кольчугами, копьями и боевыми топорами богатырей это смотрелось странно. Удивлённый Добрыня переглянулся с Потамием Хромым, тот лишь пожал плечами. А меж тем ворота открылись, и на заставу заехал известный богатырь, который формально до сих пор ещё считался воеводой над всеми русскими богатырями. И заехал верхом на корове. Местные дети тут же окружили гостя с радостным смехом. Илья спустился на землю и принялся смеяться вместе с ними и трепать их по головам.

— Нет, без седла слишком натирает между ног, — вымолвил он, — но чего не сделаешь, чтобы потешить Симаргла. О господи, кого я вижу? Не обманывают ли меня глаза? Мой старый друг — Добрыня Никитич здесь!

— Да, это я, — не смог сдержать улыбки Добрыня, и Илья заключил его в крепкие объятия.

— И Миша здесь, вернулся, — радостно обнял Илья Михаила Игнатича, — Потаня, старый плут, что же ты не сказал мне в письме? А то пишешь, что какие-то разбойника ждут суда. А про наших дорогих гостей — ни слова.

— Разбойники и вправду ждут суда, — отвечал лишь хромой воевода. Илья дружески улыбался, но всем было уже ясно, что он почуял неладное. Его не предупредили в письме о гостях из Киева, и потому богатырь взял с собой слишком мало муромцев, способных его защитить в случае чего.

— Что же ты от самого Мурома ехал на корове? — спрашивал его Добрыня.

— Нет, я недавно на неё пересел. В лесу встретил, не знаю, чья. Убегала от упырей. Мы этих кровососов поймали, а корову решили сюда привести. Может, хозяин найдётся.

— А с упырями что?

— Упыри с нами, вот же они.

И Илья указал на троих голых мужчин с огромными звериными клыками. Кожа их была покрыта волдырями и покраснениями, видно было, что существа страдают от солнца.

— Зачем же ты мучаешь эту мерзость? — не понимал Добрыня, — почему сразу не наказал или не отпустил?

— Пускай помучаются, — всё ещё улыбался Илья, — быструю боль они не почувствуют, даже наоборот, могут испытать удовольствие. Я этих тварей хорошо изучил. Я и сам много лет мучился от страшной боли, не мог ходить, я знаю толк в боли. Знаешь, если человеку отрубить голову, он не почувствует боли, он испытает удовольствие, причём очень сильное. А упыри того хуже, они и от мелкой быстрой боли наслаждаются. Но вот от солнечных ожогов, медленно их убивающих, упыри могут долго страдать от боли, и то будет им наказанием.

— Да, ты изменился, Илюша, — произнёс сын Никиты, разглядывая своего старого знакомого. Нет, не такого Илью Муромца он знал когда-то, не было в нём этой жестокой весёлости, была лишь безграничная любовь к людям, от которой теперь, видимо, не осталось и следа. А Илья Муромец в свой черёд, отдохнув с дороги после пира с владимирцами, преступил с тому, зачем его сюда и вызвали — к суду. Вместе с разбойниками судили и тех упырей, что богатырь привёл с собой. Суд над кровососами был быстрым. Илья всех их приговорил к смерти через сожжение. Богатыри тут же принялись исполнять приговор, врыли в землю несколько столбов, привязали к ним приговорённых, наложили хвороста. Вскоре до судей донеслись крики боли, мольбы о пощаде, а затем запах горящей плоти. В это же время привели и перепуганных до дрожи разбойников. Их убийствам не было числа, они не воровали скотину у крестьян, как покойные упыри, они брали всё открыто, грабежом, с боями. Многие добрые хозяева пострадали от этих кровопролитных набегов, немало и разбойники потеряли в боях своих подельников. Всё новые и новые свидетели из окрестных хуторов приходили и рассказывали о злодеяниях разбойников и узнавали их лица. Немало судьи увидели в тот день плачущих вдов с детьми на руках, скорбящих по сыновьям матерей, закутанных в тёмным цвет траура. Илья внимательно слушал их до самого вечера. Казалось, после ворующих скот упырей разбойников этих ждёт кара ещё более ужасная и жестокая. Но Илья рассудил иначе. Первым делом он вызвал вождя разбойничьей шайки и предложил ему два решения. Либо он должен был заплатить огромный откуп за свою жизнь, либо вступить в ряды владимирских богатырей. Вождь выбрал второе и в одно мгновение был отпущен на свободу, хоть оружия ему пока и не дали. Некоторых разбойников Илья приказал продать в рабство, а вырученные от продажи деньги передать семьям погибших. Некоторые, заплатили за свою свободу выкуп, и все деньги Илья так же раздал пострадавшим семьям. Остальные же разбойники вслед за своим вождём прямо на суде принесли клятву верно служить в богатырском войске и приговаривались к штрафу в пользу пострадавших семей, который должны были выплатить за год. Решение суда поразило Добрыню, и он окончательно утвердился в намерении как можно быстрее увезти Илью в Киев, даже если придётся сделать это силой. Но теперь расстановка сил изменилась. На стороне Муромца теперь было пополнение из разбойников, ставших теперь богатырями. Все они, включая вожака, стали теперь невероятно верны воеводе. Илья обезопасил себя, и Добрыня принялся за уговоры, он использовал весь свой дар красноречия и однажды даже остался с богатырём наедине.

— Твой суд несправедлив, Илья, — прямо говорил ему боярин.

— И в чём же его несправедливость? — спрашивал Илья, лёжа на лавке.

— Каких-то упырей, ворующих скот, ты приговорил к смертной казни, а к разбойникам и душегубам проявил снисхождение. Если всех эдак судить, то на твоей земле все друг друга скоро поубивают.

— Ты хотел бы, чтобы я отпустил упырей за выкуп? — спрашивал Илья, — или нужно было сделать их богатырями?

— Можно был и отпустить, раз на то пошло. Или казнить всех одинаково, без поблажек.

— Разбойники мне сослужат хорошую службу. Они будут моей охраной, пока я на заставе.

— Охраной? Ты не доверяешь здешним богатырям?

Илья в ответ двусмысленно улыбнулся и присел на лавку.

— Дело не в доверии, Добрыня. Если угодно, дело в принципе. Я не знаю пощады к мелким преступникам, а к крупным злодеям я снисходителен. Когда на нашу землю придёт враг, мы сможем одолеть его потому, что самые лютые злодеи будут сражаться за нас.

— Ты запутался, Илья, ты отступился от веры. Прошу, поехали со мной в Киев, к митрополиту, к князю. Покайся, пока не поздно, и тогда у тебя появится шанс спасти свою душу. А если не свою, то хоть тех людей, что идут за тобой по этому ложному пути.

— Опять ты за своё, — поднялся в нетерпении Илья, — я же уже сказал, что не поеду в Киев, и кончим на этом.

И снова разговор зашёл в тупик. Но Илья не уезжал с заставы, ему нравились эти беседы с Добрыней, хоть каждый раз, как разговор доходил до поездки в Киев, богатырь прекращал беседу и уходил. Безусловно, Илья чувствовал опасность, которая исходила от киевского гостя, возможно, он чувствовал нутром, как сплетаются нити заговора. Добрыня сам уже стал строить дерзкие планы, как схватить богатыря в церкви, пока он и его спутники будут безоружны. Затея страшная, греховная. Для воплощения этого замысла нужно было заручиться поддержкой священников. Но как Добрыня их не уговаривал, они не соглашались пролить кровь в святом месте. И всё же Илье они ничего не рассказывали, значит, надежда ещё была. Осенью, однако, случилось нечто, что заставило богатырей отвлечься от противостояния друг другу. Конь принёс на заставу двух всадников. Один был совсем юный, другой постарше, без сознания, едва живой. Илья лично стащил его с коня и на руках отнёс к лекарям.

— Что случилось? — с тревогой спрашивал он у молодого.

— Печенеги. Они напали внезапно, когда мы собирали дань.

— Много их?

— Сотни, даже тысячи. Идут на Муром, без помощи с вашей заставы нам точно не выстоять.

Ставр проснулся от холода, изо всех щелей дул прохладный ветер. Всё-таки, на дворе было уже позднее лето, по утрам было довольно холодно. Но холод усиливался тем, что Ставр был совершенно голым, мошонка от холода вся сжалась и сморщилась, и стала похожей на маленький мозг. Лишь на ногах были одеты чёрные кожаные сапоги — вот и вся одежда. Никакого одеяла, никакой ткани, чтобы согреться. В добавок ещё что-то больно покалывало кожу на спине. Ставр продрал глаза и обнаружил, что лежит на соломе в деревянном сарайчике. Кроме него здесь никого не было, дверь была заперта снаружи, а вместо окон только щели между досками. Ставр сжался в клубок, чтобы согреться и попытался понять, где он и как сюда попал. Из вчерашнего купец помнил много хлопцев и девушек, много вина, веселья…. «А может, я уже и не в Киеве?» — возникла в голове тревожная мысль. И Ставр вскочил на ноги и принялся через щель разглядывать местность. Нет, это определённо был Киев. Хоть и не самый центр, а окраина, усеянная частными домами и высокими дубами, но вдали виднелся холм, а на нём каменный храм, возвышающийся над всем миром. Но как же Ставр Годинович, новгородский боярин и киевский купец оказался в этом сарае один и совершенно голый? Если он был с женщиной, то где женщина? Если пил здесь вино, то где посуда? И куда могла подеваться его одежда? Вдруг из тёмного угла послышался скрипучий смех. Ставр в тревоге отшатнулся, ведь он только что осмотрелся — никого здесь не было. Теперь же в тёмном углу сидело существо — что-то среднее между человеком и животным. С одной стороны, коротышка стоял на двух ногах и очевидно смеялся, с другой стороны — был весь покрыт шерстью, вместо ног копыта, вместо носа — свиной пятак, а огромный хвост свисал аш до колен, как третья нога. Половой член же зарос шерстью и был почти не виден. На голове были натуральные козлиные рога, а на подбородке козья же бородка.

— Чур меня, — промолвил Ставр и уже занёс руку, чтобы перекреститься.

— Не сметь! — прокричало существо. Усмешка в миг исчезла с его лица, а Ставр лишь утвердился в мысли, что перед ним чёрт и на всякий случай не стал креститься.

— Не любишь ты нашего брата, Ставр Годинович? — спросил чёрт.

— Ясно дело, никто чертей не любит, — отвечал Ставр, оглядываясь по сторонам. Не спит ли он? Он никак не мог поверить, что говорит с чёртом.

— А напрасно, — отвечал чёрт, — ведь меня послал сюда твой покойный отец.

— Годий что, сдружился с сатаной?

— Да не Годий, а родной твой отец — Садко. Он хотел во сне к тебе прийти, но опасается, что ты в сон не поверишь и совету его не последуешь. А самому ему по земле ходить нельзя, можно только летать. Наказание от бога Перуна, которое действует и по сей час, хоть Перун вместе с прочими богами и ушёл в туман.

— И отец послал тебя? — смекнул Ставр, — но почему он решил, что если я не поверю в сон, то поверю тебе, лукавый?

— Можешь мне не верить, купец, но слова мои запомни. Отец твой — Садко велел тебе передать, чтобы убирался ты из Киева как можно скорее. Скоро здесь будет совсем жарко. Сам польский король собирается идти сюда с войском. А вместе с ним Святополк придёт, чтобы вернуть себе киевский престол. Будет страшная битва. Это тебе не Любеч, здесь ты не выстоишь, Ярослав скорее всего проиграет, и станешь ты либо рабом у поляков, либо трупом.

— Но я не могу сейчас уехать из Киева, — противился Ставр, — у меня тут дела пошли в гору. Это совсем другие деньги, не то, что в Новгороде. Да я только долги раздал.

— Дубина, твой отец желает тебе добра, он спасти тебя хочет.

— Я в это не верю. В прошлый раз, когда он приходил ко мне во сне, я ему поверил, и он всю жизнь мне поломал. Он убедил меня, чтобы я предал новгородцев и перешёл на сторону Ярослава. А я ведь только-только подружился с Добрыней. Я спас ему жизнь, помог ему одолеть Рогнвальда. Я снова обрёл друга, которого до этого потерял. И вот теперь Добрыня ненавидит меня, новгородцы ненавидят меня, Микула — мой тесть, даже жена моя меня презирают за то, что я обманом заманил бояр в Ракому. При этом на Ярослава они не злятся, он же князь, даже если бы он съел их детей, они бы ему и это простили. А вот меня за то, что я сослужил такую грязную службу Ярославу, презирают. Вот что сделал мой отец. Зачем я только его послушал?

— Глупец, посмотри, как ты живёшь, — отвечал чёрт, — ты сказочно богат, влиятелен. В Новгороде ты никогда бы так не поднялся. Твой отец возвысил тебя, и возвысит ещё больше. Ну да ладно, уговаривать тебя в мою задачу не входит. Я передал то, что должен был, теперь мне пора.

И чёрт повернулся к нему задом. Купец заметил, что ягодицы у чёрта не были покрыты шерстью и были красными, как у макаки.

— Постой, — крикнул ему вслед Ставр, — а как я сюда попал? Где….

Но чёрт вдруг уменьшился до невероятных размеров и исчез в тёмном углу, как будто его и не было. Ставр понял, что снова остался один, а меж тем нужно было как-то выбираться отсюда. Однако одна мысль о том, что придётся бежать в таком виде по городу, приводила купца в оцепенение. Хотя, вполне возможно, что цепенел он от холода. Только недавно занялся рассвет, трава была покрыта росой. Но Киев уже просыпался и точно поднял бы на смех новгородского боярина, пробегающего голым в сапогах. Однако вскоре появилась надежда на спасение — совсем юная девушка, почти ещё ребёнок, вышла по каким-то делам из соседней избы и проходила мимо.

— Эй, девочка, — позвал её Ставр из-за двери.

— Ой, кто здесь? — испугалась незнакомка.

— Не бойся, милая, я богатый купец. Сам не помню, как здесь оказался. Помоги мне, я в долгу не останусь.

И девица направилась к сарайчику. Но, как только дверь открылась, девушка с криком отшатнулась.

— Да не бойся ты! — вымолвил Ставр, прикрывая руками мужской член.

— Голый купец, сколько же ты заплатишь мне?

— А сколько ты хочешь? — лукаво прищурился Ставр, но девушка вдруг вспыхнула и закрыла дверь, заперев её снаружи на засов. Теперь купец оказался ещё и заперт, а его надежда на спасения исчезла вместе с рассерженной незнакомкой. Видимо, она не так его поняла. Меж тем холод становился уже невыносимым, и Ставр, выпячив зад, от отчаяния уже стал закапываться в соломе. Именно за этим занятием его заставил незваные гости.

— Этот что ли? — спросил грубый мужской бас. Ставр обернулся и увидел бородатого мужика, глядящего прямо на его голую задницу. Не успел купец повернуться передом, как сильные руки выволокли его наружу и бросили на землю. Здесь стояло четверо местных мужчин, из-за их спин выглядывала недавняя знакомая.

— Вы совершаете ошибку, — молвил Ставр, лёжа на земле, — о которой ещё долго будете жалеть.

— Да ну? — сделал шаг вперёд один из бородачей.

— Как ты думаешь, кто я? Не узнаёшь меня, рожа? Почаще заходи в центр города, я там часто гуляю в компании князя.

— В таком же наряде? — спросил незнакомец, указав пальцем на скрюченного от холода человека, и все четверо дружно расхохотались.

— Вот что, мужики, — прокричал, преодолевая дрожь, Ставр, — сколько вы хотите за хорошую одежду и за мою безопасность?

— А сколько у тебя есть денег? И где ты их прячешь?

Незнакомцы снова засмеялись.

— У меня много чего есть в сундуках. С собой нет, меня ограбили… кажется. Впрочем, не помню. Скорее всего, пьяного обокрали, поглумились над новгородцем.

— Так ты новгородец! — сжали кулаки мужчины.

— Назови цену, я всё отдам, слово Ставра Годиночива.

— Сто гривен, — молвил самый рослый бородач.

— Сдурел? Столько тебе даже князь не даст. Лучше сразу убей, но за рубаху и штаны я больше гривны вам не дам.

— Одна гривна не всех, — зачесали в затылках незнакомцы, разглядывая голого человека.

— Каждому, — дрожа от холода, произнёс Ставр.

— По рукам, — пожал ему руку самый старший. Местные не обманули Ставра и нарядили его в свои одежды. Но в центр город всё равно одного не отпустили, пошли с ним, и лишь когда получили обещанную плату — отстали. Купец же ещё успел насладиться дорогим завтраком из жаренного мяса и блинов с мёдом, и поразмыслить за едой над тем, кто же над ним мог сотворить такую штуку. Желающих было много, новгородцев здесь не миловали ещё со времён битвы под Любечем. И всё же, можно было радоваться, что хотя бы не убили, а только обобрали до нитки и опозорили. После завтрака Ставр, как обычно, отправился в порт, посмотреть на свои корабли, которые скоро должны были с товаром отправиться в Ромейскую Державу. Но здесь он провёл времени меньше обычного. Утренний разговор с чёртом не оставлял его в покое. На кону были большие, невиданные деньги. Уехать из Киева, значит, упустить немалый доход, остаться, значит, быть убитым. И Ставр решил отправиться к князю, справиться на горе Щековице о последних событиях, может, узнать о новостях из Польши, и, наконец, отпроситься в Новгород. Ярослава он нашёл на монетном дворе, здесь мастера показывали ему новую монету.

— Держи-ка, — кинул князь одну такую Ставру. Тот поймал её в воздухе и принялся разглядывать.

— Совсем по-новому начинаешь смотреть на жизнь, — молвил Ярослав, — когда видишь своё лицо на монете. Меня уже не будет, никого из нас не будет в живых, а монеты останутся. Это ли не есть бессмертие?

И действительно, с монеты на Ставра смотрела знакомая усатая физиономия, без бороды и в шапке. Ярослав здесь хорошо узнавался, и монет таких здесь было неисчислимое множество. Видимо, князь был уверен, что уже никто и ничто не может прогнать его из Киева.

— Владыка, позволь мне отбыть в Новгород, — обратился Ставр, — нужно срочно по делу. Я быстро, одна нога там, другая здесь.

— Сейчас не время, — отвечал Ярослав, — скоро сбор дани. Да и ты нынче здесь лично мне нужно. Пошли кого другого вместо себя.

Ставр опечалился, но спорить не стал, решил отложить этот разговор до лучших времён.

— Скоро из Литвы к нам приезжает высокий гость, — продолжил князь, — сам тамошний князь, или, как его называют — конунг Роман. Мой отец, а точнее, Борис в своё время повоевал в Литве и сделал Романа конунгом. И теперь конунг хочет стать для меня союзником, как и для моего отца. Я знаю, новгородцы многие сражались в Литве и в Польше. Ты не сражался, но я хочу, чтобы ты узнал, кто из участников той войны сейчас находится в городе и привёл их ко мне.

— Как скажешь, владыка.

Опрашивать отдельно каждого из новгородцев у Ставра не было ни времени, ни желания. К тому же, он понимал, что получил это задание лишь потому, что оказался первым попавшимся на глаза князю новгородцем. А, может просто злая судьба решила таким образом задержать купца в городе. Ставр же принялся искать того, на чьи плечи можно было бы переложить ответственность. Сначала он обратился к Путяте, но тот сразу сказал, что информацией не владеет и вообще на днях отъезжает по делам в Вышгород, видимо для расправы с тамошними боярами — убийцами Бориса. Тогда выбор пал на Рогнвальда. Огненно-рыжий скандинав снимал дом на Подоле, по соседству с местными викингами. Здесь находился и немецкий христианский храм. Говорили, этот храм появился задолго до крещения Киева, первым епископом был германский священник Адальберг. Но, что интересно, даже сейчас, когда Русь была крещена, германский епископ не признавал над собой власти митрополита и ромейского императора, выше себя чтил лишь римского епископа, которого уже тогда называли римским папой. Ставр ещё издалека увидел разъезжающую верхом на коне девицу и узнал в ней Зою. Полячка как прежде была хороша собой, и, видимо, пользовалась большой популярностью у викингов. Сразу несколько мужчин стояли пешими рядом с ней, о чём-то смеялись и шутили.

— Где я могу найти Рогнвальда? — спросил Ставр у Зои, и все варяги замолкли, будто он сказал что-то неприличное.

— Рогнвальд в доме, спит, — отвечала, нахмурившись, Зоя.

— Пьяный что ли?

— Нездоровится ему, у него жар. А тебе какое дело?

— Поговорить с ним хочу. Хотя, с тобой тоже можно. Князь велел узнать, есть ли в городе кто из новгородцев, воевавших в Польше. Ты ведь должна их помнить.

Зоя вдруг остановилась и слезла с коня на землю.

— Князь хочет их казнить? Нет? Напрасно. Они заслужили смерти.

— И Добрыня тоже заслужил?

— Не называй при мне его имя, — вспыхнула Зоя, — иначе я попрошу Рогнвальда, чтобы он переломал тебе ноги.

Видимо, нарочно она сказала это слишком громко, и избы послышался знакомый голос:

— Сорока, где ты? Почему ты оставила меня?

— Мне нужно идти, — вымолвила Зоя и направилась к дому, но Ставр остановил её и взял за руку.

— Просто скажи мне, есть здесь кто из них или нет?

Викинги от такого жеста напряглись и угрожающе приблизились.

— Я видела троих, уже давно, — вырвалась от него Зоя, — я сама потом поговорю с князем.

И вскоре она исчезла за дверью избы. А Ставр остался стоять один в кругу викингов, каждый из которых не сводил с него своих глаз.

— Чего уставились? — не выдержал, наконец, он.

— Это тебя что ли сегодня голым в сарае нашли? — спросил один из скандинавов.

— Что? Уже что, весь город знает?

И викинги дружно расхохотались.

— Я бы на вашем месте не был бы так весел, — со злостью проговорил Ставр, — князь же ещё не знает, что скоро поляки придут сюда с войной. А ведь они так же, как и вы, признают лишь власть римского епископа. Стало быть, они ваши друзья, а для нашего князя они — враги.

И викинги как-то сразу нахмурились и перестали смеяться. А Ставр с торжествующим видом ушёл прочь. Вскоре он снова погрузился в свои дела и не заметил, как время проносилось мимо подобно бурной реке, быстрее, чем на днепровских порогах. Вот уже прибыл со своей свитой конунг Литвы Роман. Ярослав тепло встретил его и пригласил на пир. Ставр каким-то образом тоже попал на этот пир. Он сидел рядом с Путятой и смог услышать даже часть беседы двух монархов.

— Только два человека сейчас претендуют на моё место, — говорил Роман киевскому князю, — это твой племянник Брячислав и проклятый польский пан Бурислав Володарский.

— И оба не в праве этого делать, — отвечал Ярослав.

— Володарского теперь это мало волнует. Он стал приближённым короля Болеслава, заручился его поддержкой и покровительством. Как, кстати, и твой брат — Святополк. Видимо, польский король так же имеет планы на мою страну, как и на твою, князь Ярослав.

— Предлагаешь нам первыми начать войну против польского короля? Но как я могу тебе доверять, конунг Роман? Твоя вера такая же, как у поляков, а вот у нас на Руси вера другая. Митрополит не велит мне дружить с теми, кто не чтит императора.

— Ты же не хочешь, чтобы император проглотил твои земли, а твой народ сделал рабами? В нашей вере больше свободы.

— И меньше богатства, — задумался Ярослав, — вот ведь дилемма. Богатство или свобода. Ваш римский епископ сам нищий и живёт, как свинья. Эх, и почему нельзя быть одновременно и богатым, и свободным?

Роман лишь пожал плечами в ответ, а затем вцепился зубами в жаренную гусиную ляжку.

— Ну а что Брячислав? — спустя время спрашивал Ярослав, — он же вообще князь полоцкий и совсем ещё мальчишка. Он-то точно никаких прав на литовский престол не имеет.

— Я думаю, он просто злится из-за своего поражения в прошлом, — отвечал Роман, — сейчас он ещё слаб, но его люди постоянно вступают в стычки с моими подданными. На твоём месте, Ярослав, я бы остерегался, как бы он не объединился со Святополком и не пришёл бы в Киев.

— А что там со Святополком? — оживился киевский князь, — есть новости?

— Святополк пока при дворе польского короля всё вымаливает милости и раздаёт обещания.

Ярослав злорадно улыбнулся этой новости. Не прошло и года его княжения, а он уже стал намного богаче, чем был раньше. Золота было столько, что из него стали чеканить свою, русскую монету. До этого в ходу больше была византийская монета. К тому же, теперь Ярослав мог обзавестись дружбой с другими государями. Могущество его росло, а ведь он был ещё довольно молод, дети его были ещё совсем малы, самого младшего жена Анна ещё кормила грудью. В тот день, возможно, Ярослав был слишком самонадеян, он не захотел заключать никаких союзов с Романом и полагался только на свой ум и силу своей дружины. И всё же, князь дал слово литовскому конунгу, что не будет сражаться за его врагов — Брячислава Рюриковича и Бурислава Володарского. Это уже было немало, и государи расстались приятелями. Вскоре начался сбор дани, и киевские амбары заполнились хлебом. Город богател и креп, и легко должен был пережить эту зиму. С тревогой в сердце и с надеждой Ставр ожидал наступления холодов. Зимой врага точно ждать не стоит, а до той поры он очень даже мог прийти. Но вот выпал первый снег, а враг так и не появился. Неужели чёрт обманул, и никакого польского войска ждать не стоит? Во всяком случае, Ставр теперь сказочно разбогател. Ещё несколько таких благополучных лет, и ни один новгородский купец не смог бы помериться с ним богатством. А там уже можно было соперничать и с купцами киевскими. Когда киевские дома покрылись снежной шапкой, Ставр окончательно успокоился и даже совсем забыл о том предостережении, которое получил от нечистой силы в день своего позора.

Зима в тот год случилась ранняя, и как-то сразу началась с сильных ветров и метелей. Это на какое-то время задержало орду печенегов, устремившихся на юг к русским городам. Но для Ильи Муромца это был не повод оставаться на заставе. Он с дружиной богатырей отправился на север, под Муром, чтобы дать отпор проклятым кочевникам. Добрыня отправился вместе с ним, в их компании был и Михаил. Правда, была и другая причина, по которой Илья покинул безопасную заставу и ринулся навстречу опасностям. Дело в том, что тот раненный, который приехал на заставу осенью, был никто иной, как князь муромский — Ратша. Его привёз его верный друг — юный Дмитрий. Они первыми наткнулись на печенегов, когда собирали дань в сёлах. И хоть дружина муромская была велика, но под натиском кочевников рассеялась, потеряв даже своего раненного князя. Лишь верный Дмитрий нашёл Ратшу и вместе с ним ушёл от погони. Юноша был в долгу перед князем, ведь именно он был виной тяжёлых его ран. Когда печенеги сбили с ног Дмитрия и уже собирались его убить, Ратша вдруг закрыл его своим телом и принял весь удар на себя. Дмитрий увёз его раненное тело далеко в лес, остановил кровь, прижёг и перевязал раны. Дальше нужно было решить, куда отвезти князя. До Мурома было такое же расстояние, как до Владимирской заставы. И юный Дмитрий мудро рассудил, что ехать нужно на заставу. Так Илья узнал про печенегов и тут же засобирался в путь.

— Не лезь на рожон, — останавливал его Михаил, — они всё равно не пойдут на Муром, а если пойдут, то не смогут взять. Близится зима.

— Я должен был быть в этом бою, Миша, — отвечал лишь Илья, — ведь я сделал Ратшу муромским князем, я целый год был муромским посадником. А теперь тамошний посадник убит, а князь здесь лежит раненный.

— Там ещё остался тысяцкий — Полюд Одноглазый.

— Я тебя умоляю, ты же знаешь Полюда. На него нельзя оставлять город, чего доброго, он сдаст его печенегам или просто убежит, когда прижмёт.

— А почему Полюда называют одноглазым? — спрашивал Добрыня.

— Потому что у него нет одного глаза, — отвечал Михаил, — носит повязку на лице.

— Это кто его так? Соловей-разбойник?

— Нет, Соловей ему другую отметку оставил, прямо на лбу — звезда.

— Как это звезда?

— Вот так, большая, многоконечная. Это ему так кистенем вдарили. Полюд нарочно носит повязку на лице так, чтобы раненный глаз закрывать, но шрам на лбу чтобы оставался открытым. Я с детства его знаю, мы с ним вместе росли.

— И Илья тоже?

— Нет, Илья деревенский, он пришёл к нам уже взрослым.

И вот богатыри закутались в меха, оделись в доспехи и отправились отражать натиск кочевников. Местность вскоре стала похожа на огромную снежную пустыню, в которой не было никакого просвета и убежища. Только мрак и холод, холод и мрак. Развести огонь было почти невозможно, все дрова и хворост были сырыми. Ели копчёное мясо и хлебные сухари — всё, что взяли с собой. Кони и лошади порой увязали в снегу по самые животы, застревали в сугробах и начинали болеть. Богатыри тоже постоянно были мокрые и с трудом согревались лишь во время привалов. И всё же они отлавливали печенегов отряд за отрядом и разбивали их. Кочевники нередко скрывались в каком-нибудь посёлке, где в одно помещение забивались до 30. И в такой холод, когда онемевшие руки уже отказывались что-либо хватать, Илья поднимал свой меч и разил им без устали и без пощады. Казалось, ему нипочём ни холод, ни мрак, он будто совсем не уставал. Просыпался раньше всех, а ложился позже, всегда шёл впереди и первым рвался в бой. Многие печенеги укрылись в лесу. Здесь было хорошо, ветер не проникал, метели не было. Здесь богатыри однажды одолели половину тысячи кочевников. Бой был тяжёлым и длился почти весь день, ведь в декабре темнело рано. Кровь падала на ослепительно белые сугробы, смешивалась со снегом и делала его красным. У многих богатырей сдохли кони, и потому до леса они добирались пешком и были смертельно уставшими. Встреча с врагом в таких условиях не предвещала ничего хорошего. По колено, а то и по пояс в сугробах, у воинов, закутанных в меха, почти не было возможностей для манёвра. Но Илья как всегда был упрям, настойчиво рвался в бой. Добрыня старался не отставать и держался рядом. Один рубил направо, другой налево, и потому ни к одному из них нельзя было подобраться со спины. В итоге печенеги бросились бежать. Илья успел схватить одного и повалить ниц.

— О, взял пленного? — вымолвил Добрыня, переводя дух.

— Ты их язык понимаешь? — спросил Илья.

— Нет, — честно отвечал новгородец.

— Вот и я не понимаю.

И с этими словами Илья перерезал врагу горло.

— Передай Симарглу моё почтение.

Он просто принёс этого печенега в жертву своему богу. После битвы в лесу богатыри почти сразу отошли ко сну, даже не обращая внимания на свои раны. Но Илья проснулся раньше всех, да ещё забрался в палатку, где спал Добрыня, и принялся будить его.

— Ну чего тебе? — спрашивал новгородец, которому меньше всего сейчас хотелось выходить на холод.

— Пойдём же, — звал его Илья, — ты должен это увидеть.

И Добрыня поддался уговорам и вышел на улицу.

— Ты тоже это видишь? — спрашивал Илья, указывая на небо. Добрыня поднял голову и вдруг увидел летящего под серым небосклоном трёхглавого Змея.

— Змей Горыныч, — вымолвил сын Никиты.

— Интересно, что он здесь забыл?

— Не знаю, может ему стало скучно, он ведь очень одинок.

— Скажи, ты ведь сражался с ним, Добрыня. Какой он?

— Он — человек, — отвечал Добрыня, — хоть звериного в нём не меньше. Но я видел его человеческое лицо. Он уже не молод, хоть и не очень стар. Мы заключили с ним союз дружбы, так что, Илюша, можешь его не опасаться, он на нас не нападёт.

— Ну, я бы не был так уверен, — отвечал Илья, — он ведь познал безграничную свободу, как истинное дитя Симаргла.

— Опять ты со своим Симарглом. Какое Змей имеет к нему отношение?

— Симаргл, так же, как и мы с тобой, несёт службу на заставе. Только его застава находится между миром живых и миром теней — Туманом. Между нашим миром и Туманом протекает река Смородина. Над рекой этой проходит мост — Калинов мост. Это единственное место, где Симаргл может ходить. Больше нигде ему не позволено ходить по земле, он может только летать.

— Ну а Змей Горыныч тут причём?

— Змей Горыныч может ходить по земле. Симаргл нарочно создал себе помощника. Они разделили обязанности. Симаргл должен был охранять наш мир от душ умерших людей, что обитают в Тумане, а Змей Горыныч наоборот, должен был защищать Калинов мост от вторжения чародеев, которые хотят стать бессмертными.

— Да, я где-то слышал эту легенду, — отвечал Добрыня, — если кто-то живым перейдёт через Калином мост, он сможет загадать любое желание, и боги его выполнят.

— Именно. Симаргл — божественный мытарь, покровитель всех, кто находится на заставе. И Змей Горыныч так же на службе, как и мы с тобой. И служба эта его не порабощает, а, напротив, делает слишком свободным, настолько свободным, что никто не может стать ему другом. Все мы после смерти попадём на Калинов мост к Симарглу. Он — бог-шут, он не будет судить нас строго, он отправит нас обратно в этот мир. Шутки ради мы родимся снова неразумными детьми и снова пройдём тот жизненный путь, который уже прошли однажды. Вот так вот забавляется с нами Симаргл, от души веселится.

— Эх, Илья, Илья, — молвил в ответ Добрыня, — это же язычество.

— Это утешение. Единственное утешение для таких проклятых, как мы, бродяг и изгнанников. Я не знаю, есть ли Бог или боги, наверное нет. Но Симаргл точно есть. Если есть Змей Горыныч, значит, есть и он.

Уже ближе к середине зимы богатыри добрались-таки до Мурома, перебив по дороге немало потерявшихся печенегов. Добрыня был здесь впервые и несколько удивился, что у города совсем не было стен. Впрочем, у Новгорода их тоже не было, да и в Киеве они были не везде. В Муроме сама местность служила естественной защитой — город стоял на холме возле реки. Одноглазый тысяцкий радостно приветствовал Илью, и они заключили друг друга в крепкие объятия.

— Так, значит, Ратша жив? — спрашивал Полюд, силясь одним глазом изобразить радость.

— Он ранен, но будем надеяться, что выживет. Я молю Симаргла об этом.

— Кстати, насчёт Симаргла. Мы укрепили его храм, сделали отопление, теперь там зимой не холодно.

— Прекрасно, Полюд, прекрасно. Я как раз привёл нам пленных.

— Храм Симаргла? — удивлённо спросил Добрыня у Михаила, но тот в ответ лишь пожал плечами.

Но вскоре Добрыня и сам увидел этот храм, который оказался большим стадионом под куполом. Зимой арочные окна были прикрыты ставнями. Поэтому на стенах внутри висело множество подсвечников, в которых горели свечи. В результате на небольшом стадионе было светло, как днём. О назначении этого стадиона Добрыня узнал лишь спустя несколько дней. Илья лично пригласил его на зрелище, и богатырь не смог отказать бывшему муромскому посаднику. На арене стадиона теперь стояло несколько раскосых печенегов, вооружённых мечами, топорами и копьями. Все они были легко одеты, но в помещении действительно было довольно тепло. По сигналу кочевники разбились на пары и принялись сражаться друг против друга.

— Ну что, Полюд, поставил на кого-нибудь? — спросил Илья.

— Вон на того, с мясистой шеей, — отвечал одноглазый тысяцкий.

— Хм, хороший выбор.

Три пары противников должны были сражаться друг против друга на арене, нанося противнику раны. Но, видно было, что они жалеют своих соплеменников и не хотят доводить дело до убийства.

— Даю полгривны тому, что первый убьёт врага! — прокричал Илья Муромец, и печенеги оживились. Началась настоящая бойня, один проткнул-таки товарища мечом в грудь. Двое других повергли своих раненных противников на землю. Полюд выиграл свою ставку, и теперь от Ильи зависело, будут ли убиты поверженные или останутся жить.

— Как думаешь, Добрыня? — спрашивал богатырь, — смогут они ещё потешить нас славными поединками, или пускай отправляются на Калинов мост?

— Я так понимаю, это гладиаторские бои? — спрашивал Добрыня, — а твой храм Симаргла — это миниатюрная копия амфитеатра Флавиев в Риме?

— Не совсем так, в римском Колизее нет купола.

— А ты откуда знаешь?

— Я тоже читаю книги, — отвечал Илья, — ну, что скажешь насчёт судьбы проигравших?

— Ты знаешь, что я против этих языческих игрищ. Конечно, я бы пощадил этих несчастных.

— Ну воля твоя, ты — гость.

И, поднявшись со своего сидения, богатырь произнёс:

— Жизнь!

Это был добрый сигнал, и кочевников отвели в их комнаты. А убийца получил свои обещанные полгривны. Добрыне не нравились подобные забавы, и как только представилась возможность, он ту же покинул Муром. А возможность появилась нескоро. Пришлось пересидеть в городе до конца зимы, дождаться, когда начёт таять снег, побегут ручьи по канавам, а дороги начнут превращаться в грязевое месиво. Тут и повылезали из своих нор печенеги и вновь взялись за свои грабежи. Пришли вести, что небольшой отряд орудовал под Рязанью. От Мурома рукой подать, и Добрыня отпросился в разведку с сотней витязей. Все они были богатыри, прибывшие из Владимирской заставы, а некоторые даже из Киева. Не успели они проехать и несколько километров, как снова увидели в небе Змея Горыныча. В эту зиму муромчане уже несколько раз видели его парящим над землёй.

— Не хочет к нам спускаться твой союзник, — говорил тогда как-то Илья Добрыне, — скромничает, крылатый мытарь.

Муромский богатырь шутил, а Добрыня воспринимал это, как недобрый знак. И вот опять он увидел Змея. Но вскоре он позабыл и об этом знаке, так как напал на след печенегов. На грязи осталось множество следов конских копыт, сомнений не было, здесь проходили кочевники. И вот богатыри на перепачканных по самые животы скакунах стали нагонять своего врага. Но всё же в этот день они кочевников не настигли. Наступила ночь. Прохладная весенняя ночь, великая прелесть — встречать её на улице, невзирая на холод. Даже прохладный ветер здесь казался невероятно свежим и живым. В такие чудесные ночи спится очень хорошо, особенно в палатке на улице. Здесь человек — господин всего живого словно сливается с природой, с мировым жизненным потоком. В такую ночь непременно засыпаешь, чтобы выспаться, чтобы спать спокойно и сладко. И именно в такую чудесную ночь на богатырей напали проклятые печенеги. Град стрел обрушился на спящих витязей, и многие были ранены, не успев закрыться щитами. И многие кони и лошади были убиты, в том числе и лошадь Добрыни. Кочевники не стали ждать, когда погоня их настигнет и решили атаковать первыми. Они сражались, даже не слезая с коней. Впрочем, печенегов с детства учили ездить верхом, отчего у них ноги всегда были кривые, как два полумесяца. Богатыри были окружены, но всё равно отбивались. А меж тем занимался рассвет, мир оживал и пробуждался. Неистовая сила жизни пульсировала в каждой травинке, в каждой букашке, пробуждающейся от зимней спячки. Меньше всего хотелось умирать в такое чудное утро. И богатыри сражались, как львы, сбивали врагов копьями со скакунов, ранили коней, отражали атаки. И всё же силы их иссякали, а кочевники всё плотнее сдавливали кольцо. Добрыня с яростным криком поразил копьём вражеского коня. В ответ печенег проткнул его копьём в плечо, а мёртвый конь, подталкиваемый сзади, навалился на боярина. И Добрыня рухнул под этой тяжестью в грязь. Хрустнула какая-то кость, дышать стало невероятно тяжело. А воздух был такой свежий, такой сладкий, а небо было такое ясное, и птицы пели свои лёгкие песни. И Добрыня почувствовал, как веки его тяжелеют, воздуха становится всё меньше. Ему показалось, что он видит тёмную реку, на одном берегу которой полный жизни лес, а на другом всё окутано туманом. Над рекой раскинулся мост из монолитного серого камня, а на мосту стоял мытарь с трезубцем в руке, в кожаных штанах на голове и в короткой юбке до колен. Симаргл. Едва он стукнул трезубцем, как обратился крылатым псом и взмыл в небо. А небо было уже не голубое и не серое, а пурпурное. Совершенно невозможный для него цвет. На душе вдруг стало невероятно легко, совершенно исчез страх смерти. Весна — это осень, смерть — это лишь новое рождение, никто не исчезает, лишь часть души умирает с телом, а другая часть уходит за Калинов мост, какая — решит крылатый бог.

— Добрыня! — послышался знакомый голос. Тяжесть с груди исчезла, несколько человек стояли рядом, среди них был Илья.

— Живой? — вытащил он богатыря из грязи.

— Да вроде, — отвечал Добрыня, пытаясь отдышаться, — а правда, что над Калиновым мостом небо пурпурного цвета?

— Ты там был? — оживился Илья, — о господи, не многие из нас там побывали. Ты видел Симаргла?

— Это, пожалуй, просто привиделось мне, ты задурил мне голову своими бреднями.

А меж тем между богатырями и печенегами завязалась тяжёлая схватка. До последнего момента не было ясно, кто возьмёт верх. Илья потерял коня и теперь мог сражаться только пешим. К нему присоединились многие товарищи. Наконец, богатыри взяли верх, и те, кто были верхом, погнали конных кочевников прочь.

— Твои тоже сражаются верхом? — спрашивал Добрыня.

— Да, у нас есть седло и стремя, — отвечал Илья, — нарочные приспособления. И ноги не кривые, как у этих кочевников.

— Уходить надо, — произнёс Михаил, — а то они могут вернуться и привести с собой подмогу.

— До Мурома далеко, пойдём в Рязань. — молвил Илья, — раненных возьмём с собой. Добрыню понесу я. Идти ты не сможешь, у тебя нога сломана.

И действительно, кость на ноге была сломана, новгородец сразу и не заметил эту жуткую боль, так как больше болело плечо, истекающее кровью. И вот Илья Муромец взвалил его себе на спину и понёс в Рязань. Другие богатыри так же несли своих раненных товарищей. Они торопились и к вечеру совсем уже устали. Меж тем вдалеке уже были видны рязанские дома. Нужно было двигаться дальше. Добрыня под конец пути стал терять сознание от потери крови, но Илья не давал ему отключиться, постоянно что-то рассказывал.

— А река Смородина знаешь почему так называется? Потому что из неё смердит. Запах тот ещё, но говорят, он время от времени превращается в сладкий аромат. Так же как вода в реке, половину суток — это живая вода, а другую половину — мёртвая, живая источает аромат, а мёртвая — воняет.

И Добрыня через боль улыбался.

— А Калинов мост так назван потому, что горячий, раскалённый. Простой человек ни за что по нему не пройдёт, не выдержит. Только душа может пройти. Но бесплотная душа легко может заблудиться, для этого там и летает Симаргл и провожает души в туман. Чародеи могут обойти эту преграду, пройти мост во плоти, но тогда они встретятся с Симарглом — могучим богом.

Наконец, они добрались до Рязани. Добрыня снова выжил, ему оказали помощь, промыли и зашили раны. А на следующий день в Рязань прибыл гонец от Полюда Одноглазого и сообщил страшную весть.

— Беда, Илья. Муром сгорел.

— Как сгорел? — удивился богатырь.

— Вот так, весь, подчистую. Нет больше Мурома. Печенеги проклятые отвлекли тебя под Рязанью, а меж тем напали на нас. Немногим удалось уйти живыми.

Илья как стоял, так и сел на том же месте.

Когда тысячи коней рысью направляются куда-то, стук их копыт кажется ровным, будто набивает какой-то ритм. Словно скакуны маршируют, и этот ритм захватывает и успокаивает. Когда же тысяча скакунов бежит и уходит от погони, их бег превращается в беспорядочный шум. И этот шум ужасает, ибо любой, кто видит такое бегство, задумается о том, как же ужасен и могуч должен быть враг, обративший в бегство такое количество взрослых мужчин. Ещё больший ужас охватил бы его, если бы он узнал, что бегут они из-под Киева, от матери городов русских, а в одной из повозок лежит сам раненный князь Ярослав. Зоя поддерживала в нём жизнь, как могла. Благо, что её Рогнвальд не был ранен. Но дружинники и наёмники со всех сторон волком смотрели на неё.

— Я бы на твоём месте не подпускал её к князю, — сказал своему рыжему другу как-то Ставр.

— Почему же?

— Сам знаешь, она полячка. Как и те, что побили нас под Бугом. Ей не доверяют.

— Может ты сам хочешь возиться с больным князем?

— Я лишь хочу помочь, Рогнвальд, я на твоей стороне.

— Я доверю Сороке, а на остальных мне плевать.

Ставру осталось лишь пожать плечами. Он чувствовал себя невероятно уставшим, измотанным и несколько напуганным. Ведь купец не забыл свой разговор с рогатым чёртом. Тот не солгал, поляки со Святополком действительно пришли, но гораздо позже, чем он думал. Прошла зима, и лишь тогда сам польский король — Болеслав во главе огромного войска двинулся на Русь с запада. Но это было ещё полбеды, выяснилось, что поляки и Святополк пошли на сговор с печенегами, и теперь орды кочевников атаковали Русь с юга, атаковали Муром. На пути у них стояла Владимирская застава, а дальше открытый путь на Новгород. Именно туда сейчас держали путь разбитые соратники князя. Но это убежище отныне казалось совсем ненадёжным. Когда началась война, и стало известно о надвигающемся войске, Зоя тут же навязалась в поход с Рогнвальдом. К счастью, скандинав послушался и взял её с собой, но сражаться строго-настрого запретил. От этого Зою воспринимали в войске как польскую шпионку. Дошли известия, что в составе войска польского сражается и дружина Бурислава Володарского. Когда-то он был для Зои господином и князем. Это только усилило нехорошие подозрения. Но скоро всем стало не до этого, начались мелкие стычки с врагом — предвкушение большой битвы. Ярослав заметно нервничал. Ведь польский король получил прозвище Храброго не просто так. К тому же его войско было больше киевского, с ним были и сторонники Святополка. Но сдаваться без боя было бы трусостью, и потому Ярослав шёл навстречу врагу, оттягивая как можно дольше день главного сражения. Путята несколько раз уговаривал князя дать уже врагу бой, но князь всё отказывался, войско скрывалось и маневрировало, не понимая, что его заманивают в ловушку к реке Буг.

Ставр всё это время был бледен, как мрамор. Он помнил о предостережении от своего покойного отца и боялся, что этот бой будет последним в его жизни. Но снова каким-то чудом купец выжил и даже не был ранен. Своим копьём Ставр сбил одного врага с лошади, а затем сам же забрался на эту лошадь и вместе с остальными русами начала отступать. Многие погибли при отступлении, но Ставр был верхом, и это спасло ему жизнь. А вот князю и Путяте повезло меньше. Они сражались бок о бок. Ярослав вступил в бой, когда его войско начало отступать, и буквально силой стал останавливать бегущих и разворачивать их на врага. Когда уже и это не помогло, разъярённый князь сам ринулся с мечом на наступающего противника. Он был полон ярости, и ни за что на свете не хотел отдавать власть, которой так недолго наслаждался. Неистовая воля к власти придала сил Ярославу, и первый же враг, который набросился на него, пал раненным на землю. В ярости князь отрубил ему голову и взялся за следующего. Здесь уже к нему подступили убегавшие воины, которым стало стыдно, что они отступают, когда князь сражается. В бой вернулись далеко на все, но и их хватило, чтоб спасти Ярослава от неминуемой гибели. Здесь уже и Путята рубил с плеча со всей своей большой силой, разрубая щиты и повергая врагов на землю. Казалось, тут может произойти перелом в ходе сражения, стоит только удержать натиск. Но тут вдали появился Святополк. В сверкающих доспехах, верхом на белом коне. Он был красивый и надменный, в то время как Ярослав был уже весь перепачкан в крови. Святополк словно вызывал его на бой, свободно разъезжая среди своих сторонников и поляков. И Ярослав поддался на провокацию, изменил направление удара и стал прорываться к своему брату и сопернику. И здесь-то атака киевлян и захлебнулась. Ярослав с неистовой яростью прорывался к Святополку. Жажда крови ослепила его, и он не увидел, как попадает в ловушку, не смог сохранить щит целым и не смог отразить удара топора, рубанувшего ему по груди. Секира прошла острием через грудную кость и оставила большой порез на теле и разорванную кольчугу. И Ярослав, полный гнева, всё-таки рухну на землю. Следующим ударом враг уже намеревался покончить с князем, но тут появился Путята и спас его. Вскоре он смог ранить проворного витязя с секирой, а Ярослава Рогнвальд на себе вытащил из гущи схватки и унёс как можно дальше, пока другие ценой своих жизней прикрывали их отступление. Так закончилось княжение Ярослава в Киеве, желанная власть ускользнула из рук. Многие его верные товарищи сложили головы в том сражении. Уже теряя сознание, Ярослав увидел, как Путяту поднимают на копья. Сразу три копья поразили могучего боярина, бывшего новгородского тысяцкого. Сомнений не было, он погиб, как погибли все великие замыслы о реформах в стране, все творческие планы и мечты.

Ярослав был тяжело ранен, вскоре у него начался жар, смерть наступала ему на пятки, но и сам князь теперь не хотел жить. В бреду он видел, как его везут в повозке, как над ним склоняется полячка Зоя, кормит его из ложечки, заставляет пить. Они ещё на что-то надеялись, они думали укрыться в Новгороде, но Ярослав понимал, что это их не спасёт. Да и в Новгороде далеко на все были его друзьями. Многие считали, что князь зазнался, забыл своих, когда стал киевским князем. Теперь он чувствовал, что он обречён. И лишь одна мысль ещё заставляла его цепляться за жизнь. В Киеве осталась его семья — жена, дети. Его будущее. Никто не позаботился о том, чтобы помочь им, да и всем было не до этого. Ярослав в бреду называл им жены, через боль он пытался отдать хоть какой-то приказ. Но никто его не слышал, или не хотели слышать. Скорее всего, Киев был уже в руках Святополка и Болеслава, не было никакой возможности вызволить оттуда семью князя. Да и многие другие воины оставили в городе свои семьи. Без командиров войско быстро стало превращаться в сброд. Многие добровольно покидали его, и многие из них потом не возвращались, где-то оседали. Кто-то брался за грабежи, чтобы прокормить себя и лошадей. Но в целом войско голодало, каждый день умирали раненные, которых в спешке хоронили. И Ярослав видел, что воины даже рады таким смертям — раненные были большой обузой в отступлении. Сам князь был такой же обузой и понимал, что, если бы не Зоя, возможно, он так же беспомощно испустил бы дух, а тело его так же небрежно в суете зарыли бы в землю. И Ярослав, как мог, боролся со своим недугом, но боль всё равно оказывалась сильнее. Князь не был жив, но он не умирал, злая судьба словно нарочно поддерживала его в таком состоянии, заставляя мучиться его и других. И всё же, спустя время бред отступил, осталась только слабость. Бледный князь пожелал говорить с Рогнвальдом.

— В Новгороде мы не найдём спасения, — говорил он, — нужно уходить за море. У тебя остались там друзья?

— Ты говоришь про Норвегию, владыка?

— Да, нам нужно туда. Ты знаешь кого-нибудь, кто решиться нас там приютить? Ведь мой отец — князь Владимир, когда был князем в Новгороде, многим норвежским беглецам давал приют.

— Я давно не было там, князь, — отвечал Рогнвальд, — я должен отплыть туда и всё, как следует, разведать.

— Отправляйся, как только прибудем в Новгород. И прошу тебя, поторопись. Теперь вся моя надежда только на тебя.

Ярослав рассчитывал уплыть до наступления зимы, поскольку весной почти наверняка в Новгороде должны были уже быть поляки или печенеги. С тяжёлым сердцем князь прибыл в город, некогда отданный ему на княжение отцом. С теплом вспоминал он теперь то время, когда жив был его отец, когда он был посажен князем в Новгороде, а Русь жила в мире и была целой. Теперь всё было кончено, Ярослав проиграл, стал изгнанником без крова и приюта, вынужден был скитаться по миру в поисках убежища, как совсем недавно скитался поверженный им брат Святополк. Но у Святополка была поддержка на Западе, у Ярослава же не было друзей за границей, даже в холодных землях Норвегии он знал совсем не многих и далеко не самых влиятельных правителей. Князь был тяжело ранен и ещё довольно слаб, когда со своими спутниками прибыл к Новгороду. И всё же он приказал посадить его на коня верхом и привязать так, чтобы он не упал. Новгородцы не должны были видеть его слабость. Встречать гостей вместе с новгородскими боярами вышел и посадник Константин Добрынич. Уже седобородый, слегка располневший боярин всё это время правил Новгородом и по праву считался здешним хозяином. И всё же Ярослав действовал ещё как киевский князь, он приказал снарядить корабль и срочно отправить на нём в путь Рогнвальда. Затем князь распорядился готовить целый флот, который сможет перевезти по морю остатки его войска. Ставр тоже готовился к отплытию, хоть и жалко было бросать свои дела, которые стали приносить уже неплохой и стабильный доход. Жена Василиса встречала мужа недобрым взглядом. Она давно его не видела и теперь чувствовала неладное. Но Ставр так соскучился по женской ласке, что ни на что не обращал внимание. Он снова и снова целовал её пухлые губы и нежно обнимал за слегка располневшую талию, прижимал к груди. И Василиса обнимала его в ответ. В первые дни их брака она побаивалась Ставра и даже злилась на него, но он оказался очень ласков с ней, купец был нетороплив и любил объятия, и вскоре в девушке самой проснулась невиданная страсть, и сейчас Ставр своей постепенной осторожной лаской снова пробудил в ней ответную нужности. И лишь когда они закончили, переводя дух в постели, муж открыл ей свои намерения.

— Мы должны уехать из Новгорода, — молвил он, — здесь слишком опасно оставаться.

— И куда же мы поедем, милый мой?

— В Норвегию. Нужно дождаться возвращения Рогнвальда. Он укажет нам путь.

— А как же мой отец, моя сестра? Ты хочешь, чтобы я бросила всё и поехала с тобой скитаться по миру?

— Я хочу, чтобы ты жила, чтобы у нас родились дети и чтобы выросли. Всё стало слишком серьёзно, любовь моя. Твой брат, Николай уже погиб на этой войне, а сколько ещё крови прольётся. Я не смог сберечь твоего брата, но тебя я смогу защитить.

Меж тем из Киева стали приходить новости о бесчинствах Святополка, одна не утешительнее другой. Первая новость ранила прямо в сердце больного Ярослава. Вся его семья: жена и двое маленьких детей были вырезаны по приказу нового киевского князя. Такого скотства князь уж точно не ожидал от своего брата. Святополк, видимо, совсем остервенел на Западе, пошёл против семьи, против рода, поднял руку на маленьких детей. Ярослав завыл, как волк, когда услышал эту новость. И кусал себе руки, и схватился за меч, но от боли потерял сознание и свалился в обморок. От бессилия оставалось только выть или рычать, как дикому зверю. А вместе с тем стало известно, что Святополк добрался и до церкви и поднял руку на самого митрополита. Отца Феофилакта казнили за то, что он поддержал Ярослава. Многих в Киеве возмутил такой поступок князя. Впрочем, говорили, что здесь судьи действовали не по приказу Святополка, а по приказу короля Болеслава. Польский король признавал авторитет римского епископа, но не признавал авторитета ромейского императора, патриарха и его митрополитов. Многие священники тогда лишились жизни и свободы. Поляки уже почувствовали себя полноправными хозяева Киева, и, видимо, не считались даже с мнением Святополка. Меж тем Ярослав медленно шёл на поправку и даже стал время от времени выходить на короткие пешие прогулки с палкой-костылём в руке. Больной и поверженный князь выглядел намного старше своих лет, это заметили все новгородцы. В ту пору из новгородцев Ярослав пускал к себе только своего духовника — отца Иоана. Князь предлагал ему даже отплыть вместе с ним за море, но священник решил рискнуть и остаться здесь.

— На всё воля Божья, — сказал он тогда, — Феофилакт через мученическую смерть обрёл себе вечное блаженство. И я от смерти бегать не стану, но и к богу торопиться не буду.

Наступила осень. Если Святополк и Болеслав шли в поход на Новгород, то ни должны были быть уже совсем рядом. А Рогнвальд всё никак не возвращался. Ярослав теперь чуть не каждый день ходил на набережную и проверял состояние своего флота. Многие уже догадались, что князь собирается покинуть город вместе со своими витязями. Догадался и посадник Константин. Впрочем, он ни раз виделся с отцом Иоаном, и тот ему на что-то намекал. Одним словом, однажды, когда Ярослав прогуливался по берегу Волхова, большое собрание вышло к нему из города. В основном здесь все были бояре, многие из них были его кровными врагами за загубленных им родственников. Впереди всех шёл Константин с большим топором в руке. Все остальные так же были вооружены плотницкими топорами. Ярослав был бледен, но не дрогнул. Спокойно стоял, опираясь на длинную палку, служившую ему копьём.

— Напрасно ты привёл столько народу, Костя, — молвил князь, — я здесь один, мои люди не будут вам мешать. Делай, что задумал, только прошу, не медли.

— А ты что задумал? — нахмурившись, спрашивал Константин, — уплыть за море, на чужбину? Оставить Новгород Святополку?

— Судя по всему, вы больше никогда меня не увидите, — отвечал Ярослав, — я устал бороться, я проиграл. Меня не любят, Русь не хочет моей власти. Так может без меня ей будет лучше? Если хотите убить меня — убивайте, мне всё равно. Я многих из вас лишил близких людей, теперь я и сам потерял жену и детей, и жизнь мне больше не мила.

— Бог уже рассудил нас, — отвечал Константин, — каждый получил по заслугам за грехи свои. Ну что, давайте, братцы.

И новгородцы подняли топоры и пошли вперёд. Но никто из них не тронул князя Ярослава, все направились к стоящим на берегу кораблям, которые готовились для спуска на воду. Некоторые из них были недоделаны, в основном же деревянные суда были закончены. И именно их первыми коснулись плотницкие топоры. Застучал металл по дереву, полетели щепки и доски. Народу было много, работали они быстро. Когда прибежали киевляне, добрая половина флота была уже разобрана и не подлежала восстановлению.

— Зачем? — спрашивал в недоумении Ярослав, — я уже погиб, моя жизнь окончена. Зачем вам погибать вместе со мной?

— Мой отец — Добрыня крестил эту землю, — вымолил Константин, — он умер за неё и теперь лежит в этой земле. Не для того, чтобы по ней ходил антихрист Святополк. Нам нет ходу с этой земли, и ты, князь, никуда не пойдёшь, останешься с нами до самого конца. Новгород выбрал тебя, теперь это твоя судьба.

— Что ж, — отвечал Ярослав, — я и так уже покойник, а теперь и вы помрёте вместе со мной. Будь по-вашему.

Страшна была месть Ильи Муромца за сожжённый Муром, с неистовой яростью он обрушился на неисчислимые орды печенегов, которые с невероятным упорством продвигались на юг. И каким-то чудом богатырю удалось сдержать их натиск. До Рязани кочевникам было рукой подать, и если уж они так легко и быстро взяли Муром, то вскоре должны были нагрянуть и сюда. Но Добрыня уже три недели пролежал здесь с переломом ноги, а враг так и не появился. Это внушало надежды. Новгородский боярин и сам рвался в бой, но пока мог ходить только с рогатой палкой в руке, служившей ему костылём. Зато у Добрыни теперь появилось много времени, чтобы порассуждать о случившемся. И, лёжа на пуховой перине в бревенчатой избе, богатырь много рассуждал о том, почему Илья спас ему жизнь, да ещё так рискуя собой, буквально донёс на себе до Рязани. Илья был жесток и был суров, хоть сохранилась в нём и детская наивность. Богатырь не жалел своих врагов и редко брал их в плен. С другой стороны, он и соратникам доверят не мог. Потамий Хромой поддерживал его лишь потому, что считал князя Ярослава убийцей Глеба. Михаил Игнатич сам был из Мурома, но он не знал Илью с детства и не был ему предан, гораздо ближе ему был Полюд Одноглазый — тысяцкий несуществующего теперь города. Был ещё из его приближённых богатырь Василий Касимеров, который боялся своего вождя и плохо понимал, был выздоравливающий на заставе после ранения муромский князь Ратша, но и нему Илья почему-то до конца не доверял. Не было с ним друга, с которым он мог поделиться своими намерениями, и который понял бы его, не было кого-то, с кем он мог бы обсудить прочитанную книгу, эпизод из жизни древних римлян или современных ромеев. Илья, будучи крестьянским сыном, имел какую-то невероятную тягу к знаниям. Читать его научила в детстве мать, которая прежде жила в городе и была дочерью богатого, но в старости разорившегося купца. Позже Илья многому научился у старого и мудрого богатыря Святогора. Но и Святогора теперь не стало. По сути, теперь Добрыня заменял его и мог стать для Ильи другом, которого ему так не хватало. Действительно, Добряны имел теперь большое влияние не воеводу, хоть и не такое большое, как хотелось бы. Пожалуй, если бы он предложил сейчас Илье поехать с ним в Киев, тот, возможно, и согласился бы. Но теперь Добрыня был обязан ему жизнью, да и не время было для интриг.

И вот боярин решил отправиться к тому, кто считал его своим хорошим другом. Добрыня заплёл свою косу на левый бок, как он делал в последнее время, потому как справа волос из-за шрама от ожога росло мало, взял своё оружие, сел на коня и отправился туда, где по слухам находилось войско богатырей. Верхом по лесистой местности богатырь добрался довольно быстро. Его спутники помогали ему спешиться и забраться на коня. Все они так же рвались в бой, поквитаться с печенегами за сожжённый город. Вообще, известно было, как кочевники ненавидят города, они просто не понимали городской жизни и потому разрушали все постройки на своём пути и вырезали местных. Но сейчас они перешли все границы. Вскоре путники добрались до широкого поля, которое всё было усеяно трупами со смуглыми лицами и узким разрезом глаз. Но не все мертвецы лежали на земле со смертельными ранами. Многие были живыми посажены на кол. Сотни тел здесь были подняты над землёй на колу, некоторые были ещё живы и медленно умирали мучительной смертью. Путники двинулись дальше по этому ужасному полю. Запах тлена ещё не поднялся, а, значит, убиты все кочевники были недавно и их убийцы должны быть где-то рядом. И действительно, вскоре Добрыня увидел своего знакомого товарища и был ещё больше поражён. Илья спокойно сидел на земле, в окружении сотен трупов и множества живых соратников и ел. Он грыз жаренную куриную ляжку, съел варёное яйцо с зелёным луком и запил всё это квасом.

— Как ты можешь есть в таких условиях? — вместо приветствия сказал ему Добрыня. Илья улыбнулся и поднялся на ноги.

— Когда вижу много крови и плоти, у меня всегда просыпается аппетит, — пояснил он своему другу, — а я вижу, нога твоя зажила.

— Почти, — отвечал Добрыня, спускаясь на землю. Хромая на одну ногу, он направился к воеводе.

— Так же нельзя, Илья. Ты же христианин, ты же давал богатырскую клятву. Я вот клятвы не давал, и то до такого зверства не дохожу.

— А как бы ты остановил многотысячную орду кочевников, которые пришли на твою землю, сжигают твои города и уничтожают всё, что тебе дорого? Что их остановит? Только страх. Они боятся меня, они считают меня порождением дьявола, и пусть считают. Нас мало, их намного больше, чем нас. Я и не рассчитываю победить, я рассчитываю задержать их до зимы.

— По-моему, ты просто мстишь им за Муром.

— А по-моему, ты вляпался.

И Илья кивнул на ноги Добрыни. Тот и не заметил, как угодил одной ногой в конский помёт.

— Печенеги здесь не просто так, — продолжил Илья, — я выяснил, они в сговоре с поляками и сыном покойного Владимира — Святополком. Все вместе они договорились о том, чтобы раздавить, сломать Русь. Так что помощи нам ждать неоткуда, только мы можем их остановить.

— Что ж, можешь рассчитывать на меня.

— Не спеши, Добрыня. Есть у наших врагов и ещё один союзник. Полюд Одноглазый сообщил мне, что в день, когда сожгли Муром, он видел летающего над городом Змея Горыныча. А ночью город сожгли. Весь, за одну ночь. Могли печенеги такое сотворить? Едва ли, а вот Змей Горыныч — твой союзник, очень даже мог.

— Не понимаю, зачем ему это?

— А ты спроси, ты же с ним в друзьях.

— Я в друзьях? Да это ты поклоняешься Симарглу, которому служит Змей Горыныч. Видимо, твой бог-шут больше тебя не поддерживает, ты ему наскучил.

— Может и так. Но скорее всего, Змей Горыныч просто отбился от рук. Он — птица вольна, часто перечит Симарглу и поступает по своей воле. Да и Симаргл ему не начальник, он лишь был его наставником. Змей давно уже получил свободу, безграничную свободу. И этим он опасен, ведь он же ещё и человек.

— Всё равно это не объясняет, почему он вдруг заключил союз с печенегами.

— Ладно, Добрыня. Однажды ты его уже оседлал. Будем надеяться, что при нашей следующей встрече мы с ним как-нибудь справимся. А пока принимай командование над тысячей.

Так в одночасье Добрыня стал тысяцким. Правда, тысяча была не полная и едва насчитывала 800 витязей. Другим тысяцким был уже известный Полюд Одноглазый, который по должности и был муромским тысяцким. Илья принял его не сразу, поначалу был зол за то, что тот так легко сдал город и позволил его сжечь без серьёзных потерь для печенегов. Но после Полюд сам явился к воеводе и привёл с собой беременную его любовницу. Всё указывало на то, что она ждёт ребёнка именно от Ильи, и она стала просить за Полюда и уверять, что если бы не муромский тысяцкий, то её бы уже не было в живых вместе с нерождённым ребёнком. И воевода смягчился. В конце концов, у него ещё не было детей, и этот ребёнок должен был быть первым. Свою женщину Илья отправил на Владимирскую заставу, а Полюда сделал тысяцким. Теперь такую же должность получил и Добрыня. Им предстояла нелёгкая задача — сражаться против превосходящего их числом врага. Илья здесь демонстрировал весь свой стратегический гений, заставляя воинов маневрировать самым причудливым и необычным образом. В основном русские войска уходили от схватки, заманивали кочевников в ловушки и засады и выжидали удобного момента для внезапного удара. Воины Ильи сражались верхом, так же, как и печенеги. Только русские использовали для этого седло и стремя — приспособления, совсем недавно появившиеся на Руси. Добрыня быстро освоил новую боевую технику и вскоре уже смело с копьём наперевес гнал своего коня на вражеского всадника, так же вооружённого копьём. И, тем не менее, кочевники неизбежно продвигались вперёд — к Рязани. Богатыри сражались всё более яростно и самоотверженно. Так сгинул в бою Михаил Игнатич, и никто не нашёл его тела. В конце концов Илья решил дать бой большому войску печенегов, числом около четырёх тысяч всадников. Русских воинов было почти в 2 раза меньше. Тогда Добрыня был вновь удивлён жестокости и решимости воеводы, когда тот показал ему своё секретное оружие. Колесницы, запряжённые тройкой лошадей, в колёса которых были вставлены длинные острые лезвия.

— Кто тебя надоумил на такое изобретение? — удивился Добрыня.

— Читал про битву при Гавгамелах? Где Александр Великий сражался против персов и их вождя Дария. Вот там персы использовали такие вот колесницы. Правда, им это не помогло, Александр всё равно победил. Но и наш враг не Александр Великий.

— А уже вскоре все узрели эти колесницы в действии. Острые лезвия резали копыта вражеских скакунов, и те либо падали на землю, либо оставались на ногах, но всё равно утрачивали свою боеспособность из-за ранения. Тут-то на кочевников и наскакивали русские витязи и разили их без всякой жалости. Ряды кочевников смялись, началась толкучка и свалка. А между тем богатыри их теснили и окружали, не давая опомниться и прийти в себя. Войско печенегов по-прежнему было в большинстве, но в его строю не было порядка, а воинов охватил страх. Лишь немногим тогда удалось вырваться из окружения, основная же часть войска была вырезана. Никогда ещё Добрыня не видел столько изуродованных трупов, беспорядочно разбросанных по земле. Уже на следующее утро здесь появились дикие собаки, которые принялись пожирать мёртвую человеческую плоть. В этом им помогали вороны, которых здесь налетело невиданное количество. От такого зрелища многим стало жутко. Но самое жуткое их ожидало впереди. Один из воинов позвал Илью подняться на высокий холм. Вместе с собой воевода позвал и тысяцких: Добрыню и Полюда. Подъём не гору не занял много времени, и вскоре путникам открылась живописная осенняя панорама. Яркие — жёлтые, красные и зелёные листья на деревьях сливались в неповторимую гамму. Свет солнца переливался в лужах и каплях росы, небо было ещё ясным, и там, где оно соприкасалось с землёй, горизонт перекрывало великое множество всадников. Они двигались сюда, их было раз в пять больше, чем в поверженном вчера войске.

— Они собрали все свои силы, — вымолвил Илья, — видимо торопятся взять Рязань до зимы.

— И что же мы будем делать, воевода? — спрашивал Добрыня.

— Поедем в Рязань, надо укрепить город. Здесь против кочевников сражаться бесполезно. Попробуем продержатся до зимы. Если получится, до весны Рязань будет наша, а там уже их войско рассеется по местности и не будет таким большим.

И вот после такой триумфальной победы воины вынуждены были отступать и без боя отдать все свои позиции врагу. За это многие витязи были сердиты на Илью, хоть пока и не высказывали ему это открыто. Полководцу прощают всё, лишь когда он успешен, но стоит ему оступиться, и он может всё потерять. Пока же только Полюд высказывал своё недовольство решением воеводы, да и то не в открытую, а меж своих. В целом же ум витязей был сейчас занят тем, как задержать кочевников и выстоять в осаждённом городе целую зиму. Многие здесь ещё не знали, что такое голод, что такое отчаяние, что такое осада в маленькой крепости в окружении полчищ врагов, но уже предчувствовали надвигающуюся беду.

— Если Змей Горыныч будет вместе с ними, то нам конец, — говорил Добрыня Илье уже в Рязани.

— Симаргл не позволит ему на нас напасть, — отвечал Илья, — божественный мытарь защищает нас, ведь кроме нас никто из людей так не чтит его и не поклоняется ему так, как мы. К тому же у нас есть ты.

— Послушай, Илья, я должен тебе кое-что рассказать. При прошлой встрече я справился со Змеем лишь при помощи чародейской силы. У меня был меч-кладенец, именно он помог мне выжить. Сейчас этот меч в Новгороде. Даже если послать за ним гонца, он прибудет ещё очень нескоро.

— Так сделай это, Добрыня. Пошли кого-нибудь за своим чародейским мечом.

— Но ведь тогда я стану чародеем, язычником. А я ведь богатырь.

— До крещения именно колдунов на Руси называли богатырями. Но сейчас уже никакого язычества нет, оно невозможно. Все старые боги уже наверняка повержены. Остался лишь Симаргл, но лишь благодаря хитрости. Он не совсем бог, он — Страж Времени. Он служит не богам, а людям. Поэтому не важно, в каких богов мы верим. Если ты на заставе, ты под защитой Симаргла. И Симаргл даёт тебе право использовать все средства для защиты, включая чародейские.

И эти слова возымели своё действие. Добрыня отправил в Новгород гонца за Молнией. Но было уже ясно, что гонец не успеет, и от кочевников придётся отбиваться своими силами. Печенеги неспеша подошли к Рязани и стал лагерем вокруг города. Весь день они всё пребывали и пребывали, их становилось всё больше и больше. Уже не было видно конца их палаткам. А вскоре начался мучительный штурм города. Витязи отбивались изо всех сил. Меткие стрелы поразили многих кочевников. Смелые вылазки богатырей за ворота так же приносили свои плоды. Но приносили и свои бедствия. Многие уходили раненными или навсегда оставались лежать на поле боя. Вместе с тем печенеги грабили отдельные сёла, собирали дань, которая прежде отправлялась в Муром или в Рязань. И здесь Илья понял горькую истину. Осеннего сбора дани ещё не было, запасы хлеба и овса в городе были на исходе. Их с трудом хватило до конца зимы. Но ведь и весной новой провизии ждать было неоткуда. Весной только начинался сев. И неизвестно, что хуторяне ещё посеют в таких страшных условиях, и что пожнут осенью. Если кочевники заберут сейчас у них всё, то сеять будет больше нечего. Словом, в отдалённой перспективе ситуация представлялась крайне тяжёлой. Великие бедствия ложились на муромскую землю. А ведь была ещё Владимирская застава, которая находилась уже не на муромской, а на ростовской земле. И пока Илья погружался в тяжёлые раздумья, воины с потерями отстаивали город. Когда начались первые заморозки, печенеги стали более настойчивыми и более злобными. В какой-то момент им даже удалось ворваться в город, и лишь несогласованность действий печенежских вождей спасла тогда Рязань. Защитники города в свой черёд действовали быстро и слаженно. Они обрушили на врага град стрел, а затем и сталь своих мечей, отрезали кочевников от остального войска и перебили всех ворвавшихся в город. Вечером того же дня командиры держали меж собой совет о том, как им быть дальше. В основном все вели речь о том, как лучше сэкономить запасы еды, как организовать вылазки на врага и не допустить больше его проникновения в город. Илья молчал и лишь слушал других командиров.

— Ну а ты что скажешь, воевода? — обратился к нему Полюд, — вляпались по самое нехочу. Что думаешь?

— Я думаю, уходить отсюда надо, — отвечал Илья, и все командиры замерли от неожиданности.

— После всего, что мы вынесли, ты хочешь сдаться? — скалился на него Полюд.

— Не сдаться, а спастись и выиграть время. Мы уйдём на Владимирскую заставу и там спокойно перезимуем. Кочевники не посмеют атаковать нас там до весны. А там, может, Ростов и Новгород помогут. К тому же, мы уведём печенегов на себя с муромской земли, и хуторяне смогут спокойно посеять и собрать урожай. Иначе муромская земля разориться, а я этого допустить не могу.

— Мурома уже больше нет, — возражал Одноглазый, — они уничтожили его. А ты предлагаешь отдать им и Рязань?

— Я уже принял решение, Полюд. Не забывай, что я здесь воевода.

— Как же ты, Илюша, полюбил один за всех решать, совсем не то, что раньше.

И, тем не менее, Добрыня был на стороне Ильи, и прочие командиры тоже вынуждены были подчиниться. Вскоре они стали готовить прорыв через задние ворота. Это был крайне тяжёлые эпизод войны. Необходимо было перевезти целыми женщин и детей, вывезти запасы продовольствия. Илья использовал отвлекающий манёвр, чтобы стянуть все силы кочевников в одном месте у главных ворот. Он даже позволил им собраться у стены и спокойно штурмовать город. Но когда печенеги ворвались в Рязань, то нашли здесь лишь небольшую горстку отступающих воинов, прикрывающих отступление остальных. Несколько раз ещё отдельные части кочевого войска нагоняли отступающих, но получали жёсткий отпор. А когда рязанцы перешли через несколько рек, разрушив за собой мосты, то враг совсем отстал. Остаток пути отступающие прошли спокойно и к началу зимы были уже не Владимирской заставе.

Пока богатыри отбивались как могли от нашествия печенегов, в Новгороде в это время шёл пир горой. Ярослав наконец-то оправился от тяжёлого ранения и теперь лично руководил пиром и потчевал гостей. А гости были знатные и могучие, приехавшие из-за моря скандинавские вожди. Рогнвальд сделал гораздо больше, чем от него требовалось — он нашёл тех, кто готовы были сражаться за Ярослава против его брата — Святополка. Это был могучий вождь Рагнар — пятидесятилетний викинг с каштановыми волосами и бородой, рука его ещё уверенно держала весло и секиру, а хриплый грозный голос заставлял робеть самых бывалых воинов. Кроме одного — родного племянника Рагнара, блондина Эймунда. Эймунд по-мужски был красив просто до неприличия, его белые волосы с бородой и голубые глаза сводили женщин с ума. А надменная усмешка и звучный певчий голос просто кричали о безмятежности и великодушии этого человека. Эта парочка — дядя и его племянник далеко не сразу согласились пребыть в Новгород. После того, что новгородцы сотворили с людьми Рогнвальда, викинги опасались сюда соваться. Но Рогнвальд пошёл на хитрость и одновременно решил извлечь для себя выгоду. Он начал переговоры с самим норвежским королём и своим родственником — Олафом, у которого была прекрасная дочь Ингигерда. От имени Ярослава Рогнвальд предложил ей руку и сердце. Выбор был не простой, ведь девушка на тот момент уже была помолвлена со знатным викингом. Но её жених не был христианином, вот отец принял христианство и многих обратил в эту веру. Конечно, Олафу хотелось, чтобы мужем его дочери стал христианин. Ярослав здесь подходил куда лучше, хоть он теперь мог потерять всё, что имел. Но Рогнвальду удалось уговорить Олафа, а после успешных переговоров уже Олаф сам попросил своего друга — Эймунда выступить на стороне Ярослава. Проблема в том, что хоть Эймунд успел уже прославиться и стать популярным, влиятельным вождём был его дядя Рагнар, который была далеко не друг королю и никак не хотел служить ему. Пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить Рагнара приехать на Русь. И вот он вместе со своим племянником Эймундом и в компании Рогнвальда прибыл в Новгород. Ярослав хоть и не мог теперь похвастаться большим богатством, но при поддержке новгородцев смог устроить богатый пир. На том пиру был и посадник Константин, из-за которого князь остался в Новгороде, был там и Ставр. Вино и мёд лились рекой, а вместе с ними по городу эхом разносилась уже почти забытая скандинавская речь и дружный смех северных воинов. Ярослав теперь вернул себе здоровый цвет лица, сбрил отросшую за последнее время бороду, оставил лишь свои знаменитые усы. Князь встал из-за стола и поднял свой кубок.

— Что ж, братцы, — вымолвил он, — выпьем же за наших гостей и наших новых друзей, которые пришли к нам на помощь в трудный миг. Рагнар, Эймунд, за вас.

И дядя с племянником встали и тоже подняли свои кубки, а затем выпили из них вместе с князем.

— Что так морщишься дядя, как куриный зад? — спрашивал его Эймунд, — нешто не любо тебе вино князя?

— Ты же знаешь, что мне больше по душе пиво. Да и ты, я смотрю, пьёшь как цыплёнок, маленькими глотками.

— Ты же знаешь, Рагнар, мне больше по душе другое развлечение. Женщины. Пока у нас есть время, я собираюсь всем телом предаться любви новгородских шлюх.

— Смотри, не соблазни чью-нибудь замужнюю жену, племянник. А то, чего доброго, тебе местные отрежут отросток. А то как и людям Рогнвальда, голову.

— Об этом не беспокойся. Князь давно ведёт войну со Святополком, в Новгороде теперь много вдов.

Ставр, нужно сказать, с самого начала обратил внимание на Эймунда. Купец разглядел в приезжем скандинаве что-то близкое ему и сразу понял, что они станут друзьями. Эймунд так же обратил внимание на новгородского купца, с которым до этого был мало знаком, но уже при первом знакомстве разглядел в нём родственную душу. На пиру он подошёл к новгородцу и обнял его рукой за плечи.

— Скажи-ка мне, братец, — начал Эймунд, — а где у вас здесь в Новгороде можно купить за деньги женской ласки?

— О, ты обратился по адресу, — молвил с улыбкой Ставр, — я всё устрою, только чуть позже.

И Эймунд снова сел на своё место рядом с каштанобородым дядькой.

— Как думаешь? — спрашивал его Рагнар, — хватит ли у конунга Ярослава денег заплатить нам и нашим людям?

— На первое время, думаю, хватит, — отвечал Эймунд, — а потом как-нибудь выкрутится. Займёт у своего будущего тестя и моего друга — Олафа. Не беспокойся об этом.

— Иногда, Эймунд, ты кажешься мне слишком легкомысленным. Но меня не проведёшь, я знаю, что это притворство, и на самом деле ты просто хочешь угодить конунгу Олафу. А я не хочу ему угождать.

— В Норвегии либо ты друг Олафа, либо бедняк и изгнанник. Мы стали изгнанниками, дядя, но мы не обязаны быт бедняками. Назови Ярославу сумму, которую хочешь получить за нашу службу, а там сторгуемся.

— Я уже назвал, по половине унции серебра каждому из наших воинов. Ярослав сказал, что у него нет таких денег.

А меж тем появился Ставр. Эймунд неуклюже забрался на коня и вместе со своим новым другом отправился в Людин конец.

— Гардарика, или, как вы её называете — Русь, на самом деле создана нами, викингами, — говорил пьяный блондин, — мне ещё с детства рассказывали про вождей, которые ушли за море далеко на юг, туда, где нет морей. И здесь они научились сражаться на суше, как местные, научились хорошо ездить верхом, а по реке добрались даже до земли римлян.

— Ты, наверное, говоришь про Рюрика и Олега? — спрашивал Ставр.

— Викинг без моря, что рыба без воды, — продолжал Эймунд, будто и на замечал слов своего спутника, — и всё же, местные викинги не просто научились выживать в степи, они научились побеждать, смогли вытеснить здешних кочевников. Степных викингов стали называть «русь». У нас на севере их считают очень отважными, даже порой безрассудными. Для жителей севера большое испытание и большая честь сражаться здесь.

Но вскоре Эймунд забыл про эти разговоры, так как получил, наконец, что хотел, он встретился с женщинами из Людина конца и провёл вечер в хорошей компании. Правда, Ставр не остался с ним надолго. Его потянуло домой, к своей Василисе, по которой он очень скучал в последнее время. Только когда он вернулся в Новгород, он вдруг понял, как ему её не хватало. И теперь Ставр старался проводить с ней как можно больше времени, навёрстывая таким образом упущенное. Проснулся он рано утром и захотел выйти во двор, подышат утренней свежестью. Но взор Ставра как-то сам собой устремился ввысь. Здесь, в небесах рассекало воздух ни на что не похожее существо. Оно имело маленькие крылья и имело целых три головы на длинных шеях. Сомнений не было, это Змей Горыныч. Ставр насторожился и замер. Неужели Змей решил атаковать Новгород? Прежде его никто здесь не видел. Но вскоре Змей Горыныч превратился в маленькую точку вдалеке. Он отправился дальше, в неизвестном направлении, а Ставр долго ещё не мог опомниться. И даже нежные поцелуи подкравшейся к нему Василисы не сразу привели его в чувства.

Эймунд и Рагнар ещё несколько дней гостили в Новгороде. Первый проводил время в объятиях местных красавиц, часто с вином и гуслями. Рагнар в это время вёл переговоры с Ярославом о размере платы его воинам и о том количестве бойцов, которое необходимо было скорейшим образом переправить сюда. Переговоры шли сложно, и заходили в тупик, пока в дело не вмешался Эймунд. Он смог найти компромисс. Ярослав не мог дать викингам столько серебра, сколько они требовали, но мог дать их меха на эту сумму. Оценщиками мехов выступали сами викинги, плюс сверху они получали долю с военной добычи. На такие условия князь согласился, согласился и Рагнар. И вскоре викинги вместе с Рогнвальдом снова отплыли из Новгорода. Рагнар и Эймунд отправились набирать своё войско, а Рогнвальд отправился к правителю Норвегии и будущему тестю князя — Олафу. Теперь уже Ярослав дал официальное согласие на брак, и переговоры пошли гораздо живее. А меж тем наступила зима. Из Киева так никто и не пришёл. Святополк и польский король медлили, и, очевидно было, в этом году они не появятся на новгородской земле. Постепенно доходили новости из Киева, одна лучше другой. Поначалу стало известно, что после казни митрополита множество священников взбунтовались против новой власти и отказались покоряться. Король Болеслав и здесь не пошёл на компромисс и в корне подавил сопротивление. Всех непокорных священников выслали из Киева, некоторые из них ещё поздней осенью пришли просить защиты и поддержки у Ярослава. Мнение Святополка в столице теперь не имело никакого веса. Болеслав отбросил все церемонии и стал уже открыто править городом, будто бы это он был киевским князем. Ну а ближе к середине зимы пришла новость, что киевляне подняли восстание и устроили жестокую резню оккупантам. Заговор был хорошо спланирован, поляки ничего не успели понять и смогли лишь спасти своего короля и вывезти его из города. Теперь Болеслав вынужден был вернуться на родину, а Святополк вновь стал полноправным киевским князем.

Эта новость одновременно печалила и радовала Ярослава. Он был рад тому, что число врагов так сильно уменьшилась, с другой стороны, его огорчало то, что Святополк снова обрёл былую власть. К тому же, не все поляки покинули Русь. Остался ещё польский пан Бурислав Володарский, который в своё время в Литве показал себя хорошим полководцем. На момент восстания пана Володарского не было в Киеве. Король видел в нём соперника и отослал умелого полководца вместе с войском в Вышгород. Теперь же Святополк заключил с Буриславом новый договор. Одновременно с этой новостью пришёл гонец с юга, а именно — со Владимирской заставы. Он просил у князя Ярослава срочной помощи, потому как орды печенегов проникли уже на ростовскую землю. Стоит им весной захватить заставу, и путь на Новгород будет открыт. Новгородский князь написал письмо ростовскому воеводе, чтобы тот оказал посильную помощь Владимирской заставе. Но было очевидно, что этого не достаточно. И Ярослав впал растерянность. С двух сторон его окружал враг, нужно было решить, по кому нанести удар. Князь стал держать совет с отцом Иоаном и посадником Константином. Каждый из них говорил на свой лад.

— Подумай, кто для тебя хуже, Ярослав, — говорил Константин, — родной брат и христианское войско, или язычники и кочевники, разрушающие города.

— Они не христиане, они еретики, — возражал отец Иоанн, — их нужно усмирить первым делом. Подумай, князь, в Киеве в случае победы тебя ждёт слава на века. В войне с печенегами ты ни за что не добьёшься такой славы.

— Какой смысл брать Киев, если Новгород окажется в руках печенегов? — возражал Константин, — да и в Киеве ещё надо победить. Всё-таки Бурислава Володарского боится сам король Болеслав, и это неспроста.

— Против Бурислава у нас есть варяги, — не сдавался священник, — в прошлый раз мы справились и без них. Теперь же, с такой великой силой мы тем более справимся.

— А как же мы, владыка? — спрашивал Константин, заглядывая прямо в глаза князю, — оставишь нас на растерзание печенегам?

— А вы не сдавайте город печенегам, — отвечал Ярослав, — держитесь до последнего. А я после того, как возьму Киев, сразу же пришлю вам подмогу.

— А если не возьмёшь?

— Тогда встретимся на страшном суде.

Видимо, Ярослав уже принял решение, он решил оставить Новгород и ринуться навстречу славе. Новгородская дружина вместе с посадником отказалась поддержать такое решение князя и домогала его постоянными уговорами. Ярослав вновь стал терять поддержку своего города, но кроме дружины был ещё и Людин конец. И вот однажды ясным морозным днём возле княжеских палат появился один из людинских вождей в овчинном тулупе и меховой шапке. Как ни странно, его сразу пропустили к князю. По приказу Ярослава, их оставили одних.

— Ну что, братец, — вымолвил князь, — вот и свиделись мы снова.

— Сколько лет, сколько зим, — отвечал Гаврюша ни то в шутку, ни то всерьёз, усаживаясь на указанную князем лавку.

— Снова наш брат хочет воевать против меня, — произнёс Ярослав, — но теперь бежать ему некуда. В Польше его не примут, теперь мы его точно схватим.

— Тебе нужна помощь людинских мужичков, владыка? — спрашивал Гаврюша.

— А они мне помогут?

— Ох, не знаю, князь, не знаю. Не очень они тебе доверяют.

— Это почему же? Разве я не щедро заплатил им после того, как мы взяли Киев? Разве кто-то остался недоволен?

— Да нет, оплатой все остались довольны. Правда, многие промотали эти деньги по дороге домой. Но не в этом проблема, Ярослав.

— Так в чём же?

— Думаю, ты и сам знаешь. Людинские копны не включают в городской совет, а ведь они имеют такие же права, собирают своё вече.

— Ты же знаешь, Гаврюша, что славенские копны очень древние. С древних времён именно они всегда выбирали городского тысяцкого. Каждый знает, из какой он копны, помнит, из какой копны его деты и прадеды с прабабками. Внутри каждой копны все связаны прочными родственными и торговыми связями, старыми, как сам Новгород. А у вас что? Самая старая копна не насчитывает и сотни лет, все появились недавно, в каждой копне полно приезжих и чужаков, а у нас это не допускается. Каждый входит в ту копну, в которую входил его отец, и очень редко принимают чужаков, безродных и вовсе никогда. Ваши людинские копны возникли из подражания нашим, но они ещё очень не похожи на настоящие копны.

— И всё же, князь, Людин конец тоже хочет избирать тысяцкого и хочет уровнять свои копны со славенскими. Не все, но хотя бы некоторые, самые старые. Я ведь говорю не свои пожелания, я лишь оглашаю волю народа.

— Хорошо, — отвечал Ярослав, — я услышал тебя. Что-то ещё?

— Да, князь, есть ещё что-то. В прошлый раз ты обещал, что людинским новгородцам будет открыт путь в твою дружину. Время прошло, а ни один людин так и не стал дружинником. Люди хотят увидеть выполнение этого обещания, тогда они тебе поверят.

— Хм, а в этом что-то есть, — оживился Ярослав, — пора научить здешнюю дружину покорности. Я покажу Людину концу, как я могу быть благодарен. Для начала я сделаю тебя дружинником.

— Меня? — сделал вид, что удивился Гаврюша.

— Ну, конечно, ты же мой родной брат. В тебе течёт кровь Рюрика и Владимира. Кого, как не тебя мне взять в дружину? Потом возьму ещё кого-нибудь из ваших разбойников. Вот бояре будут злиться. Ну и чёрт с ними. Только запомни, если проговоришься о нашем с тобой родстве, упадёшь быстрее, чем поднялся.

— Как скажешь, владыка.

Домой Гаврюша уехал довольным. Он получил власть, о которой прежде и не мечтал. Новгородские бояре действительно возмутились появлением нового дружинника. Но ещё больше их разозлили прочие новые бояре, среди которых многие одевались и говорили, как простолюдины и выглядели, как настоящие разбойничьи вожди. Многие даже не умели читать и даже были в прошлом судимы за преступления. Однако епископ смог примирить на время меж собой новичков и родовитых бояр. Теперь весь Людин конец стоял горой за Ярослава, и многие вожди готовы были идти с ним до конца. А по весне на реке появились многочисленные скандинавские корабли. Это приплыли с войском Рагнар и Эймунд. С ними же был и Рогнвальд, который на отдельном корабле вёз невесту и будущую жену Ярослава — Ингигерду. При первом же взгляде ещё издалека она понравилась князю. Стройная блондинка с милым лицом казалась самим воплощением нежности. Хотя в ней легко можно было угадать и черты хитрости и надменности, отчего она только ещё больше нравилась Ярославу.

Зимой, во время снегопада на Владимирскую заставу прибыл гонец из Новгорода. Хлопья снега были такие крупные, что гонца увидели лишь тогда, когда он совсем приблизился к воротам. Гонец сообщил печальную весть: помощи ждать неоткуда, по весне богатыри столкнуться с печенегами лоб в лоб и должны будут в одиночку отстаивать заставу. Меж тем, запасы продовольствия стремительно иссякали. Нет, защитники заставы не голодали, но и неизвестно было, как долго им ещё сидеть здесь в осаде. Если, конечно, будет эта осада, но всё указывало на то, что по весне кочевники возьмут их в кольцо. Добрыня снова и снова доставал свой меч-кладенец. Молния была такой же острой, как и прежде, но она словно утратила свою чародейскую силу. С тех пор, как гонец привёз меч из Новгорода, Добрыня каждый день доставал его из ножен и пытался пробудить его чародейскую силу. Он хотел вместе с ним взмыть в воздух, воспарить над землёй, наносить мощнейшие удары и обрушивать с неба молнии, как он делал прежде. Это бы заставило проклятых печенегов дрогнуть и уйти обратно в степь. Но меч теперь ничем не отличался от других мечей, сделанных из стали без магии. Порой Добрыня даже сомневался, тот ли меч привёз ему гонец из Новгорода. Эфес был точно от Молнии, сделанный из кости, резьба на нём была уникальна. В голове боярина то и дело эхом раздавались некогда произнесённые Ставром слова:

— Смотри, аккуратнее с этой силой. Меч постоянно требует крови и новых жертв. Если ты не кормишь его, он теряет свою силу и постепенно превращается в обычную железку.

— В обычную железку…. — повторял теперь Добрыня, разглядывая острую сталь. Нужно было кого-нибудь ранить этим оружием, нужно было дождаться, когда пребудут печенеги, и тогда Молния войдёт в свою силу и поможет повергнуть орды язычников. Когда прибыл новый гонец из Новгорода и сообщил, что помощи от князя Ярослава ждать не следует, Добрыня снова достал свой меч, но результат был такой же: никакой чародейской силы. А меж тем богатыри на заставе серьёзно встревожились полученными вестями и вскоре собрали совет. Добрыня заплёл косу и отправился в думскую избу. Здесь собрались уже многие богатыри и бояре, все знакомые лица. Здесь и седовласый Потамий Хромой, и коренастый Василий Касимеров, и Полюд Одноглазый, и, конечно же, Илья Муромец. Все сидели за большим круглым столом — придумка Ильи, чтобы было видно, что здесь все равны. Добрыня сел на своё место рядом с Потаней, затем подошло ещё несколько смоленских и ростовских бояр, и начался совет. Потамий, который по должности ещё был воеводой заставы, начал первым и рассказал о новостях, принесённых из Новгорода.

— Вот так вот, братцы, — заканчивал он свою речь, — теперь мы должны решить, как быть дальше, и как воевать против орды кочевников, когда Новгород нас бросил.

— А что тут думать, — молвил Полюд Одноглазый, — будем держать осаду, пока не кончатся силы. Выбор у нас не велик. А там, либо к нам придёт помощь, либо нет.

— Ростов поможет вам, — заговорил один ростовский боярин, — пока печенеги будут держать вас в осаде, мы будет атаковать их с тыла, докучать им мелкими стычками.

— Да, вот только голодать будете не вы, — возразил Василий Касимеров, — а мы тут будем сухари грызть в ожидании, пока вы не прорвёте засаду.

— А у тебя есть другое предложение, богатырь?

— У меня есть, — ударил по столу Илья. — Мы боимся варваров, потому что их больше, чем нас, значительно больше. Но мы забываем, что они варвары, и что нам уже случалось побеждать их, когда их было больше числом. Я предлагаю, не дожидаться, пока они снова соберутся в единое войско, а выйти из города и всеми силами нанести удар. Так мы встретимся не со всеми печенегами, а лишь с частью их орды. По частям мы даже сможем разбить эту орду.

— А если не выйдет? — спрашивал Потамий.

— Тогда уйдём. Но на заставу возвращаться не будем. Пусть кочевники идут на Новгород, а мы ударим им в тыл и поможем новгородцам. Там мы печенегов и похороним.

— Хочешь сдать им ещё один город? — возмутился Полюд, — сколько можно? Они уже сожгли Муром, они взяли Рязань. Ты сказал, заставу мы им не отдадим. А что потом, предложишь и Новгород им отдать?

— Думаю, до этого не дойдёт, — возражал Илья, — мы разгромим их раньше, чем они дойдут до Новгорода. А если не разобьём, что ж, с нашей земли варвары всё равно уйдут, новгородцы же не захотели нам помочь.

— Ярослав — это не новгородцы, — возразил Потамий, сдерживаясь, чтобы не закричать, — и не забывай, Илья, что я сам из Новгорода, и Новгород меня здесь поставил воеводой. Так что на этой заставе я старший.

— Да что ты? — презрительно усмехнулся Илья, — а войско у тебя есть, воевода? Вот у меня есть, стало быть, мне и решать, кто здесь старший, а не твоему Новгороду.

— Так нельзя, Илья, — возразил Полюд, — снова один хочешь за всех всё решить? Но мы сидим за круглым столом, если ты не заметил, и у нас тут совет.

— Без меня вам всё равно не победить.

— Победить? — не сдавался Полюд, — а когда ты в последний раз побеждал? Мы только убегаем и сдаём города.

— Муром сдал ты, здесь нет моей вины.

Полюд вспыхнул и разгорячился пуще прежнего.

— Войско в тебя больше не верит, — бросил он Илье, — а, значит, у тебя нет войска. Я тысяцкий в этом войске, и я признаю старшим над собой Потамия.

— Ну и пожалуйста, у меня есть ещё Добрыня.

Теперь все взоры обратились на Добрыню. До этого он сидел молча, но теперь нужно было что-то сказать.

— Прости, Илья, — вымолвил он после паузы, — ты — мой друг, ты вынес меня на плечах раненного. Но мой дом — Новгород. Поэтому я поддержу Потамия.

— Что ж, — произнёс седовласый воевода, — ты хороший старшина, Илья. Я думаю, что ты ещё сможешь помочь нашему общему делу. Я назначаю тебя сотником.

Илья в ответ громко расхохотался.

— Вы не понимаете, с чем играете, — сказал он, поднявшись из-за стола, — вас всех убьют.

Когда Илья вышел, все ненадолго погрузились в молчание. Но затем совет возобновился. Было принято решение ждать печенегов здесь и выдерживать осаду до последнего. Дальше врага пропускать было нельзя. Совсем немного прошло времени с того дня, и вот вода начала капать с висящих на крышах сосулек. Снек стал зыбким и мокрым — приближалась весна. Впервые в жизни это событие вызвало у Добрыни не радость, а тревогу. Страшные предчувствия усилились, когда однажды в небе показался Змей Горыныч. Он спокойно парил под хмурым небосводом, как будто вовсе и не был редким чудовищем, а был обычной перелётной птицей, возвращавшейся с юга. Все с трепетом ожидали, что Змей спустится и ринется в атаку, но в этот раз он пролетел мимо, видимо, всего лишь нагонял страху.

— Интересно, а если бы мы поступили по-твоему? — спрашивал тогда Добрыня у Ильи, — как бы мы одолели Змей Горыныча?

— Не знаю, но думаю, Симаргл не оставил бы нас.

— Опять ты со своим язычеством.

Илья спокойно переживал своё понижение в сотники и даже успокаивал тех командиров, что возмущались таким решением совета. Богатырь не хотел смуты на заставе и вёл себя так, словно знал, что в будущем всё равно вернёт в свои руки утраченное влияние. А меж тем Змей Горыныч ещё несколько раз появлялся в небе над заставой, но ни разу не наносил удар. Все понимали, что он лишь пытается их запугать и при этом может атаковать в любой момент. И всё же, печенеги первыми нанесли удар. Они пришли с юга, как только земля на дороге обнажилась от снега. Март-месяц был довольным тёплым, каждый день в полдень было видно, как из земли и из луж поднимается пар. Очень рано стали возвращаться перелётные птицы, закаркали чёрные грачи, запели по утрам жаворонки. Грачей была целая большая стая, они возвращались в свои старые гнёзда, возвращались домой. Богатыри же, казалось, навсегда утратили свой дом, и уже больше никогда не увидят своих родных. Как же они завидовали теперь этим суетливым и шумным грачам! Для этих чёрных птиц жизнь теперь только начиналась, мирная жизнь со всеми её хлопотами. Как же хотелось вернуться к такой жизни. Богатыри устали от войны, им хотелось насладиться весной, но орды кочевников заслонили линию горизонта, и вскоре уже тысячи всадников направлялись к заставе. Добрыня в числе первых отправился на боевую вылазку. Он знал, что в последствии будет в этом раскаиваться, но сейчас ему срочно нужно было пролить чью-нибудь кровь, чтобы напитать свой меч силой. И вот, вставив ноги в стремена, боярин верхом атаковал печенегов. Сражаться с мечом против копья было крайне сложно. Несколько раз кочевники чуть не ранили его, но Добрыня всегда уходил от удара. Меж тем враги начинали окружат богатырей, и тем пора было отступать на заставу. Однако тысяцкий Добрыня продолжал бой, а вместе с ним и вся его тысяча. Ему удалось ранить печенега в руку и пролить вражью кровь. Но это ни к чему не привело, боярин ничего не почувствовал. Тогда Добрыня отчаялся на ещё большее безрассудство. Он слез с коня, чтобы добить раненного печенега, корчившегося в муках на земле. Сразу несколько всадников устремились на богатыря с копьями и саблями. Но Добрыня не обращал на них внимания. Он был уверен, что, как только совершит задуманное, в мече пробудиться чародейская сила и поможет ему отбиться. Боярин пронзил печенега прямо в сердце, но всё равно ничего не почувствовал.

Меч в его руке остался просто железкой, а вражеская сабля уже была совсем рядом с его шеей и вот-вот готова была отделить голову от тела. Добрыня в последний момент пригнулся и припал к земле. Но тут же другой всадник нанёс ему удар копьём. Добрыня, проклиная чародеев и их оружие, перекатывался по земле, уворачиваясь от ударов. Каким-то чудом ему удалось избежать ранений, его люди ценой больших жертв отбили своего тысяцкого у врага. Вскоре они вернулись на заставу. Добрыня был мрачнее тучи, но самое неприятное было в том, что он не мог никому объяснить причинысвоего странного поведения. Меж тем, показался Илья верхом на коне, левая рука его повисла плетью, кольчугу окрасил багрянец. Почему-то это выглядело очень странно — раненный Илья Муромец. Добрыня не мог вспомнить, чтобы когда-то прежде видел его раненным. Казалось, что Илья даже не человек, а полубог, и вот теперь он с мучительным видом истекал кровью. Всё стало каким-то неправильным, всё рушилось, и ускользала последняя надежда. А печенеги продолжали атаковать город, совершая один штурм за другим. Где-то в высоте над всем этим парил Змей Горыныч, но почему-то не вмешивался в схватку. Однако его присутствие нагоняло страху. Каждый день кто-то погибал, многие были ранены, и всё больше становилось ясно, что от голода богатыри не помрут. Кочевники атаковали очень яростно, будто и не собирались брать город в долгую осаду, а рассчитывали на быстрый штурм. Не понятно было, почему они так торопились. Вскоре пришла подмога из Ростова. Как и обещали, ростовцы наносили удары с тыла, пытаясь вымотать противника. Но это не приносило никаких результатов, кочевники становились только злее. День за днём они били и били, и вот однажды им удалось открыть ворота и прорваться на заставу. Тут же все были созваны по тревоге и брошены к воротам. Добрыня вместе с Полюдом Одноглазым шёл через центральную улицу с обнажённым мечом, когда увидел стоящий прямо посреди улицы накрытый стол, за которым сидел Илья Муромец. Рядом с ним кружился дворовый пёс, выпрашивая ласку, в которой богатырь ему не отказывал, время от времени гладил по голове, чесал за ухом, даже обнимал мохнатую морду. Пёс в ответ вилял хвостом и всё больше ласкался к воеводе. Затем Илья взялся за гусли и принялся играть поразительно тоскливую, душераздирающую мелодию. За этим занятием его и застал Добрыня.

— У тебя здесь пир, как я посмотрю, — молвил он.

— Возможно, последний в моей жизни, — отвечал Илья.

— Не хочешь к нам присоединиться?

— Я бы с радостью, но я ранен, рука плохо двигается. Могу только играть на гуслях во славу Симарглу. Ведь Симаргл — бог гусляров, певцов и стихотворцев. Музыка — это лучшая молитва Симарглу.

— А это что такое? — указал Добрыня на предмет на столе, который оказался человеческим черепом. Макушка у черепа была отрезана так, что внутри него виднелась полость, похожая на чашу.

— Печенеги из наших черепов делают чаши, — пояснил Илья, — и пьют из них вино. Я сделал тоже самое из головы печенега.

И с этими словами Илья стал наливать вино прямо в череп покойного кочевника.

— Ты будешь это пить? — скривил лицо Добрыня.

— Я не сказал, что буду это пить, но, когда эти варвары придут сюда, они должны это увидеть.

— Ты окончательно лишился рассудка, — молвил лишь Добрыня. Но больше он не стал задерживаться и побежал к воротам. По дороге он увидел парящего кругами в небесах Змея Горыныча. В этот момент почему-то хотелось верить, что после смерти его действительно ждёт крылатый пёс на мосту, весёлый бог, который сыграет на гуслях и скажет, что всё это была неудачная шутка, кошмарный сон, который теперь закончился. Добрыня видел, как богатыри, падая смертельно раненными не землю, произносили лишь одно слово:

— Симаргл!

А затем печенеги наступали на их мёртвые тела и продвигались всё дальше. Богатыри не выдерживали этого натиска и медленно с боями отступали. К Илье Муромцу за стол в это время подсел муромский князь Ратша, который давно уже оправился от ранения.

— Он ждёт нас? — спрашивал он у Ильи.

— Симаргл всегда ждёт нас.

— Разве ему не ведомо, когда кто умрёт?

— Наверное, нет, он же не всевидящий бог, он любит сюрпризы и хорошие шутки.

— Эх, — тяжело вздохнул Ратша, — одно радует, Илья, что на Калинов мост мы с тобой отправимся вместе.

— Да, нам там будет не скучно, — улыбаясь, отвечал Илья.

А в это время Добрыня уже прирезал мечом одного печенега. Тщетно он надеялся, что хоть сейчас, в критический момент меч вдруг перестанет капризничать и спасёт своего владельца. Бездушная железяка не проявляла никакой магии. Никакого чуда уже не случиться. И от этой мысли по-настоящему стало горько.

— Это конец, — послышались рядом слова Полюда Одноглазого.

— Держитесь, братцы! — прокричал Потамий Хромой, — чтобы, когда увидим наших отцов на том свете, им бы не было за нас стыдно.

Но вот Полюд получил копьём в бедро и рухнул на землю. Добрыня поспешил к нему на помощь. Ещё немного, и Одноглазого затоптали бы печенеги. Но Добрыня схватил его за ворот кольчуги и с силой потянул на себя. Полюд был спасён, хот и истекал кровью. Но теперь на Добрыню устремилось сразу несколько вражеских копий. Одно он поймал рукой, в паре сантиметров от своего глаза и с силой оттолкнул. Боярин уже не мог никого ранить, мог только отбиваться от атак. Но внезапно все атаки прекратились, печенеги вдруг замерли в тревоге.

— Он спускается, — вымолвил кто-то. Добрыня поднял взор к небу и увидел, что Змей Горыныч стремительно снижается и летит прямо на заставу.

— Ну теперь точно конец, — вымолвил Добрыня. Илья Муромец вдруг поднялся на ноги и взялся за рогатину. Видно было, что он заранее велел себе приготовить не обычное копьё, а именно рогатину, причём такую тяжёлую и острую, что, казалось, она способна насквозь пробить медведя. Илья взял её в здоровую руку и забрался на коня.

— Симаргл! — громко вымолвил он, подняв лицо к небу, — божественный мытарь, Страж Времени, дай мне сил выстоять в этом бою, помоги этим верным сынам твоим не погибнуть сегодня, и, клянусь, я в долгу не останусь.

В это время Змей Горыныч спустился уже совсем низко и сел на городскую стену. Теперь все могли видеть его громадное, покрытое чешуёй тело, длинный хвост и три хищных головы. Все замерли, будто заворожённые. Илья тоже медлил, он должен был убедиться, что Змей не поменяет позицию и останется сидеть, где сидит. У богатыря был только один шанс. Нужно было как следует разогнаться, как следует размахнуться и совершить точный бросок. Конь гарцевал и рвался в бой. Змей Горыныч меж тем стал набирать полные лёгкие воздуха — недобрый знак.

— Щиты вверх! — скомандовал Добрыня, и богатыри тут же последовали его совету. Змей надулся, как жаба, затем все услышали какой-то пронзительный свист, а вслед за ним из всех трёх пастей вышло мощное оранжевое пламя. Послышались дикие крики боли, запах горелого мяса дошёл до носа Добрыни.

— Давай же! — прокричал Ратша — муромский князь, подгоняя Илью.

— Погоди, здесь что-то не так, — отвечал Илья.

Когда воздух в лёгких Змея закончился, прекратился на время и поток пламени. Добрыня выглянул из-за своего щита и увидел, что огонь не коснулся ни одного из богатырей. Зато многие печенеги были сожжены заживо. Меж тем Змей Горыныч повернулся к богатырям хвостом, набрал воздуха и обрушил своё пламя на тех, кто стояли за воротами. Кочевники в ужасе стали разбегаться в полыхающих одеждах.

— Выходит, Симаргл тебя не оставил! — промолвил радостный Ратша и от души засмеялся. Илья Муромец бросил на землю свою рогатину. Он выглядел немного расстроенным.

— Выходит, не померюсь я сегодня силой со Змеем Горынычем.

А Змей тем временем гнал печенегов прочь от заставы, сжигая людей и палатки. А богатыри смеялись, как дети и обнимали друг друга. Потамий Хромой вдруг заключил в объятия Добрыню и поцеловал его в губы. Добрыня в ответ засмеялся. Но вскоре Змей вернулся на заставу. Он сел на землю, затем все увидели, как две головы его втянулись в спину, чешуя превратилась в кольчугу, крылья в чёрный плащ. И вот перед богатырями стоял уже зрелый витязь, коротко стриженный, с бородкой с проседью.

— Что ж, Ратмир, выходит, ты за нас? — спросил его Добрыня.

— Не ведь мы же с тобой друзья, — отвечал чародей, — у нас договор.

Но тут перед богатырями появился всадник. Илья слез с коня и пошёл прямо на Змея, тщательно вглядываясь в его лицо, как будто хотел получше его запомнить.

— Я тебя знаю, — удивлённо вымолвил богатырь.

— Ну, конечно, — отвечал Змей, — мы виделись однажды.

— Но ведь это же… этого же совсем не может быть.

Гаврюша в походе разъезжал на новом, вороном коне, нарядился в крепкий пластинчатый доспех, который уже успел украсить золотом. Как только он стал боярином, дела его резко пошли в гору. Простолюдины и прежде, бывало, входили в дружину, взять хоть к примеру Ставра Годиновича. Но прежде человек, попавший в дружину, покупал себе дом в Славенском конце, обзаводился родственникам среди бояр и разрывал свои прежние связи с черню. Теперь людинские бояре, попавшие в дружину по милости Ярослава, остались жить в Людином конце. Гаврюша по-прежнему оставался головой в своей братчине, продолжал вести все свои старые дела, только теперь у него появились новые привилегии. Такого в истории Новгорода ещё не было, и за это новые бояре теперь отправились с князем в новые поход на Киев и взяли с собой великое множество наёмников из Людина конца. Далеко не все новгородские бояре принимали участие в том походе. Не было здесь и брата Добрыни — Кирилла. Зато Ставр был здесь. Купец уже успел сравнить доходы от торговли в Киеве и те же доходы в Новгороде, и понял, что в столице можно поднимать совсем другие деньги. С тяжёлым сердцем он расставался со своей женой, ведь совсем недавно ему стало известно, что его любимая жена — Василиса ждёт ребёнка.

— Наш ребёнок получит то, чего мы не имели в детстве, — обещал своей жене купец.

— И для этого нужно ехать в Киев? — нахмурилась Василиса.

— Больше того, нужно сражаться, милая. Наш князь умеет быть благодарным, и если всё получится, мы с тобой переедем не на север, как ты боялась, а в Киев. И заживём совсем другой жизнью.

И, крепко поцеловав жену, Ставр забрался на коня и отправился в путь. В этом походе принимал участие и сам князь Ярослав, но полководцем теперь был викинг Рагнар, которому помогал его красивый племянник — Эймунд. Во всех мелких стычках Эймунд бросался вперёд, и оставалось только дивиться его неистовой силе и удали. Порой казалось, что у него и вовсе нет костей, так ловко он уворачивался от, казалось бы, смертоносных ударов. Но Эймунд был прекрасно натренирован, он мог отбиваться сразу от нескольких врагов и в такой толкучке и сутолоке, казалось, даже лучше чувствовал себя. После каждой такой стычки викинг выходил перепачканным в грязи и в крови. Его красивое лицо с аккуратной бородкой и длинные белые волосы легко пачкались, и это сразу бросалось в глаза. И тогда викинги затапливали баню и приводили себя в порядок. Северные воины долго и тщательно следили за собой, стремились всегда быт красивыми, носили дорогие украшения, особенно Эймунд, который и так от природы был красив. Все они любили красиво одеваться и даже во время военного похода всячески украшали свои доспехи и оружие.

— Красавчики слишком привыкли к морю, — ворчал, глядя на них, Рогнвальд, — они ещё не поняли, куда попали.

— Они и на суше, как посмотрю, хороши, — отвечал ему Ставр.

— Это мы ещё посмотрим. Как они поведут себя в настоящем бою. Рагнар хотя бы не высовывается, мудро начальствует, а вот племянник его постоянно лезет на рожон. Попомни мои слова, это ничем хорошим на кончится.

Рогнвальд теперь вырос до большого командира. Положение его значительно улучшилось, он теперь был родственником князя Ярослава. Свою родственницу — Ингигерду он выдал замуж за князя. Свадьба состоялась в Новгороде, а почти сразу после неё войско двинулось в поход. В целом в том походе числом викинги не уступали славянам, и потому отовсюду доносилась скандинавская речь. Ставр старался запоминать как можно больше слов и вскоре уже и сам стал неплохо изъясняться с варягами на их родном наречии. Да и вообще, в этом походе купец чувствовал себя гораздо лучше, чем прежде. Не было того страха и недружелюбия со стороны своих. Везде были его друзья, хоть и грубые, но желающие ему добра. И Гаврюша, и Рогнвальд, и Эймунд — все были его хорошими товарищами. Но все они при этом были хорошими убийцами, чего про Ставра сказать было нельзя. Впрочем, вскоре Рогнвальд был ранен в бою и на какое-то время так же стал слаб. А меж тем войско Ярослава продолжало познавать своего врага. Так, выяснилось, что за Святополка помимо киевлян сражаются поляки и печенеги. Старший брат, видимо, уже ничем не брезговал и пошёл на союз с раскосыми смуглыми кочевниками, а так же с прихвостнями римского епископа. Но полководцем этого войска, как и в войске Ярослава, был не сам князь. Святополк отдал эту честь известному польскому пану — Буриславу Володарскому. Гаврюша и Зоя — жена Рогнвальда хорошо знали этого пана. Когда-то она сражалась за него, Гаврюша сражался против, и при других обстоятельствах он с ней могли бы убить друг друга. Но получилось так, как получилось. Теперь Зоя ждала ребёнка от Рогнвальда, а Гаврюша, став боярином, наконец-то теперь собирался встретиться с давним врагом. Когда-то Бурислав Володарский хотел стать литовским королём, теперь, в случае победы Святополк, наверняка пообещал ему что-то не менее важное. Возможно, он намеревался отдать польскому пану Новгород или Чернигов, или земли поближе к его владениям в Польше, например — Пинск.

— Брат мой — Борис одолел когда-то Бурислава, — говорил Ярослав Рагнару, — но погиб от рук Святополк. Видимо, сама судьба сводит меня с ним.

— Твоего брата Бориса называют святым, — молвил в ответ полководец, — это потому, что он умер мученической смертью?

— Он долго мучился, но, думаю, его считают святым больше потому, что в нём текла кровь ромейский императоров. Святая кровь.

— Мы можем использовать это для нашей пользы.

Тогда Ярослав не понял, о чём говорит Рагнар, да и сам полководец, видимо, ещё не очень хорошо понимал, как использовать идею расплаты за пролитую кровь. Однако вскоре войско стало на стоянку на берегу реки Альты. Стоянка оказалась слишком долгой, а потом выяснилось, что по приказу князя войско никуда не будет отходить и останется здесь.

— Здесь мы как на ладони, — ворчал тогда недовольный Рогнвальд.

— Это место выбрано не случайно, — отвечал ему Гаврюша, который почему-то всегда всё знал про намерения князя, — здесь, на реке Альте был убит Борис.

— Ну и что, мы теперь тоже должны здесь сдохнуть?

— Ты не понимаешь, варяг, Борис был убит Святополком. Здесь пролилась святая кровь, здесь и осуществится месть за это преступление.

— Если только Бог помочится на Святополка с неба. И слепой видит, что эта позиция не выгодна. Нам нельзя стоят долго в таком месте, здесь нас легко можно будет окружить.

— Дело не в месте, это вызов. И Святополк его примет, ведь за него сражается много правоверных христиан.

И, как ни странно, Гаврюша снова оказался прав. Святополк не стал тратить время на окружение, на чём настаивал Володарский, он не хотел, чтобы Ярослав покинул эту позицию. Второй брат будет убит там же, где и первый. И третий, и четвёртый, и любой, кто посмеет бросить вызов киевскому князю, падёт. Это был великий соблазн для тщеславия Святополка, который долгие годы унижался перед польским королём. Теперь он получил шанс заявить всему миру о своём могуществе. Река Альта должна была увековечить его имя. Лишь бы только Ярослав не снялся со стоянки и не ушёл с этого места. Но Ярослав хорошо знал своего старшего брата и смог его просчитать, за этот ход многие нарекут его мудрым. Впрочем, этот план новгородский князь разрабатывал вместе с Рагнаром. Эймунд, понимая уязвимость своей позиции, за несколько суток возвёл на берегу реки частокол, который доходил до самой воды. Начали строить крепость, но закончить её не успели. Землетрясение от топота лошадиных копыт застало их за работой. А затем великое множество всадников сошло на землю и начало своё грозное шествие. Войско Ярослава спешно стало выстраиваться к битве. Последние витязи спешно облегчали мочевой пузырь, пока другие трубили в рога. Вскоре появился и Эймунд с беззаботной улыбкой на лице. На частоколе почти никого не осталось из мужчин, весь он был теперь заполнен женщинами из наложниц, сопровождавших войско. Теперь они все были наряжены в золото и стояли так высоко, чтобы все их могли видеть его блеск. Видимо, не зря Эймунд до этого советовался с Гаврюшей и узнал про золотые доспехи, при помощи которых Добрыня в своё время смог захватить город пана Володарского в Польше. Самих поляков прозвали тогда сороками, но ведь эти же самые сороки теперь пришли на Русь вместе со своим паном. И во второй раз они снова попались на эту наживку и первым делом бросились к частоколу, к ряженным девицам. Путь им преградили викинги. Здесь и завязалось самое тяжёлое сражение. Эймунд принял весь удар на себя, со стороны это выглядело, как самоубийство.

В это время конница печенегов стремительно стала растягивать фланг, чтобы начать окружение противника. Так же, как и в прошлый раз, два войска сражались, прижавшись одним из флангов к реке, и потому только один фланг был у них подвижен. Однако, Рагнар не был бы собой, если бы не знал, что печенеги сражаются верхом на своих скакунах. Новгородцы подготовили свою конницу, которую возглавлял Гаврюша. Они использовали новое в те времена изобретение — седло и стремя, и седлали не простых лошадей, а быстрых и ловких арабских скакунов. Гаврюша верхом на вороном коне с мечом в руке был похож на настоящего полководца. Но новгородская конница, как и печенеги, пока в бой не вступала, а лишь растягивала фланг. Рогнвальд сражался бок о бок с другими викингами, и с трудом отражал яростные атаки поляков. Ставр в этот момент вместе с женщинами находился на частоколе и со стены выпускал во врагов стрелы, надеясь таким образом хоть как-то помочь своим друзьям. Очень быстро всё стало выходить из-под контроля. Викинги Эймунда, теснимые врагом, попали в настоящую свалку, которая грозила перерасти в стремительное отступление. Князь Ярослав в этот момент буквально лежал на своём коне, прижавшись лицом к гриве, но и это не помогло ему избежать ранения. Стрела угодила ему прямо в ляжку. Князь вскрикнул от боли, но всё равно не сделал того, чего, возможно, ожидал от него стрелок, не поднял головы. Вместо этого Ярослав стал аккуратно слезать со своего коня на землю. Его верные товарищи помогли ему в этом.

— Плохи наши дела, братцы, — заговорил Эймунд, — если уже конунга нашего ранили.

Войско понемногу отступал к частоколу, и вот-вот варяги должны были уже оказаться за его стенами. Те, кто заранее скрылись за защитой высокого забора, обстреливали врага из лука и обкидывали камнями. При этом и первые и вторые ворота оставались открытыми и возле них неустанно велись сражения. Особенно возле тех, которые были прямо напротив варяжского войска. В это время Гаврюша уже пытался атаковать кочевников, но пока ещё не слишком сильно. Печенеги тоже не рвались в бой и лишь защищали свой фланг. Эймунд со своими людьми проскользнул за частокол через основные ворота и тяжело переводил дух. Ставр к этому времени уже забрался наверх и пускал во врагов стрелы из лука. Рогнвальд погрузился в самую гущу схватки и стал больше похож на разъярённого зверя, чем на человека. Раненного Ярослава унесли в недостроенную крепость, где пытались остановить кровь и облегчить его страдания. Немного переведя дух, Эймунд со своими викингами вышел через другие, боковые ворота и сбоку стал прорываться к рядам противника. Его маневр оказался довольно успешен. Он смог прижать вражеские войска к воротам и стал их серьёзно теснить. Может показаться, что все эти события происходили очень быстро. На самом деле всё растянулось на очень большой срок, многие уже устали и успели проголодаться, силы у воинов были уже на исходе. Теперь побеждал не самый сильный, а самый выносливый. И здесь варяг Эймунд проявил большую выдержку и смог превзойти своего врага. Многих поляков он зажал в угол между рекой и деревянным забором, и многих здесь положил. Лишь немногие смогли вырваться из этой засады, но уже не для того, чтобы сражаться, а лишь для того, чтобы прочь бежать без оглядки. Печенеги ещё пытались им помочь и атаковать своей конницей, но Гаврюша сыграл здесь свою роль и отразил их натиск. А затем подоспела подмога, и кочевники так же стали отступать. Рагнар и Эймунд меж тем со всем своим большим войском устремились в погоню. Они видели впереди вражеское знамя, развевающееся высоко над землёй. Именно сюда с лучшими силами войска устремился Эймунд, надеясь застать здесь полководца. И действительно, Бурислав Володарский оказался здесь, он спешно отступал вместе с остальными и так слился с толпой, что его уже было не узнать. Возможно, это и спасло ему жизнь, поскольку Эймунд обрушил свою ярость на знаменосца и тех, кто были с ним рядом, убил их всех и забрал знамя противника, который теперь был не просто побеждён, но ещё и опозорен. Но наступающая ночь спасла отступающих, и новгородское войско не стало их преследовать дальше. Вскоре все они вернулись к своему князю. Ярослав теперь хромал на одну ногу, боль не давал ему насладиться победой в полной мере. А меж тем, рано было расслабляться, впереди была долгая дорога на Киев. Ярослав заранее распорядился о том, чтобы в пригороде Киева не было никаких грабежей и изнасилований. Викинги и так уже значительно разбогатели, взяв много добычи, и многих женщин по пути взяли силой.

Войско Святополка в свой черёд отступало ещё добрую часть ночи, и лишь ближе к утру князь позволил себе и своим людям немного вздремнуть, чтобы набраться сил и на следующий день снова отправиться в путь. Но едва воины пробудились ото сна, как к Святополку подошёл Бурислав Володарский. Он выглядел уставшим и измотанными, помимо длинных кошачьих усов теперь появилась щетина на всём лице, будто бы поляк собирался отрастить бороду.

— Ну что, князь, — молвил он, — здесь наши дороги расходятся. Твой путь лежит на Киев, поспеши, чтобы оказаться там раньше своего брата. Я же возвращаюсь в Польшу.

— Вот, значит, как? — нахмурился Святополк, — оставляешь меня, зная, что Ярослав погонится за мной, а не за тобой. Хочешь спасти свою шкуру, поляк?

— Хочу, — ни грамма не смутившись, отвечал Бурислав, — и людей своих. Я чист перед тобой, Святополк, я дал тебе мудрый совет, ты меня не послушал. Я предложил постепенно окружать позиции врага, но ты сделал по-своему. Это из-за тебя мы оказались в таком положении. Сделай ты по-моему, мы бы победили.

И на этом князь и его полководец разминулись. Святополк теперь спешил в Киев, надеясь там отбиться от младшего брата, Бурислав же пошёл своей дорогой, уже без лишней спешки. Ближе к вечеру поляки стали готовиться к ночлегу, долго выбирали подходящую поляну и, наконец, нашли место, чтобы разбить свои палатки. Бурислав, наконец-то, скинул с ног сапоги и смог прилечь и расслабиться, скрытый от всех палаточной тканью. Пан придался размышлениям о том, что будь он королём или князем, то, пожалуй, его талант полководца не пропал бы даром. Он бы, возможно, и вовсе не знал бы поражений, но коварная судьба других сделал князьями и королями, Бурислав же вынужден был служить им и оттого терпеть поражения и неудачи, как когда-то гениальный карфагенский полководец Ганнибал. Но не успел пан подумать о Ганнибале, как в палатку к нему просунулась чья-то грязная рожа. Какой-то нищий старик, пахнущий козлятиной, остановился в проходе. Стража пана взялась за мечи, но нищий взмолился дрожащим низким голосом:

— Ради Христа, подайте, добрые люди, и я буду молиться за вас и просить у Бога.

— Оставьте его, — молвил Бурислав своим стражникам, — это человек божий.

И с этими словами пан кинул нищему медную монету. Старик благодарно поклонился и отправился дальше. Ни у кого не вызвало вопросов, откуда в этой безлюдной местности взялся попрошайка. С приходим христианства на Русь появились здесь и первые бродяги-миссионеры и юродивые. Среди них порой попадались умнейшие люди, которые могли по памяти цитировать Евангелие и даже читать по-гречески, но при этом вполне осознанно выбирали нелёгкий путь нищеты и бродяжничества. Этот нищий обошёл почти все палатки поляков. Кто-то подал ему хлеба, кто-то не давал ничего, кто-то давал денег. Старик отворачивал подол своей длинной рубахи и накладывал свою добычу туда, из-за чего он вскоре стал похож на неуклюжего, сгорбившегося пингвина. Судя по виду, старик давно он уже жил такой жизнью, и такая жизнь потрепала его, но вера в нём был крепка, это было видно не хуже, чем его грязь и лохмотья. Но вот нищий покинул стан поляков и отправился в расположенный рядом лес. Здесь-то он и наткнулся на викингов.

— Ну что, дедуля, — сказал один из молодых крепких красавцев, — много тебе поляки заплатили? Поделись добычей.

— На, покушай хлебушка, — отвечал старик уже не стариковским, а вполне себе мужским голосом, и высыпал на траву всё, что получил у поляков. Затем он скинул лохмотья, под которыми скрывалась кольчуга, снял с головы парик из козлиной шерсти, отмыл лицо от грязи, и вот перед варягами предстал совсем другой человек. Крепкий, красивый блондин Эймунд.

— Здорово ты их провёл, — улыбались его товарищи.

— Теперь я всё про них знаю, — отвечал Эймунд, — готовьтесь, скоро мы нанесём удар. Бьёрн, дай мне оружие.

Блондин вооружился и теперь был готов к битве. И вот ночью викинги направились за своим вождём, от которого ещё пахло козлятиной. Здесь, в лесу ещё днём они обвязали верхушку дерева и притянули её к земле. В таком положении они закрепили верёвки колышками. Викинги точно рассчитали, в каком месте пан устроил стоянку. С наступлением темноты скандинавы тихо, словно мыши, перебили караульных и прокрались в лагерь врага. Здесь они направились прямиком к палатке пана. Эймунд узнал её в темноте. К этой палатке и ко многим другим прикрепили верёвки, другим концом привязали их к дереву, пригнутому верхушкой к земле. По сигналу викинги обрубили верёвки, держащие дерево у земли, верхушка резко распрямилась и сорвала с земли все установленные палатки, отчего в миг потухли горящие внутри них огни. Викинги тут же в темноте набросились на полусонного врага и начали страшную резню. Пока поляки опомнились, часть их войска была перебита, а пан захвачен в плен. В итоге воины бросились отступать, хоть числом они ещё превосходили врага. Но викинги не стали их преследовать, ведь то, что им было нужно, они уже получили — богатую добычу и польского полководца.

— Что будем делать с паном? — спросил Бьёрн.

— Ярослав сказал, что ему всё равно, — отвечал Эймунд.

Конечно, князь хотел, чтобы викинги остались с ним и погнались за его братом, но и мешать им он не стал, прислушался к совету Рагнара о том, что отпускать Володарского не стоит.

— Прикажешь убить его или взять живым? — спрашивал тогда Эймунд. Пожалуй, за живого заложника можно было бы взять большую сумму денег. Ярослав понимал это, поэтому ответил так:

— Ничего из этого я вам велеть не буду, но если кто-то его убьёт, то того я не буду порицать.

И вот пан Володарский был схвачен, он был обезоружен и даже босый, без сапог.

— Что вам ещё нужно от меня? — спрашивал при тусклом свете фонаря взволнованный Бурислав, — вы победили, вы забрали у нас всё.

— Ещё не всё, — ухмылялся Эймунд, — лучшая награда для викинга — это голова поверженного врага.

Бурислав побледнел, это видно было даже во мраке ночи. Бьёрн взялся за свою перепачканную в крови, как топор мясника, секиру.

— Ну нет, это не закончится вот так, — произнёс Бурислав, когда двое крепких молодцов схватили его за руки и поставили на колени, — передайте своему князю, что наша битва не окончена. Мы будем драться вечно. Будьте вы прокляты, сукины дети, вы не победили меня.

Бурислав грозно ругался и проклинал своих врагов, пока тяжёлое лезвие не прервало его на полуслове, разрубив его крепкую шею. Бьёрн отсёк ему голову одним ударом. Затем он поднял с земли отрубленную голову несчастного вождя, у которого и сейчас ещё нервно дёргался глаз.

— Не печалься, великий вождь, — вымолвил Эймунд, — мы подарили тебе быструю смерть, а наша слава увековечит и твоё имя.

Затем он сам взял за волосы буйную голову своего врага и спрятал её в маленький мешок. Нужно было показать её князю.

— Этого не может быть, — твердил Илья Муромец, вглядываясь в лицо Ратмира-Змея. Это лицо было до боли ему знакомо, его невозможно было забыть. Илья с трудом сдержался, чтобы не высказать своё удивление на людях. Но когда он, Добрыня и Ратмир уединились для беседы, воевода не стал сдерживаться.

— Это ведь был ты, — молвил Илья, — я узнал тебя, калика перехожий. Ты пришёл ко мне в дом в виде слепого бродяги. Ты попросил у меня воды, хоть я и не мог тебе её дать, я не мог ходить. И ты это видел, ты не был слепым. А я тебе поверил и на костылях спустился с печки. А потом….

— А потом твоя жизнь навсегда изменилась, — продолжил за него Ратмир, — я бродил по земле, претворяясь слепым перехожим каликой. Так мне легче было находить моих врагов в чародейском мире. Никто не заподозрит в слепом и немощном бродяге могучего Змея Горыныча. Как оказалось, я хороший актёр.

— Постой-ка, — заговорил растерявшийся Добрыня, — ты хочешь сказать, что это ты исцелил Илью? На Руси все считают, что это божье чудо, благодать, а оказывается, этот просто чары, жест доброй воли от трёхголовой ящерицы.

— Не переживай Добрыня, — отвечал Ратмир, — благодать в нём тоже есть. И божье чудо. Симаргл — это ведь тоже бог.

— Так, значит, ты всё-таки верен Симарглу?

— У нас с ним сложные отношения. Но речь не обо мне. В тот день я сделал то, чего никогда прежде не делал. Я использовал свою силу для того, чтобы исцелить совершенно незнакомого мне деревенского мальчишку. Тогда я увидел в Илье великую силу, эту вашу благодать. Но я увидел, что эта сила пропадает в нём из-за болезни, проклятия, наложенного мной.

— Как? — замер в недоумении Илья, — ты хочешь сказать, что….

— В те времена, когда ты был ещё ребёнком, я уже был силён, и ещё был молод. Я и мои люди брали от жизни всё, что хотели. Мы вели себя, как настоящие разбойники. Я только недавно стал вождём, я наслаждался своей силой. Всеслав Чёрный был моим человеком, хорошим колдуном. Но вот однажды мои люди пришли ко мне и сказали, что Всеслав убит. Его убил простой деревенский мужик — Иван. Твой отец, Илья. Он помешал моим людям ограбить твоё село. И я проклял его старшего сына. Я хотел, чтобы Иван страдал, хоть я и не был знаком с ним. Но я хотел, чтобы все поняли: кто встанет у меня на пути, хлебнёт горя. Чтобы наложить проклятие, я потратил десять минут, ты же, Илья, страдал по моей вине больше десяти лет.

— Это так, — согласился Илья. Богатырь бы весь бледен и теперь сидел на лавке, запустив себе руки в волосы, — столько лет я мучился и страдал. Я пережил столько боли. Но самое страшное, что я не знал причины этой боли, я мог только догадываться. Много лет я жил в отчаянии, не зная, почему я страдаю и как помочь самому себе.

— Да, я виноват, — произнёс Змей, — но ведь ты должен быть благодарен мне за эту боль и за то, что я спас тебя. Однажды судьба привела меня в твой хутор. Когда я скрывался за маской слепого бродяги и ходил по земле. И тогда-то я и встретил тебя, Илья Муромец. Я сразу захотел снять с тебя это ужасное проклятие, наложенное беззаботно мной много лет назад. Но потом я передумал снимать проклятие и лишь изменил его формулу. Ты будешь ходить, пока ты сражаешься, пока ты живёшь, как воин. А если откажешься от жизни воина, тут же твоя болезнь вернётся, и ты снова не сможешь ходить.

— Да, я знаю, — отвечал в исступлении Илья, — я уже пытался бросить это кровавое ремесло, я ужаснулся от того, в какого зверя я превращаюсь. И тут же боль вернулась, а ноги мои перестали ходить, я стал немощным. Но теперь я знаю, кто всему виной и прошу освободить меня. Это в твоей власти, Змей. Сделай это, подари мне свободу.

— Ну уж нет, — лукаво прищурился Ратмир, — благодаря тебе я теперь не одинок. Есть ещё один такой же, как я, даже двоя теперь.

Добрыня при этом неприязненно скривил лицо, поскольку Ратмир указал на него.

— Я был князем в своём городе, — продолжал меж тем Змей, — я создал своё маленькое царство, наплодил много детей. Я думал, что они станут моим наследием. Но никто из них не смог сравниться со мной. С болью я наблюдал, что превращаюсь в тирана, но не потому, что уничтожаю равных себе, а потому, что никто не может стать мне равным. Мои сыновья по крови не смогли со мной сравняться, но смогли другие, вы двоя — богатыри. Сначала ты, Илья, я сам создал твою легенду. Ты продолжил моё дело, хоть и сам того не ведал. Три — это идеальное число, двое передерутся, и один станет тираном, а троя объединятся и будут бороться против тирании в мире и согласии друг с другом. Неспроста у Змея Горыныча должно быть три головы.

— Нет, я не хочу, — возражал Илья, — избавь меня от этого.

Никогда ещё Добрыня не видел его таким встревоженным.

— Путь избавления прост, — отвечал Ратмир, — и ты сам его знаешь. Убей меня, и проклятие снимется. Но сам я тебя не избавлю, ибо одиночество для меня стало даже страшнее смерти. Однако я думаю, что ты, Илья, не поднимешь на меня руку, ты не хочешь другой, спокойной жизни. Посмотри, ты стал великим вождём. Действительно великим. Ты знаешь, что такое боль и поэтому можешь быть добрым и милосердным, но ты обязан сражаться и быть жестоким, и у тебя это хорошо получается. Люди любят тебя, вся Русь тебя боготворит. Я о таком давно уже и не мечтаю.

— Очень мило, — произнёс Добрыня, — но что мы будем дальше с этим делать? И почему твой меч потерял чародейскую силу?

— Он не потерял силу, — отвечал Ратмир, — просто ты не хочешь её принять. Так же, как и Илья не хочет принять свою. Ты зарыл меч в землю, он зол на тебя за это.

— Меч? Зол? — удивился боярин.

— Конечно, это же чародейское оружие. Но открою тебе секрет, чтобы снова пробудить его силу, нужно пролить чародейскую кровь. Убей или рань чародея, и сила Молнии вернётся к тебе. А что касается вопроса, что нам делать дальше, думаю, вы знаете сами. Мы перебьём всех печенегов и прогоним их так далеко, чтобы они никогда больше не вернулись на вашу землю.

— Тебе-то это зачем? — не понимал Добрыня, — ты сколько дней наблюдал сверху, как печенеги убивают наших людей и пришёл на помощь только в последний момент.

— Ты прав, Добрыня, мне плевать на людей. Мне не плевать только на вас двоих, поскольку вы такие же, как и я, повелители молнии. И сейчас я хочу помочь только вам.

— Думаю, теперь мы справимся и без тебя, — достал вдруг из ножен свой меч Добрыня, — я тебя прикончу, как и было предсказано в пророчестве. Сила Молнии пробудится, и мы легко положим всех печенегов.

С этими словами Добрыня сделал шаг вперёд. Однако Ратмир остался стоять неподвижно, словно и не видел никакой угрозы. Но с лавки поднялся Илья и схватил друга за запястье.

— Остынь, Добрыня. Я не позволю тебе это сделать. Он спас нас, а, значит, мы ему должны.

— Он играет с нами, — сопротивлялся Добрыня, — как будто мы какие-то куклы. Создал равных себе! Как же? Думаешь купить нас этими сладкими речами и сделать своими сообщниками, а то и рабами? Мы не такие, как ты, мы лучше тебя.

— Сядь, тысяцкий! — к Илье вернулся повелительный голос воеводы, и Добрыня на мгновение покорился и сел на лавку.

— У тебя уже был шанс убить его, — продолжил Илья, — но ты этого не сделал. Теперь же Змей Горыныч — наш союзник. А наш главный враг сейчас — печенеги. Хватит уже раздора на Руси. Отец идёт войной на сына, брат на брата. Потомки Рюрика всю Русь порвали на лоскуты лишь потому, что каждый из них хочет править один, не хочет делиться властью. Не будем же им уподобляться, заключим союз трёх. Триумвират. Трое равных, трое воинов заставы, охраняющих Русь. Да поможет нам Симаргл — божественный мытарь с заставы на границе мира.

— Да будет так, — согласился Змей Горыныч. И Добрыня смягчился и спрятал меч в ножны.

— Будь по-вашему, — молвил он, — защитим русскую землю.

И снова из Владимирской заставы вышло большое войско, и снова Илья Муромец стал над ним воеводой. Он не стал никому мстить за своё отстранение, все знали, что человек он мягкий и не злопамятный. Полюд и Добрыня так же остались на должности тысяцких. Потамий Хромой остался воеводой на заставе. И всё-таки, кое-что изменилось. Теперь орды печенегов не наступали, а панически убегали, сжигаемые огнём трёхглавого Змея. Вместе с ним русские богатыри очищали русскую землю от чужеземцев. Добрыня так и не пробудил силу своего чародейского меча, он сдержался и решил не использовать эту силу. Теперь он хотел лишь вернуться домой и долго-долго замаливать свои грехи и каяться в том, что использовал нечистую силу, хоть и для благой цели. Вскоре владимирское войско добралось до пепелища, которым некогда был город Муром. В нескольких десятках километров от него стоял небольшой город-крепость, который чудом уцелел после нашествия кочевников. Город на бору — резиденция покойного князя Глеба. Здесь же находилась епархия муромского епископа, который не захотел в своё время селиться в языческом Муроме. Теперь не стало и Мурома, а все уцелевшие муромчане поселились на бору. Когда Илья вошёл в городок, то его встретил уже старый знакомый — Михаил Игнатич.

— Миша? Живой? — обрадовался Илья.

— С божьей помощью, — отвечал Михаил, — еле ноги унёс от печенегов. И сам был ранен, и конь подо мной ранен, и от вас я был отрезан. Благо, добрался сюда и здесь перезимовал.

— А ты живучий, прям, как я, — улыбался воевода.

— Люди меня теперь выбрали посадником, — продолжал Михаил, — и раз уже все муромцы здесь, стало быть, в этот год я муромский посадник.

Михаил сказал это, улыбаясь, но на лице его была тоска. Великого Мурома больше нет, сгорел, стал пеплом.

— Нет, Мурома нельзя уничтожить, — вымолвил Илья, — Муром — это не только брёвна и солома, это люди, которые живут там, свободные муромцы, сильные духом. Быть же посему, отныне Муром будет здесь, на бору. Новый Муром, не христианский и не языческий, а свободный. Ты, Михаил, оставайся в нём посадником. Полюд останется тысяцким, если люди его выберут, а исцелившийся Ратша скоро приедет сюда, чтобы вновь занять должность князя.

Покончив с этим, Илья и Добрыня снова стали держать совет с Ратмиром о том, как им быть дальше.

— Выходит, это не ты сжёг Муром? — спрашивал Илья.

— Не я, — отвечал Змей, — иначе зачем мне убивать печенегов?

— Но ты был там. Зачем?

— У меня там было дело, оно касается только меня и покойного богатыря Святогора.

— Ты знал Святогора? — оживился Илья.

— Что-то не верю я ему, — вымолвил Добрыня.

— Я был знаком со Святогором, — отвечал Ратмир, — как и с покойным муромским князем Додоном. Князь даже хотел вступить со мной в союз, чтобы пойти войной на христиан, но я отказался.

— Почему отказался?

— Воевать здесь против христиан бессмысленно, мы лишь напрасно перебьём друг друга. Воевать нужно против Ромейской Империи и императора из Царьграда, а для этого мы ещё недостаточно сильны. К тому же, я не хочу быть императором, я бы хотел быть лишь сенатором и разделить верховную власть со многими равными мне, в первую очередь с вами.

— Республика, — смекнул Илья, — я читал об этом. Очень давно империя была республикой, которой управлял не один человек, а множество отцов.

— А ты темнишь, Змей, — снова скептически заговорил Добрыня, — хочешь, чтобы мы доверяли тебе, но сам имеешь от нас секреты. Я думаю, ты ведёшь свою игру, а нас хочешь просто использовать для своей цели.

— Давайте лучше подумаем, как нам быть дальше, — прервал его Илья, — мы победили, мы заключили союз друг с другом. Стало быть, теперь это наша земля. Давайте подумаем, как разделить власть, и как защитить эту землю.

— Хорошая мысль, — откликнулся Ратмир, не сводя глаз с нахмурившегося Добрыни, — я предлагаю основать несколько застав к югу от Мурома. Сам я сяду на самой южной. Первый рубеж обороны. Я уже и место себе хорошее присмотрел на реке Цне. Назову эту крепость — Тамбой. Чтобы врагу уже по названию было ясно, что туда не стоит соваться.

— Тогда я создам заставу на Дону, — молвил Илья Муромец, — место здесь хорошее, торговые корабли постоянно ходят, можно плавать на лодках.

— Ну а ты, Добрыня? — спрашивал Ратмир.

— Мне с вами не по пути, — вымолвил Добрыня Никитич, — я пошёл с вами, чтобы одолеть печенегов, язычников. Но вы такие же язычники, стало быть, я не могу продолжать с вами дружбу. Я возвращаюсь в Новгород, женюсь, заведу детей. Благо, что есть невеста — Настасья Микулишна. А потом буду всю жизнь замаливать свои грехи.

— От судьбы не уйдёшь, Добрыня, — говорил Змей Горыныч, — ты такой же, как и мы, повелитель молнии. Меч-молния выбрал тебя, и пока ты жив, он будет принадлежат тебе.

— Ты прав Змей, от судьбы не уйдёшь, и потому нельзя забывать про пророчество. Как бы мы с тобой не обманывали судьбу, однажды один из нас убьёт другого. Так было предрешено, и, значит, мы не можем быть друзьями. Илья примирил нас, но он лишь отсрочил неизбежное. И потому я покидаю вас, ибо мы не можем быть друзьями, но и врагами мы пока ещё быть не можем.

И вскоре Добрыня действительно покинул новый Муром, распрощался со всеми своими новыми друзьями и отправился к своей семье. Здесь его ждала мать, ждала любящая его Настасья, ждали его знатные друзья детства, дома и улицы, где он знал каждый угол, могучая река Волхов и много чего ещё, о чём теперь тосковала его юная душа. Добрыня ведь был ещё совсем молод, 24 года от роду. Илья Муромец был значительно старше него. Но сколько всего боярин пережил за эти 24 года! Сколько потерял и сколько приобрёл, сколько всего узнал и во скольких битвах побывал. Добрыня теперь мысленно вспоминал последние четыре года своей жизни. Всё началось с войны в Литве, и потом сплошное кровопролитье. Русь была больна, она страдала и разрывалась на части, и многим не суждено было пережить последние четыре года. Добрыня пережил, а, значит, Бог его берёг. В Новгород он вернулся героем. Тело и лицо его были в шрамах, оставленных на память его врагами. Гусляры уже слагали песни о могучем и удачливом богатыре, а Добрыня хотел лишь покоя, хотел отдохнуть от долгих приключений и завести свою семью. Вскоре он действительно посватался к Настасье Микулишне, а спустя время Новгород отметил весёлую свадьбу. Понемногу до Добрыни доходили вести из других концов Руси. О одиноком Змее Горыныче, засевшем в Тамбое и отбивающемся от врагов, о Илье Муромце, ставшем воеводой на Дону. Вскоре донская застава будет считаться главной заставой на границе Руси, принимающей на себя самый тяжёлый удар и защищающей русскую землю от врагов.

Дошли известия о князе Ярославе, который одолел-таки своих врагов и снова стал князем в Киеве. На этот раз Святополк не ушёл от него. Старший брат вошёл в Киев раньше с остатками своего войска и стал готовиться к обороне города. Затем появился Ярослав, который словно ураган ворвался в столицу. Ему уже принесли голову Бурислава Володарского, и теперь у него остался лишь один соперник — его родной брат. После недолгих боёв Киев перешёл под контроль новгородского князя, а Святополк был приведён к нему живым. С него сняли кольчугу и всю одежду и привели к киевскому князю совершенно голым. Дело было на улице, Ярослав разъезжал на коне, осматривая свои владения. Но когда к нему привели пленника, он тут же спешился и подошёл к обнажённому врагу.

— Всё кончено, брат мой, — произнёс Ярослав, — ты проиграл.

— Хочешь моей смерти? — волком смотрел на него Святополк, — а ведь на моём месте мог бы быть сейчас ты, если бы удача улыбнулась мне, а не тебе.

— Дело не в удаче, Святополк. На моей стороне правда. Ты убил мою жену, моих детей. Это и твоя родная кровь, невинная кровь, которую ты пролил.

— Это не я, это польский король, это Болеслав.

— Ты привёл его на нашу землю! — прокричал Ярослав, и Святополк замолчал, а все прочие заробели и стояли молча.

— Что ж, — заговорил после паузы Святополк, — ты вправе убить меня. Прошу только, сделай это быстро, без пытки. Ты можешь подарить такую милость родному брату?

— Нет, Святополк, ты не умрёшь, — отвечал Ярослав, — убийство брата — это великий грех, а я не хочу начинать своё правления с греха. Я должен быть милосердным. Ты останешься жить, как символ моей победы. Тебя будут кормить и поить до конца жизни, ты будешь стареть, а моё могущество будет разрастаться. Только ты не сможешь этого увидеть.

И прежде, чем Святополк успел что-то понять, дружинники схватили его за руки, и появился Гаврюша с кинжалом в руке. В этот момент многие заметили, что орлиным носом и тяжёлой челюстью он очень похож на Святополка и Ярослава. Меж тем Гаврюша подошёл к Святополку и вонзил ему кинжал прямо в глаз. Пленник вскрикнул от боли и задёргал головой, но дружинники в ответ крепко сжали голову, и Гаврюша смог закончить своё дело — выколоть врагу второй глаз. Святополк был ослеплён, из глаз его текли две струйки крови, словно слёзы.

— Я буду молиться за тебя, брат, — произнёс Ярослав, — буду молится за спасение твоей души. Ведь ты сильно согрешил перед Богом и перед церковью. И всё же, ты мой брат, и я дам тебе шанс искупить свои грехи в монастыре. И запомни, моя победа — это не удача и не случайность, сам Бог помазал меня на княжение в Киеве, я — рука Господа, карающая и спасающая, и горе тому, кто будет перечить моей воле, ибо он будет перечить самому всемогущему Богу.