Розали любила синий цвет. Так было с тех пор, как она себя помнила, а значит, вот уже двадцать восемь лет.

Как всегда по утрам, открывая в одиннадцать часов свой магазинчик, в котором продавались открытки, она посмотрела на небо в надежде найти среди серой пасмурной пелены голубой просвет. Нашла его и улыбнулась.

Среди первых и самых любимых детских воспоминаний Розали Лоран было невероятно синее небо над озаренным солнцем бескрайним бирюзовым морем, уходящим за горизонт. Тогда ей было четыре года, и родители, взяв с собой маленькую дочку, уехали из пышущего зноем Парижа с его каменными домами и улицами на Лазурный Берег. В тот же год, когда случилось это сияющее лето, которому, казалось, никогда не будет конца, тетя Полетта подарила ей после возвращения из Лез-Иссамбра набор акварельных красок. Розали во всех подробностях помнила, как это было.

— Акварельные краски? Не слишком ли это, Полетта? — спросила Катрин. В ее тоненьком голоске заметны были неодобрительные нотки. — Такой маленькой девочке — и такой дорогой набор! Куда ей столько красок, она же не сумеет ими пользоваться! Спрячем-ка его и подождем немного, пока она подрастет. Да, Розали?

Но малютка с длинными каштановыми косами не согласилась расставаться с тетушкиным роскошным подарком. Она ничего не желала слушать и отчаянно прижимала к себе коробку, словно та ей дороже жизни. В конце концов мама немного рассерженно вздохнула и не стала спорить с маленькой упрямицей.

Что уж тут было причиной — то ли первая встреча с морем запала ей в душу как образ счастья, то ли в ней рано проявилось ярко выраженное стремление делать все по-своему, не так, как другие, но только синяя краска стала для нее самой восхитительной из всех. С ненасытным интересом она открывала для себя всю палитру ее оттенков, и ничто не могло утолить ее детскую любознательность.

— А это как называется, папа? — то и дело спрашивала она, дергая за рукав куртки (конечно же, синей) доброго и терпеливого отца, и тыкала при этом пальчиком туда, где обнаруживалось еще что-то синее.

Задумчиво наморщив лоб, она часами простаивала перед зеркалом, изучая цвет своих глаз, которые на первый взгляд казались карими, но, хорошенько приглядевшись, можно было заметить, что на самом деле они темно-темносинего цвета. Во всяком случае, так сказал Эмиль, ее папа, и Розали на это с облегчением кивнула.

Еще не выучившись толком читать и писать, она уже знала названия всех оттенков синего и голубого. От нежнейшего шелковисто-голубоватого, небесноголубого, серо-голубого, льдисто-голубого, сизого или стеклянноаквамаринового, от которого душа взлетает, как на крыльях, до того яркого, насыщенного, сочного, сияющего лазурно-синего цвета, от которого захватывает дух. Кроме того, были еще ликующий ультрамарин, веселый васильковый цвет и холодноватый кобальт, сине-зеленый петроль, впитавший в себя краски моря, и таинственный цвет индиго, почти переходящий в фиолетовый, а также темный сапфир с его полуночной синевой и переходящая в черноту синева ночи, в которой она растворяется почти без остатка. Для Розали не существовало другого цвета, который был бы так же богат и разнообразен, как синий. Однако она не подозревала, что однажды попадет в историю, в которой важную роль будет играть синий тигр. И тем более она не могла бы предположить, что эта история — и скрытая в ней тайна — совершенно перевернет всю ее жизнь.

Случайность? Судьба? Говорят, что детство — это та почва, по которой мы проходим наш жизненный путь. Впоследствии Розали не раз спрашивала себя, не сложилось ли бы все иначе, если бы не ее особенная любовь к синему цвету. При одной мысли о том, как легко могло случиться, что она пропустила бы самый счастливый момент своей жизни, ей даже становилось страшно. Жизнь так сложна и запутанна, но в конце концов она все расставляет по местам, неожиданно выявляя истинный смысл вещей.

Когда Розали в восемнадцать лет — спустя несколько месяцев после смерти отца, скончавшегося от запущенной пневмонии, — объявила, что хочет учиться живописи и стать художницей, ее мать с перепугу чуть не выронила блюдо с лотарингским пирогом на пороге столовой.

— Ради бога, девочка! Лучше уж выбери что-нибудь дельное! — воскликнула она, мысленно ругая Полетту за то, что та внушила дочке такие дурацкие фантазии. Вслух она, конечно, никогда не ругалась. Катрин Лоран, урожденная Валуа (чем она в душе очень гордилась), была благородной дамой до кончиков ногтей. К сожалению, богатство ее аристократических предков за истекшие века заметно поубавилось, и брак с хорошим и умным, но не слишком энергичным в житейских делах физиком Эмилем Лораном не исправил ситуации. Вместо того чтобы делать успешную карьеру в какой-нибудь фирме, Эмиль, однажды поступив на работу в научный институт, так и проработал там до конца своих дней. У Катрин даже не было денег, чтобы держать настоящую прислугу, а пришлось довольствоваться приходящей филиппинкой, которая еле-еле объяснялась по-французски и которая дважды в неделю вытирала пыль, наводила чистоту в большой квартире дома старой постройки, с высокими лепными потолками и паркетными полами елочкой. При этом для Катрин не подлежало сомнению, что ни при каких обстоятельствах нельзя отказываться от своих принципов. Она считала, что если нарушить принципы, тогда вообще все пойдет прахом.

«Урожденные Валуа так не делают», — любила она повторять, и, разумеется, произнесла эту фразу и сегодня в напутствие единственной дочери, которая, как это ни грустно, вознамерилась, кажется, выбрать не тот путь, который для нее наметила мать.

Катрин со вздохом поставила фарфоровое блюдо с ароматным пирогом на овальный обеденный стол, накрытый только на две персоны, и уже в который раз подумала, что, пожалуй, не сможет назвать никого, кому имя Розали подходило бы так мало, как ее дочери.

В те давние времена, когда Катрин была ею беременна, ее воображение рисовало ей нежную, хрупкую девочку, такую же белокурую, как она сама, вежливую, кроткую и… — ну как бы это сказать — умилительную. Все это никак нельзя было отнести к Розали. Она, конечно, была умненькой, но очень уж своенравной. У нее на все было свое мнение, иногда от нее часами не добиться было ни слова, и такое поведение казалось матери очень странным. Когда Розали смеялась, то всегда очень громко. Это было как-то не очень прилично, хотя окружающие и уверяли, что Розали всех радует своей живой непосредственностью.

— Да не придирайся ты к ней, у нее доброе сердце, — всегда говорил ей Эмиль, в очередной раз потакая прихотям дочери.

Как, например, тогда, когда она еще ребенком вытащила свой матрас и дорогое постельное белье на балкон, где такая сырость, и легла там спать под открытым небом. Ей, видите ли, «захотелось посмотреть, как вертится Земля»! Или вдруг испекла отцу на день рождения этот кошмарный синий пирог, покрашенный пищевым красителем! Вид у пирога был такой ядовитый, что, кажется, в рот возьми и отравишься! А все из-за того, что голубой цвет — ее любимый! Катрин сочла это дикой выходкой, а Эмиль, конечно же, был в восторге и говорил, что лучшего пирога в жизни не пробовал. «Вы непременно должны его отведать!» — восклицал он, накладывая гостям расплывающееся месиво на тарелки. Ох уж этот Эмиль! Ну ни в чем не мог отказать своей доченьке!

И вот нате — новая идея!

Катрин нахмурилась и посмотрела на стройную рослую девушку с бледным лицом и черными бровями, которая рассеянно поигрывала длинной, каштановой, небрежно заплетенной косой.

— Выкинь это из головы, Розали! Живопись тебя не прокормит. Такие затеи я не хочу и не буду поддерживать. А на что ты, скажи на милость, собираешься жить? Думаешь, люди только и ждут твоих картин?

Розали промолчала, продолжая теребить свою косу.

Была бы Розали «умилительной Розали», Катрин Лоран, урожденная Валуа, конечно, не тревожилась бы за ее будущее. В конце концов, в Париже и сейчас хватает хорошо зарабатывающих мужчин, и тут уж не важно, если жена понемножку рисует: мало ли какие там у нее пунктики! Но у Катрин было неприятное чувство, что дочь об этом как-то не думает. Чего доброго, еще бог весть с кем свяжется!

— Я хочу, чтобы ты занялась чем-нибудь дельным, — настойчиво повторила она еще раз. — Папа тоже этого бы хотел.

Она положила дочери на тарелку кусок пирога.

— Розали! Ты вообще слушаешь, что я говорю?

Розали подняла голову и посмотрела на мать бездонными загадочными глазами.

— Да, мама. Я должна заняться чем-то дельным.

Если бы это зависело от Розали, то она сделала бы так, чтобы люди гораздо чаще писали письма и отправляли открытки. Маленькая, а порой и большая радость, которую способно дать написанное от руки письмо, как у получателя, так и у того, кто его пишет, совершенно не сравнима с той, какую приносят сообщения по электронной почте или эсэмэски, которые быстро забываются, канув в пучину ничего не значащих мелочей. Этот момент удивления, когда ты вдруг обнаруживаешь среди почты лично к тебе обращенное письмо, радостное ожидание, с которым ты переворачиваешь открытку, осторожно вскрываешь или нетерпеливо разрываешь конверт! Возможность прикоснуться рукой к тому, что принадлежит человеку, который вспомнил тебя; разглядывать его почерк, угадывать настроение; может быть, даже уловить легкий запах табака или духов! Это же что-то такое живое! И пускай люди действительно гораздо реже пишут сегодня настоящие письма, потому что у них якобы не хватает на это времени, но Розали не знала ни одного человека, который бы не обрадовался, получив личное письмо или написанную от руки открытку. Нашему времени, со всеми его социальными сетями и возможностями цифровой техники, не хватает шарма, думала Розали. При всей его эффективности, практичности и скорости шарма ему все же недостает.

Раньше, конечно, проверка почтового ящика была делом куда более интересным, размышляла она, остановившись в подъезде перед почтовыми ящиками. Единственное, что ты сейчас в них находишь, — это, как правило, счета, бланки налоговых деклараций и рекламные листки и буклеты.

Или извещения о повышении арендной платы.

Розали с досадой смотрела на такое извещение от своего арендодателя. Третье за пять лет повышение арендной платы. Она так и знала! В последние недели мсье Пикар, встречаясь с ней в подъезде, вел себя как-то особенно вежливо и приветливо. А на прощание всегда глубоко вздыхал и жаловался, что жизнь в Париже все дорожает и дорожает.

— Вы представляете, сколько уже стоит багет, мадемуазель Лоран? А сколько эти булочники дерут за круассан? Не поверите! Спрашивается, что там есть в этих круассанах — вода да мука, и только, разве не так?

Он пожимал плечами и смотрел на Розали с выражением, в котором смешались возмущение и отчаяние, затем, не дожидаясь ответа, плелся своей дорогой.

Розали удалилась к себе в магазин, выразительно возведя глаза к небу. Еще бы ей не знать, сколько стоят круассаны! Да она сама каждое утро покупала по круассану, к великому неудовольствию Рене.

Рене Жубер был высокий темноволосый мужчина, ярый приверженец здорового образа жизни и заядлый спортсмен. Уже три года он был ее близким другом, а работал персональным тренером. Возможно, молча вздыхала иногда Розали, в первую очередь он был тренером. Рене Жубер очень серьезно относился к своей профессии. В основном он занимался с хорошо обеспеченными дамами из высших слоев парижского общества, которые старательно следили за своей фигурой, своим физическим состоянием и здоровьем, пользуясь для этого услугами специально обученного специалиста с ласковыми карими глазами и тренированным телом. У него всегда было плотное рабочее расписание, но, похоже, его энергичная натура требовала более широкого поля деятельности, чем мог ему предоставить высший свет Парижа. По крайней мере, он никогда не упускал возможности приучить Розали к здоровому и более подвижному образу жизни (Mens sana in corpore sano![2]) и разъяснить ей, сколько проблем таит в себе прием пищи. В списке смертельных опасностей у него на одном из первых мест значились столь любимые ею круассаны («Пшеничная мука — для кишечника яд! Ты никогда не слыхала про пшеничный живот? Ты хоть представляешь себе, сколько от нее жира?»).

У Розали были свои представления о счастливой жизни (и такая жизнь не включала усиленных физических нагрузок, мюслей и соевых напитков), поэтому на нее эти уговоры не действовали и все миссионерские потуги друга обратить ее в свою веру потерпели полное фиаско. Розали никак не могла взять в толк, с какой стати она должна есть «цельные зерна». «Зерно — это корм для скота. Я же не корова», — говорила она, намазывая на разрезанный круассан толстый слой масла и джема и преспокойно принимаясь его уплетать.

Рене глядел на это с гримасой ужаса на лице.

— А к чашке кофе с молоком нет ничего вкуснее круассана или свежего багета, — продолжала она, сметая со скатерти рассыпанные крошки. — Этого и ты не можешь не признать.

— Тогда откажись хотя бы от кофе с молоком, ведь с утра гораздо полезнее выпить смузи из киви с листьями шпината, — возражал на это Рене, и Розали чуть не давилась от смеха круассаном. Надо же было сказать такую неслыханную чепуху! Утро без кофе — это же вообще как… Розали попыталась подыскать подходящее сравнение, но так ничего и не придумала. Это просто невообразимо, закончила она про себя.

В самом начале, когда они с Рене только что познакомились, она как-то раз дала себя уговорить и отправилась с ним ни свет ни заря на утреннюю пробежку в Люксембургском саду.

— Вот увидишь, как это здорово, — сказал Рене. — Утренний Париж — это совершенно другой город!

В этом он, наверное, был прав, но ей был гораздо милее старый Париж с его привычным укладом, когда ты поздно ложишься, потому что вечером рисуешь, читаешь, беседуешь за бокалом вина, а утро начинаешь с большой чашки кофе с молоком, которую выпиваешь не вставая с постели. И вот, слушая Рене, который легкими прыжками, как газель, бежал бок о бок с нею под кронами каштанов, стараясь вовлечь ее в легкую беседу («во время бега следует поддерживать такую скорость, при которой еще возможно разговаривать»), она вдруг почувствовала, что уже выдохлась, и остановилась оттого, что у нее закололо в боку.

— Ничего, ничего! Лиха беда начало, — ободрил ее тренер. — Держись, не сдавайся!

Как все влюбленные, Розали поначалу тоже очень старалась войти в симбиоз со своим партнером, слиться с ним, переняв его увлечения, и, повинуясь его настоятельным уговорам, предприняла еще одну попытку (правда, уже в одиночестве и не в шесть часов утра), но, после того как ее резво обогнал столетний старикашка, который шагал, вытянув шею и размахивая руками, она окончательно забросила мысль о занятиях спортом.

— С меня, пожалуй, довольно прогулок с Уильямом Моррисом, — со смехом объявила Розали.

— Уильям Моррис? А это кто такой? Мне есть из-за чего ревновать? — озабоченно спросил Рене (он тогда еще не успел побывать в лавке у Розали и слыхом не слыхивал о художнике Уильяме Моррисе. Но это было простительно, ведь и она не знала названий всех костей и мускулов человеческого тела).

Она чмокнула Рене в щеку и объяснила, что Уильям Моррис — это ее собачка, которую она — как-никак владелица писчебумажного магазина — назвала так в честь легендарного художника и архитектора времен королевы Виктории за то, что этот художник среди прочего делал рисунки для обоев и тканей.

Песик Уильям Моррис был очень добродушным терьерчиком тибетской породы — лхаса апсо, и сейчас ему было почти столько же лет, сколько и открыточной лавке. Днем он мирно спал в корзинке у порога, а ночью в кухне на подстилке и во сне иногда дергал лапами, так что слышно было, как они стучат в закрытую дверь. Как объяснил ей работник приюта для бездомных собак, эта мелкая порода отличалась самым миролюбивым нравом, потому что раньше эти собачки сопровождали в странствиях молчаливых тибетских монахов.

Тибетское происхождение песика произвело на Рене приятное впечатление, а когда он впервые пришел к Розали в лавку, Уильям Моррис при встрече с рослым широкоплечим незнакомцем приветливо помахал ему хвостом. Ну что сказать… Квартирой эту комнатушку над лавкой вряд ли можно было назвать, в ней едва помещались кровать, кресло, шкаф да большой чертежный стол у окна. Но комнатка выглядела очень уютно, а самое замечательное Розали обнаружила уже после того, как в ней поселилась. Через второе узкое окно в задней стене дома можно было выйти на плоскую крышу между двумя зданиями, которая летом стала служить Розали вместо террасы. Старые каменные вазоны с растениями и пара ветхих шпалер, которые летом покрывались плетями цветущих голубых клематисов, почти полностью закрывали этот уютный уголок от посторонних глаз.

Здесь-то, под открытым небом, Розали и накрыла стол к первому появлению Рене в ее лавке. Она не была выдающейся поварихой, карандашом и кистью Розали владела гораздо лучше, чем поварешкой, но на хромоногом столике, накрытом белой скатертью, горели разнокалиберные фонарики, красовались бутылка красного вина, гусиный паштет, ветчина, виноград, шоколадный тортик, консервированные половинки авокадо в масле, соленое масло, камамбер, козий сыр и ко всему этому — багет.

— О господи! — вздохнул с комическим отчаянием Рене. — Столько всего вредного для здоровья! Сплошной перебор! В конце концов ты доиграешься! Однажды твой организм не выдержит и ты окончательно разрушишь свой обмен веществ, тогда ты станешь такой же толстухой, как моя тетя Гортензия.

Розали поднесла к губам бокал с красным вином, как следует отхлебнула, отерла губы и, строго указуя перстом, сказала:

— Ошибаешься, мой милый! Столько всего вкусного!

Затем она встала и одним движением скинула платье.

— Ну как, разве же я толстуха? — спросила она и полуобнаженная, с развевающимися волосами прошлась перед ним по террасе танцующей походкой.

Рене торопливо отставил свой бокал.

— Ну погоди!.. — воскликнул он, бросаясь за ней.

Они так и остались на крыше и пролежали на шерстяном одеяле, пока их не прогнала утренняя роса.

Ле-Везине был очаровательным городком, расположенным в излучине Сены примерно в двадцати километрах от Парижа. И сейчас еще чувствуется, что эта местность, относящаяся к региону Иль-де-Франс, в прежние времена была занята лесами, там любили охотиться французские короли. Сюда выезжали импрессионисты, чтобы запечатлеть на холсте нетронутую природу на сонных берегах Сены, и кое-где вдоль дорог в наши дни все оставалось таким же, как во времена Мане и Моне.

За живыми изгородями и каменными оградами виднелись богатые виллы; зеленые луга, парки и тихие озера радовали глаз, а проезжая по старинным тенистым аллеям под столетними деревьями, ты чувствовал, как тебя поневоле охватывает умиротворенный покой. Иными словами, Ле-Везине был идеальным местом для того, кто мечтает о тишине.

«Только какой может быть покой, когда на тебя наседает настырный издатель!» — раздраженно подумал Макс Марше.

Знаменитый детский писатель сидел в это утро у себя за письменным столом перед окном, за которым был виден идиллический сад с большой лужайкой, старым каштаном и черешней, темно-зеленой беседкой и пышными кустами гортензий, как вдруг зазвонил телефон.

Он звонил уже не в первый раз за это утро, и Макс прекрасно знал почему. Уж если этот Монсиньяк что-то забрал себе в голову, от него никакими силами невозможно было отвязаться, как от терьера, вцепившегося тебе в ногу.

Макс Марше расплылся в улыбке. Очевидно, его вопросом шеф занялся самолично. Макс признался себе, что ему это немного льстит.

Сначала ему позвонила некто мадемуазель Мирабо. По-видимому, главный редактор издательства «Опаль-Жёнесс» — отдела детской литературы в издательском доме «Опаль», которому принадлежали права на переиздание его детских книг, они все еще пользовались успехом.

Мадемуазель Мирабо, щебетавшая тоненьким птичьим голоском, была с ним вежлива, но в то же время очень настойчива. Она пробовала все новые заходы, чтобы уговорить его подумать о проекте новой детской книжки.

Макс еле отделался от нее, ответив окончательно «нет». Неужели это так трудно понять?

Ну нет у него желания написать новую книжку. Нет, он не держит в запасе никаких замечательных идей. Нет, дело и не в авансе. Просто ему больше не требуется зарабатывать на жизнь, денег у него и так хватает. Он давно уже не писал детских книг, а четыре года назад, после того как умерла его жена, Макс Марше окончательно удалился из Парижа и отошел от публичной жизни.

Смерть Маргариты была трагическим событием, которое произошло по чистой случайности.

Ничего не подозревая, она шла по улице, направляясь на рынок, как вдруг кто-то внезапно резко распахнул дверцу припаркованной машины, и Маргарита так неудачно упала, что сломала себе шею. Эта роковая случайность так потрясла Марка, что он впал в отчаяние. Жизнь, как и раньше, шла своим чередом, но в ней образовалась ничем не заполненная пустота.

Макс по-прежнему ходил на прогулку по приветливым улицам и паркам Ле-Везине, в хорошую погоду отдыхал в плетеном кресле в тени каштана, любуясь садом, которым увлеченно занималась его жена. Теперь за садом ухаживал садовник.

Остальное время Макс любил проводить за письменным столом, где писал небольшие статьи для сборников и специальных журналов. Или устраивался с книжкой на одном из двух диванов в соседней комнате с камином, где находилась библиотека, там на высоких, до потолка, стеллажах хранились тысячи книг, создавая атмосферу уюта и покоя.

С годами у него пропал интерес к современной литературе. Он предпочитал перечитывать классиков, которыми восхищался в молодые годы и которые, если говорить начистоту, не шли ни в какое сравнение с тем, что нынче расхваливают в издательствах, предлагая читателю как «сенсационные новинки». Да и кто же сегодня еще пишет как Хэмингуэй, как Виктор Гюго или Маркес, как Сартр, Камю или Эльза Моранте! Да и у кого сегодня есть за душой что сказать? Что-нибудь значительное, что завтра же не будет забыто? Сегодня жизнь как бы распространяется вширь, набирает скорость и мельчает, теряя глубину, то же самое, похоже, происходит и с книгами. Хуже всего дело с романами. На вкус Макса, их и так уж понаписано больше чем достаточно. Рынок битком набит банальностями. Сегодня ведь всякий мало-мальски владеющий французским языком воображает себя писателем, недовольно подумал Макс. Написано слишком много, а им все мало и мало. Бесконечное повторение одного и того же.

Макс раздраженно вскинул голову. Телефон на столе опять затрезвонил.

— Да заткнись же ты, наконец, Монсиньяк! — буркнул он.

А может быть, все дело в нем самом? Может быть, он просто устал без конца ввязываться во что-то новое и потому обратился к хорошо знакомому старому. Может быть, и впрямь все идет к тому, что он становится старым брюзгой, как в сердцах бросила ему на прошлой неделе его экономка Мари-Элен Бонье, когда он сначала пожаловался на погоду, поворчал на вечную болтовню соседки, а потом еще заявил, что ему не понравилась еда.

Ну и что с того!

В последнее время его опять мучили боли в спине, и это, конечно, не могло не влиять на настроение. Постанывая, Макс попытался как-нибудь поудобнее устроиться в кресле. Сам виноват — не надо было двигать в саду тяжелый вазон с самшитом! Прямо тошно становится все время думать о том, как бы не простудиться да как бы неудачно не повернуться. А старые друзья и знакомые с возрастом тоже обзавелись всякими странностями и причудами, которые все труднее становится сносить. Или вдруг кто-то из них возьмет да и помрет, отчего ты еще сильней ощущаешь свое одиночество и тебя охватывает печальное чувство, как бы не случилось так, что ты всех переживешь и останешься один как перст.

Словом, сплошная тоска! Тот, кто первый заговорил про «счастливую старость», был, вероятно, либо полным идиотом, либо циником. Непростое это дело — старея, сохранять хороший характер. В особенности в неудачные дни.

Телефон умолк, и у Макса расплылась по лицу торжествующая улыбка: моя взяла!

Он посмотрел в окно, и его взгляд остановился на кустах гортензии, которые росли в конце сада у стены из дикого камня. На лужайку откуда-то выскочила белочка и, промелькнув как молния, скрылась среди кустов гортензии и роз. Это были любимые цветы его жены, которая и сама носила цветочное имя — Маргарита. Она была страстной садовницей.

Он перевел взгляд на стоявшую на столе фотографию. На ней была запечатлена женщина с добрыми глазами и хорошей улыбкой.

Он скучал по ней. До сих пор не мог привыкнуть, что ее нет. Они встретились поздно, и то спокойное, ровное отношение Маргариты ко всему, что бы ни случилось в жизни, хорошо влияло на него, тревожного по натуре.

Он снова склонился над рукописными заметками, которые лежали перед ним на столе, и набрал на клавиатуре компьютера еще несколько предложений. Все-таки это замечательное изобретение! Нет, нельзя сказать, что все новое — это плохо. Как легко на компьютере вносятся изменения, причем правка не оставляет после себя никаких следов. В прежнее время в редакции газеты еще печатали на пишущих машинках, рычаги букв то и дело цеплялись один за другой. Под копирку делалось несколько экземпляров. Тогда нельзя было сделать сколько угодно копий. А уж если ты допустил опечатку, то исправить ее стоило много возни.

Он попытался снова сосредоточиться на работе. Эссе на тему «Отвлекающие моменты как философская проблема», заказанное ему небольшим издательством научной литературы. Макс Марше не всегда был детским писателем. После окончания университета он работал журналистом и время от времени писал статьи для научных журналов. Но известность он заслужил своими детскими книгами, и даже сделался знаменитым писателем. Это он-то, у кого никогда не было детей! Ирония судьбы! Истории про зайца Сливовый Нос и «Приключения маленькой ледяной феи» да серия из семи книжек про маленького рыцаря Шелопута неожиданно сделали его богатым человеком. Но вскоре после женитьбы у Маргариты случилась внематочная беременность, от которой она едва не погибла, и это стало окончательным приговором. Макс был бесконечно благодарен судьбе, что жена осталась жива.

С Маргаритой и без детей было хорошо, и годы пролетели как один день.

В этом году ему исполнялось семьдесят лет. В молодости ему не верилось, что это может быть. Семьдесят! Об этом он не любил думать.

— Вам надо побольше выходить из дому, мсье Марше! Придумайте что-нибудь! Поезжайте в Париж, ходите в кафе, встречайтесь с друзьями, съездите на свою дачу в Трувиль или пригласите сестру, чтобы приехала к вам из Монпелье погостить. Нехорошо так замыкаться в одиночестве. Я считаю, каждому человеку нужно иногда с кем-то поговорить.

Мари-Элен с ее многословными наставлениями доводила его иногда до белого каления.

— Вы же у меня есть, — возражал он.

— Нет-нет, мсье Марше. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Вы все больше замыкаетесь. И характер у вас все больше портится. — Мари-Элен энергично вытирала пыль на полках в библиотеке. — Мне же кажется, что я совсем как экономка этого — ну как там его звали — нелюдимого такого, который засел у себя дома и обо всем, что творится на свете, узнавал от своей экономки.

— Марсель Пруст, — сухо вставил Макс. — Хватит вам, Мари-Элен, читать проповеди, и вообще, бросьте вы эту чепуху! Со мной все в порядке. И меня вполне устраивает то, как я живу.

— Да неужели? — сказала на это Мари-Элен, стоя перед ним с метелкой для пыли наперевес. — Вот уж никогда не поверю, мсье Марше! Знаете, кто вы такой? Одинокий старик в большом пустом доме.

«Сильно сказано. В романе такая фраза была бы в самый раз», — иронически подумал Макс.

И не только в романе: слова экономки действительно попали в точку.

Розали не сразу услышала стук. Она рисовала за столом, непричесанная, в джинсах и пуловере, слушая песню Владимира Высоцкого про Одессу. Розали понимала только два слова: «Одесса» и «принцесса». В такт музыке она покачивала ногой.

Понедельник был единственным днем недели, когда «Луна-Луна», как и многие другие магазины Парижа, была закрыта.

К сожалению, день начался неудачно. Попытка отговорить мсье Пикара от нового повышения арендной платы закончилась громкими пререканиями. Розали просто не удержалась и обругала хозяина капиталистом и кровопийцей.

— Вы слишком много себе позволяете, мадемуазель Лоран, слишком много себе позволяете! — закричал мсье Пикар, сверкая глазками-пуговками. — Такова цена аренды в Сен-Жермене. Пожалуйста, съезжайте, если она вас не устраивает. Я могу хоть сегодня сдать эту лавочку «Оранжу». Если хотите знать, они заплатят и вдвое больше.

— «Оранжу»? Это еще кто такие? А, так вы говорите о конторе по предоставлению услуг мобильной связи? И вы хотите вместо моего хорошенького магазинчика пустить сюда мобильщиков? Вы готовы дойти до такой низости? — повысила голос Розали и с нестерпимо бьющимся сердцем бегом спустилась по выщербленной каменной лестнице (мсье Пикар жил на четвертом этаже) и так хлопнула дверью, что грохот прошел по всему подъезду.

Тут она дрожащими руками зажгла сигарету. Стоя у окна, она пускала дым в утреннее парижское небо. Дело было серьезнее, чем она думала. Судя по всему, ей придется-таки бросить заработанные с таким трудом денежки в ненасытную пасть мсье Пикара. Розали только и оставалось надеяться, что в дальнейшем она тоже сможет наскрести столько, чтобы расплатиться за аренду. Как обидно, что она не владелица помещения! Надо хорошенько пораскинуть мозгами. Авось что-нибудь придумается.

Розали сварила себе кофе и вернулась за чертежный стол. Слушая музыку и работая над рисунками, она успокоилась. «Еще посмотрим, мсье Пикар, кто кого! — подумала она, делая размашистыми буквами надпись под готовым рисунком. — Так легко вы от меня не отделаетесь!» Тут внизу постучали, но она не услышала и с удовольствием оглядела свое творение.

«И весна порой исполняет обещания, которых не сдержала зима».

— Будем надеяться, что да! — произнесла она как бы про себя.

Внизу снова раздался громкий и настойчивый стук. На этот раз Розали его услышала. Она удивилась и отложила карандаш. Розали никого не ждала. Лавка была закрыта, почта уже приходила, а Рене весь день был занят со своими клиентками.

— Слышу! Сейчас открою! — крикнула она и, на ходу подбирая волосы заколкой, спустилась по узкой деревянной лестнице.

Уильям Моррис, спавший внизу в своей корзинке, приподнял было мордочку и снова опустил ее на белые лапки. За дверью стоял пожилой господин в синем дождевом плаще с шарфом в тон и нетерпеливо стучал по стеклу набалдашником палки.

Она повернула оставленный в замке ключ и отворила дверь.

— Эй, что это вы, мсье! Так и стекло выбить недолго, — сердито встретила Розали посетителя. — Вы что, читать не умеете? Сегодня у нас закрыто, — добавила она, кивнув на вывешенную на двери табличку.

Старик не счел нужным извиниться. Вопросительно приподняв седые кустистые брови, он окинул ее внимательным взглядом.

— Вы — Розали Лоран? — спросил он.

— Не сегодня, — бросила она раздраженно, убирая за ухо выбившуюся прядь.

Что это он вздумал? Учинять ей допрос?

— Простите? — переспросил он.

— Не важно, забудьте!

Господин в синем плаще смотрел на нее с недовольным выражением. Вероятно, плохо слышит.

— Вам лучше прийти завтра, мсье, — повторила она уже громче. — Здесь сегодня закрыто.

— Да не кричите вы так, — обиделся посетитель. — Я пока что еще не оглох.

— Рада за вас, — не осталась она в долгу. — Итак, au revoir[10], до завтра!

Она закрыла дверь и собралась уходить, но тут он снова принялся стучать в стекло. Она тяжело вздохнула и повернулась к нему.

— Да? — вопросительно произнесла она, снова открыв дверь.

Он опять бросил на нее испытующий взгляд.

— Так Розали Лоран — это все-таки вы или нет? — спросил он.

— Да, я, — ответила Розали.

Ей уже самой стало интересно, что ему нужно.

— О, это хорошо, — произнес он. — Значит, это та самая лавка. Можно мне войти?

Он шагнул через порог.

Розали растерянно отступила, пропуская его.

— Вообще-то, мы сегодня закрыты, — повторила она.

— Да-да. Это я уже слышал. Но видите ли, — продолжал он, делая следующий шаг и оглядываясь в лавке, — я специально приехал в Париж, чтобы посмотреть, действительно ли ваши рисунки подходят.

Он прошел вглубь лавки и нечаянно споткнулся о стоявший посередине деревянный столик, керамический стаканчик с карандашами резко пошатнулся.

— Какая же тут у вас теснота, — сказал он укоризненно.

Розали придержала стаканчик. А он уже протянул свою большую руку, чтобы взять открытку с цветами, которая лежала на столике.

— Это ваш рисунок? — спросил он строго.

— Нет, — помотала головой удивленная Розали.

Он прищурился:

— Слава богу! — И положил открытку на место. — Уж это бы никак не подошло.

— А-а?

Розали ни слова не поняла. Очевидно, у этого хорошо одетого господина не все в порядке с головой.

— Мои открытки выставлены на стойке там, у дверей. Вы, наверное, хотели заказать открытку с пожеланиями? — попыталась она достучаться до его сознания.

— Открытку с пожеланием? Это что еще такое? Разве у нас Рождество?

Розали обиженно промолчала. Скрестив руки на груди, она молча смотрела, как он подошел к стойке с открытками и стал вынимать их одну за другой, близко подносил каждую к глазам, нахмурясь, рассматривал и не спеша ставил на место.

— Очень даже неплохо, — рассеянно бормотал он себе под нос. — Гм… Да, это бы, пожалуй, и правда подошло…

Розали нетерпеливо кашлянула.

— Мсье, — окликнула она посетителя. — Мне некогда стоять тут весь день. Если хотите купить открытку, то выбирайте скорей. Или приходите в другой раз.

— Но, мадемуазель, я к вам вовсе не за открыткой. — Он удивленно вскинул голову, сдвинул за спину висевшую через плечо коричневую сумку и сделал шаг назад. — Я хотел вам сказать…

Договорить фразу ему не удалось. Отступая назад, он сам не заметил, как угодил палкой в корзинку Уильяма Морриса. А точнее говоря, не заметил и Уильяма Морриса. Собачка, которая только что мирно спала, свернувшись пушистым калачиком, вдруг взвизгнула от боли и начала лаять как безумная, а это роковым образом повлекло за собой цепную реакцию.

Уильям Моррис залаял, пожилой господин испугался, пошатнулся, наткнулся на стойку с открытками, выронил палку, а дальше события завертелись с бешеной скоростью, так что Розали уже не успела подскочить, прежде чем все начало рушиться; со страшным грохотом вещи стали валиться по принципу домино, а в довершение беды пожилой господин в синем плаще во весь рост растянулся на каменном полу. Причем в поисках опоры он схватился рукой за стойку, с которой уже попадали все открытки, и в придачу повалил вторую, так что открытки взлетели с нее одним махом, а затем медленно и плавно осели на полу.

Наступила мгновенная тишина. Даже Уильям Моррис от страха перестал лаять.

— Ой, господи! — Розали прижала руку к губам.

В следующую секунду она уже опустилась на колени рядом с лежащим господином, на лбу у него красовалась упавшая голубая поздравительная открытка.

«Каждый поцелуй — это маленькое землетрясение», — было написано на открытке.

И вот вскоре, в один весенний апрельский денек, в жизнь Розали вошла история про синего тигра, навсегда изменив ее течение. В конце концов, в жизни каждого человека бывает своя история, которая становится поворотным пунктом, хотя далеко не все люди это осознают.

Когда утром Розали вышла открывать лавку и, как всегда, посмотрела вверх, она увидела над головой фарфоровое небо такой нежной и прозрачной голубизны, какая бывает только после прошедшего над Парижем проливного дождя в апреле. Мостовая еще не просохла, на тротуаре две птички ссорились из-за кусочка хлеба, в лавке напротив поднимали жалюзи над витриной, и у Розали впервые появилось чувство, что сегодня наступил особенный день, когда начнется что-то новое.

После памятного посещения Макса Марше она каждый день ожидала обещанного письма. Ей все еще трудно было поверить, что это ей предстоит иллюстрировать его новую книжку. Она надеялась, что не разочарует знаменитого писателя и его издателя. Во всяком случае, она постарается вложить в рисунки все, на что только способна. Это был ее великий шанс. «Иллюстрации Розали Лоран». Она заранее чувствовала прилив необыкновенной гордости. То-то ее мать удивится! А уж тетушка Полетта тем более! Бедная тетя Полетта! Как жаль, что она не видит!

Пока еще никто не знал, что она получила этот заказ. Разумеется, кроме Рене. «Круто! — сказал Рене. — Ты станешь настоящей знаменитостью». Вот за это она и любила Рене. Он всегда радовался ее удачам и никогда не завидовал. Он был не из тех, кто все время сравнивает себя с другими, и в этом, наверное, заключалась тайна его ровного характера, хотя сам он об этом вряд ли задумывался.

Выйдя в вестибюль, она почувствовала, как у нее радостно подпрыгнуло сердце. Еще издалека она заметила белый конверт, наполовину высунувшийся из почтового ящика, и сразу же поняла, что это рукопись, присланная ей из издательства.

Иногда выпадают такие дни, когда все складывается удачно, и даже в почтовом ящике может оказаться только что-то хорошее.

С сильно забившимся сердцем Розали прижала конверт к груди. Ей не терпелось поскорее прочитать эту историю, и она быстрым шагом вернулась в лавку. Но хорошая погода с утра выманила на улицу много народа, и не успела Розали вскрыть конверт, как в лавку уже зашла молодая женщина, чтобы купить авторучку для своего крестника. Она долго советовалась с Розали, какую ей выбрать, и в конце концов остановилась на темно-зеленой ручке «Ватерман» с мраморным рисунком.

Весь день в лавке не прерывался поток покупателей. То и дело кто-нибудь заходил, чтобы купить открытку или подарочную бумагу, закладку, музыкальную игрушку или шоколадку с цитатами знаменитых поэтов. Некоторые делали заказ на открытку с пожеланием. Колокольчик над дверью не умолкал, и Розали пришлось потерпеть до вечера, пока наконец не ушел последний покупатель — десятилетний рыжий мальчишка с веснушками, который пришел купить своей маме на день рождения пресс-папье и никак не мог решить, которое выбрать.

— Что мне взять? Сердечко из роз? Листок клевера? Или парусник? — переспрашивал мальчик, устремив жадный взгляд на трехмачтовый корабль. — Как по-вашему, маме понравится парусник? Такой корабль — это же очень здорово, правда?

Розали невольно улыбнулась, когда он в последний момент все-таки решил взять сердечко из роз.

— Хороший выбор, — сказала она. — Сердечки и розы — это то, чем ты всегда угодишь женщине.

Наконец в зале настала тишина. Розали заперла дверь, опустила решетку и сняла кассу. Затем она взялась за белый конверт, который так и пролежал весь день на столике из мягкого дерева, и поднялась в свою квартиру. На кухне она поставила чайник и взяла свою любимую чашку — изделие из серии «L’oiseau bleu»[11] мануфактуры Жьен, которую она откопала на блошином рынке.

Розали села на свою французскую кровать, накрытую бело-голубым покрывалом и украшенную нарядными подушечками, которая днем служила ей вместо дивана, включила торшер и отпила из чашки чая с лимоном. Рядом зазывно белел утренний конверт. Розали бережно вскрыла его и вынула манускрипт, к которому скрепкой была пришпилена визитная карточка, на ней от руки было написано несколько строк:

Париж встретил его проливным дождем.

Почти как тогда, когда он приезжал сюда в первый раз. Ему в то время только что исполнилось двенадцать — долговязый белокурый подросток с волосами едва не до плеч, длинные ноги — как же иначе — обтянуты джинсами. Поездка в Париж была подарком от мамы ко дню рождения.

— Как ты смотришь, Роберт, на то, чтобы нам с тобой на недельку съездить в Париж? Замечательно, правда? Вот увидишь, тебе понравится.

Это случилось через полгода после того, как умер его отец — адвокат Поль Шерман, возглавлявший знаменитую нью-йоркскую контору «Шерман и сыновья», и Роберту тогда ничего не казалось замечательным. Однако, подлетая к Парижу, Роберт почувствовал, что его охватило непривычное волнение. Его семья жила тогда в сонном городке Маунт-Киско, расположенном в часе езды к северу от Нью-Йорка. Но его мама, сама дочка француженки, иногда рассказывала ему о Париже, где однажды в молодости благодаря родителям провела целое лето. Поэтому она очень хорошо говорила по-французски и позаботилась о том, чтобы сын тоже выучил этот язык.

По дороге в такси через ночной Париж Роберт невольно заразился маминой радостью. Под шум барабанившего по крыше дождя он чуть не свернул себе шею, стараясь разглядеть через мутное от дождя стекло светящуюся огнями Эйфелеву башню, Лувр, шарообразные светильники на каком-то роскошном мосту, название которого тотчас же выскочило у него из головы, и широкие бульвары с рядами темных деревьев. На голых корявых ветках, устремленных к небу, были развешаны маленькие лампочки.

Огни города отражались от темной мостовой, и контуры высоких домов с выступающими вперед чугунными балконами, бесчисленные кафе и рестораны с ярко освещенными окнами тонули в лучах света. На какое-то мгновение у Роберта возникло ощущение, что он плавно едет по городу, сделанному из чистого золота.

Чем дальше, тем уже становились улочки, мостовая — ухабистее. Наконец такси остановилось перед маленькой гостиницей, и, выходя из машины, он по самую щиколотку угодил ногой в большую лужу, насквозь промочив кроссовки.

Странно, что иногда тебе запоминаются какие-то совершенно незначительные детали и сохраняются где-то в глубинах памяти, а через годы или десятилетия они вдруг всплывают как живые.

Должно быть, это было начало ноября. На улицах Парижа и в парках гулял ледяной ветер, и Роберту запомнилось тогда, что все время шел дождь. Им не раз случилось промокнуть насквозь, и, спасаясь от дождя, они часто заходили в какое-нибудь маленькое кафе с веселенькими маркизами, чтобы согреться чашкой кофе с молоком.

Тогда он впервые попробовал настоящий кофе и почувствовал себя не мальчиком, а почти взрослым мужчиной.

Запомнилась ему и темнокожая женщина с широченной улыбкой во весь рот, в ярком головном платке с попугаями, которая по утрам приносила им завтрак в постель, потому что во французском отеле завтрак в постели считался чем-то совершенно нормальным. Запомнилось и блюдо с сырным ассорти — «assiette de fromage», которое он заказал в «Кафе де Флор» («Кафе поэтов», — объяснила ему мама). На этом блюде были выложены кружком отдельные ломтики сыра неизвестных ему сортов, начиная с мягких и кончая самыми острыми. Вечером они пошли в «Джаз-бар», где царило сумеречное освещение. И там он впервые в жизни попробовал крем-брюле, сверху покрытое сахарной корочкой, которая ломалась на языке с тихим хрустом. В Лувре он запомнил Мону Лизу, перед ней толпились люди прямо в пальто, от которых пахло дождем; запомнилось ему и катание по Сене на речном трамвайчике, который привез их к собору Нотр-Дам, тоже под проливным дождем, а также зажигалка «Зиппо» с надписью «Париж», которую он купил себе на Эйфелевой башне, куда они поднялись по лестнице.

— Надо будет еще раз съездить сюда при хорошей погоде, — сказала мама, когда они вышли на площадку и очутились на пронизывающем ветру. — Вот кончишь университет, и мы снова приедем в Париж и чокнемся с тобой бокалами шампанского, — смеясь, пообещала она. — Правда, мне, пожалуй, будет уже не подняться сюда пешком, но, слава богу, есть лифт.

Почему-то тогда они забыли о своих планах еще раз побывать на Эйфелевой башне, как часто забываются такие проекты, рожденные по мгновенному наитию, а потом вдруг оказывается, что браться за них уже поздно.

Днем они гуляли в одном из больших городских парков, он уже не помнил, был ли это Люксембургский сад или сад Тюильри, в памяти Роберта остался большой каменный куб, на который он тогда взобрался. На нем золотыми буквами была сделана надпись: «Поль Сезанн». При виде этого памятника Роберт вдруг вспомнил отца и надпись на его надгробии на кладбище в Маунт-Киско, и у него появилось ощущение, что папа был с ними рядом. Сделанная тогда мамой фотография смеющегося белокурого мальчика в шапке и шарфе, стоящего с зажигалкой «Зиппо» в руке на большом белом каменном кубе, висела потом у нее на кухне до самой смерти. Когда Роберту пришлось расстаться с домом, он со слезами снял эту фотографию со стены.

Он помнил также во всех подробностях, как они с мамой покупали в булочной огромные розовые пирожные безе, которые там назывались меренгами, по вкусу это был сахар, воздух и миндаль, после этих пирожных у них все пальто оказались спереди засыпаны розовой пудрой, мама тогда хохотала, а ее глаза впервые за долгое время лучились весельем. Но потом, непонятно почему, ее радостное возбуждение снова сменилось грустью, которую она старалась не показывать, но он это все же почувствовал.

В последний день они сходили в музей Оранжери и, взявшись за руки, постояли перед большими полотнами Моне с водяными лилиями, и, когда он тревожно спросил маму, не плохо ли ей, она только кивнула и улыбнулась, но ее рука невольно крепче сжала его ладонь.

«Всегда хорошая идея», — говорила его мама о поездке в Париж. Причем независимо от того, счастлив ты или несчастен, влюблен или нет. Если ты несчастен и не влюблен, то лучше поездки в Париж все равно ничего не придумаешь!

Эти слова невольно вспомнились Роберту Шерману, когда он со вздохом принялся оттирать скомканной газетой ботинок, которым только что вляпался в собачью кучку.

Остановился он на улице дю-Драгон в нескольких шагах от лавочки, торгующей открытками, мысленно ругая себя последними словами за приступ сентиментального настроения, из-за которого очутился в Париже.

Номер с окнами во двор оказался сплошным разочарованием. Когда он, движимый неудержимым любопытством, распахнул створки окна своего крошечного, как ящик, номера на пятом этаже в надежде увидеть хотя бы краешек очаровательного внутреннего дворика, где среди роз и статуй заманчиво белело несколько чугунных столиков и стульев с гнутыми ножками, его взгляд наткнулся на каменную стену, — чтобы увидеть обещанную прелесть, нужно было, рискуя жизнью, высунуться по пояс за подоконник.

Войдя в кабинку крошечного лифта, он медленно поехал вниз, чтобы пожаловаться на неудобство, и всю дорогу лифт устрашающе скрипел. Юное создание с темными волосами за стойкой регистрации с удивлением посмотрело на него, когда он, отдав ключ, потребовал себе другой номер.

— Мсье, я не понимаю — этот номер выходит окном во двор! — очень любезно сказала девушка.

— Может быть, и так, но мне его не видно, — не слишком любезно ответил Роберт.

Девушка сначала полистала толстый журнал, вероятно, чтобы дать ему время успокоиться.

— Je suis desotee[15], — произнесла она затем с сожалением, — у нас все номера заняты.

После короткой безрезультатной дискуссии Роберт с досадой взял свой чемодан, оставленный возле стойки в ожидании, что кто-то отнесет его к нему в номер (чего не случилось). Он нетерпеливо нажал на кнопку, но крохотный лифт, по-видимому, окончательно вышел из строя, и брюнетка, дежурившая за стойкой, с сочувствием пожимая плечами, повесила на дверце табличку c надписью «Hors service» — «Не работает».

Пришлось Роберту тащить чемодан на пятый этаж по узенькой лестнице, как оказалось, мало приспособленной для переноски более или менее крупногабаритного багажа. Затем, уныло посидев некоторое время на кровати со старомодным покрывалом и наглядевшись на каменную стену за окном, он надумал принять ванну.

Ванная — беломраморная мечта, обрамленная голубым кафелем, — судя по размерам, предназначалась для карликов. Поджав коленки, Роберт кое-как уместился в ней; сидя под душем, он усомнился, так ли уж хороша была его идея поехать в Париж.

Вероятно, в его воображении возникли чересчур романтические представления, и ностальгические воспоминания о прошлой поездке окружили их золотым сиянием.

Он — человек, приехавший в чужой город, американец в Париже, но пока что все складывалось не так чудесно и весело, как в фильмах с Джином Келли или Одри Хепбёрн, которые так любила его мама.

Вот уже две недели Розали чувствовала себя на седьмом небе.

Когда она утром, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, расставляла на стойке новые открытки, то невольно поглядывала на замечательный плакат, который висел на стене за кассой.

На плакате был изображен большой синий тигр — иллюстрация на титуле вышедшей две недели назад книги «Синий тигр». А внизу на плакате были помещены два портрета и под ними два имени: Макс Марше и Розали Лоран.

Она с гордостью улыбнулась, вспоминая публичное чтение, которое три дня назад состоялось в «Луне-Луне». В маленькой лавочке собралось столько народу, что яблоку негде упасть, когда Макс Марше представлял свою новую книжку.

А так как сам писатель не любил выступать, Розали же, напротив, очень любила читать вслух, он с удовольствием предоставил ей возможность выполнять за себя эту обязанность, а после чтения раздавал автографы и отвечал на вопросы.

Все были в восторге. Даже ее матушка с довольным выражением на лице присутствовала при чтении и по окончании подошла к дочери и со счастливым вздохом заключила ее в объятия.

— Я так горжусь тобой, дитя мое! — сказала она. — Жаль, твой отец не дожил до этого дня.

Устроить публичное чтение в лавке придумал весельчак-издатель. Монсиньяк решил, что будет неплохой идеей провести после блестящей презентации в издательстве и нескольких выездных мероприятий в крупнейших книжных магазинах нечто похожее и там, где были созданы иллюстрации.

В своей остроумной вступительной речи он, разумеется, не преминул упомянуть, что не кто иной, как он сам, Жан-Поль Монсиньяк, благодаря своему безошибочному чутью на талантливых людей («Хороший издатель с одного взгляда распознает настоящий талант!») свел друг с другом этих двух симпатичных нелюдимых чудаков (именно так он сказал, и Розали с Максом при этих словах удивленно переглянулись, а затем расплылись в понимающей улыбке).

У директора издательства «Опаль-Жёнесс» были все основания радоваться. С тех пор как в августе состоялся приуроченный к семидесятилетию Макса Марше выход этой книжки с яркими иллюстрациями, было распродано сорок тысяч экземпляров. Оказалось, что глубоко ошибались те, кто считал, будто бы читатели давно забыли добровольного отшельника Марше. Осыпанная похвалами рецензентов, восторженно принятая маленькими и большими читателями, его новая книжка даже попала в список произведений, выдвинутых на премию детской и юношеской литературы.

— Ну, mon vieil ami[18], — похлопал старинного соратника по плечу сияющий от удовольствия Монсиньяк, — вот это поздравление так поздравление! Что скажешь! Некоторых людей надо силком толкать навстречу удаче! — сказал он и громко захохотал.

Старый друг сделал вид, что не расслышал намека, и только улыбнулся, зато Розали так и сияла от радости, с трудом веря своему счастью. После выхода этой книги другие издательства тоже обратили внимание на молодую художницу, и ей уже поступило предложение на набор из десяти открыток с различными мотивами. Прибавилось также заказов на индивидуальные поздравительные открытки. Многие люди стали приходить в лавочку Розали, потому что прочитали о ней в газетах. Если так пойдет и дальше, то можно больше не волноваться о том, где взять денег на арендную плату, мысленно радовалась Розали. Скорее уж придется беспокоиться о другом — как ей управиться, когда у нее столько работы.

— Тебе надо бы подумать о том, чтобы нанять в лавку помощницу, которая подменяла бы тебя за прилавком, — сказал ей на днях Рене, глядя, как она который уже вечер подряд допоздна сидит за рисунками. — А то ты работаешь уже сутки напролет. Между тем всем известно, что самый полезный сон — это сон до полуночи.

После этого он с озабоченным и укоризненным выражением лица прочел ей очередную лекцию о человеческом организме, объясняя, что полезно, а что вредно.

Бедный, славный Рене! В последние недели и месяцы она не больно-то много уделяла ему внимание, тратя весь пыл на работу над иллюстрациями к «Тигру». Представленные ею наброски и пробные рисунки, к счастью, все, кроме одного, были одобрены как издателем, так и автором. Она три раза съездила в Ле-Везине к Максу Марше, чтобы обсудить с ним предложенные картинки. И она искренне полюбила старика, который при первой встрече показался ей таким угрюмым и неприветливым. Она ценила его прямоту и чувство юмора, хотя их мнения относительно того, какие сценки нужно включить в иллюстрации, не всегда совпадали. Под конец разговора они перешли на просторную террасу с видом на заросли голубых гортензий и там, под сенью широкого белого зонта, угощались великолепной сhаrlоttе aux framboises[19], приготовленной его экономкой мадам Бонье. Незаметно для себя они начали рассказывать друг другу о вещах, уже не имевших отношения к его сказке и к иллюстрациям. Оба, как влюбленные, без устали вспоминали в разговоре обстоятельства своей первой встречи, и Розали под конец призналась Максу, что сначала приняла ввалившегося к ней в лавку в выходной день неприветливого покупателя за заблудившегося сумасшедшего старика, который несет какую-то околесицу.

Макс признался ей, что поначалу был не в восторге от предложения, чтобы его книжку иллюстрировала «дилетантка», а на улицу дю-Драгон явился только для того, чтобы потом с чистой совестью сказать, что, на его взгляд, рисунки девушки, торгующей открытками, просто ужасные.

Оба очень смеялись, а Розали поведала Максу, что синий цвет был ее любимым и что у нее, по словам ее матери, насчет синего цвета всегда был пунктик, а затем, глядя Максу прямо в глаза, спросила:

— А вы верите в случайности, мсье Макс?

(Несмотря на то что они подружились, они по-прежнему оставались на «вы».)

Макс Марше, посмеиваясь, поудобнее откинулся на спинку плетеного кресла и поймал вилкой ягодку малины.

— Случайностей не бывает, — сказал он и, подмигнув, добавил: — Это не мои слова. — Он положил ягоду в рот и проглотил. — Это сказал человек позначительнее, чем я. Во всяком случае, мне впервые в жизни довелось своротить стойку с открытками, для того чтобы познакомиться с хорошенькой женщиной.

— Мсье Макс! — смеясь, воскликнула Розали. — Вы, кажется, со мной флиртуете?

— Возможно, — ответил он. — Но боюсь, что я с этим чересчур запоздал. Такая трагедия! — Покачав головой, он громко вздохнул: — К тому же у вас ведь, кажется, уже есть друг. Этот… как его… Рене Жубер. Что ж! Неплохой малый…

Ей не понравилось выражение лица, с каким он это сказал.

— Неплохой, но?.. — спросила она.

— Ну что тут скажешь, Розали: славный парень, но не подходит для вас.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Жизненный опыт? — бросил он вопросительно и засмеялся. — Но может быть, во мне просто говорит ревность. Я старый и больной человек, мадемуазель Розали. От этого я иногда становлюсь ворчуном. Но я не был таким от рождения, знаете ли. Будь я помоложе, я бы все сделал для того, чтобы отбить у этого Рене его хорошенькую подружку. И готов спорить на бутылку «Боллинже», что мне бы это удалось.

— Как жаль, что вы не можете проиграть это пари, — дерзко ответила Розали. — С удовольствием выпила бы «Боллинже»!

— Это благородное вино, мадемуазель Розали. Его просто так не пьют. Говорят, что кто не пробовал этого шампанского, тот прожил жизнь напрасно.

— Вы подогреваете мое любопытство.

— Ну, может быть, когда-нибудь и представится повод, — ответил ей Марше.

Серебряный колокольчик над дверью «Луны-Луны» исправно прослужил много лет. Была ли то случайность, что он упал в тот самый момент, когда вошел незнакомец с лазурно-голубыми глазами, на которого Розали только что глядела через витринное стекло?

Дверь резко открылась, маленький колокольчик громко звякнул и полетел на пол, попутно угодив по затылку незнакомцу, который испуганно пригнулся и, инстинктивно подняв руки, попытался уклониться. При этом он наступил ногой на корзинку возле двери. Уильям Моррис взвыл от ужаса, незнакомец вскрикнул, пошатнулся и прямехонько налетел на стойку с открытками.

Розали растерянно смотрела, как стойка зашаталась, и испытывала отчетливое ощущение дежавю, но на этот раз она оказалась расторопнее. В два шага она подскочила к стойке и удержала ее, а мужчина, взмахнув руками, сохранил равновесие и не упал.

— С вами все в порядке? — обратилась к нему Розали.

— For heaven’s sake![20] Что это было? — воскликнул мужчина, потирая затылок.

У него был заметный американский акцент, на лице появилось укоризненное выражение.

— На меня кто-то напал!

Розали прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Вид у него и впрямь был очень смешной после пережитого нападения каких-то потусторонних сил. Она кашлянула и приняла достойный вид:

— Это был дверной колокольчик, мсье. Я очень сожалею, но он, кажется, упал.

Наклонившись, она быстро подобрала закатившийся под стол увесистый колокольчик:

— Видите? Вот она — пуля киллера. Порвалась веревочка.

— А-а! — произнес он.

Ее насмешливый тон явно не ускользнул от его внимания.

— И что в этом смешного?

— О, ничего, — сказала она. — Извините, пожалуйста! Надеюсь, вы не пострадали.

— Все в порядке. — Он выпрямился в полный рост и кинул на нее подозрительный взгляд. — А откуда шел этот инфернальный вой?

— Это мой песик, — сказала она, чувствуя, как на нее вот-вот опять нападет смех. Она отвернулась и показала рукой на корзинку Уильяма Морриса. Песик лежал в ней, словно спящая красавица. — Вообще-то он очень смирный. Вы его напугали.

— Ну знаете ли! Это уж скорее он меня напугал, — возразил американец, но, по крайней мере, снизошел до того, чтобы слегка улыбнуться, прежде чем снова насупился. — Разве это вообще дозволено, держать в магазине собаку? По-моему, это опасно.

Розали с утра решила, что сегодня выдался исключительно хороший день и она чувствует себя особенно красивой. На ней было любимое платье с рисунком мильфлёр, все в меленьких голубеньких цветочках, с круглым вырезом и маленькими, обтянутыми тканью пуговками. На ногах у нее были небесноголубые балетки, а в качестве единственного украшения она надела бирюзовые сережки, которые весело покачивались туда-сюда при каждом движении. Она никому не позволит портить себе настроение, тем более какому-то туристу с кинофобией. Она встала перед посетителем в замшевой куртке, заложив руки за спину, и одарила его любезнейшей улыбкой, наслаждаться которой следовало с осторожностью. Сверкнув глазами, она спросила:

— Ведь вы, мсье, кажется, нездешний?

— Да, я из Нью-Йорка, — ответил он.

— А-а-а! — протянула она, изогнув брови. — Так вы американец! В Париже, знаете ли, мсье, держать в лавке собаку — это совершенно нормально. C’est tout à fait normal.[21]. Мы смотрим на это свободнее. Если подумать, то я, пожалуй, не могу вспомнить ни одной лавки, где не лежала бы в корзиночке собака, — соврала Розали.

— Да что вы? Действительно? — сказал приезжий из Нью-Йорка. — Тогда понятно, отчего у вас улицы в таком скверном состоянии. Надеюсь, это не ваша миленькая собачка положила ту миленькую кучку, в которую я угодил у ваших дверей.

Розали взглянула на его коричневые замшевые ботинки, и ей вдруг померещился запах собачьего дерьма.

— Действительно, оно до сих пор пованивает, — сказала она, улыбаясь еще шире. — Но могу вас заверить, что моя собака к этому не имеет никакого отношения. Она уже давно справила свои делишки в парке.

— Вы меня успокоили! Тогда уж я сегодня откажусь от прогулки в парке.

— Как вам угодно. Хотя у нас говорят, что наступить в собачью кучку — это к счастью.

— Кому надо столько счастья! — возразил он, насмешливо кривя рот. — Anyway…[22]

Тут он огляделся вокруг, точно ища что-то глазами, и Розали решила переменить тему:

— Чем могу быть вам полезна, мсье?

— У вас там, в витрине, лежала одна книга, — сказал он, механически взяв с прилавка и как бы взвешивая на руке одно из пресс-папье. — «Синий тигр». Я бы хотел на нее посмотреть.

— С удовольствием, мсье, — нежно пропела Розали, отошла к кассовому столику и взяла из стопки один экземпляр. — Вот, прошу вас!

Передав ему книгу, она приглашающим жестом показала на единственное кресло в уголке за кассовым столом:

— Присядьте, если угодно.

Он взял книжку, сел в кресло и скрестил ноги. Розали заметила, как его взгляд на секунду задержался на плакате над кассой.

Он перевел взгляд на Розали, удивленно приподняв брови:

— Так это ваша книга?

Она с гордостью кивнула:

— Можно сказать и так. Я работала над ней вместе с Максом Марше. Он очень известный во Франции детский писатель, а я иллюстратор. — Тут она вспомнила, что надо бы представиться. — Розали Лоран, — сказала она.

Он коротко кивнул в ее сторону и счел, по-видимому, необходимым назвать и свое имя.

— Роберт Шерман, — бросил он коротко и открыл книжку.

— Тут в лавке у нас третьего дня было публичное чтение. А вы знаете Макса Марше? — поинтересовалась Розали.

Американец отрицательно мотнул головой и углубился в чтение.

Небрежно прислонившись к столику, Розали стала незаметно за ним наблюдать. Роберт Шерман с каким-то растерянным и в то же время напряженным выражением провел рукой по голове, взъерошив каштановые волосы. У него были красивые, изящные руки с длинными, сильными пальцами. Она видела, как блестят его глаза, а взгляд летает по страницам, заметила вертикальную морщину между бровей, прямой, несколько крупноватый нос, сосредоточенную складку рта и ямочку на подбородке. То, как он читал и как переворачивал страницы, подсказало ей, что он, должно быть, часто имеет дело с книгами. Может быть, работает в университете. Или в каком-нибудь издательстве, неожиданно подумалось ей. Может быть, он издатель, как этот Монсиньяк, и подыскивает хорошую детскую книжку? Подумав немного, она отбросила эту мысль. Вряд ли. Скорее всего, он просто американский турист, решивший съездить во время отпуска в Париж, а теперь подыскивает какой-нибудь подарок для своего ребенка.

— Вам нужен подарок для ребенка? — невольно вырвалось у нее, и она тут же поспешно добавила: — Эта книжка прекрасно подходит для детей от пяти лет. К тому же из нее можно кое-что узнать о Париже, — она старалась поставить себя на место туриста, — про Эйфелеву башню, Булонский лес…

— Нет-нет. У меня нет детей, — раздраженно прервал ее речь американец. Он снова замотал головой, и она увидела, как его лицо все больше мрачнеет.

Может быть, ему не понравилась книга? Но тогда почему он листает ее так, как будто не может от нее оторваться? Странно. Чутье подсказывало ей, что тут что-то не так. Этот мсье Шерман из Нью-Йорка, похоже, человек со странностями, подумала она, но тут снова отворилась дверь и зашла новая покупательница. Это была мадам де Ружмон, пожилая дама из Седьмого округа, крашеная платиновая блондинка с тщательно уложенными локонами, никогда не выходившая из дома без перчаток. Если бы Грейс Келли не погибла так рано, она тоже, наверное, выглядела бы в старости как мадам де Ружмон. Почтенная дама почти каждую неделю наведывалась на улицу дю-Драгон и всегда что-нибудь покупала в «Луне-Луне». Розали приветливо с ней поздоровалась.

— А ваш колокольчик что-то перестал работать, — сказала мадам де Ружмон и посмотрела наверх, где болтался оборванный конец бечевки.

— Да, — подтвердила Розали, бросив смущенный взгляд на сидевшего в углу посетителя. — Сегодня утром колокольчик окончательно испустил дух и отправился, так сказать, в свободный полет. — (Человек в кресле никак не отозвался на эти слова.) — Чем могу быть вам полезна, мадам де Ружмон?

Посетительница улыбнулась и, расправив обтянутые ажурными кожаными перчатками пальцы, сказала:

— Ах, моя дорогая, я хочу сначала посмотреть, что тут есть. Мне нужен подарок для одной приятельницы и парочка карточных колод. У вас столько красивых вещей, что глаза разбегаются.

Подойдя к столу с писчебумажными товарами, открытками и аксессуарами, она с любопытством посматривала на мужчину в замшевой куртке, который так сосредоточенно продолжал читать «Синего тигра», что не обратил на ее приход никакого внимания.

— Публичное чтение, которое происходило тут в среду, было совершенно прелестным, — громко сказала она. — Чудесная книжка! Какая-то даже… магическая, не правда ли? Я сразу подарила такую книжку моей маленькой племяннице. Она у нас такая же фантазерка, как Элоиза из вашей истории.

Мадам де Ружмон направилась к стойке с открытками и рассеянно стала вынимать их одну за другой, а Розали, устроившись за кассой, выжидательно смотрела оттуда на второго посетителя, который все еще продолжал читать. Внезапно он громко захлопнул книжку и резко вскочил с кресла.

— Ну как? Вам понравилась эта история? — спросила Розали.

Почему-то ей очень хотелось, чтобы молчаливому американцу понравилась сказка, а главное — ее картинки.

Роберт Шерман обернулся к ней, и Розали даже испугалась — с такой еле сдерживаемой злостью он сверкнул на нее глазами.

— Как сказать, мадемуазель… Лоран, — медленно проговорил он. — Сказка мне очень понравилась, даже чрезвычайно понравилась. Потому что я, видите ли, люблюэту сказку про синего тигра. Для меня эта сказка — по причинам, в которые я сейчас не намерен вдаваться подробно, — имеет совершенно особенное значение. Но беда в том, что мне она уже знакома.

— То есть как… как это следует понимать? — спросила Розали, совершенно не догадываясь, что он этим хочет сказать.

— Именно так, как я сейчас сказал. Мне уже много лет знакома эта сказка.

С пятилетнего возраста, если быть точным. Это, если хотите знать, моя сказка.

— Тут он так хлопнул книжку на столик, что Розали за кассой даже подпрыгнула. — И я спрашиваю себя: какая же это нужна наглость, чтобы слово в слово переписать сказку и затем выдать ее за свою!

— Но, мсье Шерман! Этого просто не может быть! Что вы такое говорите! — растерянно возразила Розали. — Эту историю написал Макс Марше, и книжка только что вышла. Так что такого просто не может быть, чтобы вы ее уже знали. Я уверена, что вы что-то путаете.

— Это я путаю? — возмущенно повторил он за ней, бледнея от ярости. — Нечего тут выкручиваться! Знаете, как это называется? Это кража интеллектуального имущества, мадемуазель Лоран!

Розали слезла с вертящегося стула и встала, опираясь обеими руками на кассовый столик.

— Attends![23] Остановитесь, пока не поздно, мсье! Что это вообще значит — вы влетели сюда и заявляете, что Макс Марше — вор! Да кто вы такой? Неужели вы будете утверждать, что один из известнейших детских писателей Франции нуждается в том, чтобы воровать чьи-то идеи? Да зачем ему это нужно?

— Ну, примеров можно найти сколько угодно, не в первый раз такое случается! Может быть, у этого мсье кончились идеи!

Розали почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она не допустит, чтобы этот нахальный американец поносил уважаемого писателя!

— Довольно, мсье Шерман! Остановитесь! Я знакома с Максом Марше лично и могу заверить вас, что он абсолютно честный и порядочный человек. Ваше обвинение взято с потолка.

— Ах вот что? Так, по-вашему? Тогда, значит, вы с ним оба в сговоре.

— Ну это вообще уже — дальше некуда! — Розали даже задохнулась от возмущения. — Знаете что, мсье Шерман? У вас, по-видимому, мания преследования, — бросила она ему в сердцах. — Американцы же вообще, как известно, склонны верить в самые безумные теории заговора!

— Пожалуйста, без предубеждений, мадемуазель! Лучше спросите почтеннейшего мсье Марше, откуда у него эта сказка, — язвительно предложил Роберт Шерман.

Розали посмотрела на него с таким отвращением, точно он у нее на глазах превратился из доктора Джекила в мистера Хайда. Как могла она хотя бы на секунду принять этого наглеца за симпатичного парня?

— Так и сделаю, мсье, можете не беспокоиться! И я заранее знаю, что он ответит. — Розали сердито перекинула свою длинную косу с плеча на плечо.

— Посмотрим, не ждет ли вас при этом неприятная неожиданность. Потому что я могу доказать, что эта сказка принадлежит мне.

Розали возвела глаза к небу и схватилась ладонью за лоб. Перед ней был один из этих ужасных людей, которые всегда считают себя правыми, это же ясно как день.

— Ладно, все понятно, — сказала она иронически. — Хорошо, вы это можете доказать. Могу еще чем-нибудь быть вам полезной или на этом все?

— Нет уж, боюсь, что это далеко не все. Так легко вы от меня не отделаетесь. Я подам на вас в суд. Я из адвокатской конторы «Шерман и сыновья», и вы еще услышите обо мне.

— Жду не дождусь!

Господи, так, значит, он — чокнутый адвокатишка, зацикленный на сутяжничестве! Как она сразу этого не поняла? С холодной улыбкой она смотрела, как он нервно вытащил из кармана бумажник, достал из него банкноту в пятьдесят евро, бросил ее на стол и схватил книжку.

— Без сдачи! — буркнул он.

— Эй! Это еще что такое! Неужели у вас там не учат приличным манерам? Тут вам не бургерами торгуют, мсье. Оставьте при себе ваши дурацкие деньги и бросьте эти империалистские замашки! Я вам эту книгу дарю! — выкрикнула Розали и кинула ему вслед деньги. Он словно не заметил купюру, и она плавно опустилась на плиточный пол.

Рядом что-то с негромким стуком бухнулось на пол. Мадам де Ружмон с перепугу выронила из рук коробочку с открытками.

— Ничего не случилось, — сказала оцепеневшая от страха пожилая дама, увидев разъяренные взгляды, обращенные на нее с двух сторон. — Ничего не случилось. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Роберт Шерман еще раз напоследок обернулся к кассе.

— Империалистские? Так-так. Не знаю, как вы, мадемуазель, а я, по крайней мере, привык платить за вещи, которые мне не принадлежат, — съязвил он.

Окинув ее убийственным взглядом, он добавил:

— Может быть, вы что-то слыхали про такую вещь, как авторское право? Или у вас во Франции к этому тоже относятся легче?

— Да вы совсем спятили! Вон отсюда, да побыстрее! — выкрикнула Розали звенящим голосом.

Спавшему в корзиночке Уильяму Моррису стало не по себе. Уж больно тут расшумелись. Он выскочил и возбужденно залаял, услышав пронзительные нотки в голосе своей хозяйки.

Роберт Шерман даже не мог вспомнить другого случая, когда бы он так разозлился. В крови бушевал адреналин.

Большими шагами он, кипя от ярости, устремился по улице дю-Драгон в сторону бульвара Сен-Жермен, глядя себе под ноги не только из опасения наступить на другую собачью кучку. Возможно, Рейчел не так уж ошибалась в своих представлениях о французских женщинах. Как дерзко и нахально вела себя эта маленькая продавщица! «Тут вам не бургерами торгуют! Неужели у вас там не учат приличным манерам?» Можно подумать, что он какой-то неотесанный дубина со Среднего Запада!

Он покачал головой. Она глядела на него своими темными глазами и беззастенчиво над ним смеялась. «Мы смотрим на это свободнее, мсье!» — возмущенно бормотал он себе под нос. Эта маленькая француженка задела его честь. Такое высокомерие! Как будто он скудоумный мелкий буржуа, а она, будучи француженкой, заведомо представляет свободомыслие! Liberia toujours[24], да? Собачьи кучки и плагиат — нет уж! Спасибо за такое свободомыслие!

— У-у, дура, стерва французская! — выпалил он злобно и чуть было не столкнулся с идущей навстречу женщиной, которая шла, нагруженная покупками, волоча за собой мальчонку.

Женщина посмотрела на него неодобрительно, и он услышал слова мальчика:

— Что это с дядей, maman?

Да, что это с ним? Роберт крепче прижал к груди книгу и пошел дальше.

Эта Розали Лоран даже не сочла нужным перед ним извиниться. Не извинилась, когда ему на голову упал колокольчик и когда на него набросилась ее собачонка. Два раза набрасывалась. Это же только представить себе! Хорошо хоть не покусала, как тогда в детстве, когда соседский фокстерьер напал на него и укусил за губу и он в первый раз в жизни потерял сознание. С той поры он не доверял маленьким собачонкам. Эти шавки особенно коварны. Хорошо, что он успел увернуться, а то пришлось бы делать укол от столбняка! Мысленно он так и видел перед глазами медицинскую сестру, почему-то удивительно похожую на владелицу лавочки, как она, насмешливо изогнув брови, щелкает пальцем по шприцу с вакциной сомнительного качества. «Мы на это смотрим свободнее, мсье!»

Отчего эта фраза особенно его раздражает? Может быть, из-за той безответственности и пренебрежительного отношения ко всем доводам разума, которые в ней слышатся? А что касается книжки, то это и вовсе переходит все границы!

Он совершенно случайно заметил ее в витрине, и его сердце забилось от смешанного чувства любопытства и досады. Зайдя в лавку, он, по известному стечению обстоятельств, чуть не упал, и то же самое повторилось, когда он поспешно ее покидал. Он мог получить серьезную травму. Не говоря уже обо всем остальном.

Но хозяйку писчебумажной лавчонки, которая не видит ничего плохого в том, чтобы щеголять в чужих перьях, это, кажется, нисколько не трогало.

Вместо извинений она крикнула ему в спину: «Идиот!» Он это прекрасно расслышал.

Правила безопасности в этом городе оставляют желать лучшего, подумал Роберт. И правила вежливости — тоже.

Он свернул на бульвар Сен-Жермен и автоматически зашагал дальше в сторону Сорбонны. Вообще-то, он собирался побывать там и ознакомиться с ее местоположением. На один из ближайших дней он договорится о встрече с деканом. Однако в настоящий момент Сорбонна почему-то не вызывала у него большого интереса. Неожиданно попавшаяся ему на глаза книга взволновала его не меньше, чем возмутительное поведение лавочницы.

Моцион пошел ему на пользу. Постепенно его шаг сам собой замедлился и сердцебиение успокоилось. Свернув с бульвара, он углубился в путаницу улочек Латинского квартала.

Приехав в Париж, он ожидал чего угодно. Он хотел взять тайм-аут, чтобы спокойно и без постороннего вмешательства обдумать все, что его сейчас волновало. Хотел осмотреться в этом городе, который для него был не более чем детским воспоминанием. Хотел, в память о матери, еще раз подняться на Эйфелеву башню. Хотел, конечно, зайти в книжный магазин «Шекспир и компания», чтобы всласть порыться там в книгах и подышать воздухом прошлых времен, когда литература еще была центром мироздания.

После тягостного расставания с Маунт-Киско и всех домашних неприятностей он надеялся провести здесь несколько дней в атмосфере летней безмятежности, может быть даже с мимолетным невинным флиртом. Да, и об этом он тоже подумывал! Он надеялся в городе на Сене снова ощутить ту легкость бытия, которая каким-то образом совершенно исчезла из его жизни. Он надеялся найти ответы на свои вопросы, обрести ясность, принять правильное решение. И все это под девизом, заключенным в словах его матери: «Париж — всегда хорошая идея!»

Отправляясь на такси из аэропорта Орли в Париж, он ожидал чего угодно, рассеянно подумал Роберт Шерман, усевшись на колченогом стуле в маленьком уличном кафе, которое вряд ли было отмечено в путеводителях по городу. Но никак не рассчитывал, что встретит в витрине писчебумажного магазинчика в районе Сен-Жермен синего тигра.

Сказка про синего тигра была для него с детства такой же родной и знакомой, как плюшевый медвежонок Вилли. Когда он был маленьким, мама каждый вечер рассказывала ему эту историю на сон грядущий. Он очень любил ее и готов был слушать снова и снова, заранее зная, что скажет каждый персонаж. Если мама спешила с папой вечером в гости и пыталась сократить рассказ, Роберт тотчас же замечал обман. «Мама, ты забыла сказать, что они встретились в гроте Четырех Ветров», — напоминал он ей. Или: «Мама, сумка с рисовальными принадлежностями была не зеленая, а красная». Он не позволял упустить ни одной детали, следил за каждой мелочью. Многие годы сказка про синего тигра прочно входила в ритуал засыпания, и даже когда на его книжной полке появились другие книги, она оставалась у него самой любимой. Дойдя до того места, где Элоиза верхом на тигре летела над Парижем и ее развевающиеся на ветру золотистые волосы промелькнули в небе, как метеор, мама всегда делала небольшую паузу и обменивалась с ним многозначительным взглядом. «При виде летящего метеора можно загадать желание, — говорила она. — Так что давай загадаем!» И они, взявшись за руки, молча загадывали какое-нибудь желание.

Удивительно, как сильно детские впечатления потом, годы спустя, продолжают влиять на наше сознание, подумал Роберт. До сих пор он, взрослый мужчина почти сорока лет, высматривает летом на небе падающие звезды. На Манхэттене их, конечно, трудно заметить, потому что небо там залито отражением городских огней и подернуто дымкой от выхлопных газов, так что звездных ночей почти не бывает.

Роберт пригубил толстую белую чашку, которую поставила перед ним на круглом столике вместе со стаканом водопроводной воды приветливо улыбающаяся хорошенькая девушка с прической «конский хвост», и автоматически улыбнулся ей в ответ.

Не все француженки стервы, мысленно поправил он себя, откидываясь на спинку стула и подставляя лицо солнечным лучам.

Взглянув на книгу, он вдруг вспомнил, как в детстве спросил однажды, есть ли книжка про синего тигра. Но мама отрицательно покачала головой и сказала, что эта сказка принадлежит только им двоим и она ему подарит эту сказку. А много лет спустя она исполнила это обещание.

У Роберта сжало горло при воспоминании о том, как в толстом коричневом конверте, который после смерти мамы вручил ему нотариус, он обнаружил среди разных бумаг, документов и старых фотографий рукопись в голубом переплете.

На переплете было написано: «Синий тигр», а под названием — «Посвящается Р.». К рукописи мама прикрепила скрепкой записку, на которой ее округлым почерком было написано: «Моему дорогому Роберту на память о многих вечерах, которые мы провели за „Синим тигром“. Они мне бесконечно дороги».

Он давно уже перестал быть маленьким мальчиком, но при виде рукописи, которая была последним приветом от его матери, у него на глазах выступили слезы.

В конце концов он перерос тот возраст, когда детям рассказывают на ночь сказки. Тогда, вероятно, она записала для него эту историю слово в слово так, как рассказывала. Он растроганно листал страницы, напечатанные на старомодной пишущей машинке, и после долгого перерыва снова прочитал эту сказку. Это было радостно и печально. Как всегда бывает радостно и печально возвращение к давно любимым местам, где ты вдруг понимаешь, что ничто не остается неизменным.

Он невольно вспомнил тогда, что его мать в свой последний час сказала: «Я ухожу в такую далекую страну, куда не долетишь даже на самолете». Но только получив в руки напечатанную сказку, он понял, что эти слова имеют отношение к одному месту из сказки.

И вот теперь, всего несколько часов назад, он очутился перед витриной писчебумажного магазина, в чужом городе на другом континенте, и вдруг видит — там лежит эта книга! Книга, которой вообще-то просто не может быть, потому что эту историю знали только два человека, а ее единственная рукопись находится за шесть тысяч километров отсюда, в коричневом конверте.

Он прямо обомлел от неожиданности.

В растерянности он сделал еще несколько шагов, затем вернулся, чтобы выяснить, в чем тут дело.

Попросив посмотреть книжку детского писателя — в лавке висел большой плакат, приглашавший на публичное чтение, с портретом пожилого господина с бородкой и седыми, зачесанными назад волосами, — он еще думал, что речь идет о какой-то другой сказке, которая случайно носит то же название. Но затем он начал читать и с первых же строк понял, что это та самая история, которую ему завещала мама.

Он почувствовал себя ограбленным — да, ограбленным, это было самое подходящее слово! — как человек, который, вернувшись домой, видит, что в квартире побывали воры. Его охватила бессильная ярость.

Кто-то завладел его драгоценными воспоминаниями и выставил их на продажу, чтобы извлечь из них доход в свою пользу! Роберт не находил объяснения, как это могло произойти, но он это выяснит. Он будет защищать свои права. Даже не обладая никакими особыми познаниями в области авторского права, тут невооруженным глазом можно было увидеть, что имеешь дело с мошенничеством!

Он еще раз взял в руки книгу и полистал страницы. Яркие картинки этой молодой женщины с косой, которая его так ругала, ему даже понравились, но это не меняло сути дела. Каким бы образом сказка про синего тигра ни попала в руки этого якобы очень заслуженного французского писателя, он взял и беззастенчиво ее переписал. Такие уж нынче времена. Люди утратили всякое уважение к чужой собственности. Слава богу, хотя бы в университетах еще учат студентов тому, что полагается всегда указывать источники. Хотя большинство студенческих работ — это сплошное скачивание и копирование, и многие, кажется, считают такое в порядке вещей. Но этот случай из ряда вон! «Нельзя все оставлять безнаказанным», — часто говорил его отец. И он был прав.

Впервые в жизни Роберт Шерман порадовался тому, что он вырос в семье юристов. По крайней мере, он знал, что делать. Посидев еще некоторое время на солнышке, он почувствовал, как его начинает одолевать усталость и тело наливается тяжестью. Его охватила такая вялость, что, казалось, еще немного — и он заснет, сидя на стуле. Разница во времени и пережитые за день волнения брали свое.

Он допил остатки остывшего кофе со сливками, нащупал в кармане несколько монеток, оставил их на столе и решил вернуться в отель. По дороге он где-нибудь поужинает.

Была половина шестого, в Париже еще рановато для ужина, но от всех переживаний Роберт сильно проголодался. В самый раз пообедать хорошим стейком с бокалом красного вина. Он пораньше ляжет спать и пошлет Рейчел краткое сообщение, что все в порядке и он благополучно прибыл в Париж. А завтра он займется личностью этого Марше. От мадемуазель Лоран в этом деле не приходилось ожидать помощи.

Неспешно шагая по улице Сен-Бенуа, выходившей на улицу Жакоб, где располагался его отель, он заметил компанию весело переговаривающихся людей перед дверью одного ресторана, из которого доносился заманчивый запах жареного мяса. Недолго думая, Роберт присоединился к очереди.

Вечером Розали еще долго сидела на крыше у себя под окном, вспоминая события этого странного дня. Ночь была теплой, бледную луну закрыло тонкое темно-серое облачко.

Рене, не дождавшись ее, уже лег спать.

— Не забивай себе голову! Этот ненормальный американец попсихует и успокоится. Чокнутый какой-то. А если это никак не дает тебе покоя, так возьми и позвони Марше, спроси его. — Он потрепал ее по волосам. — Давай уж ложись тоже, cherie![28]

Розали покивала и прислонилась головой к стенке. Сейчас бы в самый раз выкурить сигаретку, но под благотворным влиянием Рене она бросила курить. Или по крайней мере, пыталась бросить, так что у нее редко когда были в доме сигареты.

Она вздохнула и подняла взгляд к ночному небу. Удивительно, какой оборот принял этот день, начавшийся так хорошо. На смену утреннему подъему пришло ощущение растерянности.

В восьмом часу этот ужасный американец вдруг снова заявился в лавку, поднял крик и долго скандалил под дверью. Она не поняла почти ни слова из того, что он кричал, только видела, что он во что бы то ни стало хочет, чтобы его впустили в лавку. Причем явно не для того, чтобы извиниться. Может, он уже принес с собой и заявление в суд.

Она довольно посмеялась, вспомнив, какой дурацкий вид был у американца, когда он понял, что она и не собирается отпирать лавку.

После того как Шерман перестал сотрясать решетку и, изрыгая ругательства, которые, к счастью, едва доносились к ней наверх, отправился восвояси, ей стало ясно, что она имеет дело с холериком, не умеющим сдерживать свои эмоции. Но уж это не ее проблема!

— Жаль, меня при этом не было! — сказал ей Рене, когда она за ужином рассказала ему про бешеного американца — психопата, который дважды за один день срывал на ней свою злость. Сначала он обвинил ее в плагиате, а затем в приступе ярости своротил стойку с открытками. — Уж я бы проучил его с превеликим удовольствием!

«Да, жаль», — подумала Розали, пригубливая вино. Схватка между крепким, хорошо тренированным Рене и долговязым, но хилым, по сравнению с ним, противником, который совершенно не похож был на члена легендарной нью-йоркской команды «Ред Сокс», быстро бы успокоила нахала. И все-таки в этом было что-то странное. Либо у этого типа действительно не все дома, либо… То, что стояло за этим «либо», пробудило у нее смутное беспокойство. Ведь каким бы маловероятным это ни казалось, но то, что вызвало у незнакомца приступ такой ярости, могло быть выражением глубокого возмущения, праведного, так сказать, гнева. На первый взгляд он отнюдь не производил впечатления сумасшедшего психопата, призналась себя Розали. Скорее у него был тогда удивленный вид.

Но как бы там ни было, а его обвинение звучало чудовищно. А уж о тоне, в каком оно было высказано, и говорить нечего!

Розали при всем желании не могла себе даже представить, чтобы Макс Марше занимался плагиатом. Она хорошо помнила тот вечер в «Жюль Верне», когда он подарил ей первый экземпляр «Синего тигра», и какую гордость в ней вызвала трогательная надпись «Посвящается Р.». И как он был смущен, когда она стала благодарить его за оказанную ей честь.

Она покачала головой. Никто не может так притворяться! Она увидела перед собой глаза старого писателя, которые вдруг загорелись необыкновенным светом. Так не может выглядеть нечестный человек.

Затем она привстала, ей пришла в голову неожиданная мысль. Шерман ведь, кажется, говорил, что знает эту сказку уже много лет, «с пяти лет, если быть точным»? На ее взгляд, сейчас ему было под сорок. Между тем Макс Марше прислал ей современную компьютерную распечатку, а это означало, что историю про синего тигра взрослый человек не мог знать с пятилетнего возраста. И как вообще понимать слова, что это, дескать, его история? Не мог же заносчивый адвокат написать ее, когда ему было пять лет? Все это было очень непонятно.

Розали наклонилась и обхватила колени руками. Разве что только… разве что только тут был один общий источник, к которому и тот и другой имели доступ. Вполне возможно, что существует старая сказка про синего тигра. Она задумчиво кивнула и нахмурила лоб. Но и тогда все равно не может быть так, чтобы эта история, как утверждал возмущенный нью-йоркский адвокат, совпадала с ней слово в слово.

Розали почувствовала, что мысли у нее путаются. Наверное, она все-таки зря ломает над этим голову. Прав Рене. Завтра же она прямо с утра позвонит Максу Марше и выяснит, в чем тут дело. Однако приступать к расспросам нужно с большой осторожностью — не хочет же она огорчить старого писателя!

Вряд ли можно было ожидать, что этот сумасшедший снова к ней явится. Однако кто знает! Розали допила вино и залезла через окно обратно к себе в квартиру.

Когда она наконец закрыла глаза, в ее блокноте уже появилась следующая запись:

С самого утра в доме шумно хозяйничала Мари-Элен. Она так усиленно хлопотала по причине общего нервного возбуждения, а оно в свою очередь объяснялось тем, что она собралась уехать на две недели. Они с мужем должны были отправиться в свою родную деревню План-д’Оргон, расположенную в окрестностях Ле-Бо, где жили остальные родственники, а главное, их дочка, которая только что родила ребенка.

— Представляете себе, мсье Марше, — я стану бабушкой!

Макс давно сбился со счета, сколько раз за последние месяцы ему довелось уже слышать эти слова, сопровождаемые отчетом о том, как чувствуют себя мать и дитя. Три дня назад дочь наконец разродилась, и на свет появилась малютка Клэр. («Она весит всего три пятьсот, мсье, и уже улыбается!») Мари-Элен Бонье не помнила себя от восторга и объявила Максу, что в выходные уезжает в План-д’Оргон, а ему предстоит две недели обходиться без ее помощи.

— Ведь вы как-нибудь управитесь, мсье Марше? — беспокойно добавила она, вытирая руки о передник.

За прошедшие годы у мадам Бонье развилось безумное убеждение, что он пропадет и погибнет, если она не будет трижды в неделю покупать ему продукты, прибираться в квартире и готовить для него еду.

— Конечно же справлюсь, Мари-Элен, я, кажется, еще не беспомощный дряхлый старик!

— Так-то оно так, мсье Марше, но вы все-таки мужчина, а когда мужчина один в доме — это нехорошо. Он начинает неправильно питаться, скапливаются залежи неразобранных газет, в мойке — горы немытой посуды, и начинается полный развал.

— Вы, как всегда, преувеличиваете, Мари-Элен, — сказал Макс и снова углубился в газету. — Заверяю вас, за две недели дом не развалится.

Тем не менее экономка не успокоилась и перед отъездом пришла лишний раз в пятницу, чтобы напоследок хорошенько прибраться в комнатах, погладить белье и приготовить еще несколько порций еды, которые ему останется только вынуть из морозилки и подогреть. На кухонном столе стояло штук пятнадцать пластиковых коробочек, которые она наполнила, чтобы он за две недели не умер с голоду.

Макс покорно кивал головой. Он понимал, что бесполезно вступать с экономкой в споры, доказывая ей, что он вполне способен сам поджарить себе яичницу или сходить в город и зайти на рынке в ресторанчик, чтобы там перекусить. Такой поход можно было очень практично совместить с посещением аптеки, чтобы купить новый тюбик геля от болей в суставах.

Сегодня он проснулся рано и почувствовал неприятную боль в плече. Очевидно, как-то не так повернулся в постели. Да, с этим ничего не поделаешь! По утрам ты просыпаешься все раньше оттого, что где-то что-то болит.

Макс Марше с наслаждением потянулся в ванне и прислушался к тому, как воюет с пылью Мари-Элен, сейчас она расправлялась с коврами. Чтобы найти от нее укрытие, оставалось только заползти в ванну.

Через несколько минут мадам Бонье принялась за дело под дверью ванной.

— Сколько вы там еще пробудете, мсье Марше? — не утерпела она наконец.

Он со вздохом вылез из зеленоватой воды, в которую, как всегда, высыпал две лопаточки своей любимой ароматической соли «Арамис», и поскорее оделся.

Потом она выжила его из кухни, потом из библиотеки. Все гремело и дребезжало, на пол шлепались мешки для мусора, один раз что-то звонко грохнулось. По всему дому разносился апельсиновый запах чистящего средства, смешиваясь с ароматом свежеиспеченного пирога. Казалось, что Мари-Элен владеет искусством находиться во всех местах сразу: куда бы он ни подался, через минуту там возникала Мари-Элен, вооруженная пылесосом, ведерком с водой или метелкой для смахивания пыли.

Наконец, когда она принялась мыть окна в его кабинете, Макс сбежал от нее в сад и устроился в тенечке с книжкой, которую накануне, взобравшись на старую библиотечную лесенку, достал с одной из верхних полок. Солнышко пригревало, в воздухе было тепло, и он погрузился в «Мысли» Блеза Паскаля, чьи афоризмы и размышления о жизни не раз перечитывал с большим удовольствием. Именно Блез Паскаль сказал, что все несчастья в жизни происходят оттого, что человек не может оставаться наедине с собой в своей комнате.

«Мудрая мысль, тем более справедливая, когда человеку не дают побыть наедине с собой в своей комнате», — подумал Макс, как вдруг завывание пылесоса неожиданно смолкло, а через несколько секунд на террасе показалась экономка и, окинув взглядом сад, стала громко звать:

— Мсье Марше!

Он раздраженно поднял голову и увидел, что она что-то держит в руке.

— Вас к телефону!

В комнату падал косой солнечный луч. В окно задувал летний ветерок, шевеля занавески. Роберт Шерман открыл глаза и прислушался к тихому позвякиванию посуды, которое доносилось откуда-то издалека, не нарушая царившего вокруг покоя. Умиротворенная атмосфера этого утра напомнила ему тихие воскресные дни детства в Маунт-Киско.

Он потянулся, вспоминая только что приснившийся сон, который быстро бледнел и улетучивался. Сон был приятный, и он проснулся после него с хорошим чувством. В нем была какая-то женщина, с которой он сидел на скамейке на какой-то площади.

Он попытался припомнить точнее, но мимолетные образы было не ухватить. Не важно! Он повернулся на бок, повыше натянул одеяло и еще немного подремал. Несколько счастливых мгновений все в мире Роберта Шермана было в полном порядке.

Затем резкий звук работающей дрели прорезал тишину. Роберт поднялся с подушки, сел на кровати и отпил воды из стакана. Кинув взгляд на мобильный телефон, он увидел, что пришло сообщение: «Вот как, дорогой! Звучит довольно волнующе. Надеюсь, тебя это навело на размышления. Я же говорила тебе, что это только с пьяных глаз можно было придумать поехать в Париж. Прислать тебе денег? Привет. Рейчел».

И тут он все вспомнил. Эту ведьму из писчебумажного магазина, книгу, ресторан со стейками, пропавший бумажник. Весь сон с него сразу как рукой сняло, и блаженного состояния, с которым он проснулся, как не бывало. Он взглянул на часы. Половина одиннадцатого! Он проспал почти двенадцать часов.

Сегодня пятница, он остался без бумажника, а проклятая лавка открывается в одиннадцать.

Наскоро позавтракав чашечкой крепкого кофе с круассаном (с хрустящей корочкой, как он заметил, несмотря на всю спешку), Роберт бегом спустился по лестнице, протиснулся в тесном вестибюле между двумя рабочими, которые о чем-то рассуждали, разложив на полу чемодан с инструментами, выскочил на улицу Бонапарта и тут вдруг вспомнил наставительный тон сообщения, которое прислала Рейчел. Пускай поездка в Париж была не очень удачной идеей, но совсем не обязательно так подчеркнуто на это указывать!

В тот же вечер Розали Лоран, к великому своему удивлению, уже мирно прогуливалась с Робертом Шерманом в Тюильри. После того как пропавший бумажник необъяснимым образом нашелся в собачьей корзинке, она перед ним извинилась. То же самое сделал и американец. За свое неприличное поведение. Затем наступило тягостное молчание. Рене довольно растерянно переводил взгляд с одной на другого. И тут в его голове по внезапному наитию произошло соединение двух отдельных явлений — и установилась связь между бумажником и иностранным посетителем с американским акцентом.

— Non! — воскликнул он. — C’est pas vrai![36] Никак это тот самый психопат?

Розали покраснела как рак.

— Ах, — засмущалась она, — да, в известном смысле. Это Роберт Шерман.

Бросив взгляд на американца, который, казалось, наслаждался ее смущением, она продолжила:

— Мы… мы тут как раз кое-что должны были выяснить. Познакомьтесь, пожалуйста, — Роберт Шерман, Рене Жубер.

— Очень рад, — не растерялся Роберт.

Рене выпрямился во весь свой немалый рост.

— Не могу разделить твою радость, connard![37] — рявкнул он громовым голосом и сделал шаг, угрожающе надвигаясь на оцепеневшего от неожиданности Роберта, который явно не понял значения слова connard.

Глядя прямо в глаза Роберту, Рене произнес:

— Слушайте меня хорошенько, второй раз повторять я не буду. Если вы еще раз позволите себе хамить моей подруге, я вам переломаю все кости!

Роберт очень быстро опомнился. На его губах заиграла тонкая улыбка.

— Ах, так вот это — ваш друг? — спросил он, обращаясь к Розали, которая готова была провалиться сквозь землю. — И кем же он работает? Вышибалой на дискотеке?

Когда Рене замахнулся для удара, Роберт ловко пригнулся за одной из стоек с открытками. Удар попал в пустоту, а обозленный Рене, крутанувшись волчком, крикнул ухмыляющемуся Шерману:

— Выходи, крыса несчастная!

— Рене! Стой!

Розали бросилась между ними, прежде чем в лавке разгорелся бой, в котором наверняка пострадали бы не только несчастные открытки.

Ей стоило некоторого труда объяснить своему возмущенному другу, что она уже не нуждается в защите, а мсье Шерман вернулся только для того, чтобы забрать забытый в лавке бумажник, который, как оказалось, действительно находился в корзинке, где спит собачка.

— Представляешь себе, все это время Уильям Моррис на нем лежал, поэтому мы сначала не могли его найти, — сказала она со смехом, чтобы разрядить ситуацию.

Рене насупился и кинул на американца подозрительный взгляд:

— При чем тут это? Какой бумажник? Я думал, речь идет о книге. Ты же сама мне вчера рассказывала, что этот ненормальный беспрестанно осыпал тебя оскорблениями и угрожал тебе. Он устроил разгром в твоей лавке, а вечером орал на всю улицу. Ты сказала, что уже хотела вызвать полицию.

Шерман многозначительно вздернул брови. Розали не знала, куда девать глаза под пристальными взглядами обоих мужчин. Наверное, она со злости немного все преувеличила, когда рассказывала Рене о случившемся.

— Ну… Конечно, «угрожал» — это слишком сильно сказано, — проговорила она наконец. — Хотя, по моему вчерашнему впечатлению, я не догадалась, что вы приходили с мирными намерениями, мсье Шерман.

— Наверное, я действительно перегнул палку, — согласился Шерман. — Вчера все как-то так сложилось одно к одному — весь день сплошные неприятности. Но что касается авторства этой детской книжки, то тут я на сто процентов прав, и когда вы узнаете всю историю, то сами поймете, почему я так уверенно говорю.

Розали откашлялась:

— С интересом выслушаю ваши объяснения. — Вспомнив о своем телефонном разговоре с Максом, она добавила: — Мне тоже есть что сказать по этому поводу. Нам нужно еще раз спокойно обсудить этот вопрос. Но, наверное, лучше не здесь, в лавке, где в любую минуту может войти какой-нибудь покупатель.

В конце концов договорились встретиться вечером в кафе «Марли».

— Теперь, когда нашелся мой бумажник, — добавил Шерман, которого радость от неожиданной находки привела в щедрое расположение духа, — мы могли бы продолжить наш разговор, ужиная в цивилизованной обстановке. Вашего друга я, разумеется, тоже приглашаю, чтобы он убедился, что вас никто и пальцем не тронет.

Среди ночи вдруг зазвонил мобильный телефон. Полусонный Роберт Шерман нашарил его на столе и поднес к уху. Почему-то он подумал, что это звонит Розали Лоран, поэтому не сразу узнал раздавшийся в трубке голос, который ему в первое мгновение показался совершенно незнакомым.

— Это я, — произнес голос.

— Простите, кто это говорит?

— Ты что — уже свою подружку не узнаешь? — обидчиво спросила Рейчел.

— Рейчел! — Он схватился за голову и вздохнул. — Sorry![40] Это я спросонья. Здесь сейчас… — он бросил взгляд на портативный будильник, — …четверть второго. Что случилось? Почему ты звонишь среди ночи?

— Я целый день пыталась до тебя дозвониться, голубчик, но ты же не подходил к телефону.

В трубке слышался статический шум. По-видимому, она ждала ответа.

— Прости! Аккумулятор разрядился. Было столько волнений, что я не сразу заметил. Но теперь уже зарядил.

— Ну слава богу! — Ее тон стал чуть добрее. — Я очень беспокоилась, Роберт. Как там у тебя с бумажником? Ты не получил мою эсэмэску? Перевести тебе денег? Я уже связалась с банком.

Рейчел, как всегда, сама деловитость и четкость.

— Ах это… да… конечно…

Он снова лег головой на подушку.

— Нет, сообщение пришло, и я его получил. Спасибо! Но мой бумажник отыскался еще сегодня утром. Представляешь: забыл в одной лавке, я заходил туда вчера вечером, но хозяйка меня не впустила.

К своему удивлению, он понял, что сейчас способен над этим смеяться.

— И ты даже не подумал сообщить мне об этом? — Он услышал, как Рейчел при этих словах негодующе фыркнула.

— Прости, darling, так переволновался, что упустил это из виду, — произнес он виноватым голосом.

— Переволновался? А теперь-то какие у тебя волнения? Твой бумажник, кажется, благополучно нашелся! А с тех пор, как я понимаю, прошел уже целый день.

— Да дело же не только в бумажнике. Ты же ничего не знаешь, что тут делается.

— А что там делается? Половину твоих вчерашних сообщений я, честно говоря, вообще не поняла. Почему это вдруг Париж полон загадок? И какая там еще стерва-француженка?

Роберт со вздохом сел на кровати. Он понимал, что обязан дать Рейчел какие-то разъяснения. Перебрав мысленно события вчерашнего дня, он сам удивился, что провел в Париже всего еще два дня.

— Можешь себе представить, как я был потрясен, когда встретил вдруг историю про синего тигра в писчебумажной лавочке на улице дю-Драгон? — завершил он своей отчет.

— Потрясен? — недоверчиво переспросила Рейчел. — По-моему, Роберт, ты немного преувеличиваешь. Это же не вопрос жизни и смерти!

— Легко тебе говорить! Я непременно должен выяснить, что за этим стоит, а Розали Лоран обещала мне в этом помочь. Самое удивительное — она была убеждена, что автор посвятил эту историю ей. Потому что она нарисовала к ней иллюстрации. А еще это «Посвящается Р.»! Одна только «Р» и стоит. Но эта «Р», само собой, означает «Роберту», ты же понимаешь! — горячился Роберт.

— Как знать, может быть, оно означает «Рейчел», — сказала Рейчел, не склонная разделять его волнения.

— Ничего смешного в этом не вижу! Если этот Марше просто украл сказку, я подам на него в суд.

Рейчел вздохнула:

— Боже мой, Роберт! Ну и напугал же ты меня! Я уже вообразила, у тебя там невесть что случилось! Нельзя же так переживать из-за какой-то старой сказки! — Она облегченно рассмеялась и с легкой укоризной сказала: — Я-то думала, ты поехал в Париж, чтобы принять там важное решение.

Он немного обиделся, что она так небрежно отнеслась к тому, что он ей рассказал. Словно он малое дитя, у которого отобрали совочек.

— Для меня, знаешь, это дело тоже важное, — ответил он с некоторой обидой в голосе. — Довольно-таки важное, хоть тебе этого и не понять.

— Come on![41] Нельзя же так: чуть что — и сразу обида! — услышал он в трубке ее голос. — Прости, если что не так, я не нарочно. Все это наверняка скоро выяснится. А если нет… Господи! Вообще, если копаться в старых историях, это никогда не ведет ни к чему хорошему. — Она засмеялась.

А он именно так и поступит, подумал Роберт. Пороется в старых историях.

— Можешь сделать мне одно одолжение, Рейчел? — спросил он.

— Ну конечно.

— Пришли мне мамину рукопись! Она все так же лежит в конверте от нотариуса. Ты найдешь его в моем письменном столе в нижнем ящике.

Окажешь мне эту услугу? Чем скорее, тем лучше. Хорошо, если завтра с утра экспресс-почтой.

Он еще раз продиктовал ей точный адрес гостиницы и вежливо поблагодарил.

— Не проблема, — сказала Рейчел. — Завтра рукопись будет отправлена.

Она пожелала ему доброй ночи, но, прежде чем завершить разговор, внезапно спросила:

— А что там было насчет французской стервы, с которой ты познакомился?

— Так это та самая Розали Лоран, о которой я только что тебе говорил. Владелица писчебумажного магазина, в котором я нашел книжку и своротил стойку с открытками. Вообще-то, она совсем не такая ужасная, — подумал он вслух.

«Вообще-то, она очень даже славная, — добавил он мысленно перед тем, как у него смежились веки и он провалился в сон. — Несмотря на то, что в Шекспира она никогда не заглядывала».

Женщина, которая никогда не заглядывала в Шекспира, встала против обыкновения рано. Был понедельник, ее свободный день, и Розали захотелось подольше погулять с Уильямом Моррисом и навести порядок в своих мыслях. Она направилась в сторону площади Сен-Сюльпис, обошла церковь справа, продолжила свой путь по улице Бонапарта, мимо еще не открывшихся магазинов, и очутилась наконец в Люксембургском саду.

Сад встретил ее летними запахами цветов и зеленой листвы, к их нежным ароматам примешивался запах дорожной пыли и утренней сырости. Два одиноких бегуна размашисто пробежали мимо по внешней аллее, в уши у них были вставлены наушники, белые провода от которых были заткнуты за ворот майки. Не выбирая дороги, Розали пошла по первой попавшейся широкой аллее. Здесь было еще безлюдно. Сквозь трепещущую листву на утоптанную земляную дорожку падал косой солнечный луч, песок приятно поскрипывал под ногами, по бокам стояли под деревьями темно-зеленые скамейки, как будто приглашая на них отдохнуть.

Убедившись, что выбрала правильную сторону сада, где разрешено выгуливать собак, она спустила Уильяма Морриса с поводка, и тот помчался вперед, пока не остановился под одним из деревьев, принюхиваясь к волнующим запахам.

Рене спозаранку уехал к себе домой. Когда он на днях с радостным блеском в глазах сообщил ей о предстоящей поездке на семинар, она не осознала, что он так скоро улетит в Сан-Диего. Но желанное приглашение досталось Рене только потому, что один из его друзей по фитнес-клубу вынужден был отказаться от поездки, и таким образом появилось свободное место. Тут было не до раздумий, надо было сразу соглашаться, чтобы не упустить удачный случай. До начала семинара оставалось всего несколько дней, и у Рене было совсем мало времени на необходимые приготовления.

— Мне выпала большая удача, — сказал он Розали. — Уитмен — настоящий гуру в деле фитнеса.

Розали рассеянно кивнула на его слова. Честно говоря, после вечера, проведенного в обществе Роберта Шермана, ее мысли были заняты другим.

— Правда же все это очень странно? Я спрашиваю себя, что за этим стоит, — сказала она на следующее утро, после того как сообщила своему другу о разговоре с американцем.

— Ну что ты ломаешь голову над такими вещами, которые тебя не касаются? — спросил Рене, когда они завтракали на расположенной на крыше террасе. — Не обижайся, Розали, но ведь ты всего лишь нарисовала к этой книжке картинки. Даже если выяснится, что Марше украл сказку, ты тут будешь совершенно ни при чем. Тебе-то какое дело? Пускай сумасшедший профессор литературы сам разбирается в этом без тебя.

— Во-первых, он не такой сумасшедший, как я думала, и его история звучит довольно убедительно, а во-вторых, это отчасти как бы и моя книжка, — возразила ему Розали. — И потом, я не хочу, чтобы у Макса Марше были неприятности.

— Ну, если там все правильно и честь по чести, то у твоего писателя и не возникнет никаких неприятностей. Почему ты просто не дала этому Шерману телефон Макса Марше? По-моему, чего проще! Они взрослые люди, пускай сами и выясняют между собой, кто на кого будет подавать в суд.

Рене сделал большой глоток морковно-яблочного сока с имбирем и отер губы. Для него тут не было проблем.

— Ну знаешь ли! Не могу же я вот так просто раздавать кому попало телефонный номер писателя, — сказала Розали со смущенным смешком. — Кроме того, насколько я знаю Макса, он сразу положит трубку, как только поймет, кто ему звонит. Во время нашего последнего телефонного разговора он уже так возмущался, услышав про эту историю, что даже видеть не желает этого нахала. — Она пригубила кофе с молоком и задумчиво покачала головой: — Нет, нет! Мне не нравится идея, чтобы эти двое поговорили друг с другом. Кроме того, мне самой стало интересно, в чем же там дело. Хотя у меня это и вызывает некоторое беспокойство.

Мысленно она увидела лазурно-голубые глаза, с вопросительным выражением обращенные на нее, и не стала углубляться в вопрос, что именно ее так беспокоит в этой запутанной истории.

— Я пообещала Шерману, что помогу ему разобраться в этих загадках, — сказала она и вспомнила, как рука американца на секунду прикоснулась к ее руке. — Пожалуй, лучше всего будет, если я еще раз позвоню Максу. Я и подумать не могу, чтобы он мне лгал, однако у меня такое чувство, что он что-то недоговаривает. Вот только что?

По сути дела, виноват был Блез Паскаль.

Если бы Макс Марше в пятницу не снял с полки эту книгу, а затем не ушел бы с ней в сад (спасаясь от мадам Бонье) и не читал бы ее там, расположившись под деревьями в тишине, нарушаемой только еле слышным гудением пылесоса да один раз странным звонком мадемуазель Розали, то не возникло бы и повода для того, чтобы после чтения (которое, как всегда, доставило ему много удовольствия) возвращать ее на место. А если бы место «Мыслей» Паскаля не находилось на самом верху под потолком, то Максу не пришлось бы залезать на библиотечную стремянку.

Это было надежное и прочное устройство, стоявшее рядом с высокими шкафами до потолка, которое удобно передвигалось на колесиках, так что с помощью этого приспособления можно было без труда достать нужную книгу с любой полки, как бы высоко она ни стояла.

На беду, книжка Блеза Паскаля стояла очень высоко. Точнее сказать, так было первоначально.

Когда Макс в субботу, мирно позавтракав на террасе, дочитал последние страницы и, по своей любви к порядку (мадам Бонье держалась на этот счет совершенно ошибочного мнения), полез в кожаных шлепанцах на самую верхотуру, остановившись на третьей сверху ступеньке, так что его седовласая голова почти что коснулась потолка, и уже потянулся вправо, чтобы поставить книжку на предназначенное ей место в философском разделе, — проклятый Блез Паскаль каким-то образом выскользнул у него из руки. В попытке предотвратить падение первоиздания (он терпеть не мог загнутых страниц, из-за чего очень редко кому разрешал выносить свои книги из дома) Макс взмахнул рукой в пустом пространстве, но книжку уже не поймал. Не поставленная на тормоз лестница от толчка откатилась в сторону, и рослый старик в синей вязаной фуфайке и парусиновых брюках потерял равновесие, левая нога выскользнула из шлепанца, он попытался ухватиться за боковину лестницы, но промахнулся, его рука, ищущая опоры, схватила пустоту, и через секунду он вслед за Блезом Паскалем приземлился на паркетном полу.

Он упал навзничь, и в следующий миг у него от удара перехватило дыхание. Если бы пол был каменным, то оно бы, скорее всего, уже не восстановилось. А так он полежал, устремив взгляд на ряды книг, попытался вдохнуть и запаниковал, почувствовав, что грудная клетка не желает расширяться, а в легкие не поступает кислород.

Страшная боль пронзила его от бедра до колена, в голове стоял такой звон, словно все колокола собора Парижской Богоматери разом зазвонили, призывая к последней молитве.

«Умру хотя бы в окружении книг», — подумал Макс, прежде чем провалиться в милосердный обморок.

— Что ж это вы, дорогой Макс, так всех напугали? Как вы себя чувствуете? Зачем вам вдруг понадобилось лезть на лестницу? И что у вас с головой?

Розали положила на столик букет чайных роз и с озабоченным выражением на лице склонилась над Максом. Ее старый друг выглядел неважно: повязка на голове и темные круги под глазами.

По его морщинистому лицу пробежала радостная улыбка.

— На какой вопрос вы хотите, чтобы я отвечал в первую очередь, мадемуазель Розали? — спросил он. — Я старый человек, столько вопросов сразу, что мне за вами не поспеть. — Он старался говорить весело, но голос был слабый.

— Ах, Макс! — Она пожала лежавшую на одеяле исхудавшую руку. — Вы и впрямь выглядите ужасно. Вам очень больно?

Он мотнул головой:

— Боль терпимая. Сегодня я уже вставал и сделал несколько шагов под руководством ласковой солдафонки, которая считается медицинской сестрой. Только спать здесь невозможно. То и дело приходит кто-нибудь в белом халате, кому-то все время от меня что-то надо. И все задают одни и те же вопросы. Можно подумать, что они тут друг с другом вообще не общаются.

Он вздохнул, поправил свое одеяло и кивнул ей на стул в углу:

— Подвиньте себе стул, Розали. Я действительно очень рад, что вы пришли. За эти дни я впервые вижу нормального человека.

Розали засмеялась:

— Уж больно вы нетерпеливы, Макс. Прошло всего несколько дней, как вы здесь, а доктора и сестры просто выполняют свою работу.

Она пододвинула к кровати стул и села, скрестив ноги.

— Да, боюсь, я и правда очень нетерпеливый пациент.

Его взгляд следовал за каждым ее движением и остановился на изящных синих босоножках на маленьком каблучке, из которых выглядывали покрытые лаком ноготки.

— Хорошенькие туфельки, — произнес он вдруг.

Розали удивленно приподняла брови:

— Благодарю за комплимент! Просто обычные летние босоножки.

— Ах, знаете, побывав на другом берегу реки, начинаешь по-новому ценить самые обыкновенные вещи, — философски заметил он. — Надеюсь, я скоро выйду из этого заведения.

— Я тоже надеюсь. Вы меня порядком напугали. Все выходные я тщетно пыталась до вас дозвониться, но никак не предполагала, что мы встретимся с вами в больнице.

— Да, я слышал звонки по всем телефонам, а снять трубку был не в состоянии. Такая вот незадача! — посмеялся он. — А по какому делу я вам так срочно понадобился?

Вот черт! Розали прикусила губу. Сейчас самый неподходящий момент снова заводить разговор о книге и расспрашивать его про загадочное посвящение! С этим надо подождать, пока Макс не поправится.

— Ничего особенного! Я просто хотела спросить, не приедете ли вы на той неделе в Париж, чтобы вместе где-нибудь пообедать, — соврала она. — У меня теперь есть помощница, которая три раза в неделю во второй половине дня стоит за меня за прилавком, а Рене на выходных уезжает на курсы переподготовки в Сан-Диего. Вот я и подумала, что мы могли бы куда-нибудь пойти.

По крайней мере, то, что касалось продавщицы, было правдой. Жаль только, что мадам Морель не могла выйти на работу уже сегодня, и пришлось вывесить на двери табличку: «Сегодня закрыто по непредвиденным семейным обстоятельствам».

Розали улыбнулась. Она не была уверена, можно ли, строго говоря, назвать этот случай «семейными обстоятельствами», но воспринимала его именно так. Она смотрела на рослого старика с кустистыми бровями, который сейчас вдруг стал таким беспомощным и дряхлым. Как быстро рассыпается наружное благополучие пожилого человека, как только он оказывается выброшенным из своего обычного окружения и не может за собою следить, подумала она. Она увидела его тонкую ночную рубашку, землисто-серое лицо, увидела, что он небрит и его щеки покрылись седой щетиной, и почувствовала острую жалость. Странно, но к этому старику она испытывала нежность, как к родному дедушке. А в этот момент он и выглядел как дедушка. Розали порадовалась, что он жив, что с ним не случилось самого худшего, и она твердо решила, что не будет сейчас волновать его историей Шермана. Ведь было ясно видно, что сейчас он не в самом хорошем состоянии.

— Ну, боюсь, что из поездки в Париж с походом в ресторан, дорогая мадемуазель Розали, в ближайшее время ничего не получится, как ни заманчиво это звучит, — сказал Макс, словно прочитав ее мысли. — Сами видите, какой я. И если бы не были изобретены эти искусственные суставы, я бы еще долгие недели провел в постели. — Он показал на одеяло, под которым обрисовывались его ноги. Правая ступня высовывалась наружу.

— Господи! Неужели вы еще и палец сломали? — спросила Розали, указывая на мизинец ноги, который выглядел потемневшим.

— Что? Нет-нет! — Макс пошевелил пальцами на ноге. — У меня несколько повреждений, но мизинец в полном порядке. Он всегда был такой темный — это родимое пятно, — объяснил он и ухмыльнулся. — Темное пятно на моей личности, если хотите.

— Вы действительно полны неожиданностей, Макс, — сказала Розали и откинулась на спинку стула. — А теперь расскажите-ка мне, пожалуйста, как вы очутились на лестнице? Неужели вы лазили за черешней?

— За черешней? — Он удивленно приподнял брови. — Откуда вы это взяли? Нет-нет. Я стоял на библиотечной стремянке и хотел поставить на место книгу… Знаете ли вы Блеза Паскаля, мадемуазель Розали?

Она помотала головой:

— Не знаю, но, похоже, это опасный автор.

Входя в чужой дом, всегда испытываешь какое-то странное чувство. Здесь было тихо, как в музее, и босоножки Розали гулко постукивали по паркету, когда она шла по комнатам, осматриваясь в незнакомой обстановке. Хотя она уже несколько раз побывала у Макса в гостях, но по-настоящему видела только библиотеку с большим камином и двумя огромными диванами да вымощенную красноватой круглой плиткой террасу перед ней, которая выходила в сад. Повсюду еще видны были следы скоропалительного отъезда.

В кухне с молочно-белым плиточным полом стоял рядом с белой мойкой поднос с грязной посудой. Вероятно, садовник отнес ее сюда с террасы, прежде чем закрыть и запереть на замок большую стеклянную дверь. Розали нашла моечную машину и быстро загрузила в нее посуду. В библиотеке рядом с большой стремянкой на полу осталась лежать книга, ставшая причиной падения. Розали подобрала ее и положила на прямоугольный журнальный столик, который стоял между двумя диванами.

Сквозь отдернутые занавески ярко светило солнце. На террасе сидела белочка и что-то грызла, но тут она, испугавшись движения за стеклом, стремглав пронеслась по лужайке и быстро взобралась по стволу на дерево. Возле одного из широких светлых диванов, стоявших один против другого со старомодными торшерами на мраморных подставках по бокам, украшенными желтыми абажурами, валялся одинокий мужской шлепапец. Второй, о который Розали чуть не споткнулась, попался ей в прихожей.

Розали прошла вдоль книжных полок и повернула направо, где находилась дверь в кабинет хозяина. У окна, выходящего в сад, стоял письменный стол с темно-зеленым кожаным верхом. Возле настольной лампы Розали увидела фотографию улыбающейся женщины с приветливым взглядом. Вероятно, это была покойная жена Макса Марше. Розали поискала на столе и быстро нашла книжку, которую просил принести Макс. Дени де Ружмон. «Дьявол во плоти». Затем она выдвинула ящик справа и нашла там зарядное устройство для мобильного телефона.

Заглянув в небольшой список, который они составили в больнице, она прочла: «Несессер и лосьон для бритья — наверху в ванной, в правом шкафчике». Задвинув ящик, она направилась к двери. Прежде чем выйти из библиотеки, она еще успела заметить старую пишущую машинку «Ремингтон», стоявшую на низком шкафчике между пятисвечным серебряным канделябром и круглым серебряным подносом с графином для воды и стеклянными стаканами. Над ними, между двумя старомодными винно-красными торшерами, висела картина, изображавшая южнофранцузский пейзаж в синих и охристых тонах, это была работа в стиле Боннара.

Розали придвинулась поближе, но так и не смогла разобрать подпись художника. Она отступила назад и постояла, разглядывая вид пологого скалистого берега, поросшего кустами, у подножия которого под лучами летнего солнца сверкала морская бухта, природа была написана так, что, казалось, можно слышать стрекотание кузнечиков.

Зазвонил ее мобильный телефон, и Розали вздрогнула, как воровка, застигнутая на месте преступления.

— Oui? Алло? — сказала она в трубку, оторвавшись от картины.

Это был Роберт Шерман. Он звонил из случайного кафе. Пришла рукопись, и он хотел встретиться и показать ее Розали.

— Куда вы подевались, мадемуазель Лоран? Я уже заходил в магазин, но он оказался закрыт. «По непредвиденным семейным обстоятельствам». Что-нибудь случилось? — спросил он встревоженно.

— Можно и так сказать. Я сейчас в доме Макса Марше. С ним произошел несчастный случай.

Она наскоро рассказала Шерману про неудачное падение писателя с библиотечной стремянки и в заключение добавила:

— Вообще-то, я собиралась еще раз расспросить Макса о тигриной истории и насчет этого посвящения, но, боюсь, с этим придется повременить и дождаться, когда ему станет получше. Я не хочу сейчас приставать к нему с расспросами, а то как бы он не разволновался. Вы же понимаете меня?

— Да… Конечно. — Голос звучал разочарованно.

— Это всего лишь несколько дней, Роберт. Тогда мы будем знать больше. Слушайте, мне тут надо еще собрать кое-какие вещи, так что мне сейчас некогда. Я позвоню вам попозже, когда вернусь в Париж. Там мы увидимся, и вы покажете мне свою рукопись. Договорились?

— Договорились, — согласился он.

Лишь положив телефон в сумочку, Розали сообразила, что впервые назвала Шермана Робертом.

Париж начинал ему нравиться. Гуляя по этим улочкам Сен-Жермена, которые, не в пример манхэттенским, вились, неожиданно сворачивая то влево, то вправо, проходя мимо бесчисленных магазинов и лавочек, кафе и бистро, чувствуешь, как в тебя вливается живительная сила. Все поражало пестротой и разнообразием, если не сказать — радостной возбужденностью, но главное — все это дышало жизнью. Да, в этот солнечный вторник Роберт Шерман, как никогда, чувствовал радость жизни.

Возможно, дело тут было в воодушевляющем разговоре, который произошел у него накануне с деканом английского факультета. Этот изящный господин небольшого роста, руки которого, казалось, были в непрерывном движении, дал ему понять, что он просто счастлив оттого, что Шерман прочитает у него курс лекций о Шекспире в качестве приглашенного профессора.

— После вашей публикации о «Сне в летнюю ночь» я вами просто ощарован, мистер Шерман, — сказал ему профессор Лепаж на своем забавном английском. — Non, non, не надо так скромно отмахиваться от этих слов, мсье. Мы все сгораем от нетерпения поскорее вас послюшать. Я надеюсь, вы согласитесь? — А заметив нерешительное выражение на его лице, добавил: — Не беспокойтесь, с жильем мы вам поможем.

Возможно, причина внезапного прилива энергии, который, как порыв свежего ветра, подхватил и понес Роберта, заключалась всего лишь в том, что он впервые после приезда в Париж как следует выспался. А возможно, он просто был покорен очарованием этого города, съездить в который, как говорила его мама, — всегда хорошая идея. Да, он был «ощарован» Парижем.

Довольно улыбаясь, Роберт спокойно и без спешки завтракал в уютном дворике отеля, устроившись с газетой в тенистом месте.

Кофе со сливками он выпил как живительный напиток. Багет с хрустящей корочкой, который он намазал толстым слоем клубничного джема, имел живительный вкус. Живителен был и нежный аромат роз, которым веяло во дворике «Каштановой гостиницы». И живительна была очаровательная улыбка дежурной за стойкой регистрации.

Отправляясь со своей рукописью, которая прибыла этим утром в отель, в писчебумажный магазин «Луна-Луна», Роберт неожиданно признался себе, что мысль о предстоящем свидании с немного задиристой владелицей лавочки тоже действовала на него живительно.

Неожиданно оказалось, что лавка закрыта — «по непредвиденным семейным обстоятельствам», — а позвонив мадемуазель Лоран на мобильный телефон, он услышал, что писатель, эта подозрительная личность, в придачу ко всему остальному еще и сверзился с библиотечной стремянки и угодил в больницу. Мадемуазель Лоран говорила из его дома, куда она пришла за кое-какими вещами, и, судя по голосу, была очень встревожена.

Перелом шейки бедра не бог весть какая страшная травма. И что она только нашла в этом старике, который ей даже не родственник и притом, похоже, лжец и обманщик? Роберт почувствовал прилив ревности. Ему было досадно, что расследование — неужели он так и подумал: расследование? — теперь застопорилось. Было бы проще простого ткнуть этого Марше мордой в мамину рукопись, а там будет видно.

Роберт побрел дальше, куда глаза глядят, завернул на кишевшую народом улицу де-Бюси, где чуть ли не вплотную друг к другу располагались бистро, перед которыми стояли столики с болтающими и закусывающими на солнышке людьми. На его пути попадались булочные, зеленные лавки, ларьки с устрицами и жареными цыплятами, и он понял, что снова проголодался. В конце концов он купил в кулинарии багет с тунцом, листиками салата и кружочками вареной картошки. Странное сочетание, но оказалось необыкновенно вкусно.

Затем он бросил взгляд на часы. Мадемуазель Лоран обещала позвонить, когда вернется из Ле-Везине, но это, по-видимому, будет еще не так скоро.

Он вынул карту города и решил прогуляться в легендарный американский книжный магазин «Шекспир и компания» на левом берегу Сены, в котором Сильвия Бич давала пристанище писателям «потерянного поколения». С тех пор, правда, сменился владелец магазина (новый тоже был американцем!), и магазин переехал с улицы Одеон на улицу де-Бюшери. Даже в наши дни, как читал Роберт, молодые литераторы и начинающие писатели могли получить здесь приют, если в оплату соглашались отработать в магазине несколько часов.

Удивительным образом анахронический дух «Шекспира и компании» сохранялся все эти годы, хотя уже не приходилось рассчитывать на такое же массовое скопление великих писателей, как в то золотое время, когда там постоянно можно было застать Элиота, Эзри Паунда и Эрнеста Хемингуэя. Есть вещи, которые больше не повторяются, но хорошо, что это было.

Проходя по улице Сен-Андре-дез-Ар, Роберт невольно вспомнил слова Хемингуэя: «Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был, он до конца останется с тобой». Роберт хоть никогда и не жил в Париже — а уж если начистоту, то что такое Париж по сравнению с Нью-Йорком, — но все-таки в детстве в нем побывал, чего не скажешь о каждом американце. И возможно, он тоже носил в кармане частицу Парижа.

Окрыленный этой мыслью, Роберт, пройдя немного по бульвару Сен-Мишель, свернул направо на улицу де-Бюшери. Еще несколько шагов, и он уже очутился возле маленького книжного магазинчика, перед которым под сенью старого дерева стояли деревянная скамейка, несколько столиков и железных стульев. Он заглянул в окно с зеленой рамой.

Огромное книжное богатство, представившееся его взору, было впечатляющим и вызвало у него знакомое теплое чувство. Он вошел в раскрытую дверь, заранее радуясь тому, как будет рыться в книгах.

Это было легче сказать, чем сделать.

Маленький магазин, с узкими проходами между расположенными вдоль и поперек стеллажами до потолка и высокими книжными шкафами вдоль стен, был полон посетителей, как будто тут давали что-то бесплатно. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

Здесь все еще сохранилась магия совершено особого магазина, который посвятил себя служению старой и новой книге, поддерживал великих писателей и давал им пристанище, эту магию можно было почувствовать, имея хоть немного фантазии. Вряд ли это удавалось всем людям, которые тут находились, однако все, казалось, старались унести с собой впечатление от былых блистательных времен — хотя бы фирменную сумку магазина «Шекспир и компания» или записную книжку с соответствующим логотипом.

Роберт протиснулся мимо хихикающих молодых японок. Они держали в руках английские книжки и делали вид, что читают, в то время как пожилой японец в толстых роговых очках их фотографировал, невзирая на табличку, что фотографировать запрещается. Однако никто не отслеживал нарушителей, и даже веселый, немного заспанный студент за кассой, разговаривавший с характерным английским акцентом (очевидно, один из добровольных помощников, который получал здесь ночлег), оставлял без внимания такое неправильное поведение.

Роберт пробрался в дальний конец лавки и обнаружил там ведущую на верхний этаж деревянную лестницу. Сверху доносились звуки музыки, в одной из комнат наверху кто-то играл на рояле, Роберт узнал Дебюсси — «Послеполуденный отдых фавна». Роберт пропустил спускавшихся людей. Затем из любопытства сам поднялся наверх и повернул направо, откуда звучал немного расстроенный рояль. Пожилая субтильная женщина с белокурыми волосами до плеч сидела спиной к двери за старым фортепиано и играла, не обращая внимания на оглядывающихся в комнате людей, которые, походив туда-сюда, снова удалялись. Вызывающим безразличием ко всему, что ее окружало, она напоминала Джуну Барнс, подумал Роберт, покидая комнату, где играла пианистка.

Напротив лестницы находились еще две комнаты, где были выставлены антикварные книги. Там стояли старые столы со старинными пишущими машинками, рядом потертые диваны. На стенах висели выцветшие фотографии бывшего владельца с его дочкой, белокурой девочкой. В нишах лежали матрасы с накинутыми на них выцветшими покрывалами, когда-то, по-видимому, красными.

Здесь никто не выказывал честолюбивого желания идти в ногу со временем. Приятная безмятежность, царившая в помещениях магазина, казалось, передавалась и людям, которые, протискиваясь в тесноте, вели себя несколько вежливее, чем это обычно бывает, и были осторожней в движениях.

Лишь вернувшись к лестнице и оглядевшись повнимательнее, Роберт заметил плакат с черной надписью по-английски:

И Роберт вдруг ощутил, что он здесь желанный гость. В книжном магазине. И в Париже.

Задумавшись, он спустился по лестнице и подошел к полке в дальнем конце магазина, где стояли драматические произведения. И вот, когда он занялся поисками «Укрощения строптивой», зазвонил его мобильный телефон.

Это была Розали Лоран. Голос у нее был очень взволнованный. У нее появились потрясающие новости.

За окном проносился Париж. После бесконечного темного тоннеля в Нантере открылся вид на уродливые высотки, между ними тянулись серые бетонные заборы, разрисованные граффити в трогательной попытке противопоставить что-то унылости парижских предместий. Только на последнем отрезке пути стали появляться островки зелени, пошли зачарованные садики со старыми домами, лепившиеся к железнодорожной линии, ведущей в Сен-Жермен-ан-Ле.

Роберт Шерман, глядя в окно, ехал в вагоне скоростного поезда местного сообщения, направляясь в Ле-Везине. На коленях он держал кожаную сумку с рукописью и под влиянием неудержимого импульса то и дело проверял, на месте ли большой конверт, в котором она лежит. Не приведи бог, если она сейчас потеряется — теперь, когда Розали нашла копию! Вернее говоря, второй экземпляр той же закладки.

— Ничего не понимаю! — повторяла она без конца, взволнованно и бессвязно рассказывая ему о своей находке. — Но оказывается, Макс мне действительно врал. Однако, прежде чем говорить с ним об этом, я хочу, чтобы сначала мы вместе сличили оба экземпляра. На случай, если тут все-таки есть какая-то другая подоплека.

Было просто трогательно, как она все еще защищает этого старого мошенника. Подумав, они решили, что самое лучшее будет, если Роберт приедет на поезде в Ле-Везине — ехать было всего тридцать минут, — а Розали в это время съездит в больницу, отвезет Максу Марше его вещи, затем снова вернется в Ле-Везине. А привлечь старика к ответу прямо сейчас она отказывалась наотрез.

Возникала проблема с ключом от дома. Она же не могла взять его себе просто так, без всякой причины!

— А знаете что? Я просто оставлю дверь на террасу приоткрытой, — решила она наконец. — Можно чуть-чуть отодвинуть створку, и тогда мы незаметно войдем в дом из сада.

Хотя Роберт совершенно не сомневался в своей правоте, но, выйдя в Ле-Везине и увидев на перроне Розали Лоран в светлом платье, он почувствовал, как из темных глубин в нем поднимается волнение, комом вставая в горле.

Розали была бледнее обычного, и в ее иссиня-черных глазах он увидел какое-то непривычное выражение. Она нерешительно протянула ему руку.

— Моя машина стоит на той стороне, — сказала она.

Они молча ехали по тихим улицам городка. После взволнованного телефонного разговора сейчас их охватило какое-то странное смущение. Розали упорно смотрела только на дорогу впереди и кусала губы.

В тесной машине долговязому мужчине с длинными ногами нелегко было поместиться, и нервное настроение молчаливой водительницы отзывалось в Роберте немым укором. Переключая скорости, Розали нечаянно коснулась рукой его колена и торопливо стала извиняться. Он помотал головой.

— Ничего, не имеет значения, — сказал он и улыбнулся, чтобы разрядить обстановку.

Солнце уже низко опустилось на небосклоне, когда они мимо разросшихся кустов крадучись пробирались по дорожкам сада, обходя старый дом под красной черепицей, чтобы выйти сзади на террасу. Розали оглянулась, проверяя, не видел ли их какой-нибудь непрошеный наблюдатель, затем изо всех сил уперлась в раму выдвижной двери, и стеклянная дверь бесшумно скользнула вбок.

— Надо не поднимать шума, — напомнила она, хотя в этом и не было нужды.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь устраивать соло на трубе, — приглушенным голосом ответил Роберт.

Оба вздрогнули, когда вечернюю тишину вдруг прорезала мелодия «Fly Me to the Moon»[45].

Розали резко обернулась.

— Это еще что? — произнесла она громким шепотом.

— «Fly Me to the Moon», — автоматически ответил Роберт.

— Comment?[46] — Она посмотрела на него как на дурачка, у которого не все дома, мелодия тем временем продолжала звучать. — Да выключите же вы наконец свой мобильник! Вы же всех соседей всполошите.

— Да, конечно. Сейчас.

Он полез в карман и впопыхах нажал на кнопку «ответить».

— Роберт! — Из трубки, застывшей на уровне брючного кармана, звонко вырвался высокий голос Рейчел. — Алло, Роберт! Ты меня слышишь?

Он поднял руку и поднес трубку к губам.

— Я сейчас не могу говорить, сейчас неудачный момент, — ответил он приглушенно. — Попозже я перезвоню.

— Что с тобой, Роберт! Ты бормочешь, как на исповеди у священника. Почему ты шепчешь?

Чувствуя на себе сердитый взгляд Розали, он помахал рукой.

— Мы тут как раз собираемся залезть в дом, как воры, — сообщил он в трубку громким шепотом. — Это касается рукописи. Извини, Рейчел, я должен закончить.

— Что?! — Рейчел начала выходить из себя. — Вы лезете в чужой дом, как воры? Ты что же, совсем там рехнулся? И кто это «мы»? Роберт? Роберт?!

Несмотря на громкий протест с другой стороны Атлантического океана, Роберт нажал на «отбой». Розали уже вошла в библиотеку и тянула его за собой.

— Готово! — сказала она с облегчением и быстро задвинула дверь. — Бог мой! Кто была эта истеричная особа?

— Да ну! Это так… Просто одна знакомая. Рейчел, — ответил он торопливо и тут же виновато подумал, отчего это он вдруг не признался, что это была его девушка.

С другой стороны, разве Рейчел не грозилась сама, что бросит его, если он примет приглашение поработать в Париже? Таким образом, их отношения оказались, если угодно, под вопросом, а невесту, которая скоро может стать бывшей невестой, можно с таким же успехом назвать просто знакомой, успокоил он себя довольно-таки лукавым доводом.

— Роберт?

Кажется, Розали о чем-то его спросила.

— Простите! Что?

— Рукопись.

Он торопливо расстегнул сумку и вытащил из нее коричневый конверт.

— Вот. — Он протянул ей листы. — Рейчел… Та женщина, которая только что звонила, прислала мне ее.

Розали взглянула, полистала страницы и покачала головой:

— Просто невероятно! Подождите меня тут внизу, я сейчас же вернусь.

Роберт опустился на один из диванов и услышал, как Розали взбежала по лестнице.

Скоро она вернулась запыхавшаяся, тоже с пачкой листов, и села к нему на диван.

— Вот, пожалуйста, — сказала она, кладя свою рукопись рядом с первой. — Похоже, что оба экземпляра полностью совпадают.

Роберт наклонился над столом и принялся внимательно изучать отдельные страницы.

— Вне всяких сомнений, — сказал он затем, взяв для сравнения два листа.

— Одинаковые строчки, даже шрифт тот же самый. И посмотрите вот здесь, — он указал несколько мест в тексте, — у маленького «о» всюду одно и то же пятнышко в правом углу буквы сверху. — Он взглянул на Розали. — И где же, вы говорите, вам попалась эта рукопись?

— Наверху в спальне, — объяснила разрумянившаяся Розали. — У меня там свалилась со шкафа коробка со старыми фотографиями и письмами, и среди прочего в ней была эта рукопись. — Она сложила ладони и прижала их к губам.

— Я все еще не поняла, что это значит, — сказала она. — Как к вашей матери попала рукопись Макса Марше?

Роберт пожал плечами и наставительно произнес:

— Вопрос, по-моему, надо ставить иначе: как к Марше попала рукопись моей матери? — Он заметил, что Розали смущенно теребит свою косу. — Не хочу вас обижать, мадемуазель Лоран, но, мне кажется, совершенно очевидно, где тут оригинал, а где копия.

Она кивнула и откашлялась.

— Боюсь, что вы правы, — сказала Розали и покосилась в его сторону, воинственно сверкнув глазами. — И вы, по-моему, очень этим довольны?

Он широко ухмыльнулся:

— Разумеется, доволен. Я же сын знаменитого адвоката — вы не забыли?

Он увидел, что она пытается скрыть улыбку, и обрадовался, что смог ее рассмешить. Затем на его лице снова появилось задумчивое выражение.

— Нет, если серьезно, то дело для меня тут не в том, чтобы доказать свою правоту. Точнее, не только в том. Конечно, в любом случае заслуживает осуждения то, что старик Марше решил выдать сказку моей матери за свою. Нравится вам это или не нравится, — упрямо повторил он, когда Розали замотала головой. — Но я, конечно, начинаю задаваться вопросом, какая история стоит за этой историей? Как у Марше оказался другой экземпляр? Или он был знаком с моей матерью? До Нью-Йорка ведь отсюда не близко.

— Вы же, кажется, рассказывали мне, что у вашей матери были французские родственники? И что она и раньше бывала в Париже?

— Может быть, но это было задолго до моего рождения. И сказки про синего тигра тогда еще не было. Ведь мама придумала ее для меня.

Оба немного помолчали, углубившись каждый в свои мысли и не замечая, как небо за широким окном гостиной постепенно бледнеет, окрашиваясь в разные оттенки лавандовой синевы.

И вдруг среди воцарившегося молчания Розали сказала:

— А вам не кажется странным, что ваша мама всю эту историю написала по-французски?

Он удивился:

— Нет, нисколько. Она же прекрасно говорила по-французски. Найдя эту рукопись среди оставленных ею бумаг, я даже, напротив, подумал, что она хотела напомнить мне о Париже. Недаром же позаботилась о том, чтобы я мог прочитать эту историю по-французски, правда?

Он улыбнулся немного печально и затем порывистым движением провел рукой по голове, взъерошив волосы.

Розали встала с дивана и подошла к низкому шкафчику у дверей, на котором стояли две лампы с темно-красными абажурами. Она зажгла свет.

— А что, если оставить это как есть и не ворошить прошлое? — спросила она, задумчиво проводя рукой по клавиатуре черной пишущей машинки, которая тоже стояла на шкафчике. — Честно говоря, Роберт, у меня какое-то странное чувство. Может быть, лучше не будить спящих собак… Зачем вызывать привидений…

— Какая чепуха! — Он даже подскочил на диване. — Вы не можете всерьез требовать этого от меня! Нет, я должен установить истину. Я обязан это сделать ради памяти моей матери. Очень сочувствую вам, Розали, но если вы не поговорите с Марше, то я сделаю это сам.

Она поникла и ссутулилась.

— Ну почему он ни разу не упомянул, что это старая история? — горестно воскликнула она. — Как послушать его, всегда можно было подумать, что это совершенно новый замысел.

Оттолкнувшись обеими руками от мягкого сиденья, Роберт встал и подошел к ней:

— Вы же не виноваты, Розали. Но при всей симпатии к вашему старому другу и писателю, вы должны понять и меня.

Уйдя в свои мысли, она едва заметно кивнула, между тем как ее пальцы продолжали поглаживать старый «ремингтон», словно это волшебная лампа Аладдина, способная вызвать джинна, который исполняет все желания. Затем она обернулась и решительным шагом направилась к письменному столу, который стоял у окна в соседней с библиотекой комнате. Взяв из стопки бумаг один лист, она вернулась в библиотеку.

— Погодите-ка, — сказала она и заправила лист в старую машинку.

Роберт с удивлением следил за тем, как она двумя пальцами принялась печатать небольшой текст. Внимательно изучив напечатанные строчки, она с торжествующим возгласом выдернула лист из машинки.

— Так я и знала, — произнесла она с облегчением, покачала головой и затем показала ему листок, на котором были напечатаны первые строчки сказки про синего тигра.

— Ну и зачем это? — спросил он, ничего не понимая. — Вы хотите напечатать еще один экземпляр «Синего тигра»?

— А вы посмотрите внимательно, — начала она взволнованно объяснять. — Что вы тут видите?

Ее глаза блестели.

«Вот уж безудержная фантазия! Но ведь от доброго сердца», — подумал он. Роберт покорно вздохнул, взял листок и посмотрел еще раз. Поиграть в загадки — отчего же нет! «Итак, Роберт, — спросил он себя, — что ты тут видишь? Сосредоточься!» Его разбирал смех.

Но в следующую секунду он нахмурился. Его взгляд снова и снова пробегал по бледно-голубым строчкам, напечатанным на белой бумаге.

— Ну как? Теперь и вы видите? — услышал он голос приблизившейся к нему Розали.

Роберт кивнул.

— Да, теперь я вижу, — произнес он изумленно.

Он увидел все: старый шрифт, голубой цвет печати, смазанную букву «о» с пятнышком в правом верхнем углу.

Рукопись, напечатанная на «ремингтоне», в точности повторяла ту, что ему досталась от матери. А иначе говоря, история про синего тигра была написана на том самом «ремингтоне», который он сейчас видел перед собой. Он медленно покачал головой, поняв, что это значит.

Розали, вздернув брови, посмотрела на него выжидательно.

— Но ведь это очень сильно подрывает вашу теорию, не так ли, Роберт? — спросила она наконец.

— Но ведь… ведь оригинал находился в Маунт-Киско, — попробовал он возразить.

— О чем вы! — Розали возмущенно сверкнула глазами. — Не будете же вы утверждать, что Макс Марше украл у вашей матери не только сказку, но и пишущую машинку в придачу? C’est ridicule![47]

Роберт промолчал. Он был совершенно растерян.

— Это старый «ремингтон» Макса Марше. Так что с этим все ясно. Я даже видела эту машинку на одной из старых фотографий. Кто бы ни написал эту историю, одно несомненно — она была напечатана на этой пишущей машинке. А это может означать только одно…

Она беспомощно замолчала.

Роберт попытался закончить за нее недосказанную фразу. И что же это должно было значить? Его мать написала для него эту историю, когда он был еще маленьким, — написала на пишущей машинке, которая в это время стояла в Париже и принадлежала французу? Ерунда! Он напряг мысли. А что, если эту историю все-таки написала не его мать, а Марше, который как-никак был автором множества детских книг? И однако же… ведь эта история казалась написанной специально для него, Роберта! А мама всегда говорила, что эта сказка — их общая, и больше ничья! Она не меньше его любила сказку про синего тигра. Так зачем же ей было его обманывать?

Хотя, с другой стороны, разве мама когда-нибудь так прямо говорила, что эту сказку написала она? Что она ее сочинила? Подумав, он понял, что такого не помнит, зато он помнил ее слова, что она дарит ему эту сказку. К тому же, если отвлечься от вопроса об авторстве, который вдруг как-то отошел на задний план, самым главным и самым интересным оставался другой вопрос: как могло случиться, что у его матери и этого Марше находилась одна и та же рукопись, если они никогда не встречались.

Почувствовав на себе взгляд Розали, он поднял глаза.

— А я все думаю о том, что значит эта «Р», — задумчиво произнесла она.

Он не сразу понял:

— Что?

— Я о посвящении. Я думала, что «Р» значит «Розали». Вы думали, что оно значит «Роберт». Судя по тому, что мы знаем сейчас, невозможно ни то ни другое, верно?

Он стиснул губы и кивнул. Она права, совершенно права. Сказка посвящена не ему, хотя его сердце заныло от этой мысли.

И тут он почувствовал легкое прикосновение. Розали дотронулась до его локтя и смотрела на него такими глазами, что они показались ему небывало огромными.

— Роберт, — вымолвила она. — А как звали вашу матушку?

Он не сразу понял смысл ее вопроса. Затем хлопнул себя по лбу.

— Руфь, — сказал он. — Мою мать звали Руфь.

Это же просто удивительно, как люди в безмятежной слепоте не замечают того, что находится у них перед глазами, подумала Розали, увидев, как побледнел Роберт. Сколько раз они с ним говорили о посвящении, гадая, к кому относится загадочная «Р», но ему, видимо, ни разу не пришло на ум, что первая буква имени его матери тоже «Р»!

Роберт был так поряжен, что не сразу смог заговорить. А когда наконец открыл рот, они услышали какой-то шум.

Судя по звуку, это был скрип поворачивающегося в замке ключа. Через секунду-другую отворилась, а затем громко захлопнулась входная дверь.

Тяжелые шаги раздались в прихожей. Послышалось шуршание. Кто-то раскрыл дверцу гардероба, застучали одна о другую вешалки.

Роберт и Розали, замершие у низкого шкафчика, точно оцепенели. Шаги приближались к библиотеке, и Розали почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Кто там вошел в прихожую? На какой-то безумный миг она даже вообразила, что это вернулся Макс и сейчас застигнет их на месте преступления. Затем они услышали сопение и чье-то бормотание. Голос был низкий, но, несомненно, женский.

Тут она схватила Роберта за руку.

— Скорей! — выдохнула она. — Наверх!

Слышно было, как в кухне кто-то чем-то гремит. Они быстро схватили обе рукописи и крадучись вышли из библиотеки на лестницу.

— Сюда!

Она потащила Роберта в спальню, где все еще валялась на полу коробка с письмами и фотографиями. Не говоря ни слова, они только прислушивались к доносившимся снизу шумам.

«Кто мог явиться вечером в дом Макса Марше? — соображала Розали. — Соседка? Садовник?» Насколько ей было известно, ключ был только у экономки, а та была сейчас далеко, гостила в Провансе у дочери.

— Переждем немножко, кто бы это ни был, он все равно скоро уйдет, — шепнула она Роберту.

Он кивнул, продолжая прижимать к груди обе рукописи.

— Сам не понимаю, как мне это раньше не пришло в голову, — сказал он тихонько. — «Р» означает Руфь. Руфь Шерман. Какой же я болван!

— Вы просто за деревьями не видели леса, — шепотом отозвалась она. — С кем не случается! Притом вы же не называли свою маму Руфь.

Он кивнул и приложил палец к губам:

— Вот черт! Она поднимается по лестнице!

Они настороженно прислушались к скрипу ступенек, стонавших под тяжестью увесистой особы. Розали обвела взглядом комнату. В просторной спальне не видно было ни одного укромного местечка, где можно спрятаться, а до чулана возле ванной они уже не успели бы добежать незамеченными.

— Под кровать! — шепотом приказала она, увлекая на пол оторопелого Шермана.

Когда отворилась дверь и в нее пыхтя вошла мадам Бонье — Розали сразу узнала экономку, — она уже никого не застала в спальне, оба скрылись в пыльном мраке спасительного убежища под старинной деревянной кроватью.

Стараясь не дышать, они затаились там, лежа лицом к лицу, как два заговорщика, прижавшись друг к другу так тесно, что между ними едва прошел бы один листок рукописи, и слушая, как бьется сердце в груди соседа. Сблизивший их в неподвижном ожидании момент опасности, казалось, будет длиться вечно. Они прислушивались к шагам экономки и видели, как маячат ее плоские сандалии и толстые икры перед кроватью, пока Мари-Элен с недовольной воркотней поправляла одеяла и простыни, взбивала подушки и укладывала их, как полагается, в изголовье кровати.

Взгляд Розали был устремлен прямо в глаза Роберту Шерману, которые находились перед ней волнующе близко, как, впрочем, и его губы, и мысленно не в первый раз уже (несмотря на неуместность подобных мыслей в сложившихся обстоятельствах) она подивилась необычному цвету его глаз, на который обратила внимание еще при первом появлении Роберта Шермана в своей лавке. Она проглотила комок в горле с таким ощущением мурашек по телу, как будто на нее напал целый муравейник.

Она бы, наверное, очень удивилась, если бы знала, что у приезжего из Нью-Йорка, который безмолвно лежал рядом с ней в темном углу под кроватью, сейчас в голове почти те же мысли, что и у нее: он подумал, что ни у кого не встречал таких глаз, как у Розали Лоран, — глаз цвета полуночной синевы.

Поэтому не было ничего удивительного, что ни один из них не сумел правильно определить, какого рода вибрации вдруг зазвучали между ними.

Заметила их и прислушалась даже мадам Бонье, ее сандалии, повернувшие было прочь от кровати, вдруг остановились, и перед взором Розали предстали подколенные ямки их обладательницы. В комнате отчетливо слышалось равномерно повторяющееся басистое жужжание, похожее на гудение большой жирной мухи.

Розали бесшумно набрала в грудь воздуха и устремила на Роберта укоризненный взгляд. Ее губы беззвучно произнесли слово «идиот», и он изобразил на лице виноватое выражение, как бы прося прощения за то, что переключил телефон на беззвучные звонки, вместо того чтобы вообще его выключить. Она поняла, что он не может достать телефон из кармана, не подняв при этом шума.

По счастью, мысль о том, что какие-то люди могли додуматься до того, чтобы спрятаться под чудесной кроватью Макса Марше работы мастера Гранжа, была для Элен-Мари Бонье настолько невообразима, что не пришла ей в голову.

Она протопала в сторону столика, на котором стояла ночная лампа, поворочала ее и несколько раз щелкнула выключателем.

— Чертова электрика! Хорошо, что я с вечера зашла присмотреть за порядком, — буркнула она, когда жужжание наконец стихло. — По всему дому горит свет, на полу валяются коробки, кругом полный хаос! — Неодобрительно покачав головой, она выключила лампу. — Ну и голова у этого садовника! Даже свет не догадался выключить.

Она нагнулась за коробкой со снимками и письмами, и на какой-то ужасный миг Розали показалось, что вот сейчас экономка обнаружит, где они прячутся.

Она затаила дыхание.

Но у мадам Бонье нашлись дела поважнее. Надо было наводить порядок. Экономка сходила в чулан за стремянкой, взяла с пола коробку и кряхтя поставила на место. На платяной шкаф.

Когда она скрылась в ванной и принялась посыпать раковину чистящим порошком, Розали и Роберт оба, как по команде, выскочили из-под кровати и, сняв обувь, бесшумно сбежали по лестнице вниз.

— Одну секунду! Моя сумка осталась в библиотеке, — шепотом сказал Роберт, когда Розали хотела направиться к выходу.

— Bon, уходим через сад.

Воровато ступая, они вошли в библиотеку и, прокравшись мимо книжных шкафов и диванов, отодвинули стеклянную дверь, а затем снова задвинули ее снаружи.

Когда они убегали через сад, словно Бонни и Клайд после удачного грабежа, и наконец скрылись за стеной гортензий, на Розали напал неудержимый смех.

— Чертова электрика! — воскликнула она весело и, задыхаясь от смеха, оперлась о старую черешню у стены, окружавшей сад.

Роберт согнулся пополам и стоял упершись руками в колени, пока, не выдержав, тоже не расхохотался, стараясь при этом, как и она, не подавать голос.

А затем — Розали впоследствии даже не могла вспомнить, как это получилось, — он поцеловал ее. В этот вечер она записала в голубой книжке:

Но что-то случилось.

И под этим Роберт подразумевал не те удивительные события, которые начали происходить с тех пор, как неделю тому назад в витрине на улице дю-Драгон он сделал неожиданное открытие. Открытие, которое, как выяснилось в дальнейшем, внесло в его жизнь много сумятицы, выбив его из колеи так, что истинная цель этой поездки (навести ясность в отношении своего будущего в профессиональном и личном плане) отступила куда-то на задний план.

Он имел в виду другое. Этот внезапный, неожиданный, совершенно необдуманный поцелуй среди зачарованного сада в Ле-Везине не шел у него теперь из головы.

Направляясь ранним утром по Парижской улице в музей д’Орсэ, чтобы посмотреть импрессионистов, он все время думал только об этом, и на него, как волны на одном пейзаже Сорольи[49], накатывали картины прошедшего дня. Снова и снова перед ним возникал образ хохочущей до беспамятства Розали в голубом приталенном летнем платье, с разрумянившимися щеками, под простертыми над нею ветвями раскидистого черешневого дерева. В воздухе пахло лавандой, и над садом опустились сумерки, так что кусты и деревья едва виднелись на фоне неба, как тени. Волосы Розали вольно рассыпались по плечам, и так же вольно рассыпался ее чудный смех. На один пьянящий миг, затерянный во времени, женщина с чудным смехом стала для Роберта самым желанным созданием на земле.

От неожиданности она не стала ему противиться. Он поймал ее врасплох, и она ответила на его страстный поцелуй, который пронизал его тело тысячью частиц света и был сладок, как дикая земляника.

Он невольно облизал губы и на секунду стиснул их, словно для того, чтобы вернуть вкус этого поцелуя, который сейчас представлялся ему чем-то нереальным, как будто ему это только приснилось. Но то был не сон. Это происходило наяву, а потом вдруг все кончилось неудачей.

Крепко стиснув в карманах кулаки, он хмуро шагал по узенькой улочке.

Не стоит себя обманывать — ей это было скорее неприятно. Когда миновал тот миг, он почувствовал, как она смущенно от него отодвинулась. «Это, конечно, от пережитого волнения», — сказала она и засмеялась, как будто ничего не случилось.

Его поцелуй не вызвал у нее восторга, и она из любезности замяла неловкость, чтобы он не выглядел в собственных глазах полным идиотом.

Он тяжело вздохнул. Хотя, с другой стороны… Когда они, замерев в тишине, как гусеница в коконе, лежали там под кроватью… Разве не мелькнула тогда в ее взгляде внезапная симпатия? Разве не возникло неожиданное ощущение близости, которое на минуту заставило его забыть про жесткий паркет и страх, что их обнаружат?

Неужели все это он себе только навоображал? Или виною тому была необыкновенность момента? Он уже ничего не понимал!

Он знал только одно: что вечно готов был так лежать под кроватью. Но затем дал о себе знать его мобильный телефон, и его тихая вибрация произвела впечатление иерихонской трубы. Они чуть было не попались.

Он усмехнулся, вспомнив тяжеловесный топот испуганной экономки и как она потом долго все возилась с лампой.

Обратная дорога в Париж прошла как-то странно. Едва они сели в маленькую машину, Розали заговорила, и говорила она не умолкая ни на секунду, закидывая его вопросами. («А вы уверены, что ваша мать ни разу не упоминала имени Макса Марше? Может быть, он все-таки побывал в Маунт-Киско и заходил к ней в дом? Но они непременно должны были знать друг друга, он же явно посвятил ей эту историю!») Притом Розали, несмотря на поцелуй, упорно продолжала говорить с ним на «вы» и неустанно выдвигала все новые сценарии, представляя в них Макса Марше в самых разных ролях: начиная от роли пропавшего брата его матери и кончая ролью тайного возлюбленного.

Роберту скоро стало как-то неуютно, и он становился все молчаливее. Все эти открытия и вызванные ими вопросы утомили его до изнеможения. Куда проще было бы обвинить стареющего и несколько нагловатого французского писателя в плагиате. Но потом Розали нашла у Марше рукопись и старую пишущую машинку, и все стало уже совсем не просто. С тех пор как выяснилось, что историю про синего тигра придумала не его мать для него, а что эта сказка — как можно было предположить — была подарена ей, причем, надо же, каким-то французом, о котором она никогда не упоминала (по крайней мере, не упоминала в разговорах с Робертом), он уже почувствовал некоторое беспокойство. Но не строил никаких конкретных предположений, а если говорить честно, то и не хотел их строить.

В конце концов, речь шла о его матери и о его чувствах, и, что бы ни крылось за этой историей, его это затрагивает сильнее, чем безудержно фантазирующую женщину, сидящую за рулем, чьи слова его одновременно злили и смущали.

Наконец Роберт не выдержал.

— Ваши соображения, Розали, конечно, очень интересны, но они не продвинули нас ни на шаг вперед. Пора бы нам поговорить с самим Максом Марше, — жестко оборвал он ее речь, — не скончается же он на месте, если мы зададим ему парочку вопросов.

— Ладно, больше не буду! Простите меня, что я пыталась вам помочь, — ответила Розали. — Все в порядке, я помолчу.

Она обиженно умолкла, хотя он тотчас же заверил ее, что не хотел обидеть, и тогда в тесной коробке автомобиля воцарилось молчание.

Когда она высадила его перед отелем, он больше не решился к ней прикоснуться. Они попрощались коротким кивком, и Розали пообещала позвонить, как только Макс Марше достаточно оправится, чтобы ответить на его вопросы.

— Надо хотя бы дождаться, когда он вернется домой из больницы, — сказала она, и Роберт в душе только вздохнул. — Тогда мы сможем вместе его навестить. Мне кажется, так будет проще, правда? — При этих словах она посмотрела на него и робко улыбнулась.

— Если только не придется опять лежать нам обоим под пыльной кроватью, я согласен на все, — сказал он в неудачной попытке сострить.

В этот момент он готов был сам себе влепить оплеуху за свое дурацкое высказывание.

Розали замкнулась, как устрица, закрыв створки. А чего он хотел! Огорченный, он посмотрел на ее побледневшее лицо, не отражавшее никаких чувств.

— Ну что ж… Мне пора, — произнесла она наконец с какой-то странной улыбкой, делая вид, что поправляет ремень безопасности. — Рене уже заждался меня.

Рене! Этот удар попал в цель.

Роберт сердито пнул ногой камешек, и тот упал в одну из никогда не просыхающих парижских водосточных канав. Он вообще как-то забыл, что у Розали есть друг — этот телохранитель, всегда с удовольствием готовый пустить в ход кулаки, защищая ее. Роберт криво улыбнулся, вспомнив свою первую и, надо надеяться, единственную встречу с французским богатырем, который однажды уже хотел его поколотить за то, что он якобы грубо приставал к его девушке. Вроде бы тренер по фитнесу. («Он специалист по спорту с высшим образованием и преподаватель йоги, — серьезно объясняла ему в „Марли“ Розали. — Однажды он даже работал персональным тренером у одной знаменитой французской актрисы».) «Ну и что! Допустим, что благодаря своему внушительному росту и бархатистым карим глазам он, конечно, пользуется успехом у женщин. Ладно, пускай он недурен собой. Но чем еще он может поразить воображение?» — с вызовом подумал Роберт. Он не мог, да и не хотел себе представить, что связывает Розали с прагматичным Рене: родства душ тут явно не было и в помине. Во всяком случае, это же ясно как день, что эти двое не подходят друг другу.

Затем он почему-то подумал о Рейчел.

Рассудительная, деловитая, энергичная, одетая с иголочки, красавица Рейчел! Это она ему позвонила, когда они с Розали лежали на полу, забившись под кровать. В самый неподходящий момент. Она не оставила ему сообщения, и это показывало, что она рассердилась всерьез. «Позвоню ей поближе к вечеру, — решил Роберт, — когда в Нью-Йорке будет почти полдень».

Когда он объяснит ей про рукопись и расскажет, как он без ведома хозяина проник в чужой дом, чтобы узнать тайну, которая касается лично его, она, конечно же, простит ему, что он отключил телефон, зная, что звонит она. О том, что он лежал тогда под кроватью с Розали Лоран, лучше, пожалуй, не рассказывать. И о поцелуе тоже лучше не упоминать. В этом деле и без того все достаточно сложно.

Он ускорил шаг и вышел на набережную Орсэ. Встав в очередь перед музеем и терпеливо, шаг за шагом продвигаясь ко входу, он снова представил себе смеющуюся Розали, как она, словно шекспировская Титания, стоит под деревом. Он попытался прогнать эту картину и подумать о чем-нибудь другом, но не смог отмахнуться от вопроса, видал ли он когда-нибудь, чтобы Рейчел так заливалась смехом, как эта эмоциональная, вечно противоречащая ему, своевольная и — да, этого нельзя не признать! — необыкновенно обаятельная особа, с которой его, собственно говоря, ничего не связывало, кроме сказки о синем тигре.

Много это или мало? Или может быть, это и заключает в себе все? «Как счастие неровно в этом мире!»[50] — вспомнилось ему вдруг. Неужели это и есть его личный «Сон в летнюю ночь»?

Ему вдруг почудился счастливый знак судьбы в том, что именно эта молодая французская художница оказалась иллюстратором его любимой сказки и только благодаря этому состоялось их знакомство.

И не случилось ли так, что в то время, как они вместе пытаются раскрыть тайну старинной истории, между ними давно уже завязалась новая и гораздо более волнующая история?

Погруженный в свои мысли, он вошел в вестибюль и купил в кассе входной билет в музей.

Пряча в сумку бумажник, он наткнулся там на купленную вчера в магазине «Шекспир и компания» и забытую красно-белую книжку в холщовом переплете. «Укрощение строптивой». Книжка все еще лежала в сумке.

Он хотел вручить ее Розали с каким-нибудь шутливым замечанием, когда настанет подходящий момент. Но момент этот отчего-то никак не наступал. Роберт вздохнул. В настоящий момент звезды, по-видимому, не благоприятствовали Петруччо.

После двух с лишним недель в больнице Макс Марше был бесконечно рад, что снова вернулся домой. Он был так благодарен, что с улыбкой выслушал даже упреки Мари-Элен Бонье.

— Это же надо было забраться на лестницу, даже не застегнув на ней ремни, — это уж, знаете, мсье Марше, никуда не годится! Такая неосторожность! Вы же могли сломать себе шею!

— Вы, как всегда, правы, Мари-Элен, — ответил Макс, с наслаждением отрезая поджаристый аппетитный кусочек жареной утки, поданной ею на блюде с салатом. — Утка просто восхитительна, лучше вас никто не умеет ее приготовить.

Вспоминая пресную диетическую пищу, которой его кормили в больнице, он с наслаждением ел ароматное нежное мясо утиной грудки, которую домоправительница, как ему было известно, покупала на рынке, причем выбирала всегда все только самое свежее.

— Просто божественно! — Он запил очередной кусочек вином «Сент-Эмильон» из пузатого бокала.

Мадам Бонье порозовела от гордости. Подобные хвалебные гимны ей нечасто доводилось слышать из уст своего работодателя.

— А как же! Я ведь знаю, что это ваше любимое блюдо, мсье Марше. А мы все, конечно, рады, что вы опять дома.

Немного смущенная, мадам Бонье удалилась к себе на кухню, в то время как Макс, посмеиваясь, подумал про себя, кто были эти «мы все»? Вряд ли о таком старом ворчуне, как он, с тоской вспоминали толпы народа.

Он был тронут тем, что Мари-Элен не преминула досрочно вернуться от дочери и внучки, чтобы позаботиться о его хозяйстве и присмотреть за ремонтными работами в доме, которые потребовалось провести в связи с изменившимися обстоятельствами. Не бросит же она его сейчас, когда ему необходима помощь, сказала Мари-Элен. А на садовника нельзя положиться. Он оставил включенным свет по всему дому, и даже раздвижная дверь в гостиной не была как следует закрыта. А ведь могли забраться воры!

Это было немного странно, потому что Себастьяно клятвенно уверял его, что запер дверь в гостиной на замок. Что ж, наверное, позабыл среди суматохи, а Макс век будет ему благодарен, и не только за то, что Себастьяно содержит сад в безупречном порядке. Себастьяно же и домой его привез, когда его выписали из клиники.

— Это бы и Клеман мог сделать, — немного обиженно заметила мадам Бонье.

Клеман был ее мужем, и Макс с улыбкой отметил про себя, что экономка и садовник, очевидно, состязаются между собой, кто из них полезней.

Вернувшегося домой Макса встретил там букет, присланный по заказу Розали Лоран. Как она внимательна! На милой самодельной открытке с пожеланиями скорейшего выздоровления она писала, что с радостью ждет момента, когда приедет повидаться с ним в Ле-Везине. За это время Розали еще два раза навещала его в больнице и каждый раз терпеливо дожидалась, пока специалистка по лечебной физкультуре, приходившая в непредсказуемые часы, закончит с ним заниматься.

Розали принесла ему лавандового цвета коробку с маленькими тортиками от Ладюре и рассказала, что работа над иллюстрациями к сборнику сказок у нее хорошо продвигается и что ей очень повезло с новой помощницей, которая подменяла ее в магазине. Рассказывала она и о своем друге Рене, который, по-видимому, прекрасно себя чувствует в солнечной Калифорнии, а от семинара и его участников (сплошь любителей спорта и убежденных сторонников здорового образа жизни) вообще в полном восторге.

Однако от внимания Макса не укрылось, что Розали незаметно бросает на него испытующие взгляды.

— Что-то не так? Или я как-то ужасно выгляжу? — спросил он наконец, но она только смущенно покачала головой:

— Да нет, что вы! Ничего такого! Я просто рада, что вы уже поправляетесь.

И все же он чувствовал что-то неладное. Розали показалась ему задумчивее обыкновенного, более замкнутой. Словно она ждет чего-то.

Конечно, она, может быть, просто скучает по своему молодому человеку, сказал себе Макс. Он-то за эти годы уже привык жить один и очень ценил свое одинокое положение за то, что мог поступать, как захочет, ни на кого не оглядываясь. Но в последнее время он с досадой стал замечать, что и ему порой чего-то в жизни не хватает.

В больничной палате у него было предостаточно времени для раздумий.

Еще недавно, два-три года назад, он больше всего дорожил своим покоем, люди только мешали ему и надоедали, и он всегда считал, что никогда не будет страдать от одиночества, когда рядом есть интересные книги и он может читать.

Но удивительное дело, без людей, которые для тебя что-то значат, книги тоже утрачивают былое значение. В глубине души Макс, при всей своей показной независимости, сожалел о том, что у него нет семьи. Он имел в виду не вечно ноющую сестру в Монпелье, которая позвонила-таки в больницу, после того как мадам Бонье без его ведома поставила ее в известность о случившемся несчастье. («Как-никак она все-таки ваша сестра, мсье!»)

Разговор, как и следовало ожидать, не доставил ему удовольствия. Справившись (ради приличия) о его самочувствии, она затем не нашла ничего лучшего, как рассказать ему о том, что ее сосед, какой-то ветхий старичок, недавно скончался от последствий перелома шейки бедра.

Это было типично для сестры: что бы с тобой ни случилось, в ответ у нее всегда была наготове история похуже твоей. После рассказа об ужасной судьбе соседа она перешла к жалобам на то, что Макс никогда не приезжает навестить ее в Монпелье. А все остальное время она потратила на рассказ об ужасающем прорыве водопроводной трубы, который им пришлось пережить нынче весной.

— Ты даже не представляешь себе, как дорого нам это обошлось, а дурацкая страховая компания ничего не выплатила по причине того, что трубы якобы были в совершенно запущенном состоянии.

Как знать, в Монпелье, возможно, уже делят его наследство. Но тут они просчитались!

Нет, семья — это не обязательно значит что-то заведомо хорошее, подумал Макс, когда еще после пятнадцати минут выматывающего разговора наконец положил трубку. Но иногда он все же ловил себя на мысли, что, наверное, легче переносить старость, если рядом есть кто-то, с кем ты с надеждой смотрел бы в будущее, зная, что после тебя что-то останется и жизнь будет продолжаться.

В который раз уже Макс подумал: какое счастье, что он согласился тогда на уговоры издателя.

Без «Синего тигра» он никогда не встретил бы Розали Лоран, которая стала ему вроде дочери. Не говоря уже о том, что он никогда не очутился бы в маленьком магазинчике на улице дю-Драгон, если бы на этом не настоял Монсиньяк.

Старина Монсиньяк! В самые главные моменты его жизни, радостные или трудные, он всегда был рядом. Вот и на этот раз он навестил Макса в больнице.

Как всегда, не предупредив о своем приходе, он неожиданно появился в палате, в белой рубашке, которая еле сходилась на животе и вот-вот готова была лопнуть.

— Ну и хитрец! Опять новый финт выдумал, только бы не подходить к телефону? — громогласно заявил он вместо приветствия, затем подсел к кровати, властным жестом отправив за дверь сестру Ивонну.

После того как та, бросая на него подозрительные взгляды, удалилась, прочвакав подошвами, Монсиньяк преспокойно достал из кармана бутылочку анисовой настойки пастис.

— Смотрите, друг мой, Марше, чтобы больше такого никогда не было! Что это вы вздумали так меня пугать? На вас же вся надежда нашего издательства! — Он налил пастис в два стакана, и они чокнулись: — Sante![51]

— Так и знал, что раз вы пришли, значит вам что-то от меня нужно! — пошутил Макс, стараясь скрыть, что растроган. — Если вы опять что-то задумали, Монсиньяк, то выбросьте это сейчас же из головы! Я больше не напишу для издательства ни строчки, уж лучше свалиться с лестницы!

— Ну, это мы еще посмотрим. Всему свое время, сказал бы я. Пока что вам надо хорошенько поупражняться с этой… очаровательной сестричкой, — кивнув в сторону двери, усмехнулся Монсиньяк, — чтобы уж поскорее встать на ноги, n’est-ce pas?[52] — Его глаза лукаво блеснули. — Но ведь маленький рождественский рассказик, который проиллюстрирует ваша приятельница Розали Лоран, — это же вы сделаете в два счета. Так сказать, между супом и пудингом.

— Вот уж вряд ли, если то и другое будет такое пресное, как в этом лазарете!

— Как же вы избалованы, друг мой Марше! Хотел бы я, чтобы моя жена стряпала так хорошо, как ваша мадам Бонье. Но она, к сожалению, больше любит читать книжки.

Они тогда еще посмеялись, и вот он наконец дома и в своей столовой вкушает прекрасное крем-брюле, которое подала ему мадам Бонье. С довольным вздохом Макс отер губы бумажной салфеткой и, опираясь на два костыля, осторожными шажками направился в библиотеку. Просто чудо, что после операции он уже преуспел в том, чтобы встать на ноги. Выражение «делать успехи» приобрело для него новый смысл. Даже профессор Паскаль удивлялся, как хорошо продвигается дело у «перелома бедра из палаты 28», и, уступив настойчивым просьбам Макса, он наконец согласился отпустить его из стационара, чтобы тот проходил реабилитацию амбулаторно.

Поэтому Макс каждый день ездил на такси в кабинет физиотерапии, расположенный неподалеку от клиники, где с ним проводили необходимые занятия по лечебной гимнастике. Хотя это и было связано с некоторыми дополнительными трудностями, но было все же гораздо лучше, чем постоянно торчать в реабилитационном центре и впадать там в депрессию. Профессор Паскаль порекомендовал ему на прощание удалить в доме все, что может стать причиной падения, устроить в ванной сиденье и ручки, за которые можно будет держаться, и на некоторое время забыть о стремянке.

Макс отставил от себя костыли и с кряхтением сел в кресло за письменный стол. Перед ним открылся вид на сад, мирно дремлющий под лучами полуденного солнца. Он взял телефонную трубку и набрал номер Розали Лоран.

Она была в лавке и обслуживала клиентов, но, услышав его голос, ответила с неподдельной радостью. Разговор оказался коротким, но этого было достаточно, чтобы успеть сказать главное: что он приглашает Розали в Ле-Везине на чашку кофе в субботу.

— Как хорошо, Макс, что вы снова дома! Я с радостью к вам приеду, — сказала она. — Не надо ли что-нибудь привезти?

— В этом нет необходимости. Мари-Элен испечет нам тарт татен[53]. Главное, привезите себя!

Макс с улыбкой положил трубку и в задумчивости посидел еще некоторое время за столом. В конце разговора Розали сказала, что хочет с ним обсудить какой-то вопрос. Интересно — какой?

Макс подумал-подумал и вдруг ощутил усталость. После больницы он взял себе в привычку спать после обеда. А здесь, в мирной тишине виллы, этому, к счастью, ничто не мешало. Он взялся за костыли и с трудом поднялся с кресла. «Наверное, Монсиньяк уже говорил с Розали и поручил ей уговорить меня насчет рождественского рассказа, — подумал Макс. — Вот уж старый лис!»

Покачав головой, он направился к двери. Но, проходя мимо старого шкафчика и кинув взгляд на любимый пейзаж, изображавший вид морского берега на юге Франции, он вдруг заметил кое-что странное.

В старый черный «ремингтон», которым он не пользовался уже десятки лет и сохранял только как память о прошлом, была вставлена бумага.

Макс удивленно повернул колесико и вынул лист из машинки. Увиденное его встревожило. Напечатанная бледно-голубым шрифтом строчка была похожа на послание из прошлого. Возможно ли такое?

Его сердце забилось быстрее, и он почувствовал себя путешественником во времени, который в свободном падении на бешеной скорости разрезает пространство.

На листке, который он держал в руке, были напечатаны первые строчки истории про «Синего тигра». Написанной сорок лет тому назад. На этом старом «ремингтоне».

— В жизни иногда случается такое, чего ты никак не ожидал, — объявил он ей в пятницу, когда они, как всегда в этот день, беседовали по скайпу. Рене произнес это немного виноватым, хотя и решительным тоном, то же самое выражало и его лицо, покрывшееся под калифорнийским солнцем золотистым загаром. — Я подумал, лучше уж скажу тебе сразу, — добавил он прямодушно, улыбнувшись с экрана мальчишеской улыбкой. — Надеюсь, мы останемся друзьями.

Розали ожидала чего угодно, но только не того, что Рене разорвет их отношения по скайпу. Такого с ней еще никогда не случалось. Однако ей давно следовало бы догадаться, к чему идет дело, и, если бы она не была так занята теми переживаниями, которые приносила ей собственная жизнь, она бы, наверное, давно распознала первые признаки.

Прошло уже почти три недели с тех пор, как она отвезла Рене в аэропорт Парижа. С самого начала у нее было такое чувство, что Рене на семинаре в Сан-Диего счастлив и чувствует себя как рыба в воде. Во время разговоров с ним ей всегда приходило в голову это старомодное выражение. При каждом звонке голос Рене так и звенел от восторга. Зак Уитмен — просто бог! Участники семинара — люди открытые, душевные, бодрые духом! Далеко протянувшиеся золотистые пляжи — что-то необыкновенное! Климат — роскошный! Кругом сплошное совершенство, как поняла Розали.

— Нынешним трендом является рога — рассказывал Рене. — Это лучшее, что ты можешь сделать для своего организма.

— Рога? — повторила она недоверчиво, сидя в постели с чашкой кофе, и подумала: только бы ей не пришлось заниматься таким спортом, который даже по названию производил впечатление чего-то, требующего крайнего напряжения. — И что же это такое?

— Сочетание running и yoga — бега и йоги, — объяснил Рене. — Я тебя научу, когда приеду.

Она посмеялась, а мысленно сказала: «Только не это!» Когда он затем рассказал ей про белокурую стайершу, с которой они бегают натощак, а затем завтракают соком папайи с лаймом, она отнесла эту новость в разряд «спортивных увлечений», не придав ей особенного значения.

В последующих беседах имя Аннабель Миллер всплывало еще несколько раз, а затем упоминания о белокурой стайерше надолго исчезли из разговоров. Но, судя по всему, она не исчезла из жизни ее увлеченного рогой приятеля.

Несколько дней прошло без каких-либо новостей, а вчера Рене позвонил и возник на экране ее компьютера явно чем-то смущенный. Розали по лицу видела, что его что-то мучает. Настроение восторженности сменилось у него замешательством, и его карие глаза смотрели в объектив как-то растерянно.

— Мы можем поговорить? — спросил он.

— Конечно. Мы же и так разговариваем, — сказала она, ничего не понимая.

— Alors… Так вот… Сам даже не знаю, как и сказать… Уфф! — Он почесал в затылке. — Не так-то это просто. Ты, Розали, такая… просто замечательная женщина… хотя и слишком налегаешь на круассаны. — Он смущенно улыбнулся. — А впрочем, чего там… Ты можешь себе это позволить, твой организм хорошо сжигает калории…

— Э-э… Да? — Розали удивленно приблизила лицо к экрану, пытаясь понять, о чем там бормочет Рене.

— Ну, значит… Я хочу сказать, что ты тут не виновата, и я совсем не хочу тебя обидеть, для этого я слишком тебя уважаю… и даже если мы с тобой… ну, то есть, как бы сказать… не совсем подходим друг другу по интересам, — продолжал он мямлить, — мне всегда было с тобой очень хорошо…

И тут она наконец сообразила.

— То есть стайерша… — произнесла она, и он облегченно закивал, так как наконец главное было сказано.

И после этого он произнес ту самую фразу, что в жизни случаются вещи, которых ты никак не ожидал.

— Ну вот, можно и ехать! — сказала она. — На субботу мы приглашены к Марше. То есть, — прервала она себя, тихонько засмеявшись в трубку, — приглашена, собственно говоря, я. Для вас надо будет что-нибудь придумать.

— А почему вы сразу не сказали, что я с вами приеду? К чему эта игра в прятки? В конце концов, имею же я право узнать…

— Ладно, не будем об этом, — перебила она его. — Не так-то просто объяснить все по телефону. Услышав, что вы хотите приехать, он бы, чего доброго, сразу же отменил приглашение. Макс Марше всего несколько дней как вернулся домой и, уверяю вас, вовсе не горит желанием познакомиться с вами. Тогда он сказал буквально, что надеется никогда не повстречаться с этим сумасшедшим.

— Могу себе представить. Если вы рассказали ему такую же жуткую историю, как вашему другу, то не приходится удивляться.

— Ну да, да. Оставим разговоры про моего друга, — отрезала она довольно нелюбезно. — Я только хочу сказать, чтобы вы были посдержаннее, хорошо? Этого старика не так легко обаять вашими чарами, как мою мать.

Он хотел было что-то ответить, но не успел, она уже положила трубку. Он усмехнулся. Обаять Катрин Лоран было действительно гораздо легче, чем ее строптивую дочь. Мадам Лоран слушала его с величайшим интересом, в то время как Розали с откровенно скучающим видом теребила свою косу и вообще не принимала участия в разговоре. Очевидно, из чистого духа противоречия. Просто удивительно, до чего не похожи мать и дочка — и не только в том, что касается наружности. По-видимому, темноволосая Розали с ее иссиня-черными глазами уродилась в отца.

Хотя Роберт и предпочел бы прогуливаться по берегу Сены в обществе одной только Розали, он все же был благодарен мадам Лоран и ее предусмотрительно-проницательному материнскому взгляду за две вещи. Во-первых, для нее вообще не вставало вопроса, следует или нет профессору-шекспироведу оставаться в Париже в качестве приглашенного преподавателя. И второе — что ему еще больше пришлось по душе — это то, что она видела в нем подходящего жениха для своей дочери, хотя та сама этого еще и не поняла и под конец принялась что-то там лепетать про Рене, с которым у нее в следующую пятницу должен состояться разговор по скайпу.

— Оставайтесь, мсье Шерман, — шепнула ему при прощании мадам Лоран. — У моей дочери непростой характер, но сердце у нее золотое.

В этот день Макс Марше отправился в путешествие во времени. Оно привело его в прошлое, в Париж семидесятых годов. Там он встретил молодого человека, который много времени просиживал в кафе, выкуривал чересчур много сигарет и зарабатывал на жизнь в качестве внештатного редактора одной дневной газеты. И молодую американку с белокурыми волосами и яркими зелеными глазами, отправленную родителями на летние каникулы в Париж; ее отличало полное неумение ориентироваться в незнакомых местах.

Макс сам был удивлен, какое море картин из прошлого внезапно нахлынуло на него. Он был так захвачен своей собственной историей, что почти не замечал устремленных на себя взглядов двух молодых людей, которые слушали его рассказ.

— Я познакомился с Руфью, потому что она заблудилась, — говорил он. — Я сидел в кафе неподалеку от улицы Ожеро, на которой я жил тогда, снимая двухкомнатную квартирку на пятом этаже. Она была очень маленькой по сравнению с этой виллой. — Он с улыбкой махнул рукой в сторону дома, возвышавшегося у него за спиной. — Но боже мой, как же мы весело проводили время! У меня часто бывали друзья, иногда какая-нибудь девушка, а выглянув в окно, ты первым делом видел из него Эйфелеву башню, которая возвышалась в нескольких кварталах от этого дома. Вот чего у меня больше потом никогда не было, так это такого замечательного вида из окна.

— Вы хотели рассказать, как вы встретились с моей матерью, мсье Марше, — напомнил Роберт.

— Верно. — У него перед глазами, как живая, встала Руфь, идущая ему навстречу по улице в красном платье. — В этот жаркий летний день я впервые увидел вашу матушку. На ней было красное платье в белую крапинку. В руке у нее был путеводитель, и она каждые несколько шагов останавливалась и вертела книжку с картой города так и сяк и смотрела на таблички с названием улиц. Когда она в третий раз прошла мимо кафе, где я сидел, читая книжку, я встал и спросил ее, не могу ли чем-то помочь. Она облегченно вздохнула и взглянула на меня своими прекрасными, зелеными, чуть раскосыми, как у кошки, глазами, которые придавали ее лицу неповторимую прелесть. «Я, кажется, совсем заблудилась», — сказала она со смехом. Смеялась она чудесно. В ее смехе было столько оптимизма и жизнерадостности, что я был сразу им покорен. «Я хочу посмотреть Эйфелеву башню. Она ведь находится в том направлении, верно?» Она заглянула в путеводитель и уверенно показала рукой совсем в другую сторону. «Нет-нет, мадемуазель! Вам надо идти как раз в противоположном направлении, отсюда будет совсем недалеко, — ответил я. Затем я захлопнул свою книжку. — Знаете что? Я сам вас провожу, иначе вы ее, наверное, никогда не отыщете».

Макс улыбнулся:

— Вот так все началось. В следующие четыре недели я водил Руфь по улицам Парижа все время, когда только позволяла моя работа. Я показывал ей город, мы побывали во всех художественных музеях. — Тихо улыбаясь, он покачал головой. — Mon Dieu, кто бы так обожал музеи, как она! В результате я посетил такие музеи, о существовании которых раньше даже не подозревал. Руфь любила картины. Ее в особенности привлекали импрессионисты: Моне, Мане, Боннар, Сезанн. Мы часто бывали с ней в галерее Же-де-Пом[65], где были выставлены сохранившиеся картины. Она могла часами сидеть и глядеть на полотно, не произнося ни слова. Потом она оборачивалась и с улыбкой говорила: «Какое это должно быть счастье — создавать такое!» Я кивал в знак согласия, а сам думал, какое же это счастье — просто сидеть рядом с ней, иногда, как бы ненароком, касаясь ее плеча, или, взяв ее руку, ощущать окружавший ее аромат.

И, обращаясь к Роберту и Розали, он сказал:

— Не знаю, что это были за духи, но от нее всегда пахло мирабелью. Представляете себе? Как варенье из мирабели! Это было неописуемо и кружило голову. Я больше никогда не встречал другой девушки, от которой пахло бы мирабелью. — Он вздохнул. — Tempi passati![66] Есть вещи, которых не вернуть. Тем драгоценнее воспоминания. — Почувствовав, что у него пересохло в горле, он кашлянул. — Наши отношения были подобны нежному романсу, и все ограничилось лишь несколькими поцелуями. Но проведенные рядом с ней мгновения значили для меня больше очень многого, что я впоследствии испытал в жизни. Каким огромным счастьем было глядеть в ее прелестное лицо или в выходной день вместе бродить, взявшись за руки, по парку Багатель, который она предпочитала всем другим паркам Парижа.

Он заметил, что Розали бросила Роберту выразительный взгляд, и у Макса мелькнул в голове вопрос: какие, собственно, отношения установились между ним и ею?

— Сегодня это трудно себе представить, но для меня просто сидеть в кафе и ждать ее уже было счастьем. — Внезапно его взгляд упал на нетронутые тарелки на столе. — Прошу вас, угощайтесь яблочным пирогом! Какой же я плохой хозяин!

Розали разрезала пирог и разложила по тарелкам. Они отведали пирога с карамелизованными дольками яблока, которые так и блестели на слоеном тесте. А Макс поковырял в своем куске серебряной вилочкой и отложил ее в сторону, так и не попробовав собственного угощения.

— Не правда ли, странно, что иногда можно испытывать огромное счастье, хотя знаешь, что тебе не на что надеяться? — спросил он задумчиво и посмотрел на Роберта, который от волнения уже приканчивал последний кусочек и сейчас обратил на него вопросительный взгляд. — Да-да, не на что. Так как наша любовь была безнадежной. Она была ограничена несколькими неделями, и мы это хорошо понимали. В первый же день, когда я проводил Руфь к Эйфелевой башне, а затем спросил, не выпьет ли она со мной бокал вина, она рассказала мне, что помолвлена и в Америке у нее остался жених. По всей видимости, очень хороший человек, симпатичный, из хорошей семьи, успешный адвокат, который носил ее на руках. И что в конце лета у них назначена свадьба. «К сожалению, я уже помолвлена, — сказала она с улыбкой. — И тут ничего нельзя поделать». — «Но сейчас-то ты здесь, в Париже», — ответил я и постарался отогнать куда-нибудь подальше мысль о том, что за океаном ее ждет жених. Мы понимали, что когда-то этому наступит конец. И я все равно держал ее руку в своей, и все равно попросил: «Пожалуйста, один поцелуй!» — когда мы вечером плыли по Сене на прогулочном катере и Эйфелева башня высилась впереди так близко, что, казалось, до нее можно дотронуться, стоит только протянуть руку. — Макс вздохнул с выражением счастья на лице. — И она все равно меня поцеловала, и мы влюбились друг в друга и были так счастливы, словно этому никогда не будет конца.

— Но этому все же пришел конец, — произнес Роберт.

Макс помолчал. Он вспоминал, как Руфь под проливным дождем уезжала на такси в аэропорт. Она не захотела, чтобы он ее провожал.

— Я никогда не скрывала, что должна буду вернуться домой, — сказала она утром в день отъезда, когда, вся бледная от переживаний, прощалась с ним.

— Я помню. — Его сердце сжалось так, словно на него плеснули ледяной водой.

Она кусала губы, не в силах переносить его молчание.

— Мы можем иногда писать друг другу письма, — сказала она, умоляюще заглядывая ему в глаза.

Ее взгляд словно бы говорил: «Это и так тяжело, не делай все еще тяжелее».

— Да, конечно, как же иначе, — сказал он, а она заставила себя улыбнуться, но в душе оба знали, что никаких писем не будет.

Это был бесконечно грустный момент. Под конец она с необыкновенной нежностью погладила его по щеке и в последний раз заглянула в глаза.

— Я никогда не забуду тебя, mon petit tigre[67], — сказала она. — Это я тебе обещаю.

И затем ушла, тихонько затворив за собой дверь.

Макс грустно улыбнулся и не сразу заметил, что Розали смотрит на него, все еще дожидаясь его ответа.

— Да, вот так кончилась эта история, — просто сказал Макс. — Руфь исчезла из моей жизни так же, как появилась, — с чарующей легкостью, а я остался с тем словом, печальней которого я не знаю: никогда. Я отпустил ее, потому что не сознавал тогда всей безмерности этой утраты. Потому что верил, что тут уже ничего нельзя изменить. Я был тогда молод и многого не понимал.

Я думал, что это безнадежное дело. Вероятно, мне надо было за нее бороться. Даже наверняка. Иногда человек, лишь пережив утрату, начинает понимать ее значение.

Он увидел, как Роберт кивнул, прежде чем сказать:

— И тогда она вышла замуж за Поля, моего отца. И она больше никогда не давала вам о себе знать?

Макс отрицательно покачал головой:

— Я больше ничего о ней не слышал. До этого дня, — добавил он. — Но, вспоминая сегодня то лето, я понимаю, что это были лучшие дни моей жизни. Какая в них была легкость! — улыбнулся он. — Словно картинки, набросанные красочными мазками. Это, правда, я знал и тогда.

Они помолчали. Солнце, словно красный мяч, стояло над старой каменной стеной, которая высилась в конце сада темной тенью. У Макса заныло больное бедро, но он не обращал на это внимания. Он то и дело поглядывал на молодого человека, который, сложив домиком ладони перед лицом, смотрел в пустоту. По Роберту было видно, что он думает об услышанном.

— Мама никогда мне об этом не рассказывала, — заговорил он наконец. — У меня всегда было такое впечатление, что мои родители очень счастливы друг с другом. Их отношения хорошо сложились, они никогда не ссорились и часто вместе смеялись.

Макс кивнул:

— Охотно верю. За жизнь можно испытать разного рода любовь, и я уверен, что большое сердце вашей матушки могло сделать счастливыми многих людей. Вашему отцу, Роберт, можно позавидовать.

— Ну а что же история про тигра? Когда вы передали ей эту сказку? — спросил Роберт.

— Ах да! Моя сказочка… Кстати, эта история была у меня самой первой, я отдал ее Руфи в один из последних дней, когда мы ездили на пикник в парк Багатель. Был прекрасный день, в воздухе пахло дождем, а мы перед тем сильно промокли, потому что случилась небольшая гроза. Но на солнце наша одежда скоро высохла.

Макс хорошо помнил, как они там лежали на лужайке, подстелив клетчатое одеяло. Под старым деревом на пригорке, неподалеку от грота Четырех Ветров. Руфь выбрала это место, сказав, что оно отлично подходит для пикника.

— У Руфи был фотоаппарат для моментальной съемки, который сразу выдавал фотографии, тогда такие камеры были в моде, и я снял ее, а она подарила мне эту фотографию, — мне кажется, она у меня сохранилась.

— Да, сохранилась. По-моему, я видела ее в коробке, — вставила Розали.

— В тот день я подарил ей историю про синего тигра, — продолжал Макс. — Оригинал я отдал в переплет, а себе оставил второй экземпляр. Первоначально на титульном листе было написано: «Посвящается Руфи, которую я никогда не забуду». Но потом я подумал, что такое посвящение чересчур прозрачно. Тогда я заменил первую страницу, оставив только «Посвящается Р.». — Смущенно взглянув на Розали, Макс погладил бороду. — И это стало источником некоторых недоразумений.

Увидев улыбку на лице Розали, он с облегчением подумал, что она простила ему этот маленький обман, причиной которого было его тщеславие. Он, конечно же, не хотел признаваться, что просто взял сказку из старых запасов, потому что не придумал ничего нового. А вдобавок ему польстило, как она обрадовалась, ошибочно решив, что сказка посвящена ей.

— Но если бы это была новая история, я бы, разумеется, посвятил ее вам, моя дорогая Розали. Потому что должен кое в чем вам признаться.

— Признаться? — переспросила она.

— То, как вы смеетесь, мне сразу же напомнило Руфь.

— Да ну? — засмеялась Розали.

Роберт беспокойно заерзал на сиденье, и было нетрудно понять, что его мучит еще какой-то вопрос.

— Так, значит, в вашей истории, которую столько раз рассказывала мне мама, речь идет о ней и о вас?

Макс кивнул:

— Это, конечно, поймет только тот, кто знает. Руфь — это Элоиза, девочка с золотыми волосами, которая верит в своего синего тигра — облачного тигра.

— Он улыбнулся. — А тигр — это я. Иногда она называла меня le petit tigre, а мне это очень нравилось.

— А страна, такая далекая, что в нее нельзя долететь самолетом, а только перенестись мечтой… — начал Роберт.

— …Это наша страна, — закончил за него фразу Макс. — Я надеялся, что так Руфь меня не забудет, и, как вижу теперь, она не забыла.

Он кивнул, и его глаза заблестели непривычным блеском. О том, что ночной полет над Парижем тоже заключал в себе особенный смысл, он не стал говорить.

Однажды ночью они летали. Это была магическая, блаженная, сказочная ночь, которой должно было хватить на всю жизнь, и после пережитого восторга они на рассвете расстались друг с другом с горьким чувством неминуемой разлуки.

Она сдержала свое обещание. Робкая улыбка промелькнула на лице Макса:

— Надеюсь, Роберт, вы не рассердились на меня, когда я обрадовался, узнав, что Руфь меня не забыла. И конечно, я также рад, что мне довелось узнать ее сына. Ваша матушка очень много значила для меня.

— А можно мне посмотреть фотографию — фотографию моей матери?

— Разумеется. Если Розали будет так добра и достанет коробку с платяного шкафа. Я сам, к сожалению, еще не способен лазить по верхам.

Пока Розали ходила наверх в спальню, взгляд Макса сочувственно следил за Робертом, который то и дело сжимал и расжимал пальцы. Не так-то просто пережить обрушившуюся из прошлого неожиданность! Тем более из прошлого, которое от тебя не зависело.

— Почему она мне никогда ничего об этом не рассказывала? — заговорил он наконец. — Ведь я был уже не мальчик, и все это такая давняя история. Я бы мог это понять…

— Не надо в этом слишком копаться, мой мальчик. Ваша матушка поступила совершенно правильно, я в этом уверен. Она была удивительная женщина — еще в те годы, — и она вас, как видно, очень сильно любила. Иначе вы не стали бы тем, что есть.

Роберт благодарно кивнул.

— Да, наверно, вы правы, — сказал он, и его лицо посветлело.

Вскоре вернулась Розали.

— Это та самая? — спросила она, кладя на стол поблекшую цветную фотографию. Мужчины оба склонились, чтобы на нее посмотреть.

— Да, — сказал Макс. — Это фотография из парка Багатель.

Роберт придвинул к себе снимок и кивнул.

— Да, — сказал и он. — Это мама. Ее невозможно не узнать. — Его взгляд задержался на молодой женщине, которая стояла под деревом и, смеясь, смотрела в объектив. — Боже мой, этот смех! — воскликнул он и провел рукой по лицу. — Этот смех она сохранила на всю жизнь.

— Неужели нельзя было обойтись без того, чтобы пинать меня ногой в голень? — спросил Роберт, когда они выехали на маленькую улочку, ведущую от дома.

— Или, по-твоему, это та чуткость, о которой ты столько говоришь?

Поддернув штанину, он полюбовался на красовавшийся под ней солидный синяк.

— Я думала, американцы не боятся боли, — отшутилась Розали.

— Индейцы, индейцы не боятся, — поправил ее Роберт. — А я всего лишь жалкий, изнеженный янки.

— Тем не менее иначе тебя было не остановить. Я боялась, как бы ты с ним не подрался и вы не покалечили друг друга.

Она не задумываясь говорила ему «ты». Они перешли на «ты», еще когда убирали со стола и относили на кухню посуду. После решающего разговора в гостях у Макса и после всего, что они вместе пережили, было бы даже странно продолжать разговаривать на «вы».

Роберт широко улыбнулся:

— А твой Макс, вообще, ничего. Даже очень симпатичный человек. Хотя все-таки как-то странно повстречаться со стариком, который… ну, так сказать… был влюблен в твою мать. — Он растерянно пожал плечами.

— Тем более когда твоя мать ни разу об этом не обмолвилась, — добавила Розали. — Хотя, с другой стороны, она тогда была уже помолвлена с Полем. Может быть, ей это было неприятно. Или все показалось ей каким-то нереальным, когда она вернулась в Америку и очутилась в своем привычном окружении.

— Таким нереальным, что она потом всю жизнь рассказывала мне на ночь сказку, которую он написал?

— Ну и что? Это же так романтично! По-моему, любому бы потом захотелось вспоминать такую необычную историю. Возможно, то, что они расстались, придавало этой любви особое очарование, — предположила Розали.

— Кроме того, «Синий тигр» — очень хорошая сказка. Меня, по крайней мере, она при первом чтении очень тронула. Хотя я и не знала, какая в ней кроется тайна, — продолжала размышлять Розали. — И как ни печально было для Макса то, что случилось, после этого он начал писать. То есть писать по-настоящему. Руфь стала, так сказать, его музой. — Она мельком взглянула на Роберта. — Макс написал еще много других замечательных книг. Тебе стоило бы их почитать. В детстве я ими зачитывалась.

— Гм, — произнес Роберт.

Не то в нем говорила усталость, не то он был занят собственными мыслями. Во всяком случае, душой он был сейчас где-то далеко, и Розали решила ему не мешать.

Направляя машину в Нантерский тоннель, она почувствовала, как ее окончательно отпустила всякая напряженность.

Она радовалась, с облегчением думая о том, что непростая встреча двух мужчин прошла так гладко. Слава богу, все кончилось для них обоюдным примирением. Макс, которого очень потрясло печальное известие о том, что Руфь умерла, забыл о предшествующей вражде с Робертом и был искренне рад, что познакомился с сыном Руфи. На прощание он обнял обоих своих гостей.

Розали призналась себе, что была бы очень огорчена, если бы Макс и Роберт расстались непримиримыми недругами. Ведь они оба, как она с удивлением поняла, были дороги ее сердцу.

Она включила поворотник, вывернула на скоростную магистраль и с ужасом вспомнила, какая враждебная атмосфера установилась между ними вначале. Как они, сидя друг против друга, сверкая глазами, гневно обличали один другого, обвиняя во французской спеси и американском невежестве! В какое-то мгновение ей даже показалось, что возмущенный хозяин вышвырнет их из дома, не дожидаясь никаких объяснений. Но к концу дня у нее создалось впечатление, что между Максом и Робертом установились отношения взаимного интереса и симпатии. Иначе Роберт вряд ли предложил бы отправиться завтра вместе в Булонский лес.

Она с нетерпением ждала этой поездки по следам миссис Шерман, вернее сказать — по следам мисс Руфи Трюдо, — женщины, которая странной волею судьбы стала связующим звеном между этими двумя столь разными людьми.

Она снова оглянулась на Роберта, который все еще сидел молча. Эти ночные поездки с профессором-шекспироведом незаметно стали для нее милой привычкой, подумала Розали. Однако на этот раз их не разделяло неловкое молчание, как во время прошлого посещения Ле-Везине, в этом молчании, вызванном усталостью, напротив, было что-то сближающее.

Все недоразумения и споры, которые они пережили, все тайны и догадки в конце концов сошлись воедино и привели их на виллу старого детского писателя, и он поведал им свою историю — историю давно минувшей любви, такой светлой и бесконечно печальной!

Розали прислонилась затылком к подголовнику и повертела головой слева направо и обратно. Под равномерный шум мотора машина плавно мчалась сквозь тьму по шоссе. Под мелькание фонарей, освещавших тоннель, которые пролетали мимо через равные промежутки, на миг ослепляя глаза вспышками холодного света, Розали заново перебрала в памяти сцены, описанные в «Синем тигре», пытаясь отыскать в них новые подсказки. Она сама иллюстрировала эту книжку и знала ее теперь чуть ли не наизусть, но ни за что бы не догадалась, что на самом деле речь в этой сказке идет о двух влюбленных, которым не дано было соединиться и которым в конце концов осталась только мечта и… воспоминания.

Она выехала из туннеля и вскоре очутилась на круговом перекрестке, от которого дорога вела к Елисейским Полям. Розали встроилась в нужный ряд и увидела впереди черный обелиск площади Согласия, высившийся в конце длинной аллеи как поднятый перст.

Поиски были закончены, разгадка найдена. Но что же дальше? Да и будет ли что-нибудь дальше? Розали поймала себя на мысли, что завтрашний день и в их с Робертом истории поставит жирную точку.

Остановившись на красный свет, она покосилась на Роберта. Теперь он сидел с открытыми глазами, задумчиво глядя в окно. Она внимательно присмотрелась к его лицу. Интересно, какие мысли бродят у него в голове? Правда, которую он узнал о своей матери, должно быть, сильно его взбудоражила. Розали видела, как он хмурит лоб и как играют на щеках желваки. Ей захотелось обнять его. Сказать какие-то нужные слова. Но увы, ничего подходящего не приходило в голову.

— Удивительно, правда, чего только не бывает в жизни! — произнесла она наконец. — У тебя должно быть чудное ощущение.

Не раздумывая, она взяла его за руку и пожала ее.

— Ладно, не так все страшно, как кажется, — возразил он, удерживая ее руку в своей. Его пожатие было крепким и теплым. Как его поцелуй тогда в саду. — Да и нет ничего страшного, только… странно, — продолжал он. — Многое предстает в каком-то новом свете. — Их пальцы соединились. Казалось, их руки нашли собственный общий язык. — Теперь мне даже кажется, будто мама хотела дать мне подсказку «Синим тигром» и теми словами, которые она повторяла, говоря о Париже.

— А что твоя мама говорила о Париже?

— Что это всегда хорошая идея? — Он невольно заулыбался.

— Вопросительный знак можешь спокойно отбросить, — с улыбкой возразила Розали. — Понимаешь, это действительно так: Париж — это всегда хорошо! — Она с сожалением забрала у него свою руку и переключилась на вторую скорость, заворачивая с бульвара Сен-Жермен в боковую улочку и высматривая впереди через ветровое стекло свободное место. — Кроме тех случаев, когда тебе надо припарковаться.

Наутро Розали проснулась, против обыкновения, очень рано. Было воскресенье, половина шестого. Левая рука у нее онемела. Причиной тому был американский профессор литературы, который лежал, придавив ее своей тяжестью, и который, оказывается, не знал, что значит «Je te kiffe»[68]. Его французский явно несколько устарел. Улыбаясь, Розали попыталась вытащить свою руку из-под Роберта так, чтобы его не разбудить. Она потянулась спросонья и блаженно вздохнула.

Ее первоначальный план выманить Роберта на террасу, чтобы там пить вино, выкурить сигарету и любоваться на луну, провалился.

Какая-то неведомая сила занялась режиссурой, доказав ей, что жизнь иной раз — хотя и редко, но все же так случается — бывает романтичнее всего, что ты можешь придумать.

Роберт ее поцеловал, и на террасу они так и не выбрались.

После поцелуя, который длился бесконечно, потому что ни Роберт, ни Розали даже помыслить не могли о том, чтобы прервать его, они наконец все же вынуждены были оторваться друг от друга и набрать в легкие воздуха.

Заколка раскрылась и упала на пол — как и много всего остального, что было сейчас лишним, когда они, опьяненные, держа друг друга в объятиях, кое-как добрались до кровати. Смеясь и что-то шепча, лаская друг друга словами и руками, они погрузились в мягкие подушки как в море радости, где не было слышно ничего, кроме биения двух сердец.

«Je te kiffe», — сказала она немного позже, ероша пальцами его волосы.

Они лежали лицом друг к другу на смятом покрывале так близко, как почти три недели назад под пыльной кроватью в Ле-Везине.

— Kiffe? Это что — курить травку? Зачем тебе вдруг? — удивился Роберт. Глядя на его озадаченное лицо, Розали не удержалась от смеха.

— For heaven’s sake, вот уж действительно странные у вас, у француженок, причуды!

— Вот балда! — сказала она. — Это просто значит, что ты мне нравишься.

— Ах, так я ей, оказывается, нравлюсь! — отозвался он, а затем быстрым движением привлек ее к себе и стал страстно целовать. — Так я нравлюсь тебе? А кроме того, что нравлюсь?

Она засмеялась, а потом улыбнулась и поглядела на него.

— Я люблю тебя, — сказала Розали, и тогда он удовлетворенно кивнул и провел пальцем по ее бровям, носу и губам.

— Это хорошо, это очень хорошо, — приговаривал он. — Потому что, девочка моя, я тоже тебя люблю.

Он лег на спину и сложил руки за головой.

— Господи боже мой! — произнес он. — Такой волнующий выдался день. Но по сравнению с ночью…

Не докончив фразы, он умолк, глядя в потолок, а она притулилась под боком у него.

— Ну ладно, — сказала она. — «Kiffe» отменяется, а как насчет сигареты? Мысленно она попросила прощения у Рене, но ведь от одной сигареты она не свалится замертво!

— Я как раз стараюсь бросить курить, — сказал Роберт.

— О, это хорошо. Я тоже, — заявила она.

— Иначе говоря — одну сигаретку для отвычки.

— Точно!

Обменявшись с Робертом выразительным взглядом, Розали вскочила с кровати.

— Скорей, пока никто из нас не передумал! — пояснила она свою спешку. Когда она дала ему прикурить, и он, сделав глубокую затяжку, с улыбкой откинулся на подушку, небрежно положив правую руку с зажатой между большим и указательным пальцами сигаретой на приподнятые колени, она, глядя на него, вдруг застыла в удивлении, пораженная ощущением дежавю.

— Чего ты? — спросил он.

— Ничего. Мне кажется, я знала тебя в другой жизни.

Розали помотала головой и улыбнулась растерянной улыбкой. Она сама не могла бы сказать, что произвело на нее такое неожиданное впечатление.

С тоской уносясь в мечтах, как это водится у влюбленных, к пережитым счастливым мгновениям, Розали подумала, что больше никогда не ощутит такого счастья, как в ту ночь, которую она впервые провела в объятиях нью-йоркского профессора литературы. Эту ночь она никогда не забудет хотя бы уже потому, что о ней всегда будет напоминать отсутствующая запись в голубой книжечке.

Роберт нашептывал ей нежнейшие слова, в которых чудесно мешались только что придуманные и вычитанные любовные клятвы их собственного сна в летнюю ночь, и Розали уже испытывала какое-то ревнивое чувство к этому дивному, неповторимому мгновению, которое она все равно не сможет удержать и продлить, как и все другие мгновения своей жизни. И когда ее чувства достигли высшего накала, она позволила себе горько-сладостную и несколько сентиментальную мысль о том, что когда-то придется спуститься на землю, хотя бы для того, чтобы идти по ней общим путем.

Но чтобы так обрушиться с небес на землю — этого она, конечно, не могла предвидеть! Она ожидала чего угодно, только не того, что ее отношения с Робертом оборвутся так внезапно.

«Столько волнений, сколько принесли с собой последние три дня, я, пожалуй, еще ни разу не переживал», — подумал Роберт Шерман, пружинистым шагом проходя по Латинскому кварталу. Час назад он побывал у профессора Лепажа, чтобы подписать договор на работу в Сорбонне в качестве приглашенного профессора. Вчера он несколько часов просидел с Максом Марше на скамейке в розарии парка Багатель, где с удивлением осознал, что, кажется, снова обрел отца. А позавчера — он прикрыл на мгновение глаза и тут же почувствовал, как на него снова нахлынуло счастье, которое охватывало его всякий раз, как он вспоминал ночь с Розали, — позавчера он нашел свою настоящую любовь.

Срок дурацкого ультиматума, который предъявила ему в Нью-Йорке Рейчел, уже почти истек. Он вспомнил раздраженный разговор, который произошел у них, когда он перезвонил ей после своего вторжения в дом Марше и, еще не остыв от волнения, рассказал ей про рукопись, нечаянно обнаруженную Розали в коробке с платяного шкафа.

— Господи! Прямо какой-то роман в духе Люсинды Райли, — вздохнула Рейчел и засмеялась невеселым смехом. — Вам впору открыть детективное бюро. Как послушать тебя, можно подумать, что ты ни днем ни ночью не расстаешься с этой лавочницей!

— Какая чепуха! Розали просто помогает мне, и только, — ответил он, и тогда это еще соответствовало истине. — Она очень славная, тебе бы она понравилась.

— Вот это уж вряд ли!

Рейчел довольно резко закончила разговор, но, позвонив в пятницу вечером, опять была очень мила и приветлива. Она подробно обо всем расспрашивала его, и в результате Роберт рассказал ей все про намеченное посещение Макса Марше и про свои переговоры с деканом университета.

— Ну и? — спросила она.

— Об этом нам надо еще как-нибудь спокойно поговорить.

Ему не хотелось с ней спорить, по крайней мере, пока не выяснился другой вопрос, более важный. Поэтому он ответил уклончиво и закончил разговор обещанием позвонить ей в выходные дни.

— Я позвоню тебе после того, как побываю в Ле-Везине, — сказал он тогда и только сейчас вспомнил, что так и не исполнил своего обещания.

Потому что в конце недели события стали развиваться очень стремительно, вся его жизнь перевернулась с ног на голову, волнения следовали непрерывной чередой. Но когда он утром встретился с Максом за завтраком на террасе с видом на цветущий сад, он как-то вдруг успокоился. Решение было принято — он остается в Париже, и, возможно, навсегда.

«Вот вернусь в отель и позвоню Рейчел, чтобы окончательно объясниться», — решил Роберт.

— О, мистер Шерман! Вот увидите, вам у нас понравится, — сказал профессор Лепаж, проводив его до порога и радостно пожимая руку. — У вас уже сейшас вид счастливого человека.

Роберт улыбнулся и ускорил шаг, свернув с бульвара Сен-Жермен на улицу дю-Драгон.

Он и был счастливым человеком, и сгорал от нетерпения поскорее обнять Розали.

Через полчаса Роберт уже опять был перед лавочкой на улице дю-Драгон, трезвоня как на пожар. В отчаянии он стал барабанить в дверь кулаками. Он видел, что на втором этаже горит свет, но Розали не открывала. Она закрылась у себя, спрятавшись, как устрица в раковине, а он даже не вправе был на нее сердиться после того, как леди Макбет так успешно впрыснула свой яд. Опешившую Рейчел он выставил из номера, чуть не дойдя до рукоприкладства.

— Об этом ты еще пожалеешь, дурень! — ругалась она. — Девчонка надоест тебе скорее, чем ты успеешь прочесть монолог Гамлета, и тогда ты приползешь назад.

— Не дождешься! — процедил он сквозь зубы. — Жди хоть до Судного дня. А теперь вон отсюда!

Она встала спиной к двери:

— А где же, по-твоему, мне ночевать?

— По мне, хоть под мостом! — бросил он. — Только не распугай всех клошаров.

И, захлопнув за собой дверь, Роберт опрометью кинулся на улицу дю-Драгон.

— Розали, Розали! Я знаю, что ты там, наверху, Розали, открой! — взывал он снова и снова.

Через какое-то время дверь отворилась, и маленький старичок с хитрыми глазками вышел на улицу:

— Что это вы делаете, мсье! Тут вам не ярмарка с каруселями! Если вы не прекратите орать, я вызову полицию. — Он внимательно присмотрелся к Роберту, которого шатало из стороны в сторону. — Что это с вами? Никак вы пьяны?

— Мне нужно попасть к Розали Лоран, — только и смог он выговорить.

— Вы американец? — Старик недоверчиво оглядел его.

— Пожалуйста! — умоляюще произнес Роберт. — Вы же можете меня впустить. Я знаю, что она дома.

— Перестаньте, мсье! — Старичок пожал плечами. — Успокойтесь, пожалуйста! Мадемуазель Лоран нет дома, иначе бы она отворила.

До чего же бестолковый попался старик!

— Да дома она! Посмотрите сами! Вон же горит свет! — Он взволнованно показал рукой на окно.

— Да? Какой свет? Я ничего не вижу!

Роберт взглянул наверх. В окне над «Луной-Луной» все было темно.

Розали лежала в постели, и белый свет был ей не мил. После того как эта неприятная наглая особа покинула лавку, у Розали ноги подкосились, и она, словно оглушенная, так и села на каменный пол. Потом она встала, заперла дверь и повесила табличку «Закрыто». На заплетающихся ногах она поднялась по лестнице на второй этаж и, как была, в голубом шелковом платье, разрыдавшись, рухнула на кровать. Слишком неожиданным было падение с небес на землю, ее раздирала боль. «Руки прочь от моего будущего мужа!» Унижение пронзило ее, как ножом.

Перед глазами у нее возникла торжествующая улыбка Рейчел, и она, вскрикнув, яростно ударила кулаком по подушке. Роберт Шерман улетит со своей красоткой-женой на самолете в Нью-Йорк. И ведь каков негодяй — не сказал ей ни слова!

Вероятно, он бы в последний день отделался от нее какой-нибудь шитой белыми нитками отговоркой и исчез с глаз долой навсегда. Он обманул ее, все-все было обманом, и она в ужасе думала, как же он хорошо притворялся! «Конечно же, — с горечью сказала она себе, — ведь притворство — его вторая натура». Рейчел недвусмысленно намекнула, что этот начитанный-преначитанный профессор литературы никогда не отказывался от маленького приключеньица! «А то Шекспир, видите ли! Какой там Шекспир! Скорее уж „Shakespeare in love“!»[72] — подумала она возмущенно. Поэтому, наверное, любая ложь так легко сходит у него с языка!

Тут она невольно вспомнила все те сладкие слова, которые нашептывал ей в субботу ночью Роберт, а вспомнив, зарыдала и заткнула пальцами уши. «Замолчи же ты наконец, Роберт Шерман! Убирайся вон из моей головы! Не хочу тебя больше видеть!» — выкрикнула она. Затем, шатаясь, подошла к письменному столу и в порыве отчаяния одним махом скинула на пол все банки с кисточками. После этого ей немного полегчало.

Розали выпила три бокала красного вина, выкурила восемь сигарет, к ней снова вернулись мысли о Роберте, она снова заплакала, потом выругалась такими словами, что матушка побледнела бы, если бы их услышала, и наконец вытащила из корзинки Уильяма Морриса и бережно положила собачку к себе на одеяло.

Тихонько повизгивая, та подняла голову и посмотрела на Розали глазами, в которых светилась бесконечная преданность, на какую способна, наверное, только собака.

— Ах, Уильям Моррис! — сказала Розали, прежде чем погрузиться в сон.

— Похоже, ты единственный мужчина в моей жизни, который меня никогда не бросит.

Боже мой! (фр.)

В здоровом теле — здоровый дух! (лат.)

Раймон Пейне (1908–1999) — французский художник-график, заслуживший всемирную известность своими лирическими рисунками на тему «Поэт и его невеста».

Жорж Мустаки (наст. имя: Юсеф/Джузеппе Мустакки (1934–2013)) — французский шансонье, бард и композитор. Написал слова песни Эдит Пиаф «Милорд». В 1998 г. снимался в роли аббата Фариа в фильме «Граф Монте Кристо».

Корали Клеман (р. 1978) — французская певица.

Салат по-деревенски (фр.)

Пон-дез-Ар (фр. Pont des Arts) — мост Искусств.

Эй, мадемуазель, что это вы затеяли? (фр.)

И готово! (фр.)

До свиданья (фр.)

«Синяя птица» (фр.)

Сокращенное название нью-йоркского Музея современного искусства (Museum of Modem Art).

Уметь жить (фр.)

Милая (англ.)

К моему глубочайшему сожалению (фр.)

Привет, как дела? (англ.)

Какой красивый свитер, вам очень идет! (англ.)

Мой старый друг (фр.)

Малиновая шарлотка (фр.)

Ради всего святого! (англ.)

Это вполне нормально (фр.)

Между прочим (англ.)

Довольно! (фр.)

Свобода всегда (фр.)

Итак, мсье! (фр.)

Это все! (фр.)

Я вернусь! (фр.)

Дорогая! (фр.)

Здравствуйте (фр.)

Леонард Коэн (1934–2016) — канадский певец и автор песен, поэт, писатель.

Всегда есть трещина в стене, в нее проходит свет (англ.)

Начинай с главного (англ.)

Прекрасно! (фр.)

К несчастью! (фр.)

Как дела? (фр.)

Не может быть! (фр.)

Задница! (фр.)

Хорошо (фр.)

Доброй ночи (фр.)

Прости! (англ.)

Да ладно тебе! (англ.)

Приступим? (фр.)

Джин Сиберг (1938–1979) — американская киноактриса, много снимавшаяся во Франции в фильмах «новой волны».

Вот черт! (фр.)

«Унеси меня на Луну» (англ.) — песня Фрэнка Синатры.

Что? (фр.)

Это же смешно! (фр.)

Здесь: только и всего! (фр.)

Хоакин Соролья-и-Бастида (1863–1923) — испанский художник-импрессионист.

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь. Действие 1, явление 1. Пер. Н. Сатина.

Во здравие! (фр.)

Не так ли? (фр.)

Тарт татен — вид французского яблочного пирога.

Очень хорошо (ит.)

Мамочки! (ит.)

Мир тесен (искаж. англ.)

Итак (фр.)

Всего доброго, мадам! (фр.)

Здравствуй, дитя мое (фр.)

Детка (фр.)

Приятно познакомиться (фр.)

Черт возьми! (фр.)

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт 2, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

Идите, идите сюда! (фр.)

Галерея Же-де-Пом служила в качестве художественного музея с 1909 г. Во время немецкой оккупации (с 1940 по 1944 г.) из нее сделали хранилище так называемого «дегенеративного искусства», а часть произведений распродали. Многие картины в 1942 г. были сожжены. После окончания Второй мировой войны до 1986 г. галерея продолжала работать как музей, где в основном выставлялись полотна импрессионистов, большая часть которых затем была передана в музей д’Орсэ. В настоящее время галерея служит выставочным помещением для произведений современного искусства.

Прошедшие времена! (ит.)

Мой тигренок (фр.)

Я от тебя балдею (фр.)

Любовь моя (фр.)

Маленький черный (фр.) — имеется в виду черный кофе.

Дерьмо! (фр.)

«Влюбленный Шекспир» (англ.) — фильм, снятый британским режиссером Джоном Мадденом (1998) по сценарию британского драматурга Тома Стоппарда.

Чушь собачья (англ.)

Розали и Роберт. Навсегда (фр.)