Дорогой читатель!

Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут.

Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле Земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям.

Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «Двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии.

Выбор за вами.

В радости —

Уильям Глэдстоун

Заповедано, что две тысячи двенадцатый год знаменует собой конец календаря индейцев майя. Есть древние легенды и у шаманов хопи, свидетельствующие о том, что вся мудрость древних миров, в том числе мифы Лемурии и Атлантиды, указывает на две тысячи двенадцатый год как на начало или конец жизни человечества в том его виде, в каком оно существовало на протяжении тысячелетий.

Долгие века Второе пришествие и конец света в пламени Армагеддона предрекает христианство, обещая праведным рай на земле. Прихода Мессии ждут иудеи. О волшебном преображении мира гласят и многие духовные культуры коренных народов обеих Америк.

И везде так или иначе указывается священное число: две тысячи двенадцать.

Если вам на глаза попалась эта книга и вы думаете вникнуть в ее суть, то вы, без сомнения, из числа тех избранных, что способны повлиять на судьбоносный выбор: суждено ли нашей планете сгинуть в пламени апокалипсиса или же человечество ждет спасительное преображение.

12 марта 1949 года

Большой взрыв, имевший место двенадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года, не был тем событием, которое привело к возникновению жизни во Вселенной. Оно подробно описано Стивеном Хокингом и многими другими учеными. Тем не менее это был тот самый взрыв, что увенчался зарождением Макса Доффа.

В тот на редкость благодатный, усеянный звездами студеный вечер, ровно за сорок восемь минут пятнадцать секунд до полуночи, в пригороде нью-йоркского Тэрритауна, в спальне своего дома, стилизованного под ранчо, Герберт и Джейн Дофф испытали взаимный оргазм, ярчайший в их сорокапятилетней супружеской жизни.

У Герберта несравненное ощущение продлилось четырнадцать секунд.

У Джейн оно оказалось гораздо более значительным. В то время как ее физическое тело содрогалось волнами чувственного удовольствия, пульсирование которых проникало в самую душу, она одновременно пережила ощущение выхода из своей телесной сущности, оказавшись в окружении величавых переливов живого пурпура и синевы. Время застыло, и женщина блаженно с ним слилась, положившись на его волю. Подобное она испытывала впервые. В этот момент Джейн четко уяснила, что они с мужем наконец зачали желанного ребенка.

Ребенок у Герберта с Джейн, собственно, уже был: полуторагодовалый сын Луис. Его появление на свет омрачила пуповина, опутавшая шею. Если бы не самоотверженные усилия работников роддома, то еще вопрос, пережил бы мальчик родовую травму или нет.

Уже с первых дней жизни Луис был капризным, раздражительным, неуемным сумасбродом, которому никто и ничто не указ. К счастью для Джейн, Герберт владел успешным книжным издательством, а потому мог позволить нанять в дом на полный день няню, которая помогала присматривать за малышом, но и при этом за сорванцом нужен был, как говорится, глаз да глаз. А между тем супругам, откровенно говоря, так хотелось завести «нормального» ребенка.

И вот без девяти минут полночь двенадцатого марта сорок девятого года Герберт, чувствующий в себе полную удовлетворенность, вместо того чтобы расслабиться, с некоторой оторопью наблюдал за тем, как в его объятиях сладкими судорогами исходила жена. Прошло три полновесных минуты, прежде чем оргазм женщины, не идущий по глубине и протяженности ни в какое сравнение с его собственным, наконец утих.

Аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес писал, что когда одна отдельно взятая пара занимается совершенной любовью, то вся Вселенная преображается, а данная пара становится всеми парами. Ему косвенно вторил и далай-лама из Тибета, называя тантрический путь познания тропой смеха и соприкосновения. Его постулаты также гласили, что двое людей, любящих друг друга в совершенстве, спасут человечество и приведут все живое в нирвану. С той лишь оговоркой, что, насколько ему известно, на свете нет и никогда не было ни такой пары, ни подобного совокупления.

1965 год

В тот роковой февральский день, ровно в два сорок четыре пополудни, Джейн со своим сыном Максом прибыли в здание городской больницы. Стоял холод, землю застилал снег, не девственно-чистое покрывало, а серая слякоть неприглядного вида, которая то тает, то снова замерзает.

Дороги были преимущественно чистые, хотя от соли, просыпанной накануне, на них образовалась хрусткая грязевая корка. В общем, никакого удовольствия ни зрению, ни слуху.

В целом хорошо, что трасса оказалась более-менее в норме. Водителем Джейн Дофф была никудышным. За рулем она не испытывала никакой уверенности в себе, к тому же пару лет назад угодила в жуткую аварию. Это событие навсегда изменило ее жизнь.

Джейн Лефковиц была красивой — рослая кудрявая брюнетка с безупречной кожей и точеной фигурой, редкостно мягкими темными глазами и обворожительной улыбкой, устоять перед которыми решительно невозможно. Знакомые сравнивали ее с Мэри Пикфорд, Нормой Ширер и другими кинозвездами двадцатых — тридцатых годов.

Еще в возрасте шестнадцати лет она вместе со своей двадцатичетырехлетней сестрой Моной отправилась в круиз на Кубу. Мона, дочь эмигрантов из России, уже слыла старой девой, которой перспектива замужества особо не светит. Старшая в троице сестер, она не обладала даром привлекать воздыхателей, как красавица Джейн. Однако на дворе стоял тридцать девятый год, и родители со своим старосветским укладом должны были сначала пристроить замуж старшую и лишь затем остальных. Такова уж традиция в русских семействах, по крайней мере в семье Лефковиц.

Отец Джейн, Арнольд Лефковиц, был скромным торговцем яйцами в Ньюарке — занятие, на которое его супруга Глэдис поглядывала свысока. Пусть он был мудр и толковал Тору так, что снискал уважение раввинов со всего света. По ее мнению, этого все равно было недостаточно для возмещения того, что она, Глэдис, до него снизошла.

В Старом Свете ее семья владела собственным магазином, а отец был квалифицированным врачом, что весьма престижно. Поэтому Глэдис считала себя дамой светской и утонченной, уж во всяком случае не чета мелковатому супругу.

Работы Глэдис не знала отродясь, однако прекрасно управлялась по дому и контролировала все финансы, так или иначе текущие в семейный бюджет через мужа. Так что, несмотря на стоимость вояжа, она хозяйски запустила руку в черную кассу, хранившуюся в третьем ящичке над кухонным ледником, вынула нужную сумму, опустошив семейный бюджет, можно сказать, дочиста, и отправила в десятидневный круиз из Нью-Йорка в Гавану не только Мону, но и Джейн.

Меж собой девушки ладили не особо, но Джейн предстояло стать при старшей сестре сопровождающей, против чего она особо не возражала. Какое-никакое, а разнообразие в жизни и возможность посмотреть мир. Сама она грезила о путешествиях и втайне мечтала стать писательницей, поселившись со временем в английском Девоне, в каком-нибудь коттедже с соломенной кровлей.

Путешествовать в одиночку Моне было не с руки. Еще чего! Пойдут пересуды насчет ее поведения и морального облика. Дело-то серьезное.

Вообще-то перед ней ставилось негласное задание обзавестись женихом на этом «пароходе холостяков». Лимит времени истекал, а потому будущее Моны, равно как и ее сестер Джейн и Мириам, оказалось, можно сказать, в подвешенном состоянии. Круиз был обставлен так, что между незамужними женщинами и неженатыми мужчинами на пароходе предусматривалось широкое общение. На первом круизном ужине Джейн с Моной оказались прописаны за столиком капитана.

За тем же столиком волею судеб оказался Герберт Дофф, щеголеватый молодой человек, одногодок Моны. Роста и внешности он был весьма подходящих — кудрявый брюнет под метр восемьдесят с искристыми карими глазами, непринужденного нрава, чуть полноватый от обилия пищи и вина, но складный и в прекрасной физической форме.

1965 год

Макс Дофф с увлечением приближался к какому-то светозарному туннелю.

Но тут его колышущееся сознание привлекли непонятные резкие шумы, и внимание остановилось на каком-то человеке, обуреваемом эмоциями и страхом. Тот что-то громко говорил, стоял на коленях, а руками сжимал чье-то тело, недвижно лежащее на полу небольшой комнаты. Вначале Макс не понял, что вызывает у этого человека такое беспокойство. Наконец до него дошло. Это доктор. А тревожится он потому, что бесчувственное тело не отзывается ни на слова, ни на попытки его как-то оживить.

Парню стало понятно и то, что вон там, на полу, лежит он сам. Макса обеспокоило судорожное волнение доктора, и он сделал сознательную попытку возвратиться. Самоотверженным усилием ему удалось уже на входе отвернуть от светозарного туннеля, уводящего, похоже, в непередаваемо уютный и вместе с тем знакомый мир, и возвратиться в бренное тело, распластанное на полу.

Он вошел в свою телесную оболочку, открыл глаза и увидел над собой страдальческое, искаженное тревогой лицо доктора Грэя.

— Уфф, — выдохнул тот с неимоверным облегчением. — Я уж думал, мы тебя потеряли.

Судя по всему, ему было невдомек, чем сейчас пожертвовал Макс из сострадания к бедному доктору. Впрочем, Максом двигало не только и не столько это. Более всего его влекло обратно некое чувство: что-то не сделано, не довершено… что-то несравненно важное и большое, то, для чего, собственно, ему и суждено жить.

Ощущение возврата из запредельной дали довлело, вызывало тошноту и головокружение. Макс пробыл под наблюдением в клинике еще как минимум пару часов. Рядом все это время безотлучно сидела мать.

— Мама, — слабым голосом говорил он. — Ты не представляешь, как прекрасно, когда выходишь из тела. Там всякие создания из света. Они полны любви…

— Да, могу лишь представить, — в тон говорила Джейн, прижимая сына к себе. — Я, видимо, примерно то же чувствую, когда смотрю на океан и представляю, что каждая волна несет в себе силу любви и жизни. Расскажи-ка мне лучше о тех двенадцати именах, что ты видел, — попросила она.

— Ну, это незнакомые такие имена. Я никогда их не слышал, они как будто иностранные. Помню только последнее, тоже необычное: Бегущий Медведь. У каждого имени есть свой особый цвет и вибрация. Когда они меж собой сочетаются, образуется целая радуга цветов и созвучие вибраций. Все такое… волшебное, чудесное.

Тут Макс неожиданно встрепенулся, словно осознав некую упущенную возможность, причем наиважнейшую.

— Ой, мама! А ведь я, наверное, должен был их запомнить? Как ты думаешь?

— Ничего, — успокоила мать. — Особой важности в этом, возможно, и нет. А если и есть, то не стоит понапрасну изводить себя. Пусть жизнь идет своим чередом. Там посмотрим, как все обернется. — Джейн внимательно вгляделась сыну в глаза. — Мир огромен и непостижим. Нам никогда не понять того, что в нем происходит.

С этими словами она поцеловала Макса в лоб и прижала к себе. Наконец они дождались, когда доктор Грэй убедился в том, что повторная кончина пациенту не грозит, и отпустил их из клиники домой.

1968 год

В выпускном году Макс поступил на университетские подготовительные курсы в Андовере, на которых вполне успевал, но не слишком-то выделялся, особенно по факультативным дисциплинам. В итоге он сосредоточился, занимался серьезно, подал заявления в несколько учебных заведений, не забывая и о плотских утехах.

Поступить в колледж по своему выбору для него не составило труда. Макс получил несколько писем о зачислении и решил попробовать тот, что при Йельском университете. Тем временем у него сложились немногословные, но на редкость симпатичные отношения с пятнадцатилетней Лиззи. С ней он познакомился на танцах в эксклюзивном кантри-клубе. В тот вечер Макс уже успел станцевать с несколькими разодетыми, разбитными старлетками. Лиззи не походила ни на одну из них. На вопрос, какая у нее любимая книга, она ответила: «Кэнди» — на редкость смелый, без малого порнографический роман, ходивший в то время в бестселлерах.

Макс оказался заинтригован. Ишь ты, такая молоденькая, а уже смелая! И глаза вон какие загадочные, и фигурка очень даже ничего. А улыбка! В общем, в тот же вечер он решил за ней приударить.

От ее дома до жилища Макса было рукой подать. Он в основном пропадал в Андовере, поэтому встречи у них приходились по большей части на каникулы. Тем не менее роман процветал.

Они подолгу гуляли или же пробирались в спальню Макса, расположенную над гаражом, куда как нельзя кстати вел отдельный вход, и там могли как следует уединиться.

Их отношения можно было назвать бессловесными. Наедине они были немногословны. Поцелуи, петтинг, вглядывание друг другу в глаза — этим они могли заниматься часами. Но при этом оба были девственниками и не спешили чересчур быстро перейти на углубленный уровень интимности.

Это полузаочное ухаживание длилось у Макса столько же, сколько и занятия на подготовительных курсах. Летом перед его отъездом в университет они как-то провели выходные в Нью-Йорке, остановившись в пустующей квартире отца на пересечении Восемнадцатой улицы и Ирвинг-плейс, что через дорогу от «Таверны Пита». Тогда они с Лиззи и решили довести свое знакомство до истинно глубокой физической близости, со всеми подобающими ощущениями и эмоциями.

Занявшись единожды любовью, они уже не останавливались. Хитом сезона тогда как раз была песня «Почему бы не заняться по дорожке?» с битловского «Белого альбома», и Лиззи с Максом этому девизу безусловно следовали во всех подходящих местах.

В сентябре парень приступил к учебе, видеться с Лиззи получалось уже реже, но он ей регулярно писал. С ответами она была не особо пунктуальна, так что Макс какое-то время пребывал в блаженном неведении, прежде чем ему стало понятно, что он ей больше не нужен. В конце концов, ей было всего шестнадцать, а зачем, скажите, старшекласснице ухажер-студент, с которым они тем более видятся через пень-колоду? В общем, Лиззи отослала Максу прощальное письмо, которое он получил как раз на свое девятнадцатилетие, двенадцатого декабря шестьдесят восьмого года и, разумеется, расстроился дальше некуда, можно сказать, впал в депрессию.

Уныние усугублялось еще и тем, что университет ему особо не приглянулся. Парню не нравилось ни общежитие с окнами на дорогу, по которой, не давая ни заснуть, ни выспаться, ночь напролет жужжали грузовики; ни то, что с подругой теперь ни увидеться, ни тем более обняться; ни то, что в аудитории набивается по полтыщи студентов, которых профессура даже не знает по именам.

Математика была у Макса профилирующей дисциплиной, но ему не особо хотелось посещать занятия, где доцент-австралиец использовал иную систему символов, чем та, к которой он привык в школе. Накладывала свой безумный отпечаток и война во Вьетнаме, и легкие наркотики, которыми напропалую баловались и сокурсники, и даже преподаватели. В общем, до профилирующей ли тут дисциплины, до математики ли?

Не особо утешали его и другие предметы. Скажем, на занятиях по психологии выяснялось, что, согласно стадиям развития личности, детский ум неспособен выявлять и изучать абстрактные понятия. Вот так да! Куда же в таком случае девать реальность ощущений и впечатлений собственного детства?

А тут еще политическая нестабильность: убийство президента Кеннеди, «Черные пантеры», Эбби Хоффман и, наконец, убийство Мартина Лютера Кинга. Тут, ясное дело, и лошадь рассудком тронется, что уж говорить об эмоционально нестабильном первокурснике?

1970 год

Восстановившись на факультете, Макс теперь из осторожности держался, как говорится, посередке: если спорт, то не соревновательный; если поведение, то неброское, чтобы и родители с профессорами были довольны, и вообще никто не опасался за его умственную стабильность.

Разумеется, от своего понимания понимания и всего, что оно влечет, Макс не отрешился, хотя курсов философии, как ему и было указано, не посещал. Зато он украдкой проник на курсы культурной антропологии и структурализма, что давало ему возможность обозревать сбивчивый, блуждающий путь неуклонного развития человеческого мозга и сознания — из культуры в культуру, из века в век.

Весной семидесятого он познакомился с Полом Хэйзлтоном, будущим политологом, особо интересующимся Латинской Америкой. Пол участвовал в программе по Перу, именуемой «Projecto Amistad» — проект «Дружба» — и состоящей из американских студентов, решивших, что им по зубам даже более прямая программа, чем «Корпус мира», в налаживании близких контактов между американскими студентами и народами Латинской Америки.

Идея состояла в том, что сорок студентов посылаются в перуанскую Арекипу помогать строить школы, участвовать в социально-полезных программах и вообще творить добро всякими способами, рекомендованными руководством из Американско-Перуанского культурного центра Арекипы. Добровольцы при этом размещаются в семьях горожан, что тоже является частью культурного обмена.

Поскольку Макс уже свободно владел испанским, проект «Дружба» на лето подходил для него, можно сказать, идеально. Тут тебе и новые приключения, и возможность освежить знание языка.

Все складывалось как нельзя кстати. Семья в Арекипе, где Максу предстояло жить, как две капли воды напоминала ту, что оставалась в Барселоне: вдовствующая сеньора Родригес с двумя сыновьями, пятнадцатилетним Альберто и семнадцатилетним Хавьером. С ними также проживала сестра сеньоры Родригес. Им всем хотелось научиться английскому языку и достичь экономической свободы, какой, в принципе, способствовала их принадлежность к среднему классу. На этот почтенный уровень семью вывел сеньор Родригес, покуда был жив. Как и во всех местных семьях, за исключением разве что беднейших, при них состояло несколько слуг: два садовника, кухарка и пара горничных, несмотря на то что дом был не такой уж большой.

Из комнаты Макса открывался вид на безупречно белый центр Арекипы. По закону все здания подлежали покраске в белый цвет, и город в лучах солнца сиял искристо-снежной белизной, от которой дух захватывало. Неизгладимое впечатление оставляли и роскошные оранжево-розовые закаты рано гаснущего дня.

Этот город с величавой громадой вулкана Эль-Мисти на фоне неба, горящего сквозной синевой, пленял своей небывалой красотой. Как и тогда в Испании, Макс исподволь чувствовал глубокую связь с этой страной и ее народом, а на душе было непередаваемо уютно.

Тоска от утраты Лиззи в ту пору еще не схлынула окончательно, но была существенно подзабыта, когда Макс повстречал броскую, экзотично красивую Каролину. Девушке было двадцать три года, и жила она буквально в пяти минутах ходьбы от Родригесов. Эта особа приходилась кузиной Хавьеру с Альберто и была единственной дочерью брата сеньоры, который до Каролины успел уже родить двенадцать сыновей.

Несмотря на явно не подростковый возраст, у Каролины никогда еще не было парня. Ее отец преподавал в университете и недавно написал учебник по математике. Макса отцу-профессору представили на вечеринке, которую в честь прибытия гостя закатила сеньора. Узнав, что юноша — квалифицированный математик, он устроил его в одну из местных школ преподавать старшеклассникам алгебру.

С преподаванием гость справлялся очень даже неплохо, и профессору пришла мысль, а почему бы не перевести его учебник на английский язык, тем более что в соседях значится идеальный переводчик.

Так Макс стал вхож в дом Каролины, а в итоге нашел подход и к ней самой. Его интерес к сестре быстро вычислили братья, считающие, что ни к чему хорошему это не приведет, но отец был так увлечен переводческими способностями нового знакомца, что на все тревожные сигналы закрывал глаза. Даже когда дочь как-то предложила поводить гостя по городу, он запросто разрешил, и прогулка состоялась, пусть и с одним из братьев в качестве сопровождающего.

После пары таких походов Каролина спросила Макса, не хочет ли он сводить ее в кино. На экранах тогда шел «Военно-полевой госпиталь» Олтмана. Сложилось так, что ни один из братьев в тот день отправиться с ними не мог, тем не менее отец согласился. Действительно, что в этом такого? Пара молодых людей сходит разок на фильм. По предложению Каролины Макс взял два билета на места, что находятся в butaca.

Он и понятия не имел, что butaca — это приватная комнатка со шторками, скрывающая людей, сидящих там, от остальных зрителей. Экран оттуда тоже видно, а вот тех, кто там находится, — извините.

В общем, ни одной сцены из фильма Макс так и не запомнил.

Все два часа Каролина обследовала каждый сантиметр его тела, осваивая и наверстывая то, от чего ее с бдительной строгостью оберегали все двадцать три года ее жизни.

Макс же, в свою очередь, оказался так очарован жгучестью девушки, что ни рук, ни губ, ни мыслей своих не мог отвести от этой необузданной перуанской прелести, покуда оставался в Арекипе. Сам накал их романа ввергал его в эйфорию, чудесно раскрепощающую уже самим своим безрассудством.

Как раз в эти до озноба жаркие деньки к нему и подошел его товарищ по проекту Рольф Инесс и поинтересовался, не хочет ли Макс отправиться с ним в поистине дикие места, а именно в боливийские джунгли, чтобы, как он выразился, пошарить ягуаров. Рольф был родом из Голландии и к своим двадцати шести годам — в группе он был самый старший — успел отслужить у себя на родине в армии. Несколько угловатый из-за своего почти двухметрового роста, он носил очки, одевался подчеркнуто стильно, а волосы стриг аккуратным ежиком, чем еще сильнее выделялся среди своих однокашников, по большей части патлатых, хиппующих. Обучался он в Теннесси на факультете гражданского строительства, что здесь, в Арекипе, очень пригождалось при проектировании школ и жилых домов, возводимых тем летом.

Север Перу недавно сильно пострадал от землетрясения, и Рольф на две недели отпросился с занятий, чтобы внести посильную лепту в восстановление жилья. Парень он был разбитной, веселый, эдакий сорвиголова. Выполнив, что полагалось по проекту, он после этого рассчитывал махнуть в сельву и поохотиться там на ягуаров. Но нужен был кто-нибудь свой, говорящий по-испански, так как набор здешних фраз у него был раз-два и обчелся. Никакая жизнь в местных семьях ему в этом не помогла.

Макс представлялся Рольфу кандидатурой хоть куда, и он уже наметил пару возможных мест для их охотничьей вылазки. Одно находилось на Амазонке, в перуанском Икитосе, другое — в соседней Боливии, в провинции Юнгас.

— Нет, ты скажи, тебе хоть когда-нибудь в башку приходило охотиться на ягуара в сельве, в каком-нибудь там Перу или в Боливии? — в дурашливом восхищении спрашивал Рольф за стаканчиком кальвадоса, допускавшегося к употреблению в Американско-Перуанском культурном центре Арекипы.

— Что-то не припомню, — улыбался Макс в ответ. — Я и ружья-то толком не держал, о стрельбе и вообще молчу. Но побывать в сельве, настоящей — вот это да! И как ты думаешь все обстряпать?

— Все схвачено, — с жаром объяснял Рольф. — Я уже побывал в боливийском консульстве и выяснил, что есть одно местечко в джунглях, называется Каранави. Там можно нанять проводников и оснаститься для охоты. Все более-менее по карману, так что расходы я беру на себя, лишь бы ты со мной был. А то на испанском я шиш да маленько, а с таким переводчиком, как ты, мы там горы свернем. А уж поприкалываемся — слов нет!

— Ну что, я за, — подпадая под настроение товарища, сказал Макс. — По-моему, классно будет.

Они чокнулись кальвадосом. Дескать, по рукам.

— Только у меня с собой на две недели всего сотня, — прозорливо заметил Макс. — Так что кое в чем придется ужиматься.

— Н-да, — призадумался и Рольф. — У меня, кстати, финансы, не считая заначки на охоту, тоже поют романсы. Ну да ладно, не будем тупиться. Я все просчитал. Мы ведь по пути даже в Куско попадаем, и на Мачу-Пикчу можно будет посмотреть, да и мало ли чего еще!

— Супер! — пришел в восторг Макс. — Мачу-Пикчу, Титикака, Тиуанако — тут от одних названий крыша едет!

— Все включено! — торжественно провозгласил Рольф, выпивая до дна.

Апрель 1973 года

В двадцать два года Макс окончил Йельский университет и стал работать в фирме у отца. Боливийские приключения были теперь не более чем ярким воспоминанием.

Работа позволяла ему содержать себя, а заодно и постигать подводные течения издательского мира. Отец недавно перенес микроинфаркт, так что теперь они с сыном поневоле виделись чаще.

В фирме он проработал уже десять месяцев, когда ему поручили подготовить к изданию дополненное и скорректированное пособие для абитуриентов «Поступление на медфак: получаем высший балл». Что ж, вот тебе и семейная традиция помогать жаждущим отыскивать свое жизненное поприще.

В медицине Макс был не сказать чтобы сведущ. После школы он даже курсов не посещал, но знал толк в исследованиях, а уж на составлении тестов и вовсе собаку съел. Парень жил теперь в Вестпорте, штат Коннектикут, по утрам для рабочего задела заезжал в общественную библиотеку, а к полудню делал перерыв.

Как раз рядом находился клуб от Молодежной христианской организации, где в команду гандболистов требовался игрок. Макс решил попробовать. Там он и познакомился с Джорджем Харди, писателем и кинопродюсером. Даром что старше на два десятка лет, Джордж был в прекрасной физической форме, так что они на равных представали друг перед другом то соперниками, то соратниками в парных встречах и общались друг с другом с неизменным удовольствием.

После игры знакомцы часто засиживались за разговорами, и Макс с пылом рассказывал о Латинской Америке, ее культуре, жителях, языке, вспоминал и о своих похождениях. Джордж всякий раз увлеченно слушал и проникался юношеским задором Макса.

Недавно он взялся продюсировать фильм «В поисках древних тайн» для «Ралф Коэн продакшнс», и ему нужен был кто-нибудь для поиска мест под съемки в Южной Америке. Все чаще на ум ему приходил Макс — молодой, с должным отношением к работе, знающий латиноамериканскую культуру, да еще и с испанским языком.

«Какого черта! — решился он в конце концов. — Тут не надо быть семи пядей во лбу».

Однажды, после особо жаркого матча, прямо в раздевалке Джордж предложил Максу работу.

— Ты слышал что-нибудь об Эрихе фон Деникене, авторе «Воспоминаний о будущем»?

— Нет, — честно признался Макс.

— Да ты что! В общем, он считает, что на Земле тысячи лет назад бывали астронавты с других планет, и приводит в доказательство необъяснимые загадки древних цивилизаций. Род Стерлинг с «Эн-би-си телевижн» сделал на основе его книги специальную телепередачу. Это оказалось просто бомбой, так что сейчас планируется еще и телесериал. Многие из тех мест, что он упоминал, находятся в Южной Америке. И вот я подумал: а чем ты не спец по подбору мест для съемок фильма? — Джордж подождал, пока сказанное отложится у собеседника. — Ну так что, возьмешься?

— Я?! — чуть не подпрыгнул Макс. — Какой разговор! Да не глядя!

Июнь 1973 года

Из аэропорта Трухильо до отеля Макс добрался на такси. Крупнейший город северного Перу все еще не оправился от землетрясения, в нем функционировала лишь одна более-менее приличная гостиница.

За стойкой регистрации Макс не без умысла раскрыл цель своего визита служащему по имени Хозе и поинтересовался, далеко ли отсюда до древней пирамиды и руин. Хозе оказался на редкость услужлив, и уже вскоре Макса ждало такси для поездки к пирамиде Хуака да ла Луна, Храму Луны.

На подходе к этому массивному загадочному сооружению, до которого от города оказалось всего две с небольшим мили, к Максу поочередно и тоже с загадочным видом успели подойти несколько, скажем так, археологов-любителей с предложением купить у них древние реликвии и скульптуры. Сама же пирамида, знаменитая своими прихотливыми фресками, не являла никаких тайн, которые могли бы вписаться в канву фильма в духе фон Деникена.

По возвращении в вестибюле гостиницы его буквально атаковал энергичный темноволосый юноша, назвавшийся корреспондентом местного телевидения. Звали его Эдуардо.

— К нам в Трухильо, вы не поверите, никогда еще не приезжали киношники из Штатов! — с ходу затараторил он. — Ну разве что репортаж снять о землетрясении. Так вот, мы бы очень хотели взять у вас интервью.

Макс откровенно признался: будут ли в Трухильо съемки — это еще большой вопрос. Но юный репортер его слова, можно сказать, проигнорировал и заявил, что сейчас прибудет со своей бригадой.

Так, засветка обеспечена. Что дальше?

Не прошло и пары минут, как Эдуардо снова был тут как тут, на этот раз в сопровождении оператора Рональдо и еще одной девушки, такой красавицы, что у Макса дух занялся.

Звали ее Мария — стройная кареглазая брюнетка лет двадцати с непринужденной, легкой улыбкой и взглядом таким пронзительным, что становилось чуть-чуть не по себе.

Одета она была без претензий, в серебристую блузку и слаксы. В этом репортаже Мария была вроде как ассистенткой. По словам Эдуардо, она делала всего понемногу. Макс улыбнулся девушке, а она ему — и между ними словно мелькнула искра.

Интервью отсняли быстро, бригада дружно собралась и ушла. Однако вскоре Мария вернулась и попросила Макса еще раз — теперь на бумаге — зафиксировать свое имя, название продакшн-компании и кое-какие детали, прозвучавшие в интервью.

Получив нужную информацию, она собралась было уходить, но внезапно обернулась и окинула Макса взглядом.

— Вы здесь… один? — спросила она, и сердце у Макса гулко стукнуло. — Вам нужна компания, чтоб не скучать за ужином? Я знаю, в какие рестораны более-менее стоит сходить.

Макс быстро спохватился и на все вопросы ответил сугубо положительно. Они скоренько поймали такси и поехали в ресторанчик, рекомендованный его спутницей. Здесь им подали antechuchos, то есть шашлычки из телячьего сердца в специях, а затем еще и жареную морскую свинку с экзотическими овощами, неизвестными, но очень приятными на вкус.

За ужином Макс не мог отвести взгляд от глаз Марии — бездонно-темных, влекущих. О чем бы он ни говорил, они то и дело сбивали его с мысли.

Мария, в свою очередь, тоже была заинтригована. Девушка призналась, что он вообще первый встретившийся ей американец.

— Любопытно, а остальные гринго такие же интересные, как ты? — шутила она.

Или так:

— Неужто все они изъясняются на таком чистом кастильском? У меня ощущение, будто я разговариваю с королем Испании. Испанский у тебя настолько богаче моего, что мне даже как-то неловко, — и она смеялась.

Совершенно очарованный Макс, мрачнея от серьезности, растерянно лепетал в ответ:

— Я… мне повезло, знаешь ли, проехаться по Европе, по обеим Америкам, еще смолоду. И ничего во мне такого уж интересного. А вот ваш мир, он так меня завораживает, влечет… Совсем как тебя мой, только еще больше. Как ты красиво говоришь. Не голос, а музыка. Мягкая такая, естественная мелодия. Чистый мед!

Чем дальше Макс слушал девушку, тем больше, похоже, терял контроль над рассудком.

В ресторане они просидели до самого закрытия, то есть чуть ли не до полуночи. Вечер обоим показался досадно коротким, и они велели шоферу остановить такси у сквера возле гостиницы, в которой поселился Макс. Там, взявшись за руки, молодые люди долго гуляли среди деревьев, под куполом звездного неба, исподволь чувствуя меж собой крепнущую связь.

У Макса было ощущение, будто они знают друг друга на протяжении уже многих жизненных сроков. Мария рассказывала ему о своей семье, ведущей родословную от исконных инков, говорила о вере в непостижимую людьми духовную силу, в то, что все — абсолютно все — предметы наделены жизнью.

— И у деревьев, и даже у камней есть сознание, — заявила девушка.

Мария призналась в своей тихой вере в то, что когда-нибудь инкские божества возвратятся. Древний народ вновь будет хозяином на своей родной земле. Католические же обряды и уклад она, мол, безропотно принимает, в том числе и то, что секс допустим только в браке.

Сидя с ней бок о бок на скамейке, Макс неожиданно для самого себя безудержно заговорил:

— Я знаю, звучит это безумно, но я… я просто как сумасшедший, по уши в тебя влюблен. Я желаю тебя так, как не желал никогда и ни одну женщину, но при всем этом люблю тебя святой, чистой любовью, какой у меня прежде никогда не было. Понимаю, звучит бредово…

И тут, неожиданно для обоих, их губы слились в долгом и страстном поцелуе. Они неотрывно глядел и друг другу в глаза, и в эти феерические мгновения Макс словно прожил целую жизнь вместе со своей возлюбленной. Взгляд Марии говорил ему, что она испытала то же самое.

Обоим был слышен крик являющегося на свет ребенка. Оба на глазах друг у друга менялись в возрасте, становясь пожилой четой. Перед обоими негласно, без слов, разворачивалась их общая будущность.

Ощущение было непередаваемо ясным, эмоции оказались неописуемыми по глубине и силе. От них замирало дыхание.

— Я тоже и так же тебя люблю, — подала наконец голос Мария. — Я, как и ты, в безумстве. Эту любовь я не могу выразить словами, но ее запечатлел наш поцелуй. Она не зависит от времени и будет жить в моей памяти вне его.

Макс смолк, потрясенный признанием Марии и собственной растерянностью. Ему открылась жизнь с этой женщиной. Он знал ее, она неотступно его влекла. Вместе с тем влюбленный сознавал, что Мария права. Обстоятельства не позволят им придерживаться того жизненного уклада, который исповедовала девушка.

Через несколько часов он уже должен был звонить в Ла-Пас Джорджу с отчетом о том, что ему удалось найти для съемок в Трухильо. Билеты были взяты. Завтра днем он вылетал в эквадорский Кито, а оттуда в Лондон. Времени едва хватало на душ — и сразу в аэропорт, на рейс Трухильо — Лима.

Вся эта мешанина мыслей и чувств роем кружила в голове Макса. Он со сладко щемящей тоской посмотрел на свою возлюбленную, нежно взял ее руки и притиснул их к своей груди.

— Волшебная была ночь. Мария, я никогда тебя не забуду.

Макс попросил девушку написать полностью имя и адрес, чтобы не терять связь. Ручка и блокнот постоянно были при нем.

Мария выполнила просьбу и протянула написанное для проверки — все ли разборчиво.

На листке значилось:

Июнь 1973 года

Остров Пасхи.

Стоунхендж.

Гластонбери.

Музей Человека в Лондоне, пещеры Ласко во Франции, Афины, остров Санторин у побережья Греции.

Во всех этих и им подобных местах Макс организовывал встречи с учеными, археологами, эксцентричными пройдохами и откровенными чудаками, которые что-нибудь да вносили в общий замысел, расширяя ареалы и масштаб поиска древних тайн.

За всем этим он пусть урывками, но беспрестанно думал о Марии Магдалене Рамирес, прежде чем снова переключиться на аренду автомобилей и катеров, заказ авиабилетов и всего прочего, что способствовало успешному функционированию бригады киношников.

По ходу работы постепенно установилась накатанная схема. Макс прибывал на место первым и выходил на тамошних представителей власти, директоров музеев и прочих официальных лиц, от которых требовалось разрешение. Далее он лично выезжал или вылетал на объекты предстоящих съемок и лишь по завершении этого встречал в международном аэропорту — ворота любой страны — свою передвижную группу.

Заправилой съемочной бригады был Ури Улик, считавшийся в своем поколении едва ли не лучшим оператором панорамных съемок — так сказать, и в дождь и в зной. Слабостью этого поджарого тридцатилетнего норвежца, находящегося в безупречной физической форме, были сауны и джакузи, наряду с прочими разновидностями расслабляющих нагрузок.

В своем операторском деле он отличался цепкостью и безошибочной уверенностью. Если кадр обещал быть выигрышным, то Ури без страха карабкался куда угодно. Благодаря невероятной ловкости он запросто влезал на стены зданий, свисал с ограждений, но нужного эффекта всегда добивался. На него были возложены все аэросъемки. Нередко он пристегивался на стропах или лямках под брюхом арендованного летательного аппарата и снимал таким образом то долину Наска в перуанской пустыне, то руины в какой-нибудь отдаленной местности. С Ури было неизменно легко. Все относились к нему с уважением, а работа его всегда была в цене. Дома, в Лос-Анджелесе, у него оставались жена и двое малолетних детей. Сам же Улик восемь месяцев в году находился на выезде.

Расс Арнольд, второй оператор, был дюжим, видным молодцем двадцати двух лет. Фильм «В поисках древних тайн» был для него большим прорывом, едва ли не самым важным проектом в его карьере, стартовавшей совсем недавно. Расс любил оторваться по пивку и в целом был менее подвижен, чем Ури, но стал компетентным профессионалом. На первом месте у него всегда значилась работа.

Как главный техник и осветитель команды Расс был незаменим. Это с одной стороны. С другой — ему нравилось поесть-попить и пошутить. В отличие от Ури, он особо не заморачивался поддержанием формы, а по окончании трудовых будней совсем не прочь был гульнуть.

Двадцатидевятилетний Орландо Саммерс отвечал за матчасть и бюджет съемок. Он выдавал всем, в том числе и Максу, суточные, отслеживал вопросы оснащения и расходов в целом. Орландо отчитывался непосредственно Джорджу и пользовался его полным доверием. Думая сам со временем стать продюсером и режиссером, Орландо пока набивал руку. Из всей бригады Макс в основном взаимодействовал именно с ним.

Вместе они обдумывали, как эффективней организовать переезд группы и провоз оборудования, и Орландо неизменно учитывал соображения Макса насчет, скажем, оптимизации расходов или последовательности съемок.

Замыкал коллектив звукотехник и разнорабочий Энди Муниц, угловатый верзила двадцати семи лет. Он подчинялся непосредственно Орландо и Ури, помогал готовить оборудование для съемок, площадку и все, что с этим связано.

Для Макса, никогда не служившего в армии, съемочная группа была эдаким эквивалентом мужского братства. Их сплоченный, компактный коллектив, где каждый мог опереться на друга, работал фактически в режиме нон-стоп.

Ставки для всех были существенные. Успех фильма сулил каждому недурной скачок в карьере. Неоспоримым плюсом смотрелась и кочевая жизнь в незнакомых странах и экзотических, затерянных уголках планеты. Еще бы! Назовите-ка, кто мог бы вот так запросто в поисках загадок древности разгуливать по местам, где не было почти никого из цивилизованных людей, да и вряд ли когда они сюда забредут. Это вам не конторские будни с девяти до шести. Это напряженная, а значит, самая что ни на есть полноценная жизнь!

Оборудование у них тянуло на сотни тысяч долларов, и везде, где бы ни появлялась группа, ее вскоре окружала восторженная, любопытная толпа. Ну, в Индии — там ладно, там никому проходу нет. Но чтобы то же самое в Иерусалиме, Афинах, Лиме, Санторине, Лондоне, Токио, да что там, даже в мелких городках вокруг пещер Ласко, монолитов Стоунхенджа, руин Куско!

Вместе они работали и ели. Если бы не сон, то киношники жили бы, можно сказать, неразлучно. У них выработался и свой жаргон. Скажем, брошенное с вечера «шесть ням-ням!» означало не что иное, как «сбор в шесть утра, уже позавтракав». Или, скажем, «Акрополь — заря на раз» подразумевало: «Акрополь на восходе солнца снимается единственным дублем, который — вынь да положь — должен получиться удачным». Особо эффектные кадры удостаивались скупой мужской похвалы: «В дырочку!»

Приключением был каждый прожитый день. Отдыха как такового не существовало. Всякая свободная минута проходила в посещении незнакомых городов или поиске новых видов для съемок. Простоем можно было назвать разве что выходы в спа-салоны или вылазки за сувенирами для родных и близких. К исходу двенадцати съемочных недель они уже были не просто участниками проекта, а друзьями не разлей вода.

Макс досконально знал, какое именно спиртное и закусь у компании в фаворе. Пусть бюджет, выданный на общие нужды, приходилось ужимать, а дежурный ассортимент дьюти-фри иногда выглядел довольно скудным, но напитками и тем, чем их зажевать, все оставались неизменно довольны.

Еще Макс срывал аплодисменты своим уникальным даром тормозить и сгонять в кучу таксомоторы.

По прибытии в аэропорт подогнать машины к группе, загруженной аппаратурой, особого труда не составляло. А вот обеспечить нужное их число для поездки по городу, тем более для выезда на площадку — тут требовался, можно сказать, талант. Макс со своим непринужденным, но действенным подходом неким волшебным образом всегда умудрялся стянуть нужное количество машин даже в дождь или тогда, когда надо было ехать куда-нибудь к черту на рога, а такси в округе раз-два и обчелся.

Тем не менее на подъезде к Израилю все понимали, что здесь будет по-другому. Исходя из дополнительных требований к безопасности, было решено, что всей логистикой — арендой автомобилей, самолетов и прочими нуждами такого свойства — будет заниматься специально нанятый продакшн-менеджер из местных. Макс был только рад такому снижению нагрузки. В Иерусалиме он думал сосредоточиться на исследованиях и интервью. По сравнению с обычным двадцатичасовым рабочим днем такой расклад казался ему просто отпуском.

Как раз перед отъездом в аэропорт Афин Максу в номер позвонили из нью-йоркского офиса и передали, что по прилете в Израиль его встретит их продакшн-менеджер, Ицык Хасфор. Заслышав такое, Макс побелел. Именно это имя с безжалостной резкостью восстало в памяти. Ицык Хасфор, второй из Двенадцати.

Весь свой трехчасовой перелет Макс мучительно размышлял, что вообще означало это число.

С момента выхода из того загадочного предсмертного состояния минуло восемь лет, на протяжении которых ни о каких «двенадцати» или «пятнадцати» он считай что не вспоминал. И вдруг за какой-то неполный месяц Макс встретил второго из них, понятия не имея о том, что это может предвещать.

Логически напрашивается, что между созданием фильма и теми двенадцатью именами есть какая-то обусловленность. Связано ли это с инопланетянами, следы которых они разыскивают? Может, пришельцы и вправду существуют, и их задача это доказать.

Университетский опыт показывает, что даже самые образованные люди на редкость косны в восприятии, а уж тем более в приятии новых идей. Макс решил при встрече с этим самым Ицыком ни в коем случае не подавать вида, что они между собой как-то, возможно, связаны. Смотреть, наблюдать и самому пытаться установить, есть ли действительно какая-то связь, способная дать намек на объяснение.

Июль 1973 года

Выйдя из воздушного терминала Дели, Макс мгновенно попал в водоворот носильщиков, нищих, таксистов, как настоящих, так и не очень, карманников и таких же путешественников, как он сам. От разноцветия дхоти и сари пестрело в глазах. Сумку из бурлящей толпы приходилось буквально выдергивать. В конце концов, порядком натерпевшись, Макс все же спроворил себе такси до «Ашока Палас», одного из трех пятизвездочных отелей в Дели.

Выспавшись за ночь, он отправился на встречу с атташе по культуре Раджабом Акбаром, в ведении которого находились все зарубежные киносъемки на территории Индии. На входе в правительственное здание Макс буквально опешил. Перед дверями подобием стражи стояли штук сорок егозливых обезьян, все как одна в красных одежках, ни дать ни взять крылатые стражи Бастинды в «Волшебнике изумрудного города». Только здесь они, вымогая бакшиш в виде съестного и всякой мелочи, теребили в основном туристов.

Пройдя наконец сквозь обезьяний строй, Макс направился в кабинет Раджаба Акбара, грузного человека лет пятидесяти. Тот флегматично выслушал просьбу и объяснил, что разрешение на въезд группы выдать не может, пока на руках у него не будет полного сценария, причем в трех экземплярах! Макс попытался втолковать, что сценария как такового нет, ведь речь идет о документальном фильме.

— Что ж. — Акбар печально усмехнулся. — Тогда и фильма не будет. У меня должно быть по меньшей мере общее описание, список мест и все то, что будет показываться и говориться в каждом фрагменте. Если сегодня к пяти вечера я этого не получу, то никак не смогу заняться вашим срочным, как вы утверждаете, вопросом.

— Благодарю, — сказал на это Макс и встал с непреклонным видом. — Все сделаем. К пяти часам я буду у вас со сценарием.

В отель он возвратился только к полудню. Все места и компоновка съемок были ему в целом известны, так что подобие сценария соорудить было не проблема, но где взять печатную машинку и копир?

Надо пошевеливаться.

Макс объяснил суть загвоздки Шиве, служащему регистратуры, и тот с улыбкой неожиданно заверил, что профессионально владеет машинописью, да и машинки в кулуарах гостиницы тоже есть.

К трем часам сценарий был готов. Появилась возможность перевести дух. Но когда Макс объяснил, что бумаги должны быть в трех экземплярах, Шива раскрыл печальную правду. Копировальных аппаратов нет ни в гостинице, хотя на дворе было начало семидесятых, да и, наверное, вообще во всем Дели. Тем не менее он сказал, что придумал какой-то план.

Июль 1973 года

Быстро сориентировавшись, что именно снимать в Лахоре, остаток дня Макс просто вбирал в себя этот экзотичный город, где осликов и рикш на дорогах было, пожалуй, больше, чем машин с автобусами.

Тем не менее он стремился как можно быстрее вернуться в Дели, отследить, принят ли сценарий и нет ли проблем на въезде для группы и оборудования. Так что в Индию Макс вылетел первым возможным рейсом, расположился у себя в гостинице и стал ждать информацию.

На следующий день он, к несказанной радости, получил от Акбара известие, что комиссия сценарием удовлетворена. На период съемок к группе будет приставлен официальный наблюдатель, чтобы не нарушались местные законы. Также он узнал, что запрещено снимать мосты, вокзалы и нищету. В противном случае весь материал будет конфискован, а съемочная группа — выслана из страны.

Для съемок в одном из предполагаемых мест — Национальном музее Индии в Нью-Дели — требовалось разрешение непосредственно директора этого учреждения. Раджаб Акбар требовал представить эту официальную бумагу завтра же.

— Насколько мне известно, снимать в своем музее он не позволял еще никому, — многозначительно сказал чиновник. — Так что есть у меня сомнения, что вам удастся получить это согласие.

Некая вкрадчивость в его голосе намекала на то, что подход к музейному директору найти все же можно, разумеется, при правильных обстоятельствах.

Уже с первых шагов на киносъемочной стезе Макс уяснил, что деньги воистину способны говорить и открывать двери. Тем не менее он не любил злоупотреблять этим способом и предпочитал добиваться своего без подмазки. До сих пор за счет находчивости и обаяния Максу уже не раз доводилось выигрывать даже в подчас непростых ситуациях.

В общем, была не была.

Собрав волю в кулак, он устремился в музей. Объяснение с охранниками на входе увенчалось тем, что Макса мимо уличных попрошаек и зазывал провели в служебный вход, как и надлежало представителям официальных делегаций.

Огромное пространство музея являло взору двадцать с лишним веков цивилизации великого субконтинента, имя которому Индия. Каждому периоду времени отводилась определенная экспозиционная площадь. Ее смотрителю присваивалось почетное звание хранителя. Забавно! Один-единственный человек надзирал за целым столетием истории и цивилизации. Куда бы ты ни шел, везде тебе сопутствовало неисчислимое наследие веков.

Сев наконец просителем в приемной, Макс не без напряжения прикидывал, как ему построить разговор с директором о разрешении съемок.

— Вас просят, — сказала ему улыбчивая секретарша в сари.

Через минуту он уже сидел перед высоким, внушительного вида мужчиной под шестьдесят, седобородым и в роговых очках. В. С. Найпул был здесь директором уж больше двадцати лет. Из разговора с ним явствовало, что он до сих пор не утратил природного любопытства, благодаря которому получил энциклопедические знания и важный пост. Глаза его источали задумчивую мудрость.

— Наша политика не допускает в музее никаких съемок, — непринужденно сказал он. — Многие экспонаты здесь требуют крайне бережного обращения. Их нельзя без необходимости перемещать. Иначе можно повредить так, что потом не восстановишь. Напротив, древности надо беречь как зеницу ока для науки и народа. Так зачем, спрашивается, их снимать, в том числе и вам?

Макс, тщательно взвешивая слова, заговорил.

— Возможно, вам и не следует позволять нам снимать, — сказал он откровенно. — Пройдясь сегодня перед нашей встречей по залам, я обратил внимание, насколько уникальны, поистине бесценны некоторые экспонаты. В Йельском университете я изучал литературу и антропологию, исследовательской работой занимался в отделе редких книг, в библиотеке кампуса. Там фотосъемка тоже запрещена. Но иногда, в крайне редких случаях, исключения там все же допускаются. Я полагаю, что наш фильм, название которого «В поисках древних тайн», для вашего музея как раз такой случай.

— А почему, собственно? — не уступал В. С. Найпул. — Что в вашем фильме такого особенного?

— Частично то, что его целью, помимо прочего, является показ передовых технологий древних цивилизаций, — без утайки сказал Макс. — Наши исследования показывают, что здесь, у вас в музее, хранятся древние тексты на санскрите, где описывается существование в древней Индии летательных аппаратов. Нам хотелось бы заснять эти тексты и взять интервью у специалистов, которые могли бы подтвердить, что данные аппараты действительно существовали.

Губы Найпула тронула улыбка.

— Я сам специалист по санскриту и читал эти тексты. О летательных аппаратах в Индии знали более тысячи лет назад. Здесь, в музее, самая ранняя ссылка на них обнаружена в тексте пятнадцатого века, но лично мне известно и о других древних рукописях, где во множестве приводятся чертежи и описание рабочих свойств этих машин.

Он рассказал Максу, как в годы учебы в Оксфорде сокурсники нередко над ним подсмеивались за то, что он упорно твердил: летательные аппараты впервые были созданы не в американском Китти Хоук, а в Индии. В тех музейных текстах, по его словам, были и чертежи. Однако на то, чтобы тексты предстали перед посторонними глазами, необходимо вначале получить разрешение от хранителя материалов пятнадцатого века. Если тот не будет против, то директор сделает исключение и разрешит съемки фильма.

Макс разволновался. Цель ощутимо близка! Однако ему приходилось делать поправку на цейтнот. Письмо с разрешением необходимо предоставить завтра и никак не позднее.

Вызванный хранитель был представлен гостю как Б. Н.

Этот до поры поседевший человек лет тридцати говорил очень тихо и обращения был самого тонкого. Он учился в Бостонском университете, особый упор делая на математику и антропологию. Но страсть к археологии в конце концов все же возобладала.

По совпадению, он обучался у профессоров, которые преподавали и в Йельском университете. Получается, с Максом они проходили считай что одну и ту же школу жизни. Это их обоих тут же сблизило.

Для посещения музей был уже закрыт, и Б. Н. мог без спешки, обстоятельно ознакомить гостя с залом, где экспонировались материалы пятнадцатого века. Манускрипт оказался во вполне сносном состоянии, и перед Максом предстали свитки с чертежами древних летательных аппаратов.

Б. Н. заверил Макса, что разрешение на съемки директор даст. Завтра, мол, можно будет его забрать. Затем он пригласил гостя к себе домой на ужин.

— Думаю, моя семья будет рада знакомству с тобой, — тепло сказал он. — Но нам надо поторапливаться на поезд.

Август 1973 года

После незадач в Дели с такой важной мелочью, какой оказалась простая распечатка копий, Макс рассчитывал, что по прибытии в Японию его очаруют поистине чудеса тамошнего технократического рая, отлаженного как часы.

Переводчик уже ждал, арендованные машины выстроились в ряд, ассистенты стояли как на подбор, а связь через океан была беспроблемной. Проблемным, пожалуй, оказалось лишь то, что на дворе стоял август и вся Япония, будто сговорившись, разъехалась по отпускам. Макс планировал отправиться вместе с группой на Хоккайдо, самый северный японский остров, где, как известно, проживала белокожая раса айнов, стоящая совершенно обособленно от генетического пула остальной Японии. Кто они и откуда ведут свою родословную, до сих пор являлось предметом дискуссий. Бытовало и такое мнение, что айны — возможные потомки некой внеземной цивилизации.

Тема эта была, что называется, с душком, и Макс решил в нее не углубляться. К тому же не получилось забронировать для всех билеты на авиарейс, так что съемки на Хоккайдо киношники решили отменить, а вместо этого отснять экспозицию в Национальном музее.

К тому времени он уже окончательно убедился в том, что гипотеза фон Деникена о древних астронавтах не выдерживает никакой критики. По контракту Макс теперь просто изыскивал древние тайны там, куда приводил его поиск. За время скитаний по всему свету он успел ознакомиться с десятком миллионов артефактов, и из них лишь шесть косвенно намекали на возможный визит древних астронавтов или ископаемых космических кораблей.

Собственно, удачей было и то, что из десяти миллионов он выискал хотя бы шесть, пусть даже косвенных. Чем дальше шел поиск, тем горше становилось оттого, что из-за требований сценария он не мог сфокусироваться на тех невероятных тайнах, завесу которых уже приоткрыл.

Ведь есть же загадки Стоунхенджа и операций на человеческом мозге, проводившихся в Перу шесть столетий назад; есть доказательства того, что древние цивилизации владели уникальными технологиями, в силу чего-то утраченными. Люди древности удивляли своей архитектурой, техникой, социальным устройством и искусством. Пределам их достижений, казалось, не было границ, и незачем вплетать сюда для остроты сюжета каких-то там инопланетян.

От его тогдашнего ощущения бестелесности тоже веяло чем-то потусторонним, запредельным. Но, как ни странно, он не считал его внеземным по сути. Если вдуматься, то необычного в нем особо и не было. Во время той странной отлучки Макс чувствовал спокойное умиротворение и не утратил привязанности к своему порту приписки.

Означает ли это, что он сам принадлежит к внеземной цивилизации? А йоги, способные вольно странствовать по космосу, они что, тоже инопланетяне?

Еще чего. Безусловно, в жизни Максу во множестве встречались сумасброды, про которых запросто можно подумать, что они вообще с другой планеты. Взять того же братца Луиса, который мог бы возглавить этот список. Мысль, конечно, забавная, но даже если на Земле и впрямь обитают всевозможные посланцы иных миров, то это еще надо доказать.

Вот такие мысли владели Максом в такси по дороге в музей, где ему предстояло обговорить съемки. Разрешения у него уже были, так что согласование выглядело сущей формальностью. Объекты для посещения он наметил по каталогу.

На входе в здание Макс случайно обронил брошюру и нагнулся поднять ее. В эту секунду что-то сухо треснуло. Опа. Оказывается, сзади лопнули по шву штаны, да еще на самом неудобном месте. Ну и куда теперь с бельем наружу?

Он попытался объяснить вахтеру, стоявшему у дверей, что ему нужна иголка с ниткой. Суть просьбы до японца наконец дошла, но выполнить ее он не мог. Владение швейным ремеслом не входило в его служебные обязанности.

Макс растерялся. Что же делать? Тут к нему подошла молоденькая женщина в ярко-желтом платье, прекрасно гармонирующем с черными волосами и нежной кожей, представившаяся как Йоко. На английском она изъяснялась безупречно.

— Пойдемте со мной, — сказала она. — Попробуем что-нибудь сделать.

Она подвела его к двери в мужской туалет.

— Побудьте пока здесь, а брюки дайте мне, — велела японка.

Ошарашенный Макс машинально подчинился.

Она отсутствовала буквально несколько минут и возвратилась с безупречно заштопанными штанами.

— Ой, спасибо вам огромное! — не зная, что и сказать, растерянно благодарил Макс. — А давайте вместе прогуляемся по залам? Я с американского телевидения, выбираю места для документальных съемок.

— А что, давайте, — нерешительно улыбнулась девушка.

Пару часов они вместе кочевали по музею. Макс помечал у себя в блокноте, какие артефакты должны присутствовать в кадре.

— Какая у вас интересная работа, — деликатно заметила Йоко. — Я и сама столько не знала о загадках наших экспонатов, поэтому получила истинное удовольствие.

— А я — от общения с вами, — улыбнулся в ответ Макс. — Может, составите мне компанию за ужином?

Губы Йоко вновь тронула робкая улыбка.

— Вы шутите?

— Вовсе нет, — ответил Макс. — Я здесь совсем один, к тому же имею все причины отпраздновать окончание своих рабочих будней в этой стране. Вы уж помогите мне с этим справиться.

— Раз такой повод, то деваться некуда, — с милым акцентом сказала она. — Помогать так помогать.

Макс быстро поймал такси, и они поехали в «Империал палас отель», где он остановился. Отель был совмещен с пятизвездочным рестораном, где Макс подвел свою гостью к изысканному шведскому столу.

За ужином Йоко немного раскрепостилась и рассказала о себе. Она работала в туристической фирме и была единственной дочерью в семье рабочего среднего достатка, самой младшей из детей. Помимо нее там насчитывалось еще пятеро братьев и семеро племянников с племянницами. Жила Йоко одна, в крохотной студии в том же доме, что и ее пожилые родители, так что забота о них лежала на ней.

Девушка поведала, что на свет она появилась, можно сказать, невзначай, когда ее матери было уже сорок три. Ей с самого детства неизгладимо въелись в память ужасы войны и последствия атомной бомбардировки.

Вместе с тем ей очень нравилась работа туроператора, а уж тем более роскошества в виде ежегодных двухнедельных путешествий куда-нибудь в Париж, на Гавайи или в другие экзотичные места, которые ей со скидкой предоставляла фирма. Замуж она, по ее словам, не собиралась. Хватит с нее племянников и племяшек, которые ей по жизни вместо детей.

Под окончание ее рассказа Макс заказал шампанское, чтобы отпраздновать три своих месяца безостановочной работы. Йоко засмеялась и подняла бокал. К вину японка оказалась непривычна и в итоге призналась, что домой в таком состоянии одна не доберется. А потому, как бы скандально это ни выглядело, она просит разрешения прилечь у него в номере. Макс безоговорочно согласился.

На кровати они разместились вместе, и через непродолжительное время такая близость в сочетании с выпитым шампанским возымели действие. Макс не был с женщиной с самого начала своих разъездов, да и у Йоко, судя по всему, интимной близости с мужчиной не было вот уж невесть сколько. Нежные, вкрадчивые ласки постепенно переросли в страстные занятия любовью. Гладя нежную, бархатистую кожу этой хрупкой, как фарфоровая статуэтка, молодой женщины, Макс ощущал в себе подлинную сбалансированность тела, ума и духа.

1973–1976 годы

Макс вернулся в США и зажил более-менее обычной жизнью.

Ответственность была его всегдашней сыновней чертой, и основная причина, по которой он работал в семейном издательстве, крылась в желании быть подспорьем отцу после инфаркта. Со временем Герберт более-менее пришел в норму, и Макс решил вновь посвятить себя учебе.

Он возвратился в Массачусетс и с год преподавал там в своем Андоверском колледже испанский, пытаясь пронять учеников энтузиазмом, какой он в свое время перенял от сеньора Иглесиаса. Но работа почасовика была чем-то временным, и в конце года Макс получил грант на изучение культурной антропологии в Гарварде. Проучившись семестр, он понял, что принял ошибочное решение. Антропология, как выяснилось, уже не занималась изучением коренных народностей. Чистых, исконных этнических групп осталось всего ничего, а контакт с современной западной цивилизацией сам по себе обрекал эти немногие оставшиеся народы либо на медленное, либо на быстрое умирание.

Макс пришел к выводу, что на нынешнем этапе развития современный человек стал тем, что он обозначил понятием «негуманоидный индивид». На эту тему он написал эссе, которое, впрочем, не привлекло к себе внимания. В этом сочинении говорилось, что самые характерные признаки, благодаря которым гуманоид стал человеком, на протяжении эволюции мало-помалу стирались.

Профессора из Гарварда, однако, сочли, что он излишне романтизировал ранние цивилизации. Макс же, в свою очередь, упорствовал в убеждении, что в неуклонной погоне за техническим прогрессом, материальными благами и изобилием человек незаметно утратил что-то основополагающее.

Он анализировал ранние этнографические кинофильмы, сопоставлял их с собственными наблюдениями обособленно живущих племен Амазонки, этногрупп Индии, Анд и других отдаленных мест, антропологию которых Макс исследовал во время съемок своего материала. В итоге автор эссе делал вывод, что искусство жить в гармонии с природой человеком утеряно.

Некоторые из этих примитивных народов освоили выращивание садов, служивших не только источником пропитания, но и произведениями искусства. Они создали геометрические орнаменты, менявшие цвет со сменой времен года. Эти орнаментальные линии открывались подчас лишь со склонов гор над полями. Казалось бы, для чего такие несоразмерные усилия — неужто для того, чтобы придать продукции сельхозугодий дополнительную эстетику?

Другие культуры взлелеяли у себя сокровенные ритуалы музыки и танца, направленные, по сути, на исцеление и взращивание человеческих отношений. У некоторых так называемых первобытных племен существовали узоры, исполненные радости и созидательного творчества даже в мелочах. Взять хотя бы то, с какой любовью покрывалась резьбой палка-копалка, с каким тщанием черепок горшка расписывался цветами и узорами в знак благодарности почве, из которой он изготовлен.

Разумеется, Макс не отрицал благ современной цивилизации, равно как и ее отрадного изобилия. Он лишь подчеркивал, что за все это заплачена цена, которая приравнивается к полному отречению от своих изначально человеческих сущностных черт. На протяжении своей эволюции род людской преобразовался в потребителя, истинные, глубоко человеческие нужды которого отошли на второй план. Экономические и технологические императивы современного мира заменили исконные потребности человека. Лишь потребляя, нынешний индивид обретает статус, становится на достойную ступеньку и поддерживает за счет этого свою психологическую целостность.

Она обеспечивается непомерной ценой — эволюцией, на излете которой проступает во многом зомбированный, оторванный от своих корней негуманоидный индивид.

Формулируя свою неприглядную гипотезу, Макс и в самом себе с недовольством ощущал признаки этого индивида вместе с бессилием что-либо предпринять. Его уже не прельщали опутывающие по рукам и ногам императивы, имя которым «иметь» и «делать». Интересно, как сложилась бы его жизнь, останься он тогда в Трухильо с Марией? Он написал ей, как и обещал, и она ответила на письмо. Как Макс и догадывался, она теперь была замужем и уже вынашивала первенца.

Уверенность в том, что они с Марией уже были вместе в другой жизни, упорно жила в нем. Только, как видно, в этой жизни вдвоем им быть не суждено.

Во время учебы в Гарварде Максу продолжали поступать звонки с предложениями провести исследование или подобрать место под съемки того или иного документального фильма, что подразумевало путешествие в разные страны. С радостью используя возможность приобщиться к той или иной культуре, Макс с неизменной охотой брался за такие проекты и в довольно скором времени снискал себе среди голливудских кинопродюсеров славу безотказного поисковика. А таких людей, умеющих находить общий язык с местной бюрократией и решать вопросы логистики, в документальном кинопроизводстве не так много.

И вот, вопреки чаяниям отца, считавшего, что сын наконец одумается, бросит всю эту ерунду и переведется на бизнес-факультет Гарварда, — единственно дельный! — Макс решил окунуться в очередной кинопроект под названием «В поисках исторического Иисуса».

Его радовало то, что в нем, наряду с прочими, задействован и оператор памятных «Поисков древних тайн» Расс Арнольд. В общем, работа предстояла интересная… и тут Макс встретил исполнительного продюсера Аманду Хардинг.

1976–1977 годы

Покуда Макс разъезжал по свету, Луис оканчивал школу юристов при университете Дюка, в Северной Каролине. В классе он тянулся кое-как, но не потому, что учеба была ему не по силам, а потому, что учиться попросту не хотел. С какой это стати он должен налегать, если ему и так все отвалит папаша, еще более ненавистный, чем Макс. Луис как-то даже признался братцу, что в юристы подался потому, что это, пожалуй, единственная по долготе и дороговизне программа после школы, которую ему удалось надыбать. А мать все одно заставит отца за нее раскошеливаться, так как для нее образование — это бзик.

Осенью после выпуска Герберт пристроил Луиса на работу в Нью-Йорк, в юридическую контору. Одновременно с этим старшенький начал готовиться к экзамену в адвокатуру, для которого, кстати, отцовское издательство выпустило пособие.

По иронии судьбы первые два раза экзамен он завалил, поступив лишь с третьей попытки. На это ушел год с лишним, а пока братец Макса подвизался нижним чином в престижной фирме Готлиба Харриса.

Готлиб был адвокатом, ведущим дела самых одиозных криминальных авторитетов Нью-Йорка. С Гербертом они познакомились на благотворительном вечере Ассоциации еврейских центров и близко между собой сошлись. Отец неоднократно намекал сыну, что оказывает ему большую помощь, пристраивая в такую солидную адвокатскую контору. Луис же считал, что услугу папаше делает, наоборот, он. Тот легко от него отделывается, плюс экономия денег.

Свою работу у Готлиба Луис презирал, считая этого еврея таким же ловчилой, что и его клиенты. Матери он через губу заявлял, что папашка, должно быть, тоже еще тот тип, раз якшается с такими субчиками, как Готлиб. Вообще за годы в колледже Луис сделался самостийным моралистом, считающим себя вправе судить, что в жизни является этичным, а что нет. Скажем, по его мнению, если деньги даются легко, значит, зарабатывающий их человек честным не может считаться априори.

Когда же Луису как-то было сказано, что он всю свою жизнь тянет из отца и без его денег шагу ступить не может, он запальчиво ответил, что ему, дескать, по жизни и так одни шишки достаются, у него, мол, совсем другие обстоятельства, да и вообще, он старший ребенок в семье, как хочет, так и живет.

И вот однажды, в День благодарения, Луис на семейном ужине оторвался на отце по полной программе. Сказалось все — и глухое отчаяние, и недовольство, и копившаяся ненависть. Макс был в отъезде, поэтому за столом в родительском доме они сидели втроем. Сын подал отцу извещение из налоговой и сказал, что против него, Луиса, могут завести дело из-за неуплаты подоходного налога. Вот еще тоже! Человек, можно сказать, едва концы с концами сводит у этих жирных котяр, хозяев фирмы, а на него еще наезжают!

— А чего это все я да я?! — негодовал Луис. — У тебя денег куры не клюют, вот ты за меня и заплатишь!

— Ну ты даешь, — только и рассмеялся отец, возвращая извещение сыну. — Налоги — штука для всех обязательная. И ты не исключение.

— Ладно. Тогда я вам с матерью начну выставлять счет за свое здесь пребывание. Начнем с пятидесяти баксов в час. Время пошло. Сколько я здесь у вас? Ага, уже больше двадцати четырех часов. Так что вам тысяча с лишним накапала! А?

Отец рассмеялся еще громче, но теперь в смехе чувствовалась резкость. Он встал из-за стола, прошел в зимний сад, сел среди растений в свое любимое кресло и стал просматривать газету.

Недавно Герберт перенес второй инфаркт, и эти эмоциональные схлестывания с сыном были ему явно не на пользу.

Луис, уже не сдерживаясь, прошел следом и продолжил свою шумную тираду насчет того, почему его юридические услуги необходимо оплачивать. Отец ясно дал понять, что по счетам, равно как и по налогам, сына платить не намерен. Он, мол, надеется на то, что сынок сдаст адвокатский экзамен и устроится наконец на нормальную работу. Луис разошелся не на шутку. Пошли-полетели словечки вроде «шулер великовозрастный», «старый, а дурной».

В конце концов не выдержал и Герберт. Он вскочил и замахнулся на Луиса. Последний раз сыну от него доставалось в двенадцатилетнем возрасте.

Похоже, Луис только этого и ждал. Схватив отца за шею, он швырнул его на пол и принялся бить головой о напольное покрытие, вместе с ругательствами изрыгая негодование, скопившееся за всю жизнь.

— Сукин ты пес, да я тебе отродясь не был нужен! Ты всегда меня ненавидел!

На шум прибежала Джейн и пыталась их расцепить, но сил справиться с Луисом ей, конечно же, не хватило.

Поняв, что не совладает, она метнулась к телефону вызвать полицию, которая, надо отдать должное, прибыла в считаные минуты.

Герберта полицейские застали в полубессознательном состоянии на полу. Рядом с ним сидела Джейн, которая с убитым видом обматывала мужу голову перемазанным в крови полотенцем.

Вынув табельное оружие, стражи порядка обошли дом, в итоге зайдя на шум в гараж. Там орудовал молотком Луис, круша отцовский «кадиллак». Буяна кое-как скрутили и в наручниках отвезли в участок. В это время к дому подъехала «скорая» и доставила Герберта в больницу.

1978 год

В Гарвард Макс возвратился с отрадной мыслью, что теперь его знания в антропологии, обретенные за время работы над фильмами, будут если не востребованы, то хотя бы по достоинству оценены профессорами и коллегами.

Как же он, наивный, заблуждался. Эта его сторонняя практика попросту не воспринималась соратниками по цеху. Дескать, какое отношение эти полевые вылазки имеют к серьезной теоретической работе? А уж выпускнику альма-матер такой популизм тем более не к лицу.

Макс разочаровывался в Гарварде, который порицала и профессура: рутина, схоластика и застой.

Выход из тупика вскоре наметился. Позвонил отец и в откровенном разговоре сказал, что хотел бы позвать Макса в свое издательство. До этого Герберт уже успел выйти из сделки с «Перфект филмз», а заодно отмести и все прочие предложения насчет того, чтобы кому-нибудь продаться. Он обещал сыну, что попытается выкупить у своего партнера долю и передать всю фирму Максу, если тот переедет в Нью-Йорк и возглавит в издательстве редакторский отдел. Отец был непреклонен в одном. Прежде чем он пойдет на этот шаг, сын должен поднабраться опыта в нью-йоркском офисе.

Макс принял предложение и перебрался в Нью-Йорк, но вскоре во всем разуверился. Романтическое воссоединение быстро переросло в обузу, к тому же жить в мегаполисе ему не нравилось, а новое поприще казалось каким-то бескрылым.

1979–1982 годы

Так получилось, что игры в покер закончились у Макса в одночасье. Началось с того, что у него вдруг жутко разболелся зуб, да так, что ни сесть ни встать. В общем, надо было что-то делать. Наведавшись к зубному, он совершенно случайно столкнулся там со своим бывшим однокашником Питером Бором, который как раз выходил из кабинета.

— Макс? Ай да встреча! — сердечно воскликнул тот, потрясая его руку. — Чем промышляешь? Все так же пашешь у своего старика?

— Да так, перебиваюсь помаленьку, — морщась от боли, отвечал Макс. — Папик свою фирму с полгода назад продал, так что приходится крутиться. А школу и тебя я иной раз вспоминаю. Ты мне дай визитку. Может, как-нибудь пересечемся.

Питер окончил школу на год раньше Макса, учился хорошо, был старостой класса, выступал от имени учащихся на выпускном. Кстати, и на школьных соревнованиях от него тоже был толк.

— Ах да, конечно! — спохватился Питер. — Я тут недавно принял под себя бизнес-сектор «СРМ филмз», управление связями с клиентурой. Ты давай звони, как-нибудь пообедаем. В общем, не теряйся, свяжемся!

1979–1984 годы

В то время как кинокарьера Макса неслась по американским горкам, его личная жизнь складывалась тоже весьма неспокойно и малопредсказуемо.

Грэйс Брэдли была первой женщиной, которую он повстречал по переезде в Сан-Диего. Знакомство произошло случайно, у частного бассейна элитного жилья в Дель-Map, где снимал квартиру Макс. Грэйс там плавала, а когда вышла из воды, он тотчас понял, что влюблен. Еще бы, блондинка с такой фигурой, что просто отпад, в общем, абсолютный идеал. Макс следом за ней прошел в джакузи.

Ее глаза смеялись, выдавая легкость и беспечность ко всему на свете, а голос был сладок, как самая нежная и изысканная музыка.

— Из тебя, пожалуй, пловец, как из меня синхрофазотрон, — смешливо сказала она. — Или ты нырнул специально, чтобы врезаться в меня?

— Непростая была задача, — улыбнулся в ответ Макс. — Но я справился, чему несказанно рад. Такой красивой женщины я, можно сказать, еще не встречал.

Польщенная комплиментом, она засмеялась еще громче.

— Чего-то я не вижу у тебя на пальце колечка, — пошел в атаку Макс. — Ты, надеюсь, не замужем?

— Не замужем, но не обольщайся. Я только начала приходить в себя после развода, так что сейчас как минимум на полгода карантин. Никаких встреч! Это я себе обещала.

Глаза ее были синее неба.

— Ладно, встречи встречами, но что нам мешает быть друзьями? Я только вчера здесь поселился и во всем районе не знаю, можно сказать, ни души.

— Что ж, значит, зови на новоселье! — радостно сказала она. — Друзей у меня море разливанное. Но мама меня в Айове растила в добрых скаутских традициях. Хотя у вас тут в Калифорнии народ себе на уме, но лично я за помощь ближнему. Помогу тебе оглядеться, обзнакомиться. Таких, как я, тут много, найдешь на кого глаз положить!

В тридцать три года, да холостому, да в Сан-Диего, где симпатичных женщин для легкого флирта пруд пруди — ну чем не жизнь! Так что Макс в ожидании своей любви мог по-прежнему без труда крутить хвосты всем охочим до секса знакомым красоткам, и знакомым знакомых, и тем, что любят потусоваться на кинофестивалях.

Тем не менее Грэйс оказалась не права. Она и через полгода не была для Макса одной из многих, наоборот, стала его суженой, на которой он всерьез думал жениться.

После девяти месяцев знакомства Макс сделал Грэйс предложение, которое она приняла. Он все так же неослабно мечтал об этой женщине, находясь с ней, лучился счастьем и чуть ли не щипал себя тайком. Дескать, неужели это происходит со мной и скоро мы будет навеки вместе?

Грэйс увлеченно занималась новомодной медитацией, школу которой под названием «Стань реальным» основал в Калифорнии некто Харольд Хендерсон. Примечательным, даже странным, оказалось то, что у Макса это не вызывало никаких задних мыслей. Лишь бы Грэйс была довольна.

Школа, надо сказать, процветала. Как человек этот самый Хендерсон был не особо, но среди своих подопечных он создал подобие некоего культа, олицетворением которого стал сам.

За занятие медитацией платились хорошие деньги, а у Хендерсона появилась возможность спать с угодным ему количеством женщин. Этому гуру было под шестьдесят, но при этом он старательно распускал слух, что ему на самом деле за все сто, а вечную молодость в нем поддерживают приемы медитации. Учитель утверждал, что для обновления своего «ци» ему необходимо спать с молоденькими женщинами. Большинство же юных учениц считали за честь поддержать его молодость.

Грэйс, будучи родом из Айовы, оказалась сравнительно консервативной. Так что, несмотря на практику медитации, с Хендерсоном она не спала и не думала заниматься этим впредь. По ее убеждению, секс должен оставаться исключительно внутри брака. Так эта красавица однажды категорично высказалась. Между тем в саму медитацию она верила, а Хендерсона однозначно боготворила.

Узнав, что Грэйс помолвлена, Хендерсон предложил ей стать наставницей менее продвинутого ученика его школы. Он познакомил ее со Стивеном, занимавшимся на третьем уровне. Грэйс, медитируя уже девять лет, успела подняться до четвертого. Стивена она, по словам гуру, могла научить многому, а вместе с тем и сама повысить свой авторитет. Надо добавить, что помимо своего уровня Стивен обладал также многомиллионным состоянием. У него была фирма по недвижимости. Макс в то время, подвизаясь продюсером, получал сорок тысяч в год. Куда уж тут тягаться.

В итоге Грэйс вернула жениху кольцо, а через три месяца получила еще одно, уже от Стивена. Ничего не попишешь.

1994 год

Как-то раз Максу неожиданно позвонила Мег Перкинс, одна из близких подруг Грэйс.

Сам он ни со своей бывшей суженой, ни с любвеобильным контингентом ее школы не общался. Но времени с той поры прошло уже достаточно, и Макс согласился встретиться.

Мег была актрисой и подъехала из Лос-Анджелеса, чтобы поговорить насчет одного кинопроекта, рассчитывая привлечь к нему Макса. Он выслушал и вежливо объяснил, что затея неплохая, но только тема, выбранная ею, не совсем то, чем он занимается.

Под занавес Макс неожиданно для себя непринужденно спросил:

— Кстати, а как там Грэйс?

Его сердце не сказать чтобы отболело, но не век же изводиться.

— Я слышал, она переехала. Как у них со Стивеном дела?

— С этим-то? — Мег презрительно хмыкнула. — Они с ним уж три года как разбежались. Грэйс сейчас живет в Портленде, занимается недвижимостью. Кстати, она на той неделе приезжает на бизнес-конференцию. Если у тебя есть время, думаю, она бы с удовольствием с тобой увиделась.

Доверять людям имеет смысл не всегда, но Макс по большей части из любопытства сказал, что не прочь встретиться. Мег взялась все устроить.

1996 год

Шло второе лето супружеской жизни Макса, а брак постепенно уже давал крен.

С самого своего возвращения в Калифорнию Грэйс дала ясно понять, что жить здесь не желает. Для нее идеальным домом было бы поместье в Виргинии, и она постоянно давила на Макса, чтобы тот пошел на этот шаг. Но здесь находился «МАКСимум продакшнс». Безбедную жизнь, к которой Грэйс уже привыкла, обеспечивала именно эта фирма.

Несмотря на наставничество в медитации, в свой мир Грэйс никого особо не пускала. Карьера мужа жену фактически не занимала, а то, чем он интересовался, тоже не вызывало у нее особых эмоций. Попытка рассказать о Двенадцати поначалу вызывала у Грэйс вроде как интерес, но уже вскоре она делала вид, что занята чем-нибудь неотложным, и тут же забывала, о чем он рассказывал.

Однажды она решила отправиться в Вайоминг, где в небольшом городке Джексонхол находился ашрам — обиталище единственной на свете голубоглазой тибетской монахини, которую звали Агата Уинрайт. В девятнадцать лет она отправилась на Тибет и там была рукоположена. Через несколько лет, поняв, что целибат не для нее, эта особа нашла себе подходящего духовного партнера и вышла за него замуж, так что теперь у них было четверо замечательных детей. Все это, заметьте, ни на день не прерывая тибетских буддистских практик.

В конце концов она скопила достаточно денег на покупку четырехсот акров земли на окраине Джексонхола и основала там «Мандалу», приют для людей, изучающих духовную практику. Агата объявила, что в конце августа у них со специальным семинаром ожидается знаменитый тибетский монах. Ростом он почти на голову выше обычного тибетца — метр девяносто! — и, по слухам, обладает магической силой, может даже протягивать руку сквозь камни.

Именно такого духовного учителя мечтала встретить Грэйс, поэтому тут же записалась на семинар. Она хотела завлечь с собой и Макса, но тот заартачился.

Грэйс в конце концов уступила, не стала волочь его туда силком, но подсунула при этом маленькую синюю книжицу «Медитация дзогчен». Макс открыл ее и прочел первое предложение: «Цель медитации — не медитировать».

— Вот это уже кое-что, — съязвил он. — Может, и в самом деле стоит почитать.

— А вот мне кажется, что ты взглянул бы на медитацию совсем другими глазами, если бы поехал со мной в ашрам, — не обращая внимания на колкость, сказала Грэйс.

Ехать его особо не тянуло, но не хотелось расстраивать жену. Надо было ей показать, что к новым познаниям он относится с интересом, хотя и без пиетета.

Так что Макс сделал необходимую предоплату, и вскоре они вдвоем отправились в Джексонхол на эту самую медитацию, которая должна была направить его к тому, чтобы не медитировать. Грэйс всю дорогу пыталась внушить мужу, что цель «не медитации» состоит в том, чтобы медитировать безостановочно, во всякий момент бодрствования и не бодрствования. У буддистов такое именуется сознаванием.

В конце концов это утомило и ее, но лишь в некоторой мере.

— Я так рада, что ты решил поехать! — ворковала она. — Вот увидишь, тебе в ашраме очень понравится!

В Вайоминге они взяли напрокат машину и поехали из аэропорта в этот самый ашрам. Стояла пыльная жара, а дорога последние три мили была еще и грунтовой, вся в колдобинах и ямах. На такой и опытный водитель должен быть начеку.

Насчет проживания Макс не был привередой. За городом, оно и есть за городом. На въезде в ашрам их встречал указатель со стрелкой «Палаточный городок». Теперь понятно, какие тут удобства.

Сам Макс в походы особо не хаживал, а палатку самостоятельно так и вовсе не разбивал. Прибыли они уже на закате, после семи. Единственным источником света у них был фонарик, который прихватила с собой Грэйс. Электричества в лагере, судя по всему, не было вообще.

Грэйс все оказалось нипочем. Она с видом знатока выбрала место, и Макс под ее руководством взялся устанавливать палатку.

Через час, голодные и злые, они присоединились к остальной группе в главном строении, где вот-вот должны были начаться занятия по медитации. Макс с Грэйс получили подушки и предложение вливаться в коллектив.

К счастью, медитационный разогрев оказался недолгим, минут на пятнадцать. Присутствующие здесь занимались медитацией от пяти лет и больше. После сеанса каждого попросили представиться и сказать, для чего он приехал в ашрам.

Большинство медитирующих надеялись вывести свою практику на новый уровень. Были и такие, кто ощущал, что уже близок к нирване или, по крайней мере, к состоянию, в котором нет обременительной привязанности к телу, чувствам или мыслям, связанным с обычной человеческой деятельностью. Они называли это словом «самадхи».

Макс оказался последним.

Когда настал его черед обозначить цели, он сказал вполне откровенно:

— Я просто сопровождаю свою жену Грэйс и в медитации ничего не смыслю. Зато она медитирует уже двадцать лет, и для нее это важно. Вот, собственно, и все.

Судя по всему, новым сокурсникам его слова пришлись не вполне по вкусу. Как он понял, уединение в ашраме предназначалось лишь для продвинутых. Многие заподозрили в Максе эдакого прохиндея, пробравшегося сюда за пазухой у жены, усердно работающей над собой. Здесь вообще считалось редкостью, чтобы кто-нибудь из продвинутых практиков состоял в браке с кем-то, не связанным с медитацией или, по крайней мере, не жаждущим постичь ее глубины.

Такое отношение вызывало у Макса неприятие. Оно читалось на лицах так называемых продвинутых слушателей, сидящих вокруг него. Было в них что-то от тех духовных лидеров, что он встречал в своих странствиях. Те тоже порицали и отказывались принимать людей, мыслящих иначе. Если ты согласен с их догмами, то станешь для них своим человеком. Если же нет, то твоя ценность в их глазах резко падает. От всего этого веяло давно знакомым лицемерием, которое и отвращало Макса от канонов той или иной религии. Он шел своим собственным путем познания и не желал отвлекаться от постижения подлинной цели всей своей жизни.

Следующей должна была выступить сама Агата, организатор и основатель ашрама.

Со спокойным достоинством, выработавшимся за тридцать лет медитирования, она оглядела лица собравшихся и заговорила.

— На прошлой неделе у нас произошла смена наставников, — объявила она. — Я знаю, многие из вас приехали специально ради возможности познакомиться и помедитировать с Тулку Ханкой. К сожалению, китайское правительство отказало ему в выездной визе из КНР, и к нам он не смог попасть.

По помещению прошел легкий ропот.

Подождав, когда он стихнет, Агата продолжила:

— Его место займет Тулку Римпоче Чиба, основатель Бирюзового монастыря в Непале. Он все равно собирался приехать, так как должен провести ритуал освящения новой ступы, которая будет закончена на этой неделе. Тулку Чиба — едва ли не самый видный в мире авторитет по ритуалам ступы.

Бирюзовый монастырь — это еще куда ни шло. Во всех же остальных замысловатых именах и терминах, представляющих немалую важность для собравшихся, Макс явно блуждал. Ну да ладно. Чем меньше путаницы в голове, тем оно лучше.

— Он также выдающийся учитель, — слышался голос Агаты. — Поэтому надеюсь, что нынешний наш сбор оправдает себя не меньше, чем если бы здесь с нами был Тулку Ханка.

О ритуалах ступы Макс слышал, когда работал над фильмом «В поисках исторического Иисуса». Ступа — это такое круглое хранилище священных реликвий, например изображений Будды и культовых предметов, сделанных монахами. Вокруг этой постройки с молитвами делают обход преданные верующие.

Считается, что ступа — это физическое воплощение Будды на земле, которое притягивает к себе его благодатную энергию, передающуюся тем, кто это сооружение финансировал, строил, оберегал, поклонялся ему, усерднее других совершал вокруг него молебны.

Однако сколько организатор ни упирала на то, что без Тулку Ханки все тоже сложится неплохо, ропот неприязни среди паломников все же не стихал. Они заплатили немалые деньги и слетелись со всей страны, можно сказать, специально для того, чтобы лицезреть рослого тибетского чудотворца.

А этот Тулку Чиба — кто он такой?

Не отставала от других и Грэйс.

— Хорошо помедитировали, нечего сказать, — наравне с другими сетовала она. — Я, можно сказать, специально приехала, чтобы взять у него интервью для книги, которую собираюсь писать. Почему нас заранее не оповестили? Нет, мы, конечно, останемся, — сокрушенно подытожила она. — Но это сплошное разочарование, и вообще так не делается.

Ропот солидарности прокатился по толпе. Агата собиралась что-то ответить, но тут в помещение вошел ее муж и привлек к себе общее внимание.

— У кого номер машины 4Г18ВР? — спросил он, перекрывая рокот. — Она стоит прямо в палаточном городке, а все машины должны парковаться только в специально отведенной зоне! Эта земля священная и экологически уязвимая. Мы все должны ее чтить, поэтому прошу хозяев срочно убрать оттуда машину!

Автомобиль как раз принадлежал Максу и Грэйс, и они пристыженно заспешили. У Грэйс появилась-таки возможность открыто излить свое негодование, что она и делала всю дорогу до палаточного лагеря, от лагеря до стоянки и снова до палатки. Время шло уже к полуночи — так что жалобы жалобами, а надо спать.

1996–2001 годы

«МАКСимум продакшнс» продолжал процветать, причем настолько, что у Макса уже не было необходимости контролировать все дела лично. Поэтому он вскоре перебрался в Виргинию, в поместье мечты драгоценной супруги.

Саммит Фармз был построен семейством Дюпонов в девятьсот восьмом году, примерно в то же время, когда они купили и отреставрировали усадьбу Джеймса Мэдисона в Монпелье. Саммит Фармз был, пожалуй, даже крупнее — громадный трехэтажный особняк в традиционно южном стиле, с массивными колоннами вдоль фронтона.

В свое время он считался одним из красивейших домов по всей стране, а уж выстроен, надо сказать, оказался на совесть: стены в метр толщиной, мощный купол по центру. Чего стоила одна библиотека в два этажа, площадью тысяча метров. Макс переделал ее под кабинет. У Грэйс тоже было отдельное крыло, а еще пять гостевых спален и перестроенное помещение для слуг на третьем этаже.

В цокольном этаже располагалась роскошная бильярдная, винный погреб, мойка и огромная кухня, по старинной моде оборудованная специальным лифтом и системой шкивов для подачи еды наверх в столовые, по выбору хозяев.

Была еще необъятная, во все три этажа, бальная зала, где свободно, не толкаясь локтями, могло единовременно вальсировать до двух сотен пар, а над танцевальной площадкой крепились балконы для музыкантов.

Максу дом нравился, Грэйс же в нем души не чаяла. Чтобы ей жилось спокойно, собственность он оформил на нее. Уж тут-то Грэйс развернулась. На аукционах, в том числе «Сотбис» и «Кристи», она скупала настоящие старинные люстры, антиквариат и ковры, мебель и статуи, картины и безделушки, которые, по ее мнению, естественно оттеняли красоту дома.

Друзья Макса будто бы невзначай замечали, что для двоих дом вроде как великоват, но тот давал понять, что ему просто нравится делать приятное, а у жены есть какой-никакой выход эстетическому творчеству. В планы Грэйс входило превратить выгон площадью две сотни акров в виноградник. Думала она преобразовать и бывшую каретную, переделать ее в полноценное офисное здание, укрепить мост через речку, соединив его с загородным шоссе. Пусть лишняя миля, зато оттуда въезд в поместье красиво смотрится. Жена хотела перестроить некоторые амбары и вообще хозяйственные постройки, оборудовать современную площадку для скаковых лошадей, а там, где сейчас перед дальним лесом раскинулось кукурузное поле, сделать искусственное озеро акра на три.

— Неплохой будет фэн-шуй, — сказала она Максу.

Ему оставалось лишь озадаченно хмыкнуть и подписать счета. Дом превращался в настоящий балаган, в нем постоянно толклись какие-то люди.

Макс предпочитал уединяться у себя в библиотеке, сосредотачиваясь на бизнес-проектах. Иногда он вырывался поиграть поблизости в гольф. При тамошнем элитном гольф-клубе была своя мини-гостиница с номерами люкс, а также очень изысканный, едва ли не лучший в округе ресторан для истинных гурманов. Правда, тамошнее обслуживание казалось Максу медлительным, а стиль — вычурным. Он довольствовался клубным баром, где еду подавали, в сущности, ту же, только без помпезности.

Макс выработал в себе склонность разбираться с делами проворнее. Кстати, клуб и для этого годился лучше некуда. Народа здесь было не много. Он приезжал под вечер, после работы, и за пару часов, а то и быстрее успевал сделать игру.

Гольф ему нравился, но отчего-то стал досаждать вещизм жены, обуявший ее вконец. Макса нет-нет да и донимала мысль: может, он и своим членством в элитном гольф-клубе больше тешит ее, чем свое самолюбие? Вообще с недавних пор он с трудом себя узнавал.

В голову вновь проникали мысли о жизненных приоритетах. Каковы они? И для чего существует он сам? Неужто лишь для того, чтобы созидать богатство и обеспечивать роскошный стиль жизни Грэйс?

Он все чаще и дольше задумывался над возможным ответом и при этом неустанно выискивал для себя новые возможности, подчас сопряженные с риском.

Один такой шанс явился в форме перспективного бизнеса, через обращение к Майку Гэллоуэю.

Этот человек был тем новатором, который в девяносто девятом году создал первую электронную книгу — устройство, вмещающее в себя десятки романов, сотни газет и журналов, позволяя читателям в легкой и доступной форме брать с собой нужный объем материалов куда угодно. Вокруг новшества тут же поднялась грандиозная рекламная шумиха. Мол, данное устройство способно в будущем изменить саму природу книгоиздания и обеспечить первым инвесторам миллиардные прибыли.

Как следствие, Макс одним из первых вложил деньги в это дело и постепенно сдружился с Майком, гениальным эксцентриком со множеством увлечений, таких, например, как гонки на болидах. Макс даже начал летать в калифорнийский Пало Альто специально затем, чтобы поболеть за Майка на гонках.

На одном из светских раутов к ним подошел молодой инвестор Сим Пак, китаец из Ванкувера, специально прилетевший для знакомства. Они вместе пошли на трек, где за время заездов гость успел рассказать, что его фирма раскручивает новые издательские и кинопроекты в Китае. Он был не прочь обзавестись правами на производство там электронной книги.

Майк повернулся и поинтересовался мнением Макса.

— А что, Китай — крупный рынок, — откровенно сказал тот. — Может, действительно стоит попробовать.

2000–2004 годы

В двухтысячном году Макс состоял в руководстве нескольких интернет-компаний так называемой первой волны.

Однако не прошло и года, как он почувствовал, что пузырь или уже лопнул, или сделает это вот-вот.

В две тысячи первом Макс избавился от активов ряда фирм и увидел, как на его глазах тридцать миллионов долларов, вложенных в ценные бумаги, ужались до тридцати тысяч.

Такая сумма не покрывала даже месячных расходов на содержание Саммит Фармз. Новость о том, что не будет ни ресторана, ни виноградника, ни конного выезда, а то и вовсе придется продать усадьбу и переехать обратно в Калифорнию, Грэйс однозначно не обрадовала.

— Этому не бывать. Ни-ког-да, — ледяным тоном заявила она. — Тем более что в Калифорнии, по прогнозам, скоро будет землетрясение, а это небезопасно. В общем, я не переезжаю, а Саммит Фармз не продается. Тем более что собственность оформлена на меня, а лично я продавать ничего не собираюсь, — добавила жена.

Макс пытался ее урезонить.

— Ты же знаешь, мы это сделали единственно с целью защитить тебя, если что-нибудь вдруг случится со мной, — напомнил он, борясь с нарастающей паникой. — А сейчас нам необходимо выставить недвижимость на продажу, причем чем скорее, тем лучше, — сказал муж чуть ли не с мольбой. — Мне очень нужна твоя помощь.

— Исключено, — отрезала Грэйс. — Ой, я опаздываю на верховую езду. В общем, придумай что-нибудь. Не мне же этим заниматься.

С этими словами она вышла из дверей.

2004 год

Пытаясь расширить свою деятельность, «Клуб чудес» вышел на контакт с Эролом Ресу, жителем Стамбула. Это имя тоже было в числе Двенадцати, да и человек этот оказался уникальным. Встретившись с ним, Макс испытал приподнятость и волнение.

Этот коренастый остроглазый брюнет в небесно-синем костюме, то и дело отпускающий едкие шуточки, оказался отъявленным непоседой и прекрасным дельцом. Он был очень успешен, а потому все им восхищались, считали эксцентричным трудоголиком, единственным движением руки извлекающим деньги из всего. Ему доставляло удовольствие ловко жонглировать несколькими крупными сделками сразу, с поражениями же он не мирился. Чем выше планка, тем большее удовольствие ему доставляло ее преодолевать.

Мать Эрола была мусульманка, отец — иудей. Младший из пяти братьев родился в Стамбуле. Отец его торговал на рынке. Мальчик уже с шести лет помогал ему продавать лимоны, причем сразу же проявил себя как изощренный торгаш.

В нем сочетались тонкий ум и пробивной характер. Из пяти братьев лишь он один был отдан в школу, которую закончил с отличием. Потом Эрол поступил на бесплатное отделение университета. Перед ним открывалась карьера в политике.

Получив диплом, он устроился помощником парламентария, который через пару лет был избран премьер-министром. Несмотря на молодой возраст — двадцать три года, — Эрол уже пользовался масштабным влиянием в высоких кругах.

Премьер прочил своему протеже членство в кабинете министров, а то и вовсе собственное место.

Эта подготовка длилась шесть лет, после чего высокий начальник вдруг откровенно сказал Эролу: «Забудь о чине государственника или другого какого бюрократа высокого ранга. Это была бы непозволительная трата того таланта, какой я в тебе усматриваю. Тебе дана живая проницательность бизнесмена, так что у меня для тебя найдется работенка повкуснее. Становись-ка ты у нас главным по нефти и экспорту».

Предложение Эрол принял и быстро оправдал возложенные на него надежды.

Под его чутким руководством деньги хлынули в казну потоком. Однако через три года партия премьер-министра проиграла на выборах. Эрола с должности подвинули, что, в общем-то, лишь сыграло ему на руку. Со своими связями и опытом он тут же обзавелся нужной поддержкой, создал частную импортно-экспортную компанию и за три года стал одним из богатейших людей Турции.

Во все, чем бы ни занимался, Эрол привносил заразительный энтузиазм, делая все с огоньком, щедрым сердцем и искренним желанием помочь другим. Он был первым филантропом, поддержавшим «Тропу Авраама», межкультурную организацию, замыслившую совместный поход иудеев и мусульман по следам Авраама в его странствиях в Иерусалим через пустыню.

В обеих религиях Авраам почитался как отец-основатель. Такой совместный проект предусматривал сплочение Израиля с рядом приграничных арабских государств в надежде, что это побудит извечно разобщенные и враждующие меж собой народы лучше понять друг друга, откроет им путь к взаимодействию.

Во время стамбульской встречи руководство «Клуба чудес» буквально купалось в гостеприимстве этого энергичного жизнелюба. Каждая свободная минута была заполнена поездками по музеям, архитектурным памятникам. У них была морская прогулка по Мраморному морю, Золотому Рогу, Черному морю и проливу Босфор. Все это с дегустацией блюд чудесной турецкой кухни и с вдохновенными, дружески щедрыми возлияниями.

Увидев и по достоинству оценив открытость Эрола ко всему в жизни, Макс решил довериться ему и по окончании второго вечера поделился откровением насчет двенадцати имен. К его радости, тот не только принял информацию к сведению, но и выказал свою всегдашнюю неуемность.

— Я уверен, речь идет о чем-то важном, — сказал он. — Но нутром чую, что мы не сможем раскрыть эту тайну, пока не обнаружатся все двенадцать имен и не соберутся все двенадцать человек!

— Очень может быть, — согласился Макс. — Все равно ничего нельзя предпринять, пока они не проявятся. На данный момент я знаю, что последним в этом перечне должен быть какой-то Бегущий Медведь. Так что ситуация вполне тупиковая.

— Да, шарада что надо, — признал Эрол. — И я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе ее разгадать. Только попроси.

— А почему ты считаешь, что она настолько уж важна? — поинтересовался Макс. — Почему принял мой рассказ на веру, а не отмел как бредни?

Эрол ответил вполне определенно:

— Я с рождения чувствовал, что судьба движет мной в принятии определенных решений. Я никогда не задавался вопросами перед лицом открывавшихся мне возможностей. Не буду и сейчас, но могу заверить: наши с тобой судьбы в разгадке этой тайны каким-то образом сопряжены.

Май 2012 года

Бабах!

Удара металла о металл было не избежать.

Макс говорил по сотовому, заключал сделку по фильму, поэтому не следил за дорогой. Он как раз остановился на светофоре на углу Ла Бри и Цитрус-авеню Лос-Анджелеса и ждал поворота налево, так что технически виновником ДТП не являлся.

Водитель передней машины собрался было сделать поворот, в последнюю секунду понял, что сейчас зажжется красный, дал задний ход, но не сообразил вовремя, что его место на перекрестке уж занято.

Макс закончил разговор о сделке и вылез из своего «БМВ», чтобы оценить размер ущерба. Несколько царапин на бампере, разбитая фара — вот, пожалуй, и все. Могло быть и хуже. Кстати, на тюкнувшей его «мазде» не осталось ни царапины. Из машины вылезла женщина, насупилась, но тут же убедилась в том, что ее машина целехонька.

Макс не стал начинать разборку.

— Ладно, — примирительно махнул он рукой. — Ущерб небольшой, я полиции дожидаться не буду. У вас машина целая, так что предлагаю разойтись как в море корабли.

Незадачливая автолюбительница смекнула, что претензии к ней выдвигаться не будут, недолго думая села в свою «мазду» и укатила. Макс съездил на деловую встречу и только потом, возвратившись к себе, обнаружил на машине спереди солидную вмятину, из-за которой нельзя было даже открыть капот.

Править железо Максу доводилось и раньше. У него уже были на этот счет свои ребята, фирма «Вправим-Выправим», которая при надобности тут же подгоняла оборудованный грузовик и справлялась с ремонтом прямо на месте. Так что Макс туда позвонил и договорился по ремонту на завтра, то есть на субботу.

Наутро, примерно в одиннадцать, прибыл фирменный грузовик. Водитель по имени Хуан оценил ремонт в восемьсот долларов, сказал, что тачка будет выглядеть как новая, получил от Макса добро и взялся за работу. К двум часам пополудни он позвонил в дверь и доложил, что «БМВ» приведен в божеский вид.

Пока Макс принимал работу, они разговорились. Хуан оказался из Мексики, а так как Макс говорил по-испански, у них завязалась непринужденная беседа. Потом Макс спохватился и сказал, что наличных на руках у него нет, а банк закрыт на выходные, так что нельзя ли расплатиться чеком фирмы? Хуан, почесав в затылке, объяснил, что для приема чека ему требуется разрешение начальства, чего опять же придется ждать до понедельника.

— Нет проблем. Я вернусь утром в понедельник, и мы все утрясем, — завершил разговор Хуан и подал визитку, на которой под логотипом «Вправим-Выправим» стояло его полное имя: Хуан Гонсало Акоста.

Глядя на этого стройного брюнета в синей джинсовке, Макс вдруг вспомнил, что именно такой цвет светился вокруг этого имени во время его предсмертного состояния. Восемь лет, подобных вечности, минуло, прежде чем Макс встретил девятого из тех Двенадцати.

Он тут же пригласил Хуана в дом на баночку пива и расспросил, где тот родился, женат ли, как оказался в Штатах и вообще много о чем.

На пиво Хуан согласился с удовольствием, быстро освоился и разговорился. Он никак не мог понять, чем вдруг его персона так заинтересовала Макса. Похоже, именно это обстоятельство и вызывало его любопытство.

Родом Хуан был из небольшого городка Исапа, что на юге Мексики, в какой-то сотне километров от границы с Гватемалой, на побережье Мексиканского залива. Из семерых детей он был младшим. Отец вел хозяйство, а еще служил так называемым хранителем дня, по сути, священным жрецом древней традиции майя. Хуан был женат, имел двоих маленьких детей.

В США он жил всего два года, но уже успел спроворить себе зеленую карту, чем был несказанно горд. Почему бы и нет, в самом деле?! Зарабатывал на ремонтах он достаточно, чтобы снабжать свою растущую семью, да и не только ее, а еще и раз в месяц высылать деньги отцу и братьям. Мать Хуана умерла незадолго до его приезда в Штаты, а отцу с братьями приходилось трудиться в поте лица, чтобы как-то сводить концы с концами.

— Отец у меня не из богатеев, но у себя в Исапе он видный человек, — рассказал Хуан. — Он не только хранитель дня, а еще и смотритель древнего стадиона священных игр. Это, почитай, чуть ли не самый древний стадион во всей Мексике. Сейчас он, можно сказать, в запустении, но все равно на нем сохранилось несколько статуй с письменами, изучать которые приезжают археологи со всего света. Многие полагают, что это то самое место, где впервые был задуман священный календарь майя. Да, тот самый!

Про календарь майя Макс слышал, но не сказать, чтобы в деталях.

— Именно по нему в две тысячи двенадцатом году наступает конец света?

— Это не совсем верное его толкование, — поправил Хуан. — Мы считаем, что мир с концом летоисчисления изменится, но конец света как таковой не наступит. Двадцать первого декабря двенадцатого года наступает конец цикла в двадцать тысяч лет. Древние не предрекают, что это непременно закончится концом света. Наши исконные верования гласят, что все люди обладают свободной волей. Существует возможность перемены в пользу лучшего мира. Я этому всему научился у своего отца.

Макс был заинтригован. Наконец-то один из Двенадцати сказал то, что как-то увязывалось с высокой концепцией, способной привести к объяснению цели его жизни.

Все начинало сходиться. Макс родился двенадцатого декабря, или 12/12, а его отец — одиннадцатого ноября, или 11/11.

Означает ли это, что его жизнь как-то связана с пророчеством? Макс припомнил Чо Сан Пака и попробовал применить нумерологию к дате рождения своего отца, держа в уме сведения, полученные от Хуана. Мексиканец сказал, что слышал что-то насчет некоего гармонического сближения, имевшего место шестнадцатого — семнадцатого августа восемьдесят седьмого года, когда пошел отсчет заключительных двадцати пяти лет календаря майя, и перед Максом впервые приоткрылась общая взаимосвязь.

Рассудив, что эзотерические знания позволят этому человеку принять то, что другим казалось домыслом, Макс описал ему свое предсмертное ощущение и поведал, что он, Хуан, значился среди тех двенадцати имен.

Тот лишь приподнял баночку с пивом, кивнул и сказал:

— Это меня не удивляет. Отец говорил, что нашей семье отведена важная роль в осуществлении древних пророчеств. Он много раз повторял: «Мир огромен, непостижим и полон тайн. Не сомневайтесь в том, что вам, людям очень скромным, отведена важная роль в этой мистерии под названием жизнь».

И вновь в ушах Макса эхом отозвались слова, произнесенные некогда матерью. Эта внезапно проглянувшая связь заворожила его настолько, что он изъявил желание встретиться с отцом Хуана.

— Дай мне знать, когда ты в следующий раз надумаешь навестить своих в Исапе, — от души попросил он. — Я хочу познакомиться с твоим отцом и узнать побольше о том предреченном конце времен.

— Быть по сему, мой друг, — кивнул Хуан. — Рад, что ты как нельзя кстати чуток помял свою машину. Что и говорить, вечер выдался памятный.

Май 2012 года

Макс стоял на площадке для гольфа в Ла Косте, перед восемнадцатой меткой. Солнце как раз садилось, когда он на редкость крепким ударом послал мяч в левую часть лужайки и лишь тут заметил, что там, на бугре, фактически на расстоянии броска, уже находится игрок.

Обычно мяч у Макса летел не дальше ста восьмидесяти метров, так что угодить в того человека он все равно бы не мог. Но именно этот удар вышел поистине королевским — двести десять метров. Мяч стукнулся о землю, а потом еще шагов двадцать катился, проскочив и мимо того игрока на бугре.

— Опа! — только и сказал Ким, партнер по игре. — Чуть не попал.

— Поеду-ка лучше извинюсь, — озабоченно пробормотал Макс.

Он нацепил участливую мину и поехал в гольфомобиле к высокому афроамериканцу в изумрудно-зеленых штанах.

Вскоре тот с улыбкой повернулся к нему, подмигнул и рассмеялся.

— Хорошо, что мимо! Да ладно, все в порядке. Мой девиз: «Без напряга!» Меня, кстати, звать Чилл Кэмпистер.

— Чилл, спасибо за великодушие, — облегченно сказал Макс. — Может, если ты не очень занят, я тебе после игры поднесу в баре холодненького — остыть?

— Заметано. Добивай свои лунки.

Май 2012 года

Макс и не заметил, как прилетел в Нью-Йорк. Все пять часов полета его мысли кружили вокруг одного и того же. Какой уж тут нормальный бизнес!.

На сегодня он встретил десятерых из Двенадцати. Каждое имя представляло определенный географический регион, определенное вероисповедание.

Чилл с Рэйчел указали, что спутников у Христа тоже двенадцать. Быть может, потому Максу и явилось именно столько имен? Возможно, это какие-то двенадцать новых апостолов, ждущих возвращения Иисуса?

Что и говорить, предположение более чем оригинальное, но отметать на данном этапе нельзя уже ничего. Наоборот, надо максимально сфокусироваться.

В Нью-Йорке Макс всегда останавливался при Йельском клубе. Тот удобно располагался неподалеку от Центрального вокзала, откуда в любую точку города добираться куда сподручнее, чем от «Гранд Хайатта» или других отелей в центре.

«МАКСимум продакшнс» отмечал свое тридцатилетие, и под умеренный фуршет с шампанским Макс арендовал Йельскую библиотеку на четвертом этаже. Не многие независимые компании могли похвастаться таким долголетием, поэтому праздновать, откровенно говоря, было что. Менеджер по зарубежным правам постарался зазвать на мероприятие как можно больше иностранцев, игравших далеко не последнюю роль в работе международной сети. В числе приглашенных был и вьетнамский агент, который попросил разрешения привести с собой гостью — возможно, подругу или жену. Что ж, пожалуйста.

Вечер удался, на нем присутствовало две с лишним сотни гостей. Уже под конец к Максу подошел миниатюрный азиат с высокой стройной спутницей, тоже восточной внешности.

— Я До Ван, из Вьетнама, — улыбчиво представился мужчина. — А это моя племянница Мелоди. Она живет здесь, в Нью-Йорке, учится на балерину. Я так благодарен, что вы пригласили нас на ваше великолепное торжество!

Макс же не смог даже толком отреагировать на учтивость гостя. Его заполонило знакомое уже ощущение. Мелоди — вот оно, одиннадцатое имя в списке.

Меньше чем за неделю он встретил носителей трех из четырех оставшихся имен.

Борясь с волнением, Макс с нарочитым спокойствием ответил:

— Что вы! — Он сердечно пожал руку гостя. — Это я благодарен за то, что вы к нам присоединились! Вы проделали для нас во Вьетнаме огромную работу по копирайту. Ну а вам, красавица, спасибо за то, что уважили дядю и почтили нас своим присутствием.

Большего, пожалуй, говорить пока не стоило. Фуршет уже шел по нисходящей, но все еще шумел.

Мелоди с грациозностью профессиональной танцовщицы сделала намек на книксен. Было заметно, что на подобных раутах эта девушка в оранжевом платье чувствует себя как рыба в воде.

«Как особе такого независимого вида выложить историю насчет Двенадцати? А ведь надо, более того — придется».

— Как вы относитесь к тому, чтобы нам завтра поужинать? — непринужденно спросил Макс, обращаясь к обоим.

— Ой, что вы! Это вовсе не обязательно, — замешкался До Ван.

— Уж не лишайте меня удовольствия, — с шутливым укором сказал Макс. — Вы проделали для компании такую работу! Возражений не приемлю.

До Ван вынужденно уступил. Мелоди же пояснила, что у нее завтра встреча с другом, так что прийти не получится.

— Вот как! Прекрасно! Значит, жду вас троих, — нашелся Макс.

Пришлось согласиться и ей. Согласовать время и место встречи проблем не составило.

Июнь 2012 года

Тоби Джордан был легендой серфинга.

В молодости он выиграл множество чемпионатов, но еще более стал известен как фотограф этого вида спорта. Со снимков он дорос до фильмов, а там постепенно замахнулся и на уникальные в своем роде скульптурные композиции из прихотливо раскрашенных досок для серфинга и иных материалов.

Вдобавок к этому Тоби создал фирму по дизайну досок и продаже аксессуаров для серфинга. Благодаря своему артистическому темпераменту он водил знакомство со многими звездами, которых прямо или косвенно рекламировал.

В призерах ходили и оба его сына, старший из которых, Мэтью, прославился своими акробатическими трюками и иными выходками, которые другим серфингистам и не снились.

По молодости Тоби прошел и через борьбу с пьянством. При этом он обыкновенно клял свое индейское наследие, не наделенное сопротивляемостью к алкоголю, а по достижении умеренно среднего возраста решил вообще завязать с зеленым змием. В сочетании со страстью к серфингу это сделало его активистом здорового образа жизни. К своему репертуару он добавил еще пеший туризм, который, как известно, приобщает к миру фотографии, как ничто другое.

Одним из излюбленных объектов странствий и съемок у него была Седона, небольшой городок в пустынном плоскогорье на северо-западе Аризоны, знаменитый своими несравненными пейзажами из красного камня. По крайней мере раз в год он туда непременно наведывался, так что Максу особо не пришлось его уговаривать на такую поездку.

До места они сумели добраться за один день. По пути Макс изложил Тоби историю о Двенадцати. Тот, в свою очередь, рассказал все, что знал о Бегущем Медведе, по его словам, лучшем проводнике во всей Седоне. Мол, именно ему известны все наперечет тайные пещеры и ритуальные места индейцев.

— Вообще-то звать его Джоэл Шетс, — сообщил Тоби. — Мы с ним познакомились лет двадцать назад, я тогда только открыл для себя здешние красоты. Когда я сказал ему, что предки у меня частично индейцы, он сообщил мне свое индейское имя. Бегущий Медведь — не многие знают его под такой кличкой. Я даже удивился, когда Мэтью позвонил мне с таким вопросом. Не думаю, что у тебя получилось бы отыскать его под этим именем. Тут никакой «Google» не поможет.

— Да уж куда там, — согласился Макс. — В то время и Интернета никакого не было. Просто в голове не укладывается, какой путь мне для этого пришлось пройти. И знаешь, всех, кому принадлежали эти имена, жизнь рано или поздно сводила со мной. Кое-кто из Двенадцати всерьез полагает, что мы все связаны некой общей судьбой, и я невольно с этим согласен. Надеюсь лишь, что Бегущий Медведь подскажет нам что-нибудь поистине действенное. Не может же статься, чтобы это было просто какое-то сплошное совпадение, без всякой цели и смысла.

Тоби кивнул.

— Если у кого-то и есть ответ на твою загадку, то это именно у Бегущего Медведя, — сказал он с уверенностью. — Он ведь не только проводник, а еще и вроде как шаман, знает верования и обычаи древних хопи.

Тоби помолчал и добавил:

— В своих обрядах он использует галлюциногены. Знает толк и в ритуалах парильни.

Июнь 2012 года

Макс вернулся в Калифорнию и сразу же по скайпу позвонил в Стамбул.

— Эрол, началось, — коротко сказал он, при этом сам едва веря своим словам. — Я разыскал всех из Двенадцати. Бегущий Медведь, чье имя мне было известно все эти годы, — шаман индейцев хопи. Он подтвердил правоту твоих слов, сказал, что моя судьба — объединить Двенадцать и свести вас всех в Исапе, родине древнего календаря майя.

— Изумительно, друг мой, — отозвался Эрол. — Я всегда знал, что наши судьбы неким образом переплетены, и вот оно, доказательство. Когда мы должны выехать в Исапу?

— Всем надо быть там одиннадцатого августа, — сообщил ему Макс. — У тебя получится?

— Меня ничто не остановит, — заверил Эрол. — Кстати, если у кого-то нет средств на путешествие, то расходы я беру на себя. Деньгам не место на пути судьбы. В душе я всегда считал, что в твоей истории есть некий глубинный смысл и цель, — добавил он. — А также знал, что и моя судьба вбирает в себя нечто большее, чем любовь к Стамбулу и моей родной Турции.

Слова Эрола грели душу Макса. Он сообщил, что, вероятно, сам должен будет слетать в целый ряд стран, чтобы организовать предварительную встречу с некоторыми из Двенадцати.

— Не вижу проблем, — воскликнул тот. — Просто дай знать, какая финансовая помощь тебе понадобится.

— Отрадно сознавать, что можно опереться на плечо друга, — искренне ответил Макс.

Следующие три звонка были относительно легкими. Доктор Алан Тэйлор и Чилл Кэмпистер отреагировали на его сообщение с откровенным энтузиазмом, а Хуан и вовсе ухватился за возможность лишний раз навестить отца.

Мелоди Джонс первой намекнула на скудость средств, но, когда финансовый вопрос был закрыт, сказала, что одиннадцатого августа в Исапе обязательно будет.

Йоко, на которую Макс вышел по Интернету, ответила, что присоединится с удовольствием. В августе у нее как раз отпуск, а она еще не решила, куда ей ехать.

Сан Пак планировал командировку, но сказал, что, раз такое дело, придется переиграть.

Оставались Ицык, Мария, Римпоче и Б. Н. Махар.

С Римпоче Макс не общался почти уже десять лет, а с остальными — так и все двадцать. Тем не менее буддистского гуру ему удалось разыскать. Последние восемь лет тот, оказывается, проживал в Торонто и даже более-менее освоил английский. За это время Римпоче женился на дочери одного из своих учеников, и у них было двое детишек. Он выслушал суть дела и заявил, что ради такой важной встречи отложит все и прибудет.

Неожиданно сложным оказалось решиться и позвонить Марии. За все эти годы Макс так и не избавился от послевкусия того сожаления, какое испытал, расставшись с ней в парке. Не забыл он и того нежного влечения, которое они испытывали друг к другу.

Макс буквально заставил себя сделать этот звонок. Как выяснилось, Мария по-прежнему проживала в перуанском Трухильо. Она узнала Макса по голосу и рада была его слышать, поэтому первую часть разговора они просто наверстывали ушедшие годы и события. У Марии было уже четверо взрослых детей и семеро внуков. О своем браке с тем инженером она не жалела, но сказала, что овдовела с год назад.

Со смешанными чувствами Макс поведал ей, что о многом сожалеет. Мария сообщила, что вполне счастлива при своей безмятежной жизни в Трухильо. Против поездки она не возражала. Этот выезд оказывался первым после годичного траура. С деньгами у нее было не так чтобы вольготно, поэтому предложение помочь Мария с благодарностью приняла.

— Планировать начинаю уже сейчас, — сказала женщина напоследок.

Положив трубку, Макс почувствовал неожиданную усталость. Вместе с тем в его душе тихо ожило то, что, как видно, не иссякало в нем за все годы, истекшие после встречи с Марией.

Он решил сделать перерыв между звонками.

Июнь 2012 года

Уже через четыре дня Макс прилетел в Дели.

За те сорок лет, что его здесь не было, аэропорт успел разрастись вдвое. Дорога по-прежнему изобиловала велосипедами, рикшами, ишаками, коровами и пешеходами с тюками на голове, но основное место на ней все же занимали машины, грузовики и автобусы. Они курсировали из аэропорта в город чуть ли не по модерновой четырехполосной автостраде.

Первую ночь Макс провел в «Тадж-Махале», ничуть не уступающем по уровню любому пятизвездочному отелю, в каком ему доводилось останавливаться. Назавтра он заказал такси, которое должно было отвезти его в пригород, где Макс собирался остановиться в гостях у дочери Б. Н. и всей его родни.

Дорогу в пригород он толком не помнил, так как проезжал по ней только раз, причем в темноте, не говоря уже о том, когда это было. Тем не менее с каждой милей у Макса крепло ощущение, что он движется не иначе как в машине времени. На месте же картина воскресла окончательно: те же улочки, торговцы и лавчонки, где продается все, от воды до фруктов и сладостей, скобяных изделий и электронных игрушек.

Так же, как тогда, кругом играла ребятня и дефилировали с кувшинами на головах девочки-подростки, набравшие воду из неустанно льющейся струи родника. В общем, все без изменений.

Подойдя к знакомому двору, Макс обратил внимание на то, что стены дома недавно выкрашены, а веранда, уставленная стульями и скамьями, выглядит несколько по-иному. Зато внутри дома обстановка осталась без изменений — и кухня, и полки с книгами в комнате, которую Б. Н. считал своим кабинетом.

Макс стоял и разглядывал корешки книг, когда в комнату с приветливой улыбкой вошла Шилпа.

— У нас для вас праздничный обед, — с порога объявила она. — Скоро все будут в сборе. Получается, неспроста вы нагрянули именно сегодня. У нас нынче и праздник, и священный день поминовения. Мой дядя уверен, что это не простое совпадение.

Вскорости собралась родня, и все переместились на веранду.

За обедом Макс обратил внимание на семнадцатилетнего сына Шилпы, которого все звали Садх. У юноши было что-то вроде синдрома Дауна, редкий умственный дефект, из-за которого сознание у него замерло на уровне трехлетнего ребенка и уже не развивалось. Он мог следовать сторонним указаниям и что-то нечленораздельно произносить, но не умел строить внятные предложения и даже фразы.

Звуки парень издавал бойко и зычно, очевидно не контролируя уровня громкости или того эффекта, который они оказывали на окружающих. При этом он был очень крепок, так что работник в поле из него вышел вполне приличный. От постоянных физических нагрузок руки, грудь и плечи Садха смотрелись почти как у взрослого, во всяком случае, куда внушительней, чем у его сверстников.

Его огромные темно-карие глаза искрами вспыхивали в лучах дневного света. С лица юноши не сходила улыбка. Приветствуя Макса, он стиснул его так, что тот поперхнулся. Шилпа аккуратным движением отвела сына в сторону.

— Он у меня очень сильный, но такой нежный! — улыбнулась женщина. — Мухи не обидит. Любит всех, а уж в животных вообще души не чает, любую зверушку готов обласкать. Нам мальчик, понятно, в радость, а не в обузу, хотя, конечно, порой приходится держать ухо востро. Без присмотра его оставлять нельзя.

В глазах женщины, вопреки ожиданию, читалась не печаль, а исключительно любовь.

Максу приглянулся Садх, который точно так же привязался к гостю. Он то и дело подносил ему что-нибудь вкусненькое, при этом подходил почти вплотную и не мигая смотрел ему в глаза. Та неотступность и пристальность, с какой он это делал, несколько смущала Макса, но при этом он чувствовал странную непостижимую внутреннюю связь с сыном Шилпы. Безоговорочная, по-детски серьезная любовь, которой лучились огромные глаза парня, отражалась в душе теплом и доверием. Неожиданно для себя Макс отвечал взглядом на взгляд и замирал как завороженный.

После обеда Шилпа с дядей Гуптой повели Макса в кабинет Б. Н., всегда служивший в семье местом собрания ученых людей. Полки прогибались под тяжестью фолиантов и карт, на столах кипами лежали эскизы, чертежи и рисунки. Были здесь и раритетные манускрипты, некоторые весьма почтенного возраста, по большей части с рисунками. Все это составляло драгоценное достояние Махаров — семейства, славного своей ученостью.

Первым заговорил Гупта, которому до девяноста оставалось менее одного года.

— Мы ждем тебя уже давно, — открыл он. — Скоро восемнадцать лет, как умер от рака мой племянник, мой Б. Н., которому не было еще и пятидесяти. Последние свои месяцы он провел здесь, в этой самой комнате, куда мы ему поставили койку. Насколько тебе известно, он любил книги. Последние годы своей земной жизни Брама изучал древние тексты Упанишад, составляющих основу наших священных индуистских традиций и верований.

Гупта протянул Максу розовую общую тетрадь с красивым эстампом: горы, деревья и ручей.

— Б. Н. до последнего дня вел свои записи. В день смерти он передал их нам с Шилпой и велел беречь, потому что наступит день, когда некто начнет его разыскивать. Тому человеку и надлежит отдать тетрадь. Мне кажется, что это ты и есть. Сам Б. Н. этого не говорил, но за последние семнадцать лет им никто не интересовался. У меня нет причин думать, что на свете есть еще кто-то, чьего появления стоит ждать.

Макс осторожно принял тетрадь, не зная, открывать ее сейчас или нет.

Пока он стоял в нерешительности, заговорила Шилпа:

— Все то время я находилась рядом с отцом, ухаживала за ним, когда он угасал от недуга. Мы еще сильнее сблизились. Ведь с кончиной матери я была ему самой близкой из женщин. Как раз тогда я вынашивала первого ребенка, и это доставляло радость нам обоим. В последний день своей жизни он передал Гупте тетрадь и сказал нам, что тот, кто за ней придет, не должен увозить ее из этого дома без сопровождения моего пока еще не родившегося первенца. Она может кочевать по всему свету, но когда-нибудь должна быть обязательно возвращена в эту комнату и всегда должна храниться поблизости от внука.

Опять заговорил Гупта:

— Не сочти это за странность. Я, должно быть, рассказывал тебе в нашем тогдашнем разговоре, что в роду Махаров полным-полно своеобычного и странного знания.

В эту минуту Максу вдруг вспомнился и тот йог, и космическое путешествие.

Голос Гупты вернул его к реальности:

— Нам в те минуты было не до вопросов. Мы не пытаемся задавать их и сейчас. Ты волен читать эти записи здесь, в нашем доме, или взять их, если понадобится, куда-либо еще. Но в таком случае тебя должен будет сопровождать Садх. Он и был не рожденным на тот момент ребенком.

Макс был разом и растерян, и озадачен. При всей причудливости своего ума Б. Н. никогда не был склонен к фиглярству или пустому фантазерству. К чему все эти странные условности? Что это за подарок такой, в конце концов?

— А что в этой тетради? — поинтересовался Макс.

— Ни Шилпа, ни я, ни кто-либо другой ее не открывали, — признался Гупта. — Б. Н. сказал, что записи предназначены тому, кто придет его разыскивать. Всем остальным они ничего не скажут.

Макс на минуту задумался. Куда ни кинь, сплошные неясности с недомолвками.

— Мы оставим тебя. Прочти эти записи, а затем скажи, готовить ли Садха с тобой в дорогу, — заявил старик. — Если да, то Шилпа, разумеется, отправится вместе с ним. Между прочим, мальчик уже бывал в поездках, у него даже есть паспорт. Мать он слушается беспрекословно, а к тебе успел привязаться. Это видно невооруженным глазом.

На этом Гупта с Шилпой собрались уходить.

Напоследок старик еще раз обернулся.

— О твоем решении мы спросим, когда вернемся.

Июль 2012 года

Заповедная Исапа оказалась всего в десятке минут езды от Тапачулы, коммерческого центра на юге Чиапаса, мексиканской провинции, прилегающей к Гватемале с севера.

Отец Хуана Акосты, Мануэль, жил рядом с Тапачулой, откуда рукой подать до заповедных руин Исапы, среди которых особенно выделяется стадион для ритуальных игр в мяч. В этих местах в основном выращивался кофе, однако жители самой Исапы — возможно, из принципиальных соображений — делали акцент на какао. Во всяком случае, на въезде пахло и тем и другим.

На встречу с Мануэлем Макс решил отправиться один, чтобы подготовить почву для приезда Двенадцати. Предварительно он поговорил с Бегущим Медведем и удостоверился в том, что Великому Духу угодно, чтобы встреча произошла одиннадцатого августа на рассвете.

Ему надо было еще найти в Тапачуле гостиницу, где могли бы расположиться все участники вещей встречи. Единственный подходящий по классу отель был построен сравнительно недавно. Макс сразу же забронировал номера, а также договорился с местными водителями насчет двух мини-автобусов.

Август 2012 года

Макс буквально измотался.

Вечером девятого августа он прибыл в Мехико встречать Садха и Шилпу, с которыми вслед за тем вылетел в Тапачулу на крохотном, но на редкость шумном воздушном тихоходе. Самолетик ревел так, что не слышно было не только собеседника, но и самого себя.

Садх всю поездку был вне себя от восторга. Он вскакивал, вскрикивал, тыкал на все подряд пальцем в иллюминатор. Макс, непривычный к такой непоседливости, вскоре утомился. Хорошо все-таки, что с сыном поехала Шилпа.

Когда они появились в отеле, все остальные были уже в сборе. Эрол вообще рассудил, что глупо ехать в такую даль на одни сутки, не посвятив денек-другой осмотру достопримечательностей, будь то священные руины или древние храмы майя. Потому он прибыл седьмого и вполне успел освоиться, даже сдружился с Хуаном и Мануэлем.

Спаялся Ресу и с Сан Паком, с которым даже успел замутить кое-какие дела. А уж с Мелоди, которая была вдвое моложе его по возрасту, Эрол глаз не сводил.

— Нет, ты глянь, — восторженным полушепотом делился он с Максом. — Плывет как лебедь, сияет как алмаз!

Йоко с Марией познакомились, когда летели одним рейсом из Сан-Лоренцо. Хуан и Мануэль сошлись с Бегущим Медведем и Ицыком. Они степенно, с комментариями показывали им семейные фотографии. Мануэль сводил Бегущего Медведя в пещеру, чтобы убедиться, подходит ли.

Набора испанских фраз им хватало для общения, а в поход они в качестве переводчика взяли с собой Хуана. Бегущий Медведь место одобрил, кроме того, закупил несколько ящиков воды и попросил Хуана организовать к утру одиннадцатого числа сэндвичи.

— Встреча у нас на рассвете, но я понятия не имею, как долго она продлится и чего вообще ожидать, — сказал он. — Так что лучше подготовиться как следует.

Чилл Кэмпистер между тем исполнялся все большей уверенности в том, что встреча Двенадцати непременно увенчается Вторым пришествием Христа, и по большей части говорил об этом.

Римпоче подолгу обсуждал с Мануэлем и Бегущим Медведем природу их шаманистских практик и ритуалов. Хуан был у него за переводчика.

Самым отъявленным скептиком из всей группы оказался безбожник Алан Тэйлор, за глаза сомневавшийся в магических способностях Бегущего Медведя. Этот оригинал сознался Максу, что если бы Исапа не годилась для серфинга, — разумеется, он выкроил время и сумел полетать по здешним волнам! — а Эрол не взял на себя все расходы, то он бы, пожалуй, сюда и не приехал.

— Эх, если б не моя симпатия к тебе, Макс, и вообще тяга к приключениям! — смеялся Алан. — Ладно, на худой конец, будет чего вспомнить!

Август 2012 года

Поразмыслив в течение дня над происшедшим, все вновь собрались за ужином, чтобы сличить свои переживания и определиться с будущим.

В напутствиях, высказанных каждому, был один общий момент.

«Верни стопы свои ко всем святым местам, где тебе доводилось бывать или жить в твоем нынешнем воплощении. Макс отправится с тобой. Он не из числа Двенадцати, но вместе вы сошлись через него».

Едва закончилась трапеза, Макс и Эрол сели прорабатывать схему, с тем чтобы виновник всего случившегося как минимум десять дней мог пробыть с каждым из Двенадцати.

— У нас на все про все ровно сто тридцать дней, начиная с сегодняшнего, — веско сказал Эрол. — Если с каждым из нас ты проведешь десять-одиннадцать, то времени хватит впритык. График твоих перемещений мы должны составить прямо сейчас. Также надо обсудить и набросать примерный перечень тех мест, которые каждому из нас предстоит обойти, где наиболее велика вероятность встретить Некто.

Расходы Ресу предложил взять на себя.

— Это не просто щедрость! — выразил признательность Макс. — Не знаю, как бы мы без тебя вообще справились.

— Такая миссия, как у нас, деньгами не измеряется, — с мрачноватой серьезностью произнес Эрол. — Апостол передал, что на меня в ней возлагается задача, пожалуй, наиболее тяжкая. Он сказал, что если мы не возвратимся с Некто, то мир никогда не войдет в ту эру, которой, в принципе, достоин. Если мы не справимся, то конец не наступит в одночасье, но ухудшение окружающей среды, насилие и войны, нищета, оскудение, жадность и страх, господствовавшие в мире весь двадцатый и начало двадцать первого века, возьмут свое. Хаос будет усугубляться до тех пор, пока планета не впадет в равнодушное оцепенение, и тогда человечество от трагичной участи уже не уберечь. Мир ввергнется в двадцать тысяч лет темного забвения, прежде чем люди снова очнутся, чтобы попытаться совладать с ничем не измеримым ущербом.

— А Садху о таких мрачных последствиях он почему-то ничего не сказал, — заметил Макс.

— А зачем? — пожал плечами Эрол. — Садх — единственный среди нас с невинной душой. Если ему и суждено найти Некто, то это, пожалуй, из-за волшебной чистоты его существа. Я, кстати, не удивлюсь, если Некто явится именно ему. Так что Садху лезть из кожи вон, пожалуй, и не стоит. Я бы предложил тебе остановиться у него после всех, а начать, допустим, с Хуана, чьи святые места находятся сравнительно близко, в Чиапасе и где-нибудь еще в Мексике и Гватемале. Затем, возможно, стоит отправиться с Аланом и Чиллом в Калифорнию. Давай я переговорю с остальными, посмотрю, какие места они думают посетить, и тогда мы с тобой уже окончательно определимся.

Ноябрь 2012 года

Из Вьетнама Макс вылетел в Лиму, а оттуда — в Трухильо. В аэропорту его встречала Мария вместе с двумя старшими сыновьями.

Они тепло обнялись, и Максу вспомнилось, как обворожительна была эта женщина, когда без малого сорок лет назад они впервые встретились.

Пока шло знакомство с ее сыновьями Андреасом и Себастьяном, Макс чуть отстраненно взглянул и убедился, что Мария все так же красива. Мягкая зрелость лишь придавала ей шарма.

— Ты знаешь, когда приезжать, — сказала Мария с улыбкой. — Сегодня как раз пятнадцатилетие у Ренаты, старшей дочери Себастьяна. Родня собирается у меня дома, так что ты разом увидишь всех. Ты, наверное, устал, — добавила она участливо. — Андреас сейчас отвезет тебя в отель, а мы с Себастьяном поедем все готовить. Андреас в шесть за тобой вернется. Гулять будем, понятно, до утра, так что пока отдохни, наберись сил.

Мария рассмеялась, поцеловала гостя в щеку и приобняла.

В машине Макс разговорился с Андреасом, который стал с любопытством расспрашивать, как это он задолго до его рождения познакомился с матерью. Сама Мария, как видно, никогда об этом не распространялась. Ее дети не знали о существовании Макса вплоть до звонка с приглашением в Исапу. Непринужденность молодого человека располагала, и Макс решился выложить ему все как есть.

«Да и ладно, — рассудил он. — На худой конец, подумает, что этот матушкин знакомец-американец — изрядный чудак».

Но Андреаса не удивил ни рассказ о случившемся в Исапе, ни явление Тринадцатого Апостола.

— Мама рассказала про ту встречу и объяснила, что для помощи в поиске Некто сюда приедете вы. Она просто редкостная женщина, и я верю каждому ее слову. Не знаю, удастся ли его отыскать именно ей. — Андреас с улыбкой взглянул на Макса. — Но я рад вашему приезду и тому, что вы вернули матери азарт. Она очень любила отца, а когда он так внезапно умер, жизнь стала ей как будто не в радость. Она лишь с недавних пор начала улыбаться, взбодрилась, повеселела. Ей только на пользу будет вместе с вами навестить места своей юности.

При упоминании мужа Марии Макса разобрало любопытство.

— Да, мама у тебя женщина особенная, — согласился он. — Да и отец у вас, я уверен, был замечательным человеком. Жаль, что ушел так рано.

— Что и говорить, — вздохнул Андреас. — Отец у нас был что надо. И работал не покладая рук, и повеселиться любил. С мамой они жили душа в душу, а уж с нами в детстве возился — слов нет. По нему и внуки все как один скучают. Хорошо то, что он у нас был. Вот вы нынче увидите, что значит клан Такано в сборе! — Андреас подмигнул. — Отец и сам был из большой семьи, а нынче придут и его братья, и мои двоюродные братья с сестрами. В целом больше ста персон — и все родня!

Он вскоре остановил машину возле того же отеля «Шератон», где Макс проживал при первой их встрече с Марией, уже столько лет назад. Глаза его сами собой посмотрели туда, на знакомый сквер.

— Заеду за вами в шесть, — сказал Андреас, подавая визитку. — Если что-нибудь понадобится, звоните не стесняясь. Мама сейчас с Себастьяном дома готовятся, так что я вам пока единственный помощник.

К машине уже подходил швейцар.

— Ничего-ничего, я в порядке, — заверил Макс сына Марии, открывая дверцу. — До встречи еще четыре часа, так что даже поваляться успею.

Они с Андреасом обнялись, гость поблагодарил за радушный прием и пошел за швейцаром, подхватившим его чемодан.

Ноябрь — декабрь 2012 года

Будущность с Марией словно придала Максу новый заряд. Победа была просто необходима, иначе все их мечты окажутся тщетны.

Окрыленный этими мыслями, он прибыл в Лондон, где его встречал Ицык. Лучшие годы своей юности израильтянин провел в Англии, где снимал фильмы о Стоунхендже, Гластонбери, острове Ионы, о Глендалохе, что к югу от Дублина, среди холмов Уиклоу, и целом ряде других мест, которые Макс и сам посещал во время съемок «В поисках древних тайн». Впрочем, неустанные разъезды, которые исправно координировал консьерж отеля «Клэриджес», так ничем и не увенчались.

Ничего не отыскав на Британских островах, Ицык с Максом переместились в Германию, где дотошно, но опять безрезультатно обследовали Шварцвальд и несколько древнегерманских цитаделей.

Макса начинало разбирать беспокойство. Пылкая уверенность, преисполнявшая его, постепенно стала сменяться ощущением тщетности, если не тупика.

«Гони эти думки прочь! — внушал он себе с мрачной решительностью. — Своего мы обязательно добьемся».

Из Германии они перекочевали во Францию, где останавливались в Лурде, у древних стоянок Прованса, а оттуда перебрались в Северную Испанию. В юности оба здесь бывали и оказались под большим впечатлением, когда снимали доисторические пещеры Сантиллана дель Мар, что близ Сантандера. Итого за неделю было осмотрено больше двадцати священных мест, но без всякого толка.

Тогда путешественники решили вернуться на родину Ицыка, в Иерусалим, где обследовали весь Старый город, Иерихон, Моссад, Вифлеем, объехали Мертвое море, Галилею и по-прежнему ничего не нашли. Между тем миновало уже сто дней с той поры, как Макс начал свои странствия, которые ему теперь предстояло продолжить в Стамбуле, вместе с Эролом.

— Макс, главное — соблюдать спокойствие, — твердил ему тот. — Никогда не исключено, что свое явление Некто прибережет напоследок. Тем не менее двигаться мы должны с такой быстротой и упорством, словно он объявится уже вот-вот, сию секунду. Для начала давай мотнемся в Грецию, где я бывал мальчиком, а уж затем я явлю тебе доподлинную жемчужину мира, мою родную Турцию. Из всех стран она самая священная. Если бы Некто решил когда-нибудь вдоволь насладиться жизнью, то он непременно родился бы турком. Я покажу такие красивые места, которые тебе и не снились, и даже то, где был обнаружен Ноев ковчег. На этой земле я знаю каждую пядь и все устроил так, чтобы за отведенное нам время увидеть как можно больше.

Несмотря на неистощимый энтузиазм друга и прелесть турецкой земли, ничего они не нашли.

21 декабря 2012 года

Воздух ощутимо набрякал промозглой сыростью по мере того, как мини-автобусы подбирались к Исапе.

Как раз в ту минуту, когда Мануэль встретил группу у подножия горы, собираясь провести их к площадке возле пещеры, разразился ливень, холодный и хлесткий. Пока участники мероприятия добирались до места, дождь перешел в град.

Хуан вслух заметил, что града в Исапе не было никогда. В самом деле, ощущение такое, будто грядет светопреставление.

Все шли в тревожном ожидании. Морщился под ударами градин обычно улыбчивый Садх, ледяная крупа немилосердно секла его смоляные волосы и смуглую кожу. К месту сбора подошли примерно в половине пятого, всего за полчаса до солнцестояния.

На присутствие Некто по-прежнему не было и намека.

Все продрогли, а потому забрались в пещеру, подальше от стегающих струй дождя с вкраплениями града. Бегущий Медведь, вновь облаченный в церемониальное одеяние, с орлиным пером в головной повязке, развел костер. Все сбились в кучу и кое-как обсохли. От покоя и эйфории прежнего пребывания здесь оставались в лучшем случае воспоминания.

Внезапно дождь с градом прекратились, сквозь ветви деревьев просочились последние лучи гаснущего солнца. Воцарилось безмолвие.

Все, не сговариваясь, вышли из пещеры обратно на площадку.

Тут-то вновь и возник Тринадцатый Апостол.

— Вы возвратились в назначенный час, — заговорил он спокойным, чистым голосом. — Но среди вас нет нового лица. Где же Некто? Как же ваш поиск?

Все притихли. Молчание, длившееся не дольше минуты, казалось вечностью.

Солнце с беспощадной быстротой уходило за горизонт.

Подступало скончание времен, подводя итог невыполненной миссии.

Высоко в небе появился кондор. Неожиданно величавая птица прянула вниз, едва не задев крылом плечо Бегущего Медведя.

Он на мгновение оторопел, но быстро восстановил присущую ему степенность и заговорил:

— Тайные обрядовые знания индейцев лакота и хопи с незапамятных времен гласят, что знаком к наступлению мира и гармонии является встреча орла и кондора. — Он указал на свое орлиное перо. — Это означает, что удача оказалась на нашей стороне. Некто каким-то образом пребывает в данную минуту здесь, с нами!

После недолгой паузы вновь раздался голос Тринадцатого Апостола:

— Бегущий Медведь прав. Появление кондора — это знак, что в эту минуту здесь присутствует Некто. Один из вас и должен быть тем, кого вы все искали.

Присутствующие, ошеломленные такой вестью, растерянно переглянулись меж собой.

Ненарушенную тишину вновь заполонил голос:

— Пусть он сейчас же шагнет вперед. Солнце вот-вот скроется. Если Некто к той поре не выявит себя, то сбудутся самые грозные пророчества. Уделом людей станет век тьмы, но не света.

Глаза всех непроизвольно обратились к Садху. Среди Двенадцати лишь он один, похоже, не был наделен обычным эго, присущим людям. Пожалуй, лишь он мог, сам того не ведая, олицетворять собой Некто. Но юноша просто повернулся к Максу и взглянул ему в глаза со светлым восторгом и любовью.

Макс в ответ посмотрел на него и в этот миг припомнил свое рождение, любовь, полученную им от матери. До него вдруг дошло, что в своих усердных расчетах он забыл о дате своего собственного рождения. Только сейчас Макс осознал, что день его появления на свет — двенадцатое декабря тысяча девятьсот сорок девятого года — обладает числовой величиной и вибрацией, идентичной 12212012. Он вновь пережил свое рождение, рождение всего человечества и в пронзительный миг осознания вспомнил, кем является на самом деле.

Он вспомнил, что родился как Макс, согласился забыть все, что знал, и неразделимо жить человеческой жизнью.

Человек ступил на середину площадки, ощутил себя частью всего сущего, его сознание восстановило связь со всеми, кто когда-либо жил на свете. Впервые он разглядел Тринадцатого Апостола в натуральном обличье. Перед ним стоял преданный посланник и верный помощник в великом замысле, сложившемся еще на заре времен, когда роковой выбор человечества пал на создание цивилизации насилия. Печальная участь рода людского проглянула уже тогда, и суть замысла состояла в том, чтобы уберечь от нее людей.

В полной тишине Макс и Тринадцатый Апостол смотрели друг другу в глаза. Их взгляды были наполнены бесконечной благодарностью и признанием. Они отражали друг друга и взаимно перевоплощались.

Затем оба эти существа слились с тысячами разных людей, когда-либо населявших Землю, мужчин и женщин, молодых и старых, всякой расы и этноса.

«“А” является, но не равняется “А”».

Макс был и не был собой. Он был, но не являлся Тринадцатым Апостолом, как и каждым из когда-либо живших людей. Все Двенадцать — Мелоди, Мария, Ицык, Чилл, Алан Тэйлор, Римпоче, Эрол, Сан Пак, Хуан, Йоко, Бегущий Медведь и Садх — чутко застыли, озаренные прощальным отблеском солнца, вместе с которым кануло время в том виде, в каком его извечно знало человечество.

Замолкли птицы.

Стих ветер.

Воцарилось полное безмолвие.

21 декабря 2012 года

К тому времени как Двенадцать выходили из своих миниавтобусов у отеля Тапачулы, этого укромного городка в далекой мексиканской провинции, по всему миру уже начала распространяться весть о том, что произошло нечто чрезвычайное. Ученые зафиксировали неожиданное отклонение земной оси. Сместились магнитные поля и даже сама орбита Земли. Последствия всего этого были пока неясны, но СМИ — телевидение, радио, Интернет — уже наперебой транслировали и взахлеб обсуждали самые разные домыслы.

Вместо, казалось бы, вполне оправданной волны паники большинство населения отреагировало на будоражащее известие на редкость спокойно, вполне благодушно. Хотя среди комментаторов событий нашлись и такие, кто чуть ли не кричал: «Спасайся кто может!» Ученых изумляло то, что сдвиг этот произошел абсолютно спонтанно и при этом не сопровождался никакими природными катаклизмами — ни тебе землетрясений, ни цунами.

На Дальнем Востоке, где было уже утро двадцать второго декабря, солнце воссияло на безоблачном небе с неожиданной мягкостью. Да и вообще на Земле это утро выдалось необычайно погожим.

Ни один из Двенадцати не раскрыл своей роли в произошедшем Великом Сдвиге и не выдал истинной сущности Макса как олицетворения Некто.

Тем временем Земля вступила в эпоху расцвета. Замедлилось, а затем и вовсе прекратилось глобальное потепление. Что еще более примечательно, человек обрел баланс с природой. Увидели свет новые технологии и виды энергии. Изобилие перестало быть лишь словом, оказавшись реальностью для всех. Всего за несколько десятилетий сошли на нет все военные конфликты, а образование и свободное творчество обрели подлинный размах. Исчезли предпосылки преступности.

Ученые по-прежнему исследовали феномен глобального изменения, произошедшего двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, но так и не пришли к единому мнению. Кое-кто, углубившись в изучение верований древних майя, полагал, что Земля, а в особенности Исапа, расположена в середине некой конфигурации звезд Млечного Пути, в самом эпицентре, где сходится бесконечное множество пока еще не открытых галактик.

Вопрос, как такое могло произойти, был предметом активных дискуссий, правда безрезультатных, поскольку все это действительно выходило за рамки человеческого понимания.

«Двенадцать» является художественным произведением, но элементов реальности в нем больше, чем может показаться на первый взгляд. Вера в великий сдвиг отражена в аспектах целого ряда мировых культур, причем не только цивилизации майя.

Безусловно, то состояние, в котором пребывает сегодня наша планета и цивилизация как таковая, нуждается в срочных и неотложных мерах. Неважно, верите ли вы в высшие силы, находя в себе сходство кто с Бегущим Медведем, кто с доктором Тэйлором. Выход из положения может предложить любой человек, внеся свою лепту в общее решение.

Правдивость и искренность, любовь и целостность — вот, пожалуй, главные достоинства в нашей жизни. Грядущий сдвиг возвысит эти простые по своей сути, но не потускневшие на протяжении веков ценности на ту высоту, которой они достойны.

Мы и хозяева, и гости в нашем земном доме, нам еще предстоят нелегкие задачи и непростые вызовы. Однако первым нашим шагом должно стать пробуждение, осознание того, кто мы есть на самом деле, стремление пробудить к жизни наибольшее число таких, как мы.

Думаю, прочтя и обсудив эту книгу, мы уже сделаем шаг в этом направлении, пусть и всего лишь один.

Если вы почувствовали, что разделяете веру Макса в то, что совпадения, стечение событий и интуитивная прозорливость имеют место во всякой жизни и способны направлять вас к высшей цели служения людям, то смело заходите на http://www.planetchange2012.com, где вы сможете связаться со своими единомышленниками.

Хотелось бы выразить признательность читателям начальных вариантов этой рукописи: Кэтрин Чиза, Дэвиду Уилку, Гэйл Ньюхаус, Бобу Холту, Линде Макнабб, Кэти Монтези, Конраду Зеншо, Тому Хартману, Констанс Келлоу, Хосе Аргеллесу, Сайрусу Глэдстоуну, Сантосу Родригесу и доктору Эрвину Ласло.

Спасибо также моим редакторам Мари Роу, Георгине Левит, Ким Макартур, Аманде Фербер и Стивену Саффелу, каждый из которых внес в рукопись ценные предложения, как и продюсер Иэн Джессел, моя кузина Рианна и представитель по фильмам Барри Крост.

Выражаю свою признательность и персоналу «Уотерсайд»: Минг Расселл, Натали Макнайт и Карлен Германсон, посвятившим долгие часы печатанию правок и добавлений к разным вариантам текста, а также редактору правки Клэйр Уайкофф.

Я горжусь, что у меня есть замечательный издатель Роджер Купер, собравший прекрасную команду для составления и оформления красивой книги, которую вы сейчас держите в руках. От всей души благодарен им, а также всем тем, с кем свела меня судьба, — от наставников и коллег до клиентов и приятелей-гольфистов. С их легкой руки я жил той жизнью, которая позволила мне написать эту книгу.

Более же всего я должен поблагодарить своих ушедших родителей, Селму и Милтона Глэдстоун, даровавших мне те основы разума и вдохновения, которые позволили через волшебство писательства разделить свою душу со всеми вами.

В радости —

Уильям Глэдстоун

Все ближе 21 декабря 2012 г. — день, когда, согласно пророчеству древних майя, истечет отмеренный человечеству срок. Все чаще звучит роковой вопрос: погибнет ли наша планета или мы сможем шагнуть в новую, более милосердную и справедливую эпоху?..

Детство Макса прошло в мире красок и чисел, и до шести лет он даже не умел говорить. В юности он перенес клиническую смерть, при этом ему являлись двенадцать загадочных силуэтов, в каждом из которых было начертано некое имя. Не в силах постичь смысл этих вещих имен, он тем не менее сознавал их исключительную важность.

Лишь спустя восемь лет Макс, уже окончивший два университета, встретил первого из Двенадцати. Эта встреча положила начало провидческому пути, на котором он стремится познать тех, с кем его непостижимым образом связала судьба. Возможно, он получит и ОТВЕТ НА ГЛАВНЫЙ ВОПРОС: ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ 21 ДЕКАБРЯ 2012 Г.?

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.