Я не думаю, что Саша хотел привлечь внимание своим самоубийством. Но с такими вещами иначе не бывает. Сложно сохранить в тайне собственную смерть, если вам шестнадцать лет, потому что смерть подростка всегда трагична и ужасна. А если вы сводите счеты с жизнью после тридцати, большинство людей только разведет руками и скажет, что вы — псих.

Так что, когда Саша повесился, об этом узнали все в один миг, и сложно сказать, чего было больше: испуга или какого-то нездорового ажиотажа. Это случилось в начале декабря, в ночь перед его днем рождения. В квартире больше никого не было: говорят, его предки свалили куда-то по делам.

Надо в таких случаях прятать все веревки, ножи и спички.

В шестнадцать лет может произойти что угодно.

Сашу обнаружили днем. «Повезло» соседке. Она увидела, что дверь квартиры приоткрыта, и решила узнать, в чем дело. Я все еще иногда гадаю, специально ли Саша оставил ее незапертой.

Так вот, она зашла, а потом включилось предчувствие. Эта разновидность предвидения зависает в особенной тишине комнаты, в которой дрожат отголоски чьей-то разрушенной жизни, и очень хочется уйти… Но приходится идти вглубь квартиры, по коридору, оклеенному голубыми обоями.

Чтобы дойти до конца и увидеть Сашу.

Следующим был Ян, наш одноклассник, живший с Сашей в одном доме. Он как раз спускался по лестнице, когда услышал крик, и тоже ринулся в этот злосчастный дверной проем — в сердце трагедии, манящей к себе каждого.

Мне кажется, что Саша не из тех людей, которые любят устраивать шоу из чего бы то ни было. Он всегда был скромным и избегал любых публичных проявлений своего существования. Вряд ли его самоубийство было продиктовано той же скромностью, но думаю, он не хотел широкого освещения.

Самоубийство — это что-то очень личное.

Однако в таких ситуациях есть множество сходящихся неизбежностей, и одна из них — крики соседок.

Другая — появление любопытствующих вроде Яна.

Третья неизбежность — в непередаваемом ужасе родителей, которым эта новость перекроет кислород.

В тот день я убедился в расхожей истине, что самоубийство ко всему прочему — еще и очень эгоистичный шаг. Самоубийцы заставляют других быть причастными. Они тащат за собой в эту черную дыру, и ты падаешь следом, хотя все еще жив.

Большинство людей избегает мыслей о смерти, потому что им хочется жить — и я их понимаю.

Третьим, кто увидел его тело в петле, был я. Я пришел поздравить его с днем рождения. Возможно, мы бы пошли в кино или прогулялись вдоль речки. Вместо этого мне пришлось смотреть на его труп, и в тот момент я почувствовал, что что-то во мне летит в зияющую пропасть.

Ту часть себя я так и не смог восстановить. Она куда-то ушла вместе с Сашей.

— Ну, что скажешь? — Ян разглядывал меня исподлобья, прислонившись к стене подъезда.

Вокруг ходили люди и переговаривались, с недоверием и ужасом посматривая в сторону приоткрытой двери квартиры.

Я перевел на него взгляд, чувствуя, что слов нет. Внутри что-то колыхалось, как тревожное море, хотя внешне я оставался спокоен. Ян тоже не особо волновался, на его губах даже скакала какая-то ухмылка. Он пытался казаться саркастичным и невозмутимым, но выглядело это жалко.

— Представляю, каково тебе, — покачал он головой. — Как-никак вы дружили.

На самом деле это сложно объяснить, но я бы не осмелился назвать мое общение с Сашей дружбой. Было бы точнее сказать: мы хорошо друг к другу относились.

Для каждого класса типично, что изгои начинают вынужденно общаться или даже имитировать какую-то солидарность. Те, кто слабее, делают это потому, что не хотят оставаться одни, ведь тогда их статус станет совсем невыносимым. В отстое всегда легче, когда вас хотя бы двое.

Я люблю называть вещи своими именами. Мы с Сашей были аутсайдерами. Таких как я обычно сажают за самую дальнюю парту и стараются не трогать, а таких как Саша щиплют и колют из злого веселья. Его беспомощность была провоцирующей. Он не возражал, да и противопоставить ему было нечего.

Мы начали общаться прошлым летом. До этого жили в разных мирах. Но так получилось, что родители сослали нас в один лагерь, полагая, что необщительные дети нуждаются в насильственной социализации. Там мы и встретились.

Лагерь находился на берегу лазурного озера, и вода в нем была как жидкий лед. Помню, что вдали виднелись бледные контуры гор, а небо переливалось всеми оттенками синевы. Большую часть времени я бродил по округе в наушниках, избегая командных игр и намеренно игнорируя походы. Мне нравилось, когда меня окружала природа и я чувствовал на своих голых руках ветер. В такие моменты мне казалось, что я живу другой жизнью.

Саша тоже шатался как неприкаянный. Его никуда не брали из-за астмы, и он не знал, что делать со своей свободой.

Мы столкнулись в каком-то поле, да так и проторчали там целый день, валяясь в сене. Почти не говорили: он был из тех людей, с которыми можно молчать, не испытывая неловкости. А если и болтали, то о всякой ерунде: еде в столовой, нашей идиотской школе и прочем.

Так стало повторяться изо дня в день. Мы никогда не сговаривались, но сталкивались в одном и том же месте после полудня. Это превратилось в странный ритуал: приходить в поле, чтобы найти друг друга и молчать.

В его безмолвии таилось много смыслов. Одним из них была благодарность, что мы могли хранить тишину вместе.

Я представлял, что неплохо его узнал. Он казался понятным человеком, хотя определенно в нем существовала пара закрытых дверей. Я хорошо разбирался в людях, и то, что я думал о нем раньше, так или иначе подтвердилось.

Саша. Интроверт с задней парты. Их пруд пруди в каждой школе. Говорят, у них неразвитые коммуникативные навыки. Комплексы. Для них не осталось никакого выхода, кроме как закрыться в своем внутреннем мире: так они не чувствовали боли во внешнем.

Саша. Слишком мягкий, пассивный, может быть, даже инфантильный, но не лишенный понимания сути вещей. Он весь был в своих увлечениях, так называемых странноватых хобби, заменивших ему друзей. Он конструировал роботов, читал научную фантастику и почему-то разбирался в трип-хопе. Не имея возможности общаться со сверстниками, — вернее, будучи ими отбракованным, — Саша компенсировал это поглощением информации и накоплением бесполезных, но занимательных знаний. Например, изучил названия всех рыб на латыни.

Свои проблемы с классом он обсуждать не любил, да и я никогда не лез к нему в душу. В целом он был отзывчивым и неглупым парнем. Просто у него не заладилось общение с другими.

Самое запоминающееся случилось в конце сезона. Все собрались на главной поляне, готовясь к прощальной вечеринке, а мы слиняли, чтобы поторчать на озере. Вода постепенно темнела, и багровый горизонт медленно сужался в сумерках. Мы стащили из кухни пару бутылок лимонада и распили его вдали от всех. Это было хорошее завершение лета.

Потом под грохочущую вдали музыку мы бесцельно брели по пляжу, и наши ноги увязали в рыхлом, немного грязном песке, в котором пестрели бутылочные крышки.

Так мы дошли до высокого забора. Кто-то из лагеря говорил, что он проходит и под водой и под ним невозможно проплыть. За ним находился дорогой пансионат, и периодически на той стороне виднелись силуэты девушек в купальниках.

Из любопытства мы подошли вплотную и увидели, что это обычное ограждение на пирсе, и уж точно там ничего нет под водой.

— Они бы еще придумали, что по нему проходит электрошок, — поиздевались мы над глупыми слухами… и полезли.

Делать все равно было нечего, а на той стороне сейчас вроде бы никого не виднелось. К тому же пирс был в несколько ярусов, и в тот момент ничего не казалось привлекательнее маленького ночного приключения.

Чтобы перелезть через прутья, надо было дойти до середины пирса по внешней стороне, где виднелся довольно широкий проем. Несколько метров пришлось ползти над водой, и темная бездна под нами колыхалась как живая. Саша двигался за мной, намертво вцепившись в прутья, и я чувствовал его страх.

— Давай назад, — предложил он. — Опасно. И спалят еще.

— Да брось, кто нас поймает?..

Тогда я не обратил внимания на его поведение. Саша был против, но все же пошел за мной. Впоследствии я узнал, что он всегда так делал. Он много чего не хотел, но никогда не мог сказать «нет».

И тут мне в лицо ударил свет фонаря.

Краем глаза я заметил, что Саша мигом присел на внешней кромке пирса, как член спецназа.

— Это еще что такое?

Нас засекла охрана.

— Добрый вечер, — сказал я, спокойно глядя в слепящий круг. — Мы бы хотели походить по вашему пирсу.

— Пирсу?

— Ну да. Можно?

Раздался приглушенный смешок, и тот, кто стоял за бельмом фонаря, сказал:

— Ну давай, лезь, парень… Не вниз же тебе прыгать.

Саша чуть ожил и проследил за тем, как я поднимаюсь наверх. У края замер охранник в форме. Я махнул ему рукой, и тот добродушно хмыкнул. Где-то сзади раздалась возня. Саша поднимался вслед за мной.

— Только недолго, — предупредили нас.

Я кивнул и прогулялся туда и обратно. Отсюда небо, усыпанное звездами, казалось ближе, а прямо над нами висела полная луна. Мы глядели то вверх, то вниз и не могли насмотреться.

— Здорово, да? — спросил Саша.

Я кивнул. Как мало, оказывается, людям нужно, чтобы почувствовать себя частью чего-то большего…

Внизу мы уловили какое-то странное движение. Я увидел, что охранник отставил в сторону свой фонарь и размотал удочку. Затем закинул ее в воду и, кажется, совсем про нас забыл.

Саша наблюдал за тенью его рук какое-то время, а затем вдруг последовал неожиданный вопрос.

— Он изображает театр теней?

— Ты что, серьезно? — Я чуть не рассмеялся. — Глаза разуй… Он ловит рыбу.

Саша пригляделся и поскучнел.

— А-а-а…

Я усмехнулся. Он и впрямь был не от мира сего. Из всего на свете этот чудак подумал про театр теней, хотя на ум приходил миллион рациональных объяснений.

— Жалко. А я могу. Смотри.

Он вытянул длинные ладони, и свет фонаря тут же отбросил косую линию. Саша оттопырил пальцы и изобразил попугая. Затем поднырнул другой рукой, и сложенные кисти разомкнулись как пасть. Попугая сожрали.

Я издал дурацкий смешок, и Саша — тоже. Так мы посмеялись непонятно над чем, и я окончательно уяснил, что мой новый приятель — с причудами.

Мы попрощались с охранником и вернулись в лагерь. Та маленькая авантюра осталась нашим единственным общим секретом. В автобусе мы сели рядом, и между нами возникло чувство какой-то общности. Возможно, тогда мы действительно были друзьями на одну ночь.

— Слушай, Серый… А как тебе хватило духу так нагло попроситься на пирс?

Я перевел на него недоуменный взгляд. Похоже, его действительно интересовал этот вопрос.

— Да не знаю. Ляпнул первое, что пришло в голову.

— И ты не боялся?

— Ну не в воду же нам прыгать…

— Ну да, — согласился Саша.

Мы разъехались по домам и какое-то время толком не виделись.

Следующий эпизод столкновения с ним лицом к лицу уже был разительно другим.

Февраль. Я захожу в школьный туалет и вижу, как местные дебилы окружили Сашу, который метался между ними как раненая птица. Его глаза беспомощно и подслеповато щурились, пока не уткнулись в меня, застывшего в дверях.

— Пустите, пожалуйста, — бормотал Саша. — Я просто в туалет. Тут же уйду.

— А кто тебя держит? — глумливо спросил Кирилл. — Иди, пожалуйста.

И они все дружно загоготали, не выпуская его из круга. Саша попытался пройти, но те сгрудились плотнее.

Взгляд Саши снова беспомощно скользнул по мне, и в нем словно прощально взмахнули чьи-то крылья… Господи, как же он боялся этих идиотов.

— Отвалите, — сказал я. — Что, уже в теремок не с кем играть?

Они по очереди лениво обернулись. Лицо Кирилла слегка потемнело.

— Секьюрити пожаловало…

Я грубо отодвинул того, кто стоял ближе ко мне, и буквально выдернул Сашу из их круга. У него были тонкие, почти невесомые запястья. Я не почувствовал его веса: он как пушинка перелетел с одного места на другое.

— Серый, тебя что, звали? — набычились они.

Саша бесшумно выскользнул из туалета, и это было самое умное, что он мог сделать. Кирилл подошел ко мне вплотную, раздумывая. Я никогда их не боялся, и в венах начала закипать злость.

— Что так близко? — сказал я ему, потому что тот почти дышал в лицо. — Я же могу решить, что ты хочешь меня поцеловать.

Тот резко толкнул меня, но в туалет вошел физрук, и они мигом слиняли. Конфликт замялся, и продолжения у него не было. Самым важным, что я запомнил о том дне, был взгляд Саши: затравленный, панический, искавший у меня поддержки.

И я ее давал как мог. Стал звать его с собой шататься по городу. Наблюдал за ним издалека в школе. Двигал этих баранов от него, когда они борзели.

Я чувствовал за него какую-то необъяснимую ответственность. Словно в тот момент в туалете, когда он испуганно уставился на меня, а я — на него, мы заключили безмолвный контракт.

Мы часто торчали в фуд-корте торгового центра, где обычно маялось полшколы, и обсуждали отстраненные от жизни вещи. Мы никогда не говорили откровенно. Возможно, не доверяли друг другу или же просто не видели в этом смысла. То время на берегу лазурного озера было лучшим из всего, что мне довелось пережить с Сашей.

Потом наше общение вдруг приобрело привкус плохо скрываемого отчаяния. Дружба от безысходности? Тогда это и не дружба вовсе.

Возможно, именно благодаря Саше я понял, как на самом деле боюсь и ненавижу одиночество.

— Что скалишься? — поинтересовался я, тоже прислонясь к стене.

Пальцы на автомате нащупали в кармане куртки пачку сигарет.

Улыбка Яна на мгновение погасла.

— А ты больно дерзкий. В штаны не наложил при виде трупа?

Я закурил и выпустил в потолок струю дыма.

— А ты? — спокойно поинтересовался я в ответ.

Ян поморщился и тоже вытащил сигареты. Нам в тот момент было наплевать на всех, а им — на нас.

— Такое дерьмо… — непонятно к чему сообщил Ян. — И зачем… Ты… знаешь?

— Нет.

— Но вы же дружили.

— Он что, должен был мне позвонить, прежде чем полезть в петлю?

— Я в том плане, что, может, у него были какие-то проблемы.

Я потер переносицу большим пальцем и честно ответил:

— Не знаю.

Губы Яна скривились, обнажая щель между зубами, и он недовольно вопросил:

— Да что вы за друзья, мать вашу?

— Мы ими и не были.

— Да не гони. А, впрочем, какая разница…

И он покачал головой. Я не понимал, почему торчу с этим придурком на лестничной площадке. Мне хотелось сорваться с места, понестись прочь по промозглым улицам вдоль бесконечных витрин и оказаться на каменной дамбе над замерзшей рекой.

«Ну почему ты это сделал? Почему действительно мне не сказал? Да почему…» — пронеслась в голове мысль без начала и конца.

Возможно, Ян прочитал что-то в моем взгляде, отчего в его лице зажглось какое-то сальное любопытство.

— Ну, теперь прикинь, что начнется, как все на уши встанут, — с непонятным удовольствием сообщил он.

— У вас же нет других развлечений.

— Что значит у нас? — нахохлился он. — Кто это вообще «мы»?

— Вы — сборище извращенцев, которые считают, что смерть какого-то неудачника — повод потрындеть.

— Все так делают. Не плакать же нам. Он мне лично никто.

— Так приятно притворяться циниками? — Я не упустил случая поддеть его еще раз.

— Цинизм — это нормально. Сейчас нет ничего святого, — со знающим видом заявил он, сощурившись.

— Да вы обсираетесь на самом деле. Только делаете вид, что все равно. Лишь бы не думать, что вам до чертиков, до жути страшно, что смерть рядом. Смех ваш — вот что нормально. Говорят, он прогоняет страх.

— Да пошел ты! — Ян слегка поперхнулся. — Вообще больной на всю голову! Еще хуже, чем Саша. Тот хоть как-то пытался вписываться, а ты — просто отморозок.

— Зато я делаю что хочу, — пожал плечами я.

Докуривать расхотелось. Я затушил сигарету ногой и отпихнул окурок к Яну.

— Типа не такой, как все? — оскалился тот. — Вне стереотипов и правил?

— Дебил ты, Ян. Шел бы на хрен, — посоветовал ему я.

Он что-то крикнул мне вслед, но я уже не слышал. Последнее слово оставил за ним: было неинтересно продолжать разговор. Быстрым шагом спустился по лестнице и вышел на улицу.

Стоял обычный пасмурный день, пропитанный талым грязным снегом и выхлопными газами. Где-то позади меня остались Ян, соседи и кто-то еще.

До свидания, Саша. Прощай.

Все здешние улицы похожи одна на другую. Лабиринт из панельных новостроек какого-то немытого цвета. Каждый из этих домов успешно изуродует облик любого города. Но если город только из них и состоит, то это не безобразно. Это привычно.

В центре кипит жизнь, сверкают огни и возвышаются амбициозные стекляшки. Чем дальше от него удаляешься, тем явственнее этот узор. Нет, схема: ровный ряд безликих жилых блоков и автостоянки.

Тут вообще любят автомобили. И заправочные станции на каждом углу. Люди не успевают обзавестись приличным заработком, но уже приобретают тачку. Поэтому в этом городе уйма пробок, даже на окраинах. Соседская бабуля любит приговаривать, что они скоро в форточку лезть будут. На это я невольно ухмыляюсь — получается веселиться, когда другие бесятся.

Я живу здесь с рождения, но никогда не чувствовал себя как дома. Я не люблю этот город. В нем грязно, пыльно и стоит атмосфера кислого застоя. Иногда чувство ненависти к этому месту настолько сильно, что я ощущаю тошноту. Хочется проблеваться, а потом бежать прочь, пока эти блочные пеналы с горящими окнами не закончатся и я не увижу что-то другое.

Горизонт. Воду. Бесконечное пространство. Но это я вижу, только закрыв глаза.

Тем не менее на улицах я провожу больше времени, чем дома. Когда идешь, кажется, будто что-то меняется. Я двигаюсь, асфальт разлетается под ногами, и что-то становится иным.

Люблю ходить пешком. Я исходил вдоль и поперек весь город. Чаще всего меня можно найти где-нибудь в новых районах, где пока мало людей. Там пусто и постоянно идет стройка. Я брожу по пустырям, шатаюсь под мостами вонючей городской речки по прозвищу Поганка, которая зимой превращается в гигантский серый арык. Иногда взбираюсь на дамбу и торчу там много часов. Оттуда открывается вид на длинный извилистый путь реки, начинающийся где-то в горах. В эти мгновения я бываю даже счастлив, потому что чувствую ветер, и он говорит мне, что придет день, когда все на самом деле изменится: и мир вокруг, и я сам.

В тот день я шел по своему обычному маршруту, то есть просто прямо, и сам не понял, как оказался у реки. Зимой тут было пустынно, хотя весной часто бегали любители здорового образа жизни, гуляли парочки и извращенцы.

На улицах опасно, говорят все.

Но не более опасно, чем в вашей голове.

Я знаю это, потому что если сидел бы целый день дома, то спятил бы и, возможно, тоже повесился.

После смерти Саши самоубийство внезапно стало казаться до жути реальной опцией, потому что это случилось с кем-то, кого я знал.

Или думал, что знал.

Раньше я всегда рисовал примерно такую картину: мы все окончим школу, и он поступит на какой-нибудь технический факультет. Будет усердно учиться, станет асом в своем деле. Так же тихо, как жил, он вклинится в мир трудоголиков, станет профессионалом, и с возрастом к нему придет уважение других людей, которого у него не было в детстве и молодости. Он встретит девушку, какую-нибудь тихоню, поддерживающую его замкнутый образ жизни, потому что она сама страшно застенчивая, и они поженятся. И у них будут дети…

Мне казалось, что я знаю его будущее. Но, как выяснилось, я вообще ничего не знал.

Я облокотился на перила моста, чувствуя, как холод сковал пальцы. Перчатки я никогда не носил. Вокруг постепенно начинало темнеть, и один за другим зажигались огни. Позади проносились вечные машины, но я едва различал шум их колес.

Изнутри жгло странное чувство, и неожиданно я нашел ему название.

Это была вина. Я как наяву видел перед собой его взгляд — птицы с обломанными крыльями, вспоминал силуэт висящего тела и понимал, что должен был его спасти.

Я ведь всегда его спасал.

Неужели его жизнь была настолько невыносимой? И кто в этом виноват на самом деле? Наш тупой класс? Его родители? Какая-нибудь девушка? Все же я — потому что пришел слишком поздно? Все сразу?

Это была бесконечная игра в вопросы, ловушка причин и следствий, в которую попадались все.

Картина перед глазами внезапно приобрела четкость. Я смотрел на окружающий мир и переливы света, а сердце вздрагивало все чаще и чаще. Меня охватило глубокое отчаяние, оттого что никогда не понимаешь, куда именно закралась ошибка. Я не знал, в чем она заключается, но она определенно была.

Это как чувствовать занозу в теле, но не иметь возможности ее вытащить.

Наша школа — самая обычная. Большое здание в центре города. В левом крыле — младшие классы, в правом — старшие. Она считается хорошей, потому что тут мощный преподавательский состав, а ученики побеждают в олимпиадах.

Но это только фасад. Ковырните его — и вам откроется другой мир.

В первую очередь, все не такое, как кажется. Главный подвох не в том, что здесь, как и везде, действуют двойные правила и запреты.

Все дело в проклятом возрасте.

Когда тебе шестнадцать, необходимо решать, кем стать. Весь подростковый период, в сущности, — одно сплошное самоутверждение. За счет атрибутов вроде смартфонов или бесконечных субкультур и противостояния. За счет других, в конце концов. Каждый пытается стать кем-то, но не знает, как сделать это безболезненно и легко. Никто и не говорит, что взрослеть приятно.

Самый доступный и примитивный способ самоидентификации в нашем возрасте — это противопоставление. Панки против рэперов. Гламурные фифочки против неформалок в черном. Качки против рахитиков. Двоечники против отличников. Русские против нерусских. Богатые унижают бедных. Кастовость и расизм. Показуха как единственное средство самовыражения. Изгнание из компании как самое страшное наказание. Бесконечные «свои» и «чужие». Дикие разборки на заднем дворе. Стенка на стенку. Зуб за зуб. Для нас это — обычная проза школьных будней.

Шестнадцать лет — самый ужасный возраст, и все на самом деле в панике. Пришло время стать кем-то, но никто не знает, кем именно. И от отчаяния мы кидаемся в крайности.

Чтобы остаться в точке покоя, я отстранился от всех, потому что не видел смысла в этих петушиных боях.

До сих пор считаю, что наушники и плеер — лучшее изобретение человечества.

Так я и жил в своем мире, а они — в своем.

Но бывают ситуации, когда люди вдруг становятся единодушны в своих взглядах. Смерть Саши, например, стала невероятно важной темой разговора, и все внезапно почувствовали необъяснимое участие.

Они решили как-то почтить его память. Всем классом организовали прощальный вечер. Алена раздавала пригласительные и что-то деловито говорила про свечи. Ян и прочие прихвостни Кирилла обещали закупить еду. Все выглядело как нормальная человеческая вовлеченность в трагедию.

Оставалось надеяться, что это не скатится в обычную попойку.

Когда Алена всучила приглашение и мне, я шел по коридору в сторону холла. Был большой перерыв, и я думал свалить на крышу. Но она меня фактически подрезала.

— Ты же придешь? — требовательно поинтересовалась Алена сквозь пузырь пахучей жвачки.

Алена всегда занималась организацией различных мероприятий, которые выпадали на жизнь класса. Неудивительно, что и здесь впряглась.

— Нет, спасибо, — рассеянно отозвался я.

— В смысле? — протянула она. — Ты должен прийти, все там будут.

— И что?

— Это надо сделать. Он умер, понимаешь? Мы должны… почтить его, и все дела…

Я невольно выдохнул, чувствуя, что злостный ком обличительных слов, который я уже давно таскал у себя в груди, вот-вот вырвется наружу.

— Да вы же даже с ним не общались! Что вы вообще можете о нем помнить?

— Забей, — махнула рукой она, — ты же всегда не в теме…

И она ринулась с листовкой к кому-то еще, кто шел за мной. Промоутер от бога, что сказать.

Я с раздражением глянул на бумажку с адресом, а потом засунул ее в карман.

Ну и последняя характерная черта шестнадцати лет — большая любовь к церемониям, будь то пати на хате или вечер в честь умершего одноклассника. Я часто думал, что мы, подростки, стараемся имитировать образ жизни взрослых, даже не вполне понимая необходимость этого. Но чей образ жизни ведут взрослые — остается загадкой. Наверное, повторяют то, что запомнили в свои шестнадцать лет.

— Ты хочешь сказать, что не пойдешь на вечер памяти Саши? — спросила меня мама.

Она никогда ни на чем не настаивала, но я всегда чувствовал ее скрытое неодобрение. Мы ужинали, хотя было уже поздно. В тот день я опять вернулся домой на ночь глядя, что в очередной раз вызвало волну упреков.

— Послушай, ты можешь избегать мира, но рано или поздно тебе придется стать его частью.

Абстрактные заявления вроде этого были для нее редкостью.

— Я не вижу смысла в этой затее, — отозвался я, не чувствуя во рту вкуса пюре.

Она нахмурилась, глядя на меня поверх очков. Я смотрел в сторону.

— Сходи туда, Сергей. Это не самая плохая идея.

— Это необязательно.

— Да, тебя никто не заставляет. Но я считаю, что плохо не будет, если просто поприсутствуешь. Тебе что, все равно?

— А что это изменит для него? Как ты думаешь, — едко начал я, — он это почувствует? Ему это вообще важно?

— Тебе лишь бы спорить, — с досадой ответила мама и поднялась.

Собрав тарелки, она направилась к раковине. Я холодно следил за ее передвижениями, и враждебная струна между нами снова натянулась.

— Дело не в споре.

Резко обернувшись, она сердито вопросила:

— А что подумают люди, тебя не волнует?

— Послушай, просто не говори никому, что я — твой сын, и можешь дальше общаться с другими людьми.

— Сергей, это неприлично! — крикнула она мне в спину.

Я быстро прошел к себе и закрыл дверь. Хотелось оказаться на самом краю земли, где только звезды и ветер. Но вокруг только серые стены. В какой-то момент я осознал, что не понимаю, насколько они реальны.

Мне показалось, что те же стены и внутри меня.

Не знаю, почему, но я все же решил пойти. То ли действительно из-за Саши, то ли потому, что в тот вечер на улице стоял странный привкус пустоты и не было смысла шататься по темным дворам. Я пошел, хотя все во мне этому противилось.

Встреча проходила в доме у Кирилла — нашей странной пародии на бомонд, вопреки пролезающим гопницким замашкам. Для других он и был этим высшим светом: его родители возглавляли фармацевтическую компанию и зарабатывали бешеные бабки. Не знаю, насколько Кириллу передался предпринимательский талант, но зарабатывать очки в обществе он умел. А еще чувствовал себя безнаказанным и делал что хотел.

Я никогда с ним особо не общался. Даже с Яном мы разговаривали чаще, чем с секс-символом семиклассниц. И к нему домой я шел в первый раз. Еще издалека увидел, что окна на первом этаже погашены и в них, как светлячки, мелькают крошечные желтые точки. Алена и ее свечи.

Дверь открыла она сама. При виде меня у нее слегка вытаращились глаза, но она ничего не сказала, лишь посторонилась. Я вошел в прихожую, настороженно оглядываясь. Судя по звукам, все были в гостиной.

В сопровождении Алены в траурном наряде я оказался в их кругу. Здесь были мои одноклассники и много других ребят, вдруг почувствовавших неведомое участие к этой трагедии. Хотелось спросить каждого, что они здесь делают, ведь половина из них не знала Сашу.

В голове крутилась комичная фраза: «Кто все эти люди, где мои вещи?!».

В гостиной вдобавок царила несколько эзотерическая атмосфера: виной тому были все те же несчастные свечи. Это походило на обряд экзорцизма.

На столе стоял большой портрет Саши, увеличенный с какой-то виньетки. Он был там почти такой же, как и недавно. Светлые перистые волосы стояли дыбом, а глаза подслеповато щурились. Мне показалось, что он словно увидел меня на пороге и узнал.

Но это всего лишь фотография.

— Это же Сергей?

— Ага, друг Саши…

Шелест вокруг меня. Его имя, превратившееся в слово дня.

— Закуски и напитки там, — послышался где-то сбоку голос Алены, но я не обратил внимания, куда она указала.

В углу я заметил первые знакомые лица: Настю, местную красавицу, но уже бывшую подругу Кирилла. Рядом с ней примостились Ната и Вера (группа «Тату», как их называл Ян). Не знаю, были ли они на самом деле лесбиянками или просто баловались… Как ни странно, их никто не гнобил, и они даже собрали вокруг себя целую компанию подражателей. Я называл их про себя проводниками школьной сексуальной революции. У всех были похожие стрижки с косыми челками и хохолками на затылке, и вне занятий они носили исключительно мужские рубашки.

В другом углу я увидел Антона с Машей («пара года» — услужливо всплыл в голове голос Яна). Антон был бабник, Маша — вышколенная отличница, но не из-за мозгов, а по причине хорошей памяти. На какой почве они сошлись, никто не знал, и сейчас эти двое вовсю сосались, не обращая ни на кого внимания.

Конечно же, в центре крутился Ян, попивая что-то из пузатого бокала, и мягко вещал кому-то на ухо с хитрым лицом. Ян был не очень располагающим человеком, но одним из немногих, кто неплохо разбирался в людях. Почему-то мы постоянно друг на друга натыкались и начинали вести пассивно-агрессивную перепалку.

Вот и в этот раз он заметил меня и двинулся навстречу.

— Пришел-таки.

— Начинаю об этом жалеть.

Он только осклабился.

— А чего ты ждал? Большинство просто хотело потусить.

— Включите музыку, — посоветовал я. — А то унылая у вас дискотека.

Пора было уходить. Я понял, что глупо здесь оставаться.

— Ну, это уж слишком, — хмыкнул он. — Ты что, нас совсем за идиотов держишь?

Затем он поймал мой убегающий взгляд и проницательно осведомился:

— Зачем ты вообще приперся? Тебе тут не особо рады.

— Да и я — вам, ребят.

— Хотя, может, присядешь? Кирилл сейчас речь толкнет.

Я нехотя опустился на ближайший пуф. Ян растворился где-то в полумраке, и все выжидающе уставились на Кирилла. Он вышел в центр и пытался разобраться с микрофоном. Откуда-то, как черт из коробочки, выскочила Алена и стала ему помогать. Наконец-то они справились, и по комнате разнесся его чуть хрипловатый голос:

— Добрый вечер всем. Спасибо, что пришли. Я думаю, что Саша оценил бы. Не знаю, что надо сказать в такой ситуации, просто стараюсь говорить искренне. Это большая утрата для нас.

И он сделал паузу. Я не сводил с него глаз.

— Мы все любили Сашу.

Это было уже слишком. Я как наяву видел тот день в туалете, когда он со своими придурками держал его в кольце.

— Он был отличным, хотя немного странным парнем. — Голос Кирилла звучал нервно и неестественно. — Но мы все знали, что на самом деле он — хороший человек. И то… что с ним произошло… — это шок и потрясение для всей школы, особенно для нашего класса, ведь мы все очень дружны.

— Да неужели?

Все обернулись и уставились на меня. Свечи отражались в их глазах, и они казались пустыми и выжженными. Я не сводил взора с Кирилла.

— Ты называешь это дружным классом? — Слова уже сами отскакивали от губ, а внутри что-то закипало.

— В чем проблема? — ледяным тоном осведомился Кирилл. — Дай договорить.

Краем глаза я заметил любопытную физиономию Яна, который следил за мной как за тикающей бомбой. Я не раз замечал на его лице подобное выражение: у него ко мне словно был какой-то особенный интерес.

— Класс, в котором все гнобят друг друга, — дружный? Гонишь всякую чушь, как будто «Оскара» тебе дают. А на самом деле сейчас используешь мертвого одноклассника для поднятия своей репутации.

— Да пошел ты! — раздалось со всех сторон, но мне было все равно.

— Ничего, что ты у меня в гостях? — спросил Кирилл. — Если не нравится — вали. Тебя позвали из вежливости.

— Разве не твои дружки регулярно сталкивали Сашу с лестницы? — невозмутимо продолжал я, глядя ему в глаза. — А кто швырялся в него презервативами, наполненными водой?

— Это был не я! — возмутился Кирилл.

— Какая разница? Кто его оскорблял по поводу и без? И проходу не давал ни в туалете, ни в столовой? Дружный класс. Да, конечно.

Меня уже несло. Хотелось припомнить все, что было, выставить каждому счет. В конце концов, это же поминки.

Пара друзей Кирилла нарисовалась рядом со мной. Я хорошо знал их — их вообще все знали, они были в футбольной команде, а заодно молотили кого ни попадя.

— Пошли выйдем, — сказал один из них мне на ухо.

— Сам выйди, — огрызнулся я.

Ян тут же вклинился между нами, демонстрируя удивительную способность передвигаться в пространстве без звука.

— Так, без мордобоя, — предупредил он, а затем перевел на меня светлые глаза. — Серый, ты с дуба рухнул? Что ты докапываешься? Огурчик пожуй.

Я отправился к двери. Да, глупая затея с самого начала, я же знал, что не выдержу и все скажу им. За мной слышались тяжелые шаги, которые не приглушал даже ковер. Эти верзилы шли за мной. Спиной я чувствовал взгляды всех, кто смотрел мне вслед.

Выйдя на улицу, я наконец обернулся.

— Что прете?

— Тебя, по-моему, плохо воспитывают, — сказал один из них.

— Да пошел ты.

— Что ты сказал?

— Я сказал: отвянь! — гаркнул я.

Они смотрели на меня с легким недоверием, я же был готов к любому повороту событий. Драка? Отлично. Мне казалось, что по венам течет жидкая лава. В тот момент я ненавидел их всех, и если никто из них меня не ударит, сам наброшусь. Надо было уходить.

На крыльцо вышел кто-то еще. Я уже почти не различал звуков и образов.

— С этим Сергеем надо осторожнее. Я слышал, он в шестом классе кому-то челюсть сломал.

— Да, его же исключить хотели. Псих какой-то…

Они ринулись на меня одновременно, и я молниеносно пригнулся.

Когда дело доходило до драки, я превращался в другого человека. У меня не было мыслей, я становился сгустком безумной силы, которая хотела уничтожать и при этом быть уничтоженной самой.

Появлялась странная интуиция. Я всегда знал, когда увернуться, а когда, наоборот, врезать изо всех сил. Они были крупнее меня раза в два. Но мне удалось их столкнуть, навешать каждому по лицу, еще и по почкам добавить. Были моменты, когда мне казалось, что я способен убить, и потом это назовут действием в состоянии аффекта.

Но они заслужили.

Тут один из них резво обернулся и врезал мне по скуле. Но кулак скользнул почему-то по лбу. Кажется, на его пальце было кольцо или что-то еще металлическое.

Бровь была рассечена мгновенно.

Глаз начало заливать чем-то теплым.

— Прекратите! А ну оттащите их!

Ян, Кирилл и еще пара парней. Я никого не мог узнать.

Я и себя не узнавал.

— Надо ментов звать.

Наконец кто-то меня схватил и сжал изо всех сил по бокам. Я пытался вырваться, но внутри меня уже что-то угасало.

Вдруг проступили холод улицы и запах снега. Изо рта валил пар. Я был здесь.

— Ну и псих…

— Намордник бы на такого надеть…

— Больной!

— Вообще больной…

— Урод! Иди сюда, мы не закончили…

Передо мной возникло лицо Яна, который с недоумением воззрился на меня и поинтересовался:

— Серый, где тормоза у тебя?

Почему-то в ответ захотелось улыбнуться, что я и сделал. Ян отшатнулся: видно, это было жутко.

— Захотел справедливость восстановить? — вопросил снова он. — Дурак ты, Серый.

Ох, Ян. Он был одним из немногих, кто понимал всю извращенность этого мероприятия, но с удовольствием принимал в нем участие.

Руки, державшие меня, медленно разжались. Я отряхнулся и поправил куртку. Кровь уже затекла за шиворот. Рядом с Яном вылупился Кирилл, который со злостью таращился на меня с минуту, а затем рявкнул:

— Доволен, что все испортил?

Последнее, что я сделал, — это быстро и точно дал ему под глаз и побрел куда-то в ночь. За мной никто уже не стал гнаться. Все столпились вокруг согнувшегося Кирилла, и я слышал, что они собираются звонить в милицию.

Да ради бога. Телефонный номер 02.

Все это было неважно.

Я не думал о справедливости в тот момент, я вообще очень плохо себе представляю, что это такое. Битва за Сашу? Как комично и жалко. Иногда я очень плохо понимал, что пытался доказать и зачем.

Не помню, сколько часов провел, блуждая по темным переулкам. Бровь саднила, но потом я забыл про нее, потому что вокруг стоял острый холод, и внутри тоже все сковало морозом. Это была обычная реакция после драки: я становился словно неживым.

Перед глазами плыли причудливые полосы света, изредка попадались люди, которые, завидев мое лицо, тут же отшатывались и стремились пройти мимо как можно быстрее. Я пришел в себя окончательно спустя несколько часов бесплодных скитаний.

Надо было идти домой.

Ноги несли меня на автомате, и я думал о том, что сейчас меня может ждать. На часы не хотел смотреть намеренно. И так знал, что уже очень поздно.

Во дворе дома я безотчетно поднял взгляд на свои окна. Они горели тревожным неспящим светом, и меня кольнули слабые угрызения совести. Я всегда чувствовал, что должен вести себя иначе по отношению к матери, но мне никогда не хватало силы воли. Или я недостаточно того хотел…

Когда я появился на пороге, она была как пушечное ядро, а глаза казались такими темными, что зрачки сливались с радужкой. Взгляд задержался на брови, а затем она втолкнула меня и быстро захлопнула дверь. В меня ударила ее ледяная ярость.

— Где ты был?!

— Не помню. Просто ходил.

— Уже два часа ночи! Два! Я должна быть на работе к восьми и из-за тебя уже вообще не усну! Ты не понимаешь, как мне тяжело работать без сна! Что с тобой было?!

Я присел на пол в прихожей и прислонился спиной к стене. Глаза закрылись, но я продолжал слушать. Она говорила, спрашивала и, не слушая ответа, снова что-то кричала мне в лицо.

— Ты же знаешь про вечер памяти? — Я слегка приподнял веки.

— Знаю! И что ты там натворил, я тоже знаю! Вставай сейчас же, надо заняться твоей бровью.

Я нехотя приподнялся.

— Все в порядке…

— Ее надо зашить.

— Ты это будешь делать сама?

Вместо слов она просто надела куртку и выволокла меня обратно в подъезд. Я еле шел. Уже не было никакого желания сопротивляться. Она быстро поймала такси, впихнула меня в салон, а сама села на переднее сиденье. Всю дорогу мы молчали. Таксист, пожилой дядька с флегматичными усами, косился то на меня в крови, то на нее, источающую обжигающее молчание. В итоге мы приехали в больницу неподалеку от дома. Я ее хорошо знал. Все мои драки в итоге заканчивались тут, где мне пересчитывали ребра и зубы.

Дежурный врач в травмпункте был свободен и занялся моей бровью. Не обошлось без тупых шуточек вроде «жить будет». Иногда от злости и скверного чувства юмора я думал, что было бы забавно помереть сразу же после таких слов. Но после самоубийства Саши шутить про смерть стало вообще несмешно.

Бровь надо было зашить. Там располосовали почти до виска.

— Заявление подавать будете? — равнодушно осведомился доктор, занимаясь моей раной.

— Нет, — хором ответили мы с мамой.

Он лишь зевнул и стал зашивать. Я ничего не чувствовал. Скорее всего, из-за наркоза. Но и кончиков пальцев я тоже не ощущал. Напала страшная апатия.

Через час мы уехали домой на очередном случайном такси. И все началось по новой. Мама рывком сдернула с меня куртку и засунула ее в шкаф, который заколыхался от того, с какой силой она закрыла дверцу.

— И о чем ты только думал?! — Мышцы ее лица казались неподвижными, но в глазах и голосе плескалась ярость с какой-то плохо скрываемой обидой.

— Я говорил тебе.

— И что с того?

Она гремела посудой на кухне, делая нам обоим чай.

Я безучастно следил за ее резкими движениями, слушая, как она громыхала чайником, а чашки жалобно стукались друг о друга. Лоб начинал оживать и ныть. Я не боялся физической боли. С ней можно сладить, если отключиться. Иногда, как бы странно это ни звучало, я мог покидать свое тело. Я отправлял себя куда-то глубоко внутрь, в самое безопасное место на земле, которое находилось во мне. Там было спокойно и хранилось все самое настоящее, искреннее. То, что нужно спрятать, прежде чем это уничтожат другие.

Но сейчас приходилось быть здесь. Я слегка поморщился от всего происходящего. Ее лицо тоже дрогнуло.

— Тебя кто-то заставлял идти туда и бить морду кому ни попадя?!

Возникла пауза, во время которой я почувствовал, что сейчас уже можно высказать и мою точку зрения.

— Они же издевались над ним. Ни во что не ставили. И тут этот парад лицемерия! Каждый считает своим долгом уронить скупую слезу. Всем-то он дорог. Знаешь, что хуже всего? Притворство. Уважение после смерти. А при жизни они с ним как с дерьмом обращались. Повесился, так сразу заслужил вечер памяти!

— С чего ты взял? Может, они были искренними.

— Ты их не знаешь.

— Я работаю с отцом Яна. Мне кажется, они все обычные ребята, это ты весь утыкан колючками, тебе нужно возразить каждому встречному. Ты совершенно не умеешь общаться с людьми.

— Почему ты всегда защищаешь тех, на чьей стороне правила приличия? Как можно так зависеть от чужого мнения?

— И когда уже твой подростковый возраст кончится?! — с раздражением воскликнула она.

Чай был разлит по чашкам, но к нему никто не притронулся.

Над глазом все болело, и я чувствовал себя измученным как никогда. Меня вдруг охватило отчаяние, которое возникло во мне в тот момент, когда я покинул квартиру Саши в день его самоубийства. Оно рассекало все нервы и спрашивало меня страшным, бесполым голосом: «А что если ничего не выйдет?».

Что если я никогда не смогу выбраться из своей бесконечной меланхолии, комы длиною в несколько пустых тревожных лет?

Что если день, когда все изменится, никогда не наступит?

Раньше я говорил себе: надо просто перетерпеть этот дурацкий период, и потом будет легче. Мне казалось, что с возрастом я стану счастливее. Я был слишком стар для своих лет. У меня не получалось веселиться, и легче было быть серьезным, чем беззаботным.

Потому что у меня были заботы.

Но теперь опять появилось ощущение, что я совсем заплутал, что все координаты, которые я сам себе выстроил, сбились и я что-то делаю неправильно. Все глубже ухожу в лабиринт самокопания и все меньше чувствую мир и других людей.

А если я никогда не вернусь?

И самое безопасное место, которое где-то в моей душе, на самом деле — тюрьма?

— Все дети как дети… А ты вечно дерешься, оскорбляешь учителей, учишь всех жить… Почему бы не быть как все? Просто живи и радуйся, — приглушенно звучало вокруг меня.

— А ты радуешься?

Судя по ее лицу и такому же сосредоточенному на себе и своих переживаниях образу жизни, она не следовала этому простому кредо.

— И почему ты постоянно все спихиваешь на мой возраст?

Я мрачно разглядывал ее со своего места. Устало подняв на меня абсолютно черные глаза, она бросила:

— Потому что раньше ты таким не был. В детстве ты был совсем другим: ласковым, сговорчивым… А сейчас испортился. То ли эта школа, то ли еще что…

Я невольно усмехнулся и поинтересовался:

— В детстве? И когда же это?

— В пять лет, например, мы с тобой жили душа в душу.

Я не выдержал и расхохотался.

— В пять лет? Мам, ты еще вспомни, что я в утробе делал! И ты думаешь, что я тогда был настоящим, да? А ты не думала, что тогда я был маленьким и ничего не знал? Ты не думала, что настоящий я сейчас? И легче сказать, что я испортился, чем принимать меня таким, какой я есть!

— Не ори, я тоже могу орать! Ты ни о ком, кроме себя, не думаешь! Я иду спать. Может, получится хоть пару часов.

Она стремительно выскочила из кухни, но задержалась на пороге. Пораженно взглянув на меня, мама вопросила:

— И в кого ты такой пошел?

— В тебя, — лишь ответил я и тоже ушел к себе.

Эту историю как-то замяли. Я почему-то думал, вызовут полицию или родители Кирилла придут к нам и начнут требовать какую-нибудь компенсацию. Возможно, даже попытаются пристроить меня в колонию для несовершеннолетних. Но, как ни странно, дальше этого сборища история не пошла. Кто-то из них, конечно, позвонил моей матери еще тогда, иначе как бы она узнала.

И все пошло как обычно, за исключением того, что я нажил себе несколько страшных врагов. Их ненависть чувствовалась кожей. Уже переступив порог школы, я увидел этих громил из футбольной команды, а потом наткнулся и на подбитый глаз Кирилла. Остальные таращились на меня с затаенным недружелюбием и старались обходить стороной. Похоже, все стали считать меня психом. Но я знал, что значит их молчание.

Все счеты будут сведены в итоге между собой. Так работал наш мир.

Один только Ян спокойно и довольно поприветствовал меня, выполняя свою традиционную роль почтового голубя. Ему очень шло быть информатором, к тому же это давало определенную свободу действий. Он мог общаться с кем угодно, быть в курсе всех новостей, и одновременно никто не думал его бортануть. Как если бы он выполнял естественные для него функции. Но я всегда знал, кем был Ян на самом деле. У него не было никаких принципов, он просто искал выгоду.

— Ну ты даешь, — тихо присвистнул он.

Мы столкнулись в туалете. Я мыл руки, а он стоял у окна и, как обычно, разглядывал меня с этим выражением особого интереса на лице. Недоуменно покосившись на его долговязую фигуру, я задался про себя вопросом: что ему постоянно нужно от меня?

— Ты — странный человек, Сергей. Не дурак. Совсем не дурак. Но ведешь себя как изгой. Между прочим, до недавнего времени ты имел все шансы заобщаться с нормальными людьми.

— Тебе что-то нужно?

— Посмотри на себя, — вкрадчиво продолжил Ян, и я невольно перевел взгляд на свое отражение. — Ты вроде постоянно тыкаешь нам, что внешний вид для нас — все. Атрибутика, мол, понты… Такой тонкий, блин, анализ. А сам… ты сам разве не стараешься подчеркнуть этим свою… индивидуальность?

На меня глядел бледный парень с парой крупных ссадин на лице, зашитой бровью и обветренными губами. Глаза были матовыми и непроницаемыми, а из-за впалых скул я казался голодным и злым.

— Носишь только черное, ходишь с подчеркнутой резкостью. Твой плеер забит адским металлом, и, спорим, ты хочешь себе татуху с черепом. Ты и так пугаешь людей. Если мы выглядим как понторезы, то ты — как конченый дебил. Тебе только осталось приклеить на лоб перечеркнутый знак «Стоп!».

Я повернулся и равнодушно оглядел Яна с головы до ног. Он был высоким, тощим, с торчащими кривоватыми ушами. Очень плохая, жирная кожа, она блестела даже в темноте. Рыжеватый ежик он пытался уложить в какое-то подобие прически, но выглядел как большинство парней в нашей школе, злоупотребляющих гелем для волос.

— Почему ты постоянно на меня смотришь? — спросил я. — Я замечаю твое внимание ко мне везде. Тебе хочется поговорить со мной.

— И что с того? Я люблю общаться с разными людьми, — не понял он.

— Но тебе нравится говорить со мной. Потому что ты чувствуешь во мне равного по интеллекту.

По его лицу пробежала молния растерянности, но Ян быстро вернул себе свой привычный саркастичный вид.

— Ну я же сказал, что ты не дурак. Эй, Серый, я хочу помочь тебе, правда. Я вижу, что ты мог бы быть другим. Не как Саша.

Его имя прозвучало как скрытый намек.

— Я с собой как-нибудь сживусь, спасибо.

— Подожди.

Я замер. Полуденный свет плескался на белом кафеле, и от этого в туалете все словно переливалось.

— Это правда, что все говорят?

— Что именно? — Терпение уже кончалось, но Ян словно не замечал моего раздражения.

— Что несколько лет назад тебя чуть не исключили? Что ты парня одного чуть до смерти не забил?

Я скользнул по нему равнодушным взглядом, а Ян выглядел даже слегка взволнованным: рот был приоткрыт, а в глазах что-то сверкало.

— Отвали от меня, Ян.

Когда мне было двенадцать, я действительно очень сильно избил одного знакомого. Тогда вещи воспринимались острее и любой поступок казался фатальным. Я жил в мире необратимых явлений, где все случалось раз и навсегда.

Мне никогда не хотелось причинять людям боль. Но в критические моменты я чувствовал необходимость врезать. Мне казалось, что удар по морде — это самое емкое объяснение, когда слова кончаются.

Это была дурацкая история о предательстве. Для меня многое значат отношения с другими людьми, если они все-таки задерживаются в моей жизни. Потому что их всегда мало.

С тем парнем, мне казалось, нам удалось подружиться. У нас были общие интересы, еще что-то…

Как ни странно, то, что тогда причинило мне большую боль, с годами размылось настолько, что уже невозможно было вспомнить истинную причину разлада.

Помню только, что он рассказывал всем подряд то, что я доверил ему: мои мечты и страхи. В двенадцать лет любая откровенность с другими людьми вдруг обретает оттенок интимности. Поэтому доверие является высшей ценностью.

Он посмеивался над моей чрезмерной серьезностью и говорил, что я маньяк. Сейчас это кажется мне комичным. Но тогда истинный вес слов преувеличивался, все казалось больше и страшнее.

И мы, разумеется, подрались. Помню привкус белого снега на губах, а также голубое небо, в котором дрожали грани хрусталя. Мириады бликов на снегу, день чистого волшебства и диссонирующий с этим эпизод недетской драки. Мы остервенело колошматили друг друга руками и ногами, а другие улюлюкали и делали ставки.

На самом деле все вранье, что я избил этого придурка до полусмерти. Мы наваляли друг другу в равной степени, просто он поскользнулся и упал головой на бордюр, который под слоем снега было сложно различить, и потерял сознание. Он остался жив, просто перевелся из нашей школы по каким-то своим причинам. Но людская память — такая вещь, которая никогда не выпускает из себя воспоминание, не подкорректировав его в чью-то пользу. Иногда это происходит непроизвольно, а порой — умышленно.

Так за мной закрепилась репутация страшного изверга, чья жертва якобы перевелась из-за меня. Но меня мало волновали пересуды. Просто с тех пор друзей у меня не было. Все, кто общался со мной, стали держать дистанцию. Потом мы перешли в старшую школу, и все подзабылось. Приток новых впечатлений вытеснил этот эпизод из коллективной памяти. До недавнего времени.

Мне было нечего сказать Яну.

Никому из них.

Пусть лучше я останусь зверем и отщепенцем, но это лучше, чем общаться с «нормальными» людьми.

Каждый, кто с ними сближался, в итоге становился таким же.

Близился Новый год, и везде сверкали елки, шары; виднелись олени и колокольчики. Раньше это завораживало. Я чувствовал в этом времени особенное волшебство, не присущее больше ни одному другому сезону. В снеге и этих праздничных символах таилось что-то сказочное.

Но в этом году я окончательно разуверился в чудесах. Олени уже не помогали.

С того дня, как я увидел мертвого Сашу, я погрузился в странную кому. Не чувствовал себя ни живым, ни мертвым и не понимал, как мне из этого выбраться. На заднем плане покачивался его труп, намекая на какую-то изнаночную сторону происходящего. Мы будто оба остались там, в реальности его квартиры. Он не выпускал меня, я не выходил.

Я стал курить по две пачки в день, понимая, что завожу себя в тупик. Мать уже давно подозревала это, но старательно делала вид, что не чувствует прокуренного духа, который появлялся в квартире раньше меня. Однажды она все-таки наткнулась на пачку сигарет, но лишь поморщилась и сказала: «Делай что хочешь».

Я начал курить в тринадцать лет, как и большинство подростков, — от нечего делать. Заодно отметил, что курение — средство социализации. Закурить, чтобы стать своим. Стрельнуть сигарету и стать вдруг ближе: объединенные одной дурной привычкой. Как только вы прикуриваете от одной зажигалки, вы можете заговорить.

Но дело было не в этом. Курение приравнивается к искушенности, а количество выкуренных сигарет сходит за отсутствующий жизненный опыт. Хотя, по сути, это абсолютно бесполезный процесс. Вдыхать и выдыхать дым не дает ничего, кроме закопченных легких. Значит, здесь какой-то другой смысл.

…Очень хорошо помню, что была осень: острый мороз, отсутствие снега. Желтые листья над головой и хмурое небо. Ну и я — унылый школьник, слоняющийся по дворам в одиночестве. Тогда у меня впервые появилось желание отрастить крылья и свалить отсюда к чертовой матери. Я ощущал тесноту, хотя вокруг меня была лишь пустота.

Одновременно у меня появилось и другое, не такое явное, желание — его я осознал много позже. Острая потребность облечь в слова все, что меня окружает. Я всегда понимал суть: это было какое-то интуитивное чувство формы и содержания, но познание ее происходило почти как ощупывание вслепую. Я наконец-то хотел дать всему, что чувствую, вижу и понимаю, имя и извлечь тем самым на свет.

Отсюда поперла моя честность.

Отсюда пошли драки.

Я просто хотел, чтобы вещи называли своими именами.

Но все названия вдруг оказались ложными.

Тогда я погрузил себя в вакуум и заткнул уши музыкой, чтобы не жить в мире неверных имен…

На самом деле на тот момент я был не более чем двенадцатилетним мальчиком, с ужасом обнаружившим в себе еще какой-то внутренний мир, который совершенно не считался с правилами внешнего. Оставалось только начать курить и стать конченым аутсайдером. Шатание по улицам было сродни паломничеству, а курение превратилось чуть ли не в таинство: так я с собой общался.

Сигареты стали средством самопознания.

Тридцать первого декабря мама позвала пару своих друзей, что обещало немного унылый вечер в окружении мисок с едой и шампанским в полночь. Некоторое время я уговаривал себя отсидеться в своей комнате. Это было моим эквивалентом «отпраздновать вместе».

Но последнюю неделю я безвылазно провел дома и понял, что если еще и эту ночь проторчу в окружении компьютера, кота и унылых стен, то спячу.

Временами у меня в голове что-то взбухало и стучала сотня молотков. Или же это был всего лишь мой пульс.

Надо исчезнуть из дома. В идеале мне нужен был человек, с которым я мог бы поговорить о чем-нибудь. Быть может, рассказать, как у меня дела, или же, наоборот, послушать его.

Но такого человека не существовало.

Исподтишка начало закрадываться подозрение, что все-таки мать права. Я дичаю. Одиночество хорошо до тех пор, пока оно не начинает вас уродовать.

Поэтому часов в девять я сказал, что иду к друзьям.

— Дай мне их телефон, — крикнула вдогонку она.

В гостиной уже сидели ее гости и о чем-то переговаривались под мигание экрана. Меня проводили с легким интересом, кто-то на заднем плане произнес избитую фразу про то, как я вырос.

Я все равно их не помнил.

Дверь захлопнулась за мной в тот момент, когда мама поднялась, чтобы догнать и выпытать какую-нибудь информацию о моих несуществующих друзьях. Стремглав я слетел с лестницы и выбежал из подъезда. Вокруг расцвел колкий мороз, и я глубоко вдохнул.

Глаза болели от непрерывного сидения за компьютером, и заснеженный двор показался мне чуть ли не скриншотом с монитора. Потерев их, я медленно побрел вперед. Через пару минут понял, что не так уж и холодно. Везде переливались огни, а машины вытянулись в длинную гирлянду. Опять пробки.

На свой страх и риск я сунулся в ближайший супермаркет. Потому что на самом деле люблю такие магазины. Как ни странно, в окружении товаров и миллионов наименований я расслаблялся. Мог часами шататься меж рядами, разглядывая все подряд: от ароматических свечек до разновидностей сыров.

В супермаркетах существует иллюзия выбора. В абстрактном смысле это были поиски свободы, которая представала в виде йогуртов, подгузников и бутылок с пивом.

Так, посмеиваясь над собственными серьезными размышлениями и обезумевшими от праздника людьми, я дошел до винно-водочного отдела. В этом городе никто не требовал паспорт, достаточно было иметь хмурое небритое лицо. А в магазинчиках на окраинах водку и сигареты могли продать даже десятилетнему.

Но, вместо того чтобы напиться, я решил, что лучше пойду на дамбу. Мне не хотелось потом спьяну расшибиться на льду, хотя суицидники считают, что сочетание алого на белом смотрится выигрышно.

Так что я взял пару бутылок лимонада, какие-то крекеры и отправился в конец длинной очереди. Кишка из людей двигалась как в замедленной съемке, но торопиться было некуда. Надо пережить эту ночь, а потом… потом я что-нибудь придумаю.

На дамбу я добрался как раз к двенадцати. Я сел посередине, на мое любимое место, откуда открывался широкий обзор на весь город. Почему-то потеплело, и вдруг повеяло весной.

Невольно я вспомнил голубое небо, сливающееся с синим ледяным озером. То лето было хорошим. Хотя я не хотел это признавать.

Затем взгляд упал на мой невинный набор продуктов. Оказывается, я взял тот же лимонад, что мы пили с Сашей в последний день на озере. Бутылки утопали в песке, и это выглядело здорово. Я вскрыл горлышко и сделал глоток.

В этот момент небо разорвало от мириад искрящихся бликов. Салюты выстреливали со всех концов города. И в таком гнусном месте всем хотелось праздника. Даже мне, сидящему в одиночестве над городом с бутылкой лимонада и пачкой печенья.

Я чувствовал, что невольно в груди поднимается желание. Под искры и взмывающие в небо дорожки света я загадал: «Хочу, чтобы произошло что-то хорошее».

В тот момент мне не стоило быть одному, но и одиночество чувствовалось как-то правильно. Если бы Саша был жив, я вытащил бы его сюда, и мы смотрели бы на салют вместе. Но он умер, не дождавшись Нового года. Весь этот месяц я носил в себе образ его тела, качающегося на люстре, и чувство глубокого непонимания по отношению ко всему.

В тот момент под гром салютов я мысленно пожелал ему, где бы он ни был, счастливого Нового года.

Ближе к февралю я почувствовал острую необходимость перемен. Дома по-прежнему появлялся редко, а школу воспринимал как назойливый фоновый режим. Тот опасный, шаткий период, когда смерть сидела рядом со мной на дамбе, я пережил. Потеря Саши приоткрыла дверь в другой мир, где единственное, с чем не можешь справиться, — это ты сам.

Передо мной запоздало стали вырисовываться контуры декабря смерти. Я ненадолго провалился в глубокую черную дыру, откуда ко мне взывала тысяча привидений, среди которых был и мой умерший одноклассник.

Казалось, что я был близок к чему-то страшному, что судьба Саши — это то, что могло случиться и со мной, потому что в некотором роде мы с ним очень похожи, хотя я не хотел себе в этом признаваться.

А после как рукой сняло.

Я понял, что снова дышу. Все ни шатко ни валко движется дальше, хочу я того или нет.

Я смотрел на свою мать, как она курсирует по нашей тесной кухне и бесконечно отчитывает меня за какие-то бытовые промахи вроде заляпанной духовки или неубранных вещей.

Я глядел на своих одноклассников и видел обычных ребят, которые просто умеют общаться друг с другом. Я же выискивал в других только врагов: так уж у меня складывались отношения с людьми. Но самым невыносимым был я сам, и от этого не убежать, даже если носиться по всем улицам как угорелый.

Все чаще я ловил себя на мысли, что бегу от чего-то, а не противостою, как мне казалось. Как если бы я держал оборону в башне: один, думая, что за окном толпы чудовищ и вражеских армий, и единственное, что все еще держит их снаружи, — это моя сила воли, превратившаяся в стены моей башни. Но постепенно я стал разбирать тишину, которая разливалась за пределами моего убежища.

Эта тишина говорила о том, что я тут один, что я ни с кем не сражаюсь.

Однажды, ранним воскресным утром, я уставился на себя в зеркало и увидел кого-то другого. Сквозь небольшое окошко под потолком в ванную струился неуверенный февральский свет, и я застыл в его потоке: полуголый, встрепанный, с бессонными, опухшими глазами.

Худое жилистое тело покрывали синяки, взявшиеся неизвестно откуда. Зажившую бровь теперь пересекал уродливый рубец.

Это был я. Тело уже практически лишилось подростковой угловатости, превращая меня в кого-то другого.

Происходило ли то же самое с тем, кем я был?

Я стоял около часа, вглядываясь в свои тревожные темные глаза, рассматривая тело, внезапно ставшее чужим, и пытался понять, где выход — выход из башни, которую никто не атаковал.

Мне вдруг захотелось найти себе применение, стать полезным, как набор столярных инструментов. В этой связи я впервые задумался об увлечении, которое шаг за шагом могло бы вывести меня в мир людей, где я, может, все-таки найду свое место.

Саша, как я уже говорил, много читал и любил изучать рыб. Полунаучное хобби. Однако оно мало помогало ему социализироваться. Тоже своего рода побег в себя.

Но были и другие примеры. Например, у нас учился Майк, энергичный и незамороченный парень, который очень любил стучать. В итоге он достучался до того, что ему приобрели барабанную установку, и он даже создал с ребятами из Интернета группу. Слушали их только знакомые да их девушки, но это был в некотором роде клуб по интересам. Майк постоянно рассказывал, как они встречаются на каких-то гаражных вечеринках с другими группами и стучат уже все вместе. Эта разновидность хобби вела во внешний мир.

Но я таким талантом не обладал, хотя музыка была моим вторым пульсом, отмеряя каждый сделанный шаг, и я подменял ею до какого-то времени все.

В последнее время стало модно увлекаться фотографией. В нашем классе этим страдали Карина и Артур, но все их звали Кэнон и Никон — по марке камер, которые у них были.

Фотографию я тоже находил интересной и иногда снимал на свою небольшую пленочную камеру все те пустыри и стройки, где бродил после школы. Получались отстраненные, постапокалиптические снимки — может, в них даже что-то было. Но казалось, что фотография популярна потому, что это самый легкий вид искусства. Не надо овладевать штриховкой или проигрывать часами гаммы: просто наведи объектив и нажми на кнопку.

Еще я любил писать. Мне нравилось наблюдать за миром и затем укладывать это в слова, находящиеся для всего сами. Учителя отмечали, что мои сочинения чуть интереснее среднестатистических. Одна из них, которая как раз вела у нас литературу той зимой, подозвала меня к себе в начале января и сказала, не скрывая легкого любопытства:

— Сергей, скажи, ты никогда не думал писать просто так?

— Для чего? — осторожно вопросил я.

— Я имела в виду, не только когда тебе задают.

— Например? — Я продолжал изображать непонятливого.

— Ну, допустим, для школьной газеты. Мы как раз ищем пишущих ребят.

В школьной газете заседал Ян, и я сразу сказал «нет».

Она чуть нахмурилась, поправив очки, а затем добавила:

— Дело твое, разумеется. Просто… знай. Ты талантлив, мог бы стать журналистом, а может, даже писателем. Я специально хотела с тобой поговорить… Меня поразила зрелость твоих рассуждений. Если бы я прочитала твое сочинение, не зная, что это писал школьник, то подумала бы, что автору не меньше тридцати.

Мои брови от удивления поползли вверх вместе со швом. Рана снова слегка заныла.

— Спасибо. Я подумаю.

Но я не хотел быть журналистом. Если я буду писать, то только для себя. Слова — слишком интимная вещь, чтобы ими разбрасываться перед другими.

Так я пребывал в поисках хобби, но ничего не подходило.

В глубине души я понимал, что не применение себе ищу. Мне просто хотелось наконец-то стать частью чего-то большего.

Однажды, бредя по школьному коридору, я случайно уткнулся взглядом в доску с объявлениями, где обычно висели всякие приглашения в кружки и реклама. Но внезапно взгляд выхватил что-то новенькое на ядовито-зеленом листе.

Вообще-то, я не был высоким. Мой рост едва дотягивал до метра семидесяти пяти, и мама постоянно приговаривала, что я не подрасту, потому что мой отец, которого я не видел, был еще ниже меня. Но это не помешало мне все-таки достигнуть среднего роста, и я был не прочь остановиться на этой точке. Мой рост мне не мешал, он оказался удобным для моего телосложения, и пролезать меж зазорами и балками в заброшенных зданиях удавалось легко.

Вопреки моим ожиданиям, в секцию пришли самые разные ребята, даже одна девчонка, которую тут же отшили под предлогом, что набирается мужская команда.

— Да пошли вы! — крикнула она, показав гогочущим парням по среднему пальцу на каждой руке. — Это дискриминация по половому признаку.

— Прости, но у нас нет женских команд, — виновато развел руками тренер. — А среди парней тебе будет тяжело.

— Да пошли вы все! — сердито заявила она и гордо удалилась под нестройную ржачку.

Имелись и несколько среднестатистических типов вроде меня и пара человек с избыточным весом. Они-то и стали объектом новых шуточек, ведь после того, как девчонка ушла, дразнить стало некого.

Я скучающе подпирал стенку, не понимая, зачем я здесь. Но решил остаться до конца занятия: в конце концов, удрать можно всегда.

Тренер собрал нас в кучу и начал рассказывать про секцию. В нашей школе был только футбол, и этот клуб стал «инновацией».

— В идеале вас необходимо разделить по уровням физической подготовки. Но, так как нас немного, боюсь, придется играть всем вместе. Те, кто почувствует себя неуверенно, пусть сразу скажут мне, — с беспокойством добавил он. — Подумаем, что можно сделать.

Я скептически смотрел на тренера. Он был молод: похоже, только начал свою преподавательскую карьеру. Ему самому следовало бы набраться уверенности. Великаны нагловато посматривали на него исподлобья, один вообще жевал жвачку.

От скуки я, как обычно, включил свою внутреннюю Вангу. Ну, амбалы явно будут играть на ура: задорно и с самоотдачей. Они же будут задавать тон. Мы, средненькие, скорее всего, начнем ориентироваться на них. Но есть еще вариант развития, который я называю «темные лошадки». Кто-то из нас может оказаться лучше, чем сам о себе думает. Остальные будут болтаться меж всеми, а потом тренер, озабоченный некомфортным состоянием, отправит их в запасные или же они сами уйдут.

— Летом мы будем участвовать в межшкольных соревнованиях. И только от вас зависит, попадем ли в финал, а затем на междугородний уровень. Мотивирует?

В ответ разлилась красноречивая тишина. Тренер слегка покраснел, но сделал вид, что так и должно быть.

И мы начали с разминки. Как ни странно, во время занятий спортом мозги отключались сами по себе. Я никогда раньше не посещал спортивные секции, но быстро бегал. И внезапно эта перемена показалась здоровой.

Моя голова сама опустела. Я не задавал себе идиотских вопросов, на которые сам же искал ответы.

Это было то что нужно.

Тренер, несмотря на свой нерешительный вид, устроил нам адскую гонку, заставляя наматывать круги по огромному залу, а затем мы еще где-то час разминались на полу. С меня лил пот, и это походило на пробуждение.

Нас разбили на две команды и верзил разделили. Я застыл рядом с одним из них — кажется, он еще недавно жевал жвачку. Глянув на меня свысока, он спросил:

— Что у тебя с бровью? Кошка поцарапала?

— Нет, подрался.

— С кошкой?

Я ничего ему не ответил, и началась игра.

Мы были разгоряченные, но процесс шел тяжело. Возможно, проблема действительно была в том, что мы оказались чересчур разными. Внутри команд начиналась какая-то непонятная конкуренция. Мы словно состязались друг с другом и уже потом — с формальными соперниками. Под конец тренировки стало очевидно, что верзилы играют, скорее, между собой, даже находясь по разные стороны баррикад. Тренер, похоже, это тоже заметил.

— Так, стоп, стоп! — воскликнул он, когда один из них подрезал своего же. — Так не пойдет. Вы что, просто хотите погонять туда-сюда мяч? Тогда делайте это у себя во дворе! Здесь вы — команда, понятно?

— Понятно, — нестройно ответили ему.

На этом тренировка закончилась. Было уже десять вечера. Я быстро переоделся, закинул спортивную форму в рюкзак и внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я опять наткнулся на типа, сострившего про кошку.

— В чем дело? — спросил я.

— Что за хрень у тебя тут написана? — Он ткнул пальцем в принт на моей спине.

— Slipknot там написано. Группа такая.

Я старался звучать нейтрально, однако все равно выходило грубовато. Но больше не хотелось влезать в темные истории. Хотя на провокации я велся постоянно. Стоило кому-то заговорить со мной, как я инстинктивно напрягался.

— В первый раз слышу, — нахмурился тот, подавив то ли отрыжку, то ли икоту. — Я тебя раньше ни в одной секции не видел. А я тут везде ходил.

— А меня и не было ни в одной.

— Как тебя, говоришь, зовут?

— Сергей, — сказал я.

— Дэн. — И он протянул руку.

Я осторожно ее пожал.

— До пятницы? — спросил он у меня.

— До пятницы.

Выйдя на улицу, я зачем-то оглянулся, а затем закурил. Дым буквально зависал в воздухе, замерзая на ходу. Вокруг школы дрожали огоньки фонарей. Февральская морозная безысходность. Я повел плечами, выпрямился и пошел по одинокой промерзшей дорожке.

Никто тебя не атакует. Расслабься. Ложная милитаризация.

Моя мама — человек функционирующий. Это верно описывает ее отношение к жизни. Она работает в какой-то свинской конторе, где людей заставляют пахать даже в выходные. Но она всегда качественно и трудолюбиво выполняет свою работу. Найти себе что-нибудь менее напряженное она не может, ведь у нее есть я. Когда она злится, это звучит как упрек, и я иногда чувствую себя виноватым, что вообще родился. Когда она радуется за меня, — что бывает крайне редко, — я становлюсь смыслом ее жизни. И те и другие крайности мне не нравятся. Быть виноватым иногда кажется даже привлекательнее.

Большая ответственность — быть смыслом чьей-то жизни.

Сколько себя помню, всегда обещал себе быть лучше по отношению к ней, но никогда не получалось. Поэтому я только наблюдал, как она крутится и функционирует, приводя в движение маленький мир нашей трехкомнатной квартиры. Мне часто казалось, что это создание иллюзии жизни, которой нет, потому что один из членов семьи всегда в себе, а другой всегда на работе. Кота это не касалось, ему было хорошо и без нас.

Иногда я думал, что она как Сизиф, толкающий в гору неподъемный камень. В этом камне были я с моими непроходящими проблемами, чертов быт, ее работа, какие-то болячки. Она постоянно съезжала вниз, но находила в себе силы толкать камень дальше. Иногда я с легким ужасом представлял, что однажды ее руки не удержат камень, и он покатится вместе с ней, и никто больше не будет толкать его вверх.

Камни надо толкать вдвоем или не трогать их вообще.

У нее был день рождения в начале месяца, когда март еще не отличить от февраля. Надо было купить какой-нибудь подарок, который ей понравился бы. Через них я старался показать без слов, что мое истинное отношение не такое равнодушное, каким кажется. Просто его сложно облекать в слова и всякие нежности.

Но с подарком попасть было непросто. Для функционирующего человека большинство вещей делятся на полезные и бесполезные. Ей сложно оценить красоту какой-нибудь милой репродукции на гениальный шедевр живописи, потому что это непрактично. Эстетические предпочтения у нее были, но хлам она не любила. Картина в данном случае стала бы хламом.

Полезными считались кухонные принадлежности, но у нас все было. Что еще подросток мог купить на свои скромные накопления?

В прошлом году я подарил какой-то шарф, и он вроде даже ей понравился. Угодить ее вкусовым предпочтениям в одежде оказывалось тоже сложно.

В итоге я побрел в наш торговый центр — огромное здание в пять этажей, днем и ночью служившее маяком для всех пьяных, замерзших и скучающих. Мы часто бывали тут с Сашей и еще с какими-то эпизодическими знакомыми. Можно сказать, что вся школа жила тут после уроков.

Я вошел в сверкающий холл и окунулся в запахи кофе и парфюма. Везде царил радостный гомон, а дорогу подрезали промоутеры с воплями: «Купи платную фигню и получи бесплатную фигню в подарок!».

Идей не было, я просто разглядывал витрины. Казалось, я должен увидеть что-то особенное, при виде чего в моей голове заиграет музыка, и невидимый шоумен подскажет: «Вот оно!». Я прошел мимо бутиков с дорогими шмотками, обувью, магазинов с часами и сувенирами… и внезапно наткнулся на новую витрину.

«Прованский сад».

Похоже, лавка открылась недавно. По крайней мере, пару месяцев назад ее тут не было. Я застыл напротив витрины, всматриваясь в людей и товары. Это было что-то вроде парфюмерного, где продавались дорогие шампуни, мыло ручной работы и все в этом духе. Возле полок столпились женщины, самозабвенно нюхая что-то в красивых флаконах, а вокруг них суетились продавщицы в розовых фартуках.

Пару минут я мялся, а затем вошел. Мое появление вызвало несколько недоуменных взглядов. В «Прованском саду» я, видно, не смотрелся.

Растерянно оглядевшись, я подошел к какому-то стеллажу, заставленному кучей разноцветных баночек.

«Скраб с лепестками роз» — прочитал я.

Одна из продавщиц постарше пристально разглядывала меня минут пять, пока я пытался понять различия между всеми этими банками. Краем глаза я следил за ней. Она что-то шепнула молоденькой продавщице, и та поспешила ко мне. Наверное, они подумали, что я — вор. На всякий случай я зачем-то пригладил волосы.

— Добрый день, — прощебетала она.

Я покосился на нее, а она продолжала улыбаться. В этой улыбке не сверкал вышколенный дух сервиса, но назвать ее совсем искренней тоже не получалось.

Светло-каштановые волосы собраны в аккуратный хвост, чистая кожа и большие карие глаза. Пара веснушек на носу. Похоже, ей самой не больше шестнадцати.

— Могу я вам помочь?

— Я ничего не украду, — успокоил ее я.

Она слегка вытаращилась и сказала:

— Что вы, я вас ни в чем не подозреваю. Это моя работа — консультировать.

— Да я… — хотел было возразить я, но понял, что она мне действительно нужна. Я ничего не смыслил в этих склянках. — Короче, у моей мамы день рождения скоро. Ей нужно что-нибудь…

— Пойдемте, я покажу вам наши подарочные наборы! — с энтузиазмом воскликнула она и потащила меня к противоположному концу магазина.

Старшая продавщица наконец-то перестала на нас пялиться и отвернулась. Мы очутились около деревянных коробочек, набитых средствами по уходу за телом.

— Здесь очень практичный набор! Гель для душа с запахом персика, абрикосовый скраб для тела, мыло с отшелушивающим эффектом и молочко для тела с экстрактом авокадо. У нас все ингредиенты абсолютно натуральные! Более того, наша марка выступает за экологически чистое производство.

— Разве в Провансе растет авокадо? — спросил я, читая этикетку.

— Что? — замерла она. — Ну… у нас… э-э-э… широкий спектр… спектр… производства. Также мы принципиально отказываемся тестировать продукты на животных, что является…

— На ком вы их тогда тестируете? На себе, что ли? — усмехнулся я.

Она была забавной. Явно только вступила в должность. Некоторое время я с интересом разглядывал ее исподлобья, и она тоже таращилась на меня в нерешительности. Затем ситуация показалась нам обоим странной, и мы снова вернулись к склянкам.

— Или вот еще хороший набор, если твоя мать… извините, ваша… чувствительна к парфюмированным продуктам. Здесь исключительно гипоаллергенные компоненты и никакой отдушки. Только мыло оливковое, но это очень ненавязчивый запах, нейтральный… А если твоя… ваша мать предпочитает, наоборот, изысканные ароматы, то прошу пройти сюда… Сколько ей лет?

— Э-э-э… сорок пять.

— Тогда, думаю, нужно обратить внимание на эту коллекцию под названием «Марокканская роза». Этот утонченный запах очень подходит женщинам среднего возраста и прекрасно оттеняет их зрелую красоту.

— Зрелую красоту, — чуть ли не по слогам повторил я, впервые в жизни находясь под таким шквалом маркетинговой обработки.

Она испуганно заглянула мне в лицо, думая, что сказала что-то не то.

— Давайте… давайте «Марокканскую розу», — не очень уверенно проговорил я.

— Ага! — Она кивнула так, что ее хвост на затылке подпрыгнул.

Я был дезориентирован.

«Слишком много информации» — хотелось сказать мне.

И я так и не понял, в чем принципиальная разница между несколькими лосьонами. Но для женщин, выбиравших флакон уже полчаса, похоже, разница все-таки была.

— Не хочешь чего-нибудь для себя? — спросила она, оборачиваясь. «Алина» — мелькнул бейджик. — Прошу прощения, не хотите ли?

— Для себя?!

— У нас есть отличные мужские наборы.

— Нет, спасибо, — растерянно усмехнулся я, — у меня все хорошо.

Алина подавила смешок и добавила:

— Ну, необязательно ждать, когда все будет плохо, чтобы начать пользоваться, допустим, одеколоном после бритья!

— Сильный аргумент, — вынужден был согласиться я, — но, наверное, все же нет…

— Да ты попробуй, — она уже окончательно перешла на «ты», — есть классный. Пошли, подушу!

«Что ей нужно от меня?» — промелькнуло в голове.

Алина, не выпуская из подмышки мой подарочный набор, привела меня к мужскому стенду и ловко брызнула чем-то в шею. Запахло экзотическими травами.

— Здорово, да? Основная нота — бергамот и кедр.

— Пахну как свежий газон.

Она уже смеялась, и я тоже невольно улыбнулся.

— Ну, хотя… — нахмурилась она, — не твой запах. Тебе пойдет что-нибудь… шипровое, холодное, но глубокое.

И на меня опять что-то брызнули. В этот раз пахло лучше, но потом снова пробился бергамот. Я слегка сжал пальцами нос, чтобы прийти в себя после смеси запахов.

Ее взгляд тем временем упал на мои руки.

— Эй, ты что, без перчаток ходишь?

— Ну да.

— Руки надо мазать кремом, — деловито сообщила она, хватая мою ладонь и щедро выдавливая на нее что-то белое. — Давай втирай. А то потом как наждачка будут…

Обилие витавших здесь ароматов полностью лишало способности сопротивляться.

— Да скоро уже тепло будет, — хило противился я, и тогда она сама размазала крем по моей шершавой руке.

Мы снова посмотрели друг на друга, и стало как-то странно. Она вдруг смутилась и закруглилась:

— Ну, в общем… имей в виду.

— Хорошо, — кивнул я. — Я рассчитаюсь?

Меня подвели к кассе, и я заплатил за набор.

«Минус десять твоей фантазии», — сказал себе я, получая в руки нарядный пакет с лавандовыми полями.

Алина проводила меня до двери, а затем вдруг резко выпалила:

— Если что, заходи… просто так.

Я удивленно на нее посмотрел, она махнула мне и ушла к новому покупателю.

«Забавно», — только и подумал я.

Мама рассматривала набор с легкой растерянной улыбкой. Все выглядело очень красиво — они знали упаковочное дело в этом своем «Прованском саду». Алина наложила туда еще каких-то лепестков и прилепила их фирменную открытку с поздравлением, которую я коряво подписал.

— «Марокканская роза»… — с интересом произнесла она.

— Сказали, выгодно оттеняет зрелую красоту, — не удержался я от ремарки. — Ну… не знаю, просто подумал, женщины такое любят.

— Замечательный подарок! — воодушевленно ответила она.

Позже выяснилось, что отдушка ей не понравилась, но об этом она никогда не сказала. Я понял это по тому, что из набора мы использовали только мыло в виде розочки. Все остальное затерялось где-то на ванных полках…

Мы сидели за столом, царила неловкая пауза. Несколько последних месяцев ожесточенной ругани вдруг сменились тишиной, в которой нам нечего было сказать друг другу. А день выдался солнечным, и снег грязными ручьями потек куда-то вниз…

— Как дела в школе? — спросила она.

— Нормально, — уклончиво ответил я.

— Учеба? Справляешься?

— Сойдет.

Я, как всегда, был очень «разговорчивым». Но я не понимал, как можно просто сидеть и рассказывать обо всем. Мне сложно давалось говорить откровенно даже о таких повседневных вещах, как погода или школа. Этого я в себе не понимал и оттого молчал еще больше.

— Ты ходишь на спорт какой-то?

— Записался в секцию баскетбола. А как ты узнала?

— Уже две недели подряд нахожу в корзине для белья твою спортивную форму, — снисходительно хмыкнула она. — Тоже мне загадка. Ну, спорт — это хорошо. Молодец.

И мне хотелось иногда спросить ее: «А что ты думаешь о наших с тобой колючих отношениях? Ну, кроме того, что я — ходячая проблема, а все дети как дети?». Есть мысли, которые человек подпускает к себе только наедине с собой. И они самые важные. Но максимум, на что я был способен, так это спросить, что у нее на работе.

И она рассказала бы мне долгую историю про какие-нибудь судебные тяжбы, которые ничего мне не сказали бы о ней. А задать вопрос напрямую я не мог.

Иначе получился бы откровенный разговор.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Нет вроде…

— Предлагаю пойти в твой любимый торговый центр и съесть пиццу с грибами, которую ты так любишь.

— Мам, это же не мой день рождения.

— Ну, я тоже съем немного.

Она хотела провести со мной время. В свой же день рождения, на моих условиях. Такие я ставил в детстве, взимая взятки в виде фастфуда. Я вспомнил, что пытаюсь быть лучше.

— Да, пошли. Только возьмем то, что ты захочешь.

У нее были сложные пищевые предпочтения. Очень многое она не могла позволить себе из-за больного желудка, а то, что могла, выбирала с излишней придирчивостью. Поэтому вместо фастфуд-забегаловки мы выбрали дорогой ресторан вдали от фуд-корта, где из еды воротили такие произведения искусства, что потом было жалко есть. Но это меня устроило. В фуд-корте обязательно попались бы одноклассники. Никто не хочет светиться где-то с родителями.

А в таких заведениях они не бывали.

Она заказала какие-то морепродукты, и мы пытались общаться. Выходило не очень складно.

— Зачем ты куришь?

— Я не курю.

— А зачем ты врешь?

— А зачем ты спрашиваешь, если знаешь правду и знаешь, что я совру?

— Так ты можешь сказать мне причину?

— Просто. Многое в этом мире делается без особой цели.

— Я даю тебе карманные деньги не на сигареты, понимаешь?

— Мам, давай сменим тему.

Беседа опять скатывалась в ссору. Я уже поглядывал на часы, а официант все не торопился. Я не мог долго находиться в ее присутствии: все казалось избыточным и во всем возникали перехлесты. Разговор оборачивался ссорой, а невинная реплика превращалась в хамство.

— Ты ничего мне о себе не рассказываешь, — с заметной печалью сказала она.

— Потому что у меня ничего не происходит.

— Что же должно произойти, чтобы ты хоть что-то рассказал? Мне иногда кажется, что ты как чужой в своем доме. Вернее… хочешь быть чужим.

Я глядел на ее усталое лицо: она выглядела моложе своих лет. Ей давали тридцать восемь навскидку. Но в чертах было много тяжести. Такое выражение образуется с возрастом от глубоких переживаний, и его уже невозможно спрятать за дежурной мимикой. Стоит только человеку остаться наедине с собой, как все сползает, как краска, и остается лишь одна грустная гримаса.

Мне хотелось обнять ее и попросить прощения за мое безобразное поведение: скрытность, грубость, курение — и за то, что демонстративно отсекал ее от своей жизни. Но на такой шаг я не мог решиться. Истинная трусость — в таких вещах.

— Спроси у меня все что хочешь.

Не это надо было, конечно, сказать. Я словно оказывал какую-то милость.

— У тебя есть девушка? — мигом спросила она.

Я вытаращился, менее всего ожидая услышать такой вопрос.

— Нет.

— А нравится кто-нибудь? — с пристальным взором осведомилась она.

— Нет!

Она поскучнела. Принесли креветки с овощами и рисом. Все дымилось и вкусно пахло.

Мы чокнулись. Она взяла белое вино, мне налили кока-колы по детскому тарифу.

— За тебя.

— И за тебя.

Обед прошел в молчании. Я чувствовал подавленность. Отчего? От неумения выразить лучшие чувства? Что я за человек такой? Мне даже хотелось плакать. Но я давился этими креветками и думал, что сейчас выйду и пойду на ту заброшенную стройку.

— Что будешь делать потом? — словно прочла она мои мысли.

— Погуляю… А ты?

— Я останусь тут.

— Зачем?

— В кино иду.

— Одна?

— Нет.

— А с кем?

— Ну… со знакомым, — с особым значением произнесла она, и у меня отлегло от сердца.

Значит, появился какой-то ухажер. Это радовало. Личной жизни у нее не было, растила она меня одна, но когда кто-то появлялся, она зачем-то давала мне знать и называла их «знакомыми». Я искренне хотел, чтобы один такой знакомый взял ее замуж и она была бы так счастлива, что забыла бы про непутевого меня.

Мы доели. Я как-то чинно поблагодарил ее за обед и оставил в ресторане допивать вино. На всякий случай спрятался за фикусом снаружи и ждал. Мне было важно увидеть, что ухажер и впрямь придет. Так и было. Зашел какой-то мужчина и подсел к ней. В руках у него был нелепый веник.

«Каллы на похороны приносят, дебил», — почему-то желчно подумал я.

Но дальше подсматривать не стал и побрел вниз.

О ней больше думать не хотелось. Я просто надел наушники.

Это пел Мэрилин Мэнсон в такт моему сердцебиению.

Я шел к выходу. Внезапно повеяло знакомой смесью душистых запахов.

«Прованский сад».

Я как раз проходил мимо магазинчика и увидел знакомые цветастые банки и флаконы и суетящихся вокруг клиентов девочек в розовых фартуках. А у прилавка стояла Алина и смотрела прямо на меня. Вдруг она счастливо улыбнулась и помахала.

Я не удержался от ответной улыбки. Ноги продолжали на автомате нести меня вперед, а в голове роились дурацкие вопросы. Ну зайду я, а дальше что?

«Спасибо, Алина, что натерла мне руки кремом, и правда стало лучше. А может, еще чем-нибудь брызнешь?»

Или банальное «как дела?», а потом ступор, потому что в итоге нам окажется нечего сказать друг другу… Из потока этих мыслей меня вывел хлопок по плечу. Один наушник выпал, и я обернулся.

Она стояла позади меня и продолжала улыбаться. Совсем не фирменной улыбкой «Прованского сада».

— Привет! — радостно воскликнула она.

— Салют, — усмехнулся я.

При свете окна, у которого мы замерли, я увидел, что ее волосы отливают рыжиной, а кожа очень светлая.

— Как… как ты? — спросила она, слегка переводя дыхание.

Похоже, бежала за мной.

— Хорошо, — не переставая нервно усмехаться, ответил я. — А ты?

— Отлично, хотя работы навалом… Вчера весь день клеили новые ценники. — И она закатила глаза. — Как маме твой подарок?

— Ну, она еще не пользовалась… Сказала, что красиво упаковано.

Алина лишь посмеялась. Я не мог перестать улыбаться. В ней было что-то светлое. Мне хотелось задать глупый вопрос, что-то вроде: «Можно я буду смотреть на тебя долго-долго?» или «А можно приходить в ваш магазин, чтобы просто увидеть тебя?».

— У меня сейчас перерыв! — сказала она.

— Может, тогда перекурим? — Я не нашел ничего умнее.

Она кивнула, хотя даже само слово «перекур» не вязалось с ее обликом. По дороге она захватила в каком-то кафе кофе на вынос, и мы вышли из торгового центра через боковую дверь для персонала. На заднем дворе было неожиданно грязно. Везде стояли грузовики с открытыми пустыми кузовами.

Я закурил, а она все это время пялилась на меня.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Сергей.

— А я…

— Алина.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя бейджик на рубашке.

— А, ну да, — рассмеялась она. — И сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Мне тоже!

Я слегка отвел руку в сторону, чтобы дым не шел на нее. Она уже и так отчаянно моргала, но вежливость, или не знаю что, не давала ей отойти в сторону или просто поморщиться.

— Извини, ты же не куришь, — заметил я, — я сдуру предложил. Тебе, наверное, хотелось поесть…

— У меня всего пятнадцать минут, — пожала она плечами, — так что считай, я перекуриваю. Где ты учишься?

Я назвал школу, она — свою. У нее была какая-то гимназия, где половина предметов велась на английском. За двадцать минут я узнал об Алине многое: она любила поболтать.

В «Прованском саду» подрабатывает после школы в будни. Ей очень нравится вся эта косметика, парфюмерия, и в первый рабочий день она думала, что стресса в таких местах не бывает. Ошибалась. Клиенты попадались самые разные. Но Алина не собиралась бросать подработку.

«От хороших запахов хорошее настроение, понимаешь?»

Ее отец был профессором политических наук и преподавал в университете, а еще часто катался по всему миру с лекциями. Мама же — домохозяйка. Еще имелись братья-близнецы, но им было всего по два года. Недавно они завели собаку, сенбернара.

«Когда он вырастет, можно будет на нем катать близнецов!»

У нее была лучшая подруга, Вероника. Они дружили с тех пор, как она переехала в этот город. Она всегда ей обо всем рассказывала.

«Не могу иначе, я вообще открытый человек!»

Учеба давалась Алине легко, особенно английский. Она мечтала учиться в Лондоне, и с возможностями ее отца это было, в общем-то, реально.

«Он хочет, чтобы я стала экономистом, а мне нравится история искусств».

— А кем хочешь стать ты?

Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут давно прошли.

— Мне кажется, тебя будут ругать, — заметил я.

Алина спохватилась, и мы побежали к «Прованскому саду».

— Слушай, ты что делаешь завтра? — спросила она.

— Да ничего…

— Завтра же суббота. Позавтракаем вместе во французском кафе Jour fixe, там очень вкусные завтраки! Это тут, на первом этаже.

— Да, давай. — Ситуация начинала напоминать день нашей первой встречи, когда она вовлекла меня в водоворот своих действий, а я только кивал и шел за ней вдоль банок с кремом.

— В десять! — весело заявила она. — Буду ждать тебя в кафе!

— Да. До завтра!

Мы смотрели друг на друга как идиоты еще полминуты, а затем разбежались.

С Алиной все вышло безумно и быстро. Только мы увиделись, как мгновенно пересеклись сотни тысяч совпадений, превратившихся в обстоятельства нашего знакомства. Но затем она взяла дело в свои руки. Сказала напоследок приходить даже просто так. И догнала меня, пока я против воли шел мимо, пытаясь придумать достойный повод снова зайти в «Прованский сад». Она же позвала меня на завтрак в это французское кафе.

И я не пришел.

Я не проспал. Встал в восемь утра и закрылся в ванной. Теперь уже чахлый мартовский свет проливался сквозь маленькое окошко, а я смотрел на себя в зеркало, пытаясь понять, куда меня вдруг понесла жизнь.

Все было очень внезапно.

Казалось, самая естественная вещь — пойти на свидание с девушкой и просто с ней поговорить, как минимум — подружиться, узнать, что она за человек и что есть в ее жизни кроме семьи, сенбернара и школы. Вполне нормальное поведение.

Но не для меня. Я чувствовал приступ паники. Что я могу рассказать Алине? Как блуждаю в себе под Bring Me the Horizon? Грузить ее метафорами о башнях и стенах, которые никто не атакует?

Она была словно соткана из света. В ее жизни царила приятная ясность. Я уже успел понять, что она относится к такому типу людей, которые не замыкаются в себе. Наоборот, они очень открыты, и мир любит их за это. Я принадлежал другой стороне жизни. Мне она не очень нравилась, но и оставить ее так просто не получалось.

Что я расскажу?

Меня часто бьют, и я бью в ответ.

Драки случались минимум раз в два-три месяца.

Постоянно хамлю учителям, потому что ненавижу дутые авторитеты и их злоупотребление полномочиями.

Что еще я расскажу? Что не вижу грани между хамством и искренностью и поэтому меня все терпеть не могут?

Что я до чертиков боюсь попробовать стать проще? Потому что, мне кажется, я не справлюсь там, где не надо быть грубым и злым, а можно просто открыться и показать свою человечность.

Что я ей расскажу потом?

Осмыслив свой убогий психоанализ, я оделся и пошел на стройку. Бродил там до обеда как идиот в наушниках, ни о чем не думая. Хотя в голову все равно лезла картина того, как Алина сидит в том кафе и ждет меня: она же упорная. Будет ждать час с лишним. Но никто не придет.

При мысли об этом мне хотелось взять лом и вдарить себе меж глаз.

Тренировки с каждым разом проходили все лучше и лучше. Мы перестали валять дурака, пытаясь показать себя, и начали тянуться за каким-то командным духом. Один толстый паренек, как я и предсказывал, ушел сразу после первого занятия. Второй остался, заявив, что ему плевать, что мы там про него болтаем.

— Я хочу играть в баскетбол, понятно? Кому не нравится, можете валить сами.

Все заулюлюкали, но к нему больше не приставали, да и играть он стал лучше. Если кто-то показывает характер, он становится интереснее. Топтать же принято тех, кто не может оказать сопротивление.

Еще мы как-то естественно заобщались с Дэном. У меня вообще хорошо получалось случайно сходиться с людьми.

Когда никого не ищешь, все находятся вдруг сами.

Сначала я думал, что он накачанный придурок, целующий свои бицепсы. Про остальных его друзей из секции это оказалось правдой. Но Дэн был проще и дружелюбнее.

На самом деле его звали Денисом, но это имя ему не шло, и лаконичное недозападное «Дэн» отражало его суть лучше. Во время тренировок он бегал в угаре и орал на всех с озверевшим лицом: «Шевелись, мокрица!». Поэтому его сделали капитаном. Однако после каждой игры на него снисходила нирвана, и он обнимал нас с блаженной улыбкой, даже если мы проиграли. Это было наглядным примером того, что происходит после выплеска агрессии в спорте.

Мы часто возвращались вместе домой. Дэн, как и Алина, принадлежал к типу открытых, разговорчивых людей. Я же любил слушать.

Он комментировал все, что видел. Мог спонтанно ввязаться в случайную беседу с прохожими и так же непосредственно из нее выпасть. Часами болтал про баскетбольные матчи, обсуждал игроков НБА и обожал Майкла Джордана и Яо Мина. А его любимой темой было объяснение, почему баскетбол лучше футбола:

— Это игра, в которой ход встречи может переломить разозлившаяся команда или даже один игрок! Баскетбол динамичен до чертиков, более подвижен. И вообще играть руками естественнее, чем ногами! К тому же в баскетболе надо думать головой! Ты можешь себя показать, играть по-настоящему красиво… Понимаешь?

— Понимаю.

Мне нравился баскетбол за его быстроту. Я очень любил скорость и мог ловко перемещаться с мячом, обходя всех вокруг. Но в кольцо попадал не всегда.

— Я не буду рядом, чтобы перехватить у тебя мяч, когда ты его доведешь! — драматично вещал Дэн. — Ты должен сам забивать, это просто практика!

— Мне нравится просто бегать между вами.

— Это тебе не эстафета между кеглей. Ты должен попадать!

В итоге мы стали приходить в зал пораньше, чтобы тренироваться швырять мяч в кольцо. Меня охватило что-то вроде азарта, который, наверное, передался от энергии Дэна.

— Размазня! — орал он, когда я в очередной раз промазывал. — Косой!

Это здорово злило, и я хотел уже попасть в кольцо наперекор ему. Дэн это понимал и обзывал меня еще хлеще. Правда, в итоге я швырял мяч в него.

— Делай так, — объяснял он мне, — смотри на то, как расположены ноги. Правую ногу немного вперед, если бросаешь правой. И колени согни! Когда бросаешь — кисть вверх!

Разумеется, мы говорили не только о баскетболе, но матч с соседней школой в июне был самой животрепещущей темой.

— Что за школа? — спросил я мимоходом.

— Какая-то полуанглийская… Там богатенькие в основном учатся и умники, — поморщился он.

Только в одной школе города уроки велись на английском.

Я ощутил непроизвольный укол в сердце.

Алина.

С нашей встречи прошло две недели, а я так и не извинился перед ней. Я просто пропал, хотя мысли о нашем несостоявшемся свидании изъели мне всю голову. Но если не знаешь, что делать, то не делаешь ничего.

Весна пришла, как всегда, стихийно, оборвав в одно мгновение сосульки и растопив весь лежалый снег. К середине марта он белел только где-то под мостами и в канавах. В воздухе трепетали странные, волнующие запахи. Каждую весну я чувствовал вес своих невидимых крыльев и хотел улететь туда, где никогда не был.

Я много мечтал о дальних странах, особенно о далеких северных, вроде Норвегии или Исландии. Я обещал себе, что однажды уеду туда. Все чаще я стал говорить себе, что найду себя в этом мире в самом неожиданном месте.

И этой весной я оказался действительно занят. Череда контрольных не оставляла времени на скитания по стройкам и пустырям, а баскетбол отнимал много энергии. Поэтому я вдруг перестал ловить себя на мысли, что меня беспокоит, кто я есть. А ведь раньше думал об этом постоянно. Значит, я выбрался из декабря смерти.

Однажды в раздевалке после очередной тренировки Дэн пригласил меня на какую-то вечеринку.

— Будет вся школа, — заявил он.

— Уже веский повод не ходить, — лишь хмыкнул я.

Он ухмыльнулся мне поверх майки, которую натягивал на себя.

— Но ты не можешь вечно прятаться, Сергей, — неожиданно сказал он слишком глубокую для него фразу.

Я перевел на него озадаченный взгляд, пытаясь попутно пригладить мокрые волосы. Пальцы быстро скользнули по прядям: я плохо смыл шампунь.

— Не люблю эти сборища. А они не любят меня. Все честно.

— Да там будет куча народа. Пошли. Тебя надо накидать как следует. Странно, что ты не пьешь. Я думал, ты квасишь с какими-нибудь немытыми металлистами в гаражах…

— Я курю за двоих. Это компенсирует отсутствие других вредных привычек.

— Да что ты к нему пристал? — подал голос Влад, другой верзила. — Нам не шибко хочется видеть таких как он.

Я ничего не ответил, памятуя, что с недавних пор больше ни во что не ввязываюсь.

— Я подумаю, Дэн. Спасибо.

Влад плавно передвинулся к нам и мгновение разглядывал меня с высоты своих почти двух метров с каким-то непонятным интересом. Я спокойно поднял глаза. В гляделки я играть умел. К тому же взгляд из-под моей рубцеватой брови выглядел еще более мрачным, чем раньше.

— Слышал про тебя, — медленно сказал Влад. — Ребята из твоего класса рассказали. Это правда, что ты отделал Андрея и Вову? Они у нас не слабые ребята.

— Да, — развязно ухмыльнулся я. — Дал обоим по челюсти, а потом столкнул лбами как болванки. А еще я как-то парня одного чуть до смерти не забил, и он заплевал весь снег своей кровью. Что еще ты хочешь про меня знать?

В раздевалке вдруг воцарилась особая тишина. В ней зависло ожидание и чужое нежелание вмешиваться.

По венам огненной змейкой скользнуло знакомое чувство злости. Это отразилось и в моих глазах. Влад нехотя отодвинулся, но не отводил от меня неприязненного взгляда.

— Не зарывайся, — лаконично добавил он.

— Сам не лезь, — по привычке огрызнулся я.

Ярость утихла. Дэн перевел взгляд с меня на него, а затем сказал:

— Э, да ладно вам. Какая разница, кто с кем дрался? Я вот тоже дрался недавно из-за девчонки.

Влад зыркнул на меня в последний раз и удалился.

— Короче… приходи, если что, — уже менее уверенно добавил Дэн.

Я махнул ему напоследок и вышел. Настроение испортилось.

Я шел по тротуару, периодически вляпываясь в лужи. Ветер слабо шевелил ветки с набухшими почками, а внутри как заноза застряла смесь из непонятных чувств. Хотелось вернуться и навалять этому Владу, приговаривая: «Теперь и ты можешь рассказать обо мне интересую историю!», а другая часть меня хотела почему-то очутиться в спортивном зале. И я знал, что от злости зашвырнул бы мяч в кольцо с первого раза, еще стоя в проходе, если бы вообще не снес его к чертям…

Но вместо этого я пошел вперед, пока не добрался до торгового центра. Вокруг суматошно парковались машины, играла музыка, а по пасмурному небу неслись отпущенные кем-то гелиевые шары.

Я понял, что сейчас надо извиниться перед Алиной.

«Прованский сад» был там же — что с ним сделается? Ноги сами несли меня. Я видел знакомую сиреневую вывеску и рекламные стенды о каких-то акциях. Но в магазине царила пустота. Я ожидал очередного столпотворения взбудораженных женщин, но у стойки кассы застыли лишь продавщицы в своих чистеньких розовых фартуках. В этот раз их осталось всего две, и одной из них была Алина.

Я посмотрел на часы. Время близилось к вечеру, скоро магазин закроется.

Алина облокотилась на стойку и с недовольным видом копошилась в коробке с конфетами. Вторая девушка смотрела на нее с грустным видом и чему-то кивала. Алина все говорила и говорила, выбирая себе конфету. Наконец ей что-то понравилось, и она закинула одну в рот. Ее щеки сердито надулись, пока она жевала, и я невольно улыбнулся, глядя на нее.

Дрожа непонятно отчего, я приблизился и застыл на пороге, а они одновременно подняли головы. Жевали уже обе.

— Здравствуйте, — спешно сказала ее напарница. — Чем мы…

Алина прожгла меня презрительным взглядом и спокойно сказала:

— Да расслабься, он не клиент.

Та вопросительно уставилась на свою коллегу.

— Алина, мне надо с тобой поговорить, — начал я, подходя ближе.

— Говори, — пожала она плечами.

— Наедине.

— Нет, так говори.

И она достала еще одну конфету. Трюфели. Вторая девушка растерянно смотрела на нас, не зная, уйти или остаться.

Хорошо, можно и так. Почему-то, когда обстоятельства были не очень экстремальные или просто паршивые, я знал, что могу горы свернуть. Я не умел пока еще жить в мирное время.

— Алина, прости, пожалуйста, за то, что не пришел тогда и потом пропал на две недели и никак не объяснился.

Она продолжала мрачно жевать, даже не глядя на меня.

— Я идиот, я знаю, — уныло произнес я. — Но ты мне очень нравишься. Ты мне сразу понравилась, как только побрызгала меня тем ужасным парфюмом. Хотя нет, даже раньше, когда сказала, что у вас широкий спектр производства, имея в виду авокадо и все дела…

Уголки ее губ слегка дрогнули, но силой воли она сохранила мрачное выражение. Вторая девушка присела чуть поодаль, глядя на нас как в телевизор.

— Ну, Алина… скажи что-нибудь, — жалобно попросил я.

Мои недавние крутость и злость улетучились в момент. Ноги были как ватные. Я заглядывал ей в лицо, надеясь, что еще не все потеряно. Глядя на нее сейчас, пожирающую в депрессии эти трюфели, я понимал, что не хотел бы ее потерять. Она вдруг стала мне очень важна.

— Ты понимаешь, — звеняще начала она, — что я прождала тебя два часа?! Я успела подумать обо всем на свете. Что ты попал по дороге в больницу. Что тебя укусила бешеная собака. Что ты заблудился. Что тебя родители не пустили. Что тебя похитили и пустили на органы. Я обо всем подумала, — она подняла на меня ясные глаза, — кроме того, что ты не хотел прийти. Это единственная мысль, которой я не могла допустить. Что ж, значит, я дура.

— Ты вовсе не дура. Просто… у меня были проблемы.

— И что за проблемы?

— С собой.

— Это разве проблемы?

— Ну, ты меня не знаешь.

Она внимательно смотрела на меня, а затем кинула в коробку надкушенную конфету.

— У меня заканчивается смена через полчаса. Если не слиняешь опять, то давай встретимся в кафе напротив. Расскажешь, что у тебя за проблемы.

— Хорошо.

— Вот и иди.

— И я иду.

— Иди, иди, — с деланой сердитостью сказала она.

Я не выдержал и улыбнулся. «Забавная ты, Алина».

Ровно через полчаса она вышла из «Прованского сада» и с равнодушным видом забрела в кафе. Все это время я пялился на ее магазин. Девушки обслужили какую-то женщину, а затем повесили вывеску «Закрыто». Из подсобки вышла та самая старшая продавщица и начала снимать кассу вместе с напарницей Алины. А Алина пришла ко мне. Впервые я видел ее без фартука и формы. На ней были простая рубашка, брюки, а за спиной — рюкзак в цветочек. Она выглядела так, как должна была: ничего лишнего.

Алина присела напротив, сосредоточенно глядя в меню над баром.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Пиццу. И лимонад. И мороженое. И донер.

Я направился было к стойке, как она поймала меня за рукав толстовки и сказала:

— Да сядь ты, не хочу есть. Видал, сколько я шоколада слопала? Все лицо завтра в прыщах будет.

— Это что, проверка на вшивость? — усмехнулся я.

— Откуда этот шрам? — проигнорировала она мой вопрос.

Я потер его пальцами. На ощупь он казался просто немного выступающим участком кожи, а выглядел глубоким красным рубцом, рассекающим бровь надвое.

— Подрался.

— И кто выиграл? — с неподдельным интересом спросила она.

— Да никто. Старая история.

Она внезапно протянула руку и дотронулась до него пальцами. Ее прикосновение было легким и каким-то очень женственным. Я молчал и таращился на нее исподлобья. Мягкая улыбка прошла по ее губам, и она сказала:

— Тебе он идет, делает тебя особенным.

Никто раньше не говорил мне ничего подобного.

— Спасибо.

— Так почему ты не пришел? — вернулась Алина к больной теме.

— Потому что… — я задумался, не зная, как лучше сформулировать, — я подумал… что мы слишком разные и наши различия не гармонируют.

Никогда я не говорил так откровенно с девушкой.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она.

— Ну… говорят же: «Они друг друга дополняют». Это когда люди разные, но их различия приводят их обоих к единому знаменателю. Это… правильные различия.

— И в чем наши различия? — спросила она, не отводя от меня своих внимательных блестящих глаз.

«Как леденцы», — не к месту подумалось мне.

— Ты хорошая, — честно сказал я. — Хорошая и безумно милая, и красивая, и живешь в нормальной человеческой реальности.

— А где же живешь ты? — напряженно спросила она. — У тебя проблемы с домом? Ты уличный или что?

— Нет, но некоторые внутренние проблемы, — осторожно цедил я слова, чувствуя себя дебилом, — мешают быть со всеми. Я из тех, кто не очень хорошо вписывается куда бы то ни было. И я подумал, что доставлю тебе, скорее, неприятности. И еще не знал, что я могу рассказать тебе такого же… простого и веселого, как ты рассказала мне про свою семью, допустим, или собаку… Я невеселый и мрачный тип. По мне, думаю, видно. — Я пытался минимизировать неизбежную неловкость.

Это было самое нелепое и непонятное объяснение, которое я когда-либо кому-то давал. Я сам ничего не понял, когда закончил.

Она вдруг нахмурилась и спросила:

— Ты что, все знаешь?

— Нет.

— И меня, что ли, так хорошо знаешь?

— Нет. Но ты меня вообще не знала.

— Тогда не мели ерунду. Ты вообще понимаешь, что значит для девушки проявить инициативу?! — яростно спросила она. — Я вложила свои лучшие чувства. Как только ты к нам зашел… я сразу подумала, что ты… особенный. Ты лучше всех, потому что другой. И не побоялась сразу показать, что ты мне ужасно понравился. А ты потом меня кинул.

— Ну я же извинился!

— Да, а я простила.

Мы квело улыбнулись друг другу.

— Проводить тебя до дома? — спросил я.

— За мной отец приехал еще полчаса назад. Но надеюсь, что в четвертый раз мы увидимся, да?

И в ее глазах снова мелькнула радость.

— Хоть когда. Завтра? Встретимся у центра в одиннадцать?

— Да. Давай завтра. Покажи мне какое-нибудь интересное место, — сказала она.

Я кивнул, не отрывая от нее взгляда. Алина надела пальто, помахала мне и стремительно вышла из кафе. Я сидел там еще минут десять, осмысливая нашу беседу. Все опять произошло очень быстро, легко и как-то… безумно искренне. Мне хотелось улыбаться как идиоту. Потому что я оказался влюблен по уши.

В этот раз я пришел. За два часа. Сидел под киноафишами, мерз и ждал ее. Небо было кристально чистое, и день обещал быть хорошим, но это было обманчиво. Ветер пронизывал до костей, и мои зубы стучали по фильтру сигареты, а зажигалка, как назло, умерла. Затем я подумал, что не стоит курить перед встречей с ней.

В плеере привычно грохотали OOMPH! вперемежку со Slipknot, а я отсчитывал сначала часы, потом минуты до ее прихода.

Алина не опоздала. Она была чертовски пунктуальна. Еще издалека я увидел ее светлое пальто. Волосы были распущены и свободно летели за спиной.

— Привет! — воскликнула она.

— Привет, — улыбнулся ей я.

Мы стояли друг против друга, скалясь со счастливым видом, и надо было что-то сказать, но ничего не лезло в голову. В висках билась паника, но виду я не подавал.

— Ну, — наконец произнесла она, — хочу увидеть что-нибудь интересное, помнишь?

— Да. Только не знаю, насколько тебе понравится это место. Оно… не очень дружелюбное.

— Как и ты?

— Как и я.

Мы двинулись прочь от торгового центра, который в этот час походил на оживающую музыкальную шкатулку…

Мы шли дальше, в сторону новостроек, возвышающихся на когда-то голом поле. Раньше там валялись покореженные машины, непонятные металлические запчасти, заросшие мальвой и лопухами. Чуть позже из-под земли как грибы выросли многоэтажки, и единственное, что отличало этот район от многих других, — так это отсутствие деревьев.

Я вел ее к заброшенному зданию, которое открыл недавно. Кто-то строил там что-то вроде торгового центра, но не достроил, потому что разорился. Место в итоге одичало, неоштукатуренные стены исписали непристойностями и изрисовали граффити. На нижних этажах регулярно мочились все кому не лень, а на верхних, в пустых оконных рамах, выл ветер.

В это невеселое место я вел Алину. Пока сам не знал, зачем. Я любил стройки и пустые дома, потому что внутри них поселялась особая атмосфера. Она оживала, когда я ступал по полу, а под ногами хрустели стекла многочисленных бутылок. Бродя по таким местам, я понимал, что начинаю видеть призраков. Заброшенные стройки — как двери в параллельную реальность. Они находятся между двумя мирами, и в них что-то приоткрывается.

Алина покорно следовала за мной, перепрыгивая через лужи и кочки. На ней были маленькие аккуратные полусапожки, неизбежно покрывавшиеся грязью.

— Ты мне так доверяешь. А что если я сейчас заведу тебя в подвал, изнасилую, убью и съем? — спросил я.

Она посмотрела на меня с легким подозрением и покачала головой:

— Ты не такой.

Поразительное доверие.

Мы пришли.

— Это… здание, — глубокомысленно изрек я.

Она подняла голову, глядя вверх. Где-то на третьем этаже к балке пристал полиэтиленовый пакет, дрожа на ветру как флаг. Здание словно надвинулось на нас, разглядывая с высоты своего недостроенного величия.

— Я тут часто бываю. И был в тот день, когда мы должны были позавтракать.

— Меня в первый раз променяли на такое жуткое место, — совершенно честно сказала она.

— Ну, оно не такое плохое. Пошли. Я покажу тебе его лучшие стороны.

Мы зашли внутрь сквозь дыру в кирпичной стене. Я постоянно оборачивался, чтобы убедиться, что она рядом и здание не сожрало ее вместе с пальто и рюкзаком в цветочек. Сейчас она была в моем мире, на моей территории. Здесь всегда было опасно, потому что я так жил.

Под ногами перекатывались какие-то железяки, мы шли уже по второму этажу. Здесь не было стены и открывался вид на крыши близлежащих домов.

— Почему ты… любишь такие места? — поинтересовалась она, перескакивая через кучу колючей проволоки.

Мои плечи растерянно приподнялись. Никогда особо не задумывался над этим вопросом. Просто тянуло сюда, и все.

— Мне нравится смотреть на все с изнанки, — чуть подумав, ответил я. — У всего есть изнанка, обратная сторона. О ней надо помнить, когда имеешь дело с фасадом. Это как темная сторона Луны: никто ее не видит, но она есть.

Так мы перешли на третий этаж. Я привычно взбегал на кучи строительного мусора, ловко съезжая по ним, подтягивался на балках… Идиотское занятие. Не знаю, что мне это давало, но все происходило на таком предательском автомате, что становилось ясно: я давно страдаю такой фигней. Алина наблюдала за мной со снисходительной тенью в глазах и степенно шагала где-то рядом или чуть позади.

— Я люблю заброшенные здания или недостроенные… Ты видишь… скелет дома, его изнанку, то, из чего он сделан. Допустим, ты сидишь в своей красивой квартире и не знаешь, что за тоннами штукатурки, обоями и картинами — такой же страшный скелет. Но он-то все и держит… Я просто… люблю наблюдать за такими вещами.

Мы поднялись на самый последний пролет. Крыши не было. Судя по конструкции здания, здесь планировали еще один этаж, но до него не дошли руки. На этой высоте открывался вид на многоэтажки и торговый центр. Еще дальше виднелись сумрачные горы.

Сегодня и небо было очень красивым: стремительно неслись облака, и их узор менялся каждые пять минут.

— Вот это… лучшая сторона этого здания. Здесь его незавершенность сливается с небом. И оно становится совершеннее всех нормальных домов.

Она восторженно оглядывалась, а я стоял и смотрел, как преображаются ее черты. Алина полнилась всеми оттенками радости. Никогда не видел, чтобы у веселья и счастья было столько граней.

Затем она подбежала и обняла меня. Вот так, с разбега. Я ошалело обнял ее в ответ, чувствуя душистый запах ее волос. Пахло даже круче, чем в «Прованском саду». Это был ее запах.

— Спасибо. Ты показал мне что-то новое в жизни, — на полном серьезе сказала она.

— Да брось. Просто у каждого есть такие свои места.

Так, сцепившись, мы стояли минут пять.

— И что ты во мне нашла? — не выдержал я.

Тогда она подняла голову, и ее глаза наполнились бликами солнечного света.

— Просто ты… такой хороший. Хотя хочешь казаться хуже, чем есть. Я люблю говорить обо всем прямо.

Мы смотрели друг на друга еще некоторое время, и я ее поцеловал. Все произошло естественно и легко, словно момент уже был отшлифован сотнями профессиональных сценаристов.

Ее губы были мягкими и влажными. Я хотел их даже укусить до легкой боли, настолько мне понравилось ее целовать. Но лучше всего я запомнил самый первый момент, когда наши губы только соприкоснулись.

Нас словно отсекло от мира.

Иногда я до сих пор пытаюсь найти ту реальность, в которую мы тогда вдвоем провалились. Она возникла между небом и крышей, и в ней существовало лишь наше ощущение друг друга. Но дверь туда открылась только раз.

Когда мы наконец-то оторвались, то поняли, что просто так друг друга не оставим. Ни за что.

Так у меня появилась девушка, и это оказалось до ужаса странным. Конечно, я задумывался, каково это — иметь отношения, но примеры вокруг меня большей частью приводили в ступор. Антон и Маша словно репетировали сцены из порно на публику. Кирилл бросал девушек после пары месяцев. Кэнон с Никоном утверждали, что они за свободные отношения и чайлдфри, а сами ревновали друг друга к каждому столбу. Я не чувствовал, что мне это необходимо. Но, оказывается, необходимость определяется личностью другого человека. Алина превратилась в неотъемлемую часть меня.

С тех пор мы проводили вместе все свободное время. Я не мог на нее насмотреться: на эти ровные тонкие полосы бровей, веснушки (на левой стороне носа на две больше, чем на правой), глаза как конфеты, запястья такие тонкие, что я каждый раз боялся их сломать… Это все была она. Я мог разглядывать ее бесконечно, спрашивая себя, как получилось, что кто-то такой чудесный вдруг достался мне?

После занятий я шел в торговый центр и ждал, пока она закончит. Моим любимым делом стало устроиться в одном из кафе напротив и наблюдать, как она работает. Алина всегда была улыбчива и приветлива, и не из-за профессиональной выучки. Она правда старалась быть искренней. Покупатели ее любили и постоянно приставали с вопросами. Пока она крутилась в своем маленьком королевстве парфюмерии, я смотрел на нее издалека, положив голову на сложенные руки. Во мне разливалось странное, незнакомое чувство. Это была какая-то особая разновидность покоя, отдающая почему-то сытостью и умиротворением. Так вот что люди зовут счастьем.

Иногда оно походило на пламя маленькой свечи, горящей где-то внутри. Это происходило, когда она была рядом.

Мы постоянно о чем-то болтали. Я и представить не мог, что смогу так свободно с ней трепаться, несмотря на то что наши взгляды сильно контрастировали. Мы были как свет и тень. И каждый раз я стыдился своей тени. Мне все еще казалось, что я мало что могу предложить ей. В редкие минуты молчания Алина замечала это и обнимала меня так крепко, что я начинал задыхаться.

А иногда она говорила странные вещи.

— Ты красивый, — задумчиво произносила она, разглядывая меня затуманенным взглядом. В этот момент она была далеко от меня, хотя сидела рядом. Она смотрела на меня как во сне. — А этот шрам делает тебя еще красивее.

Я проваливался под землю. Мне никто не говорил такого. Да я и не считал себя красивым. Может, скорее, не страшным.

Ее слова были мне чужды, они никогда не выражали моей сути. Но Алина всегда видела что-то свое. Кажется, так устроены девочки.

Я узнавал о ней все больше. Вся ее жизнь, казалось, была на виду. Элитная школа, где она одна из лучших учениц, хотя не всегда в ладу с математикой. Свободно говорит по-английски, по-французски и еще сама начала учить итальянский. Обожает своих близнецов, называет их потешными и постоянно показывает фотографии, где два младенца терзают собаку или швыряются едой. Сама подбирает какие-то мелодии на синтезаторе, который остался от старшей сестры. Сестра уехала в Гонконг, потому что вышла замуж за китайского финансиста, и шлет открытки с небоскребами.

Родители достаточно свободных взглядов и не привыкли себе в чем-то отказывать. Но отец строит всю семью, от матери до сенбернара, даже находясь в командировках. Его можно увидеть чаще по телевизору, чем дома. Между ним и матерью большая разница в возрасте. Из-за его востребованности в мире науки им приходилось часто переезжать. Алина успела в детстве пожить в Париже, во Франкфурте и в Осло. В нашем непримечательном городе они остались на три года, и она страшно боялась, что придется снова уехать.

— Я привыкла, понимаешь? Нельзя вот так, брать человека и увозить. Это как выдрать дерево с корнями. Я уже пустила эти корни! — эмоционально объясняла она.

Я сделал вывод, что с отцом отношения складываются далеко не гладко. Она никогда не говорила о семейных проблемах. Но я чувствовал, что они есть и кроются именно в сильной личности главы семейства.

— Ну, я своего отца не видел, — в свою очередь поделился я. — Они с мамой расстались до моего рождения.

— И что, он никогда не объявлялся? — Ее глаза стали сразу в пол-лица.

— Нет. Где-то он определенно существует, как биологическая единица. Но я никогда не ощущал его отсутствия. Возможно, потому, что не знал разницы. Нельзя скучать по тому, чего не было.

Она недоверчиво сощурилась. Я понимал, что ей сложно такое представить. И дело даже не в отсутствии воображения. Это просто норма жизни, у каждого она своя. Я не упрекал ее в отсутствии эмпатии. Я ни в чем не мог ее упрекнуть.

Мы не виделись только по воскресеньям. Это был семейный день, и она принадлежала им. Я же по инерции шел к своим пустырям, дамбам и заброшенным зданиям, но без нее все это имело мало смысла. Я просто торчал там, в столбе сигаретного дыма, представляя, что сейчас у них дома, наверное, очень уютно и они смеются, шутят, близнецы метают еду, а собака хватает ее в воздухе…

И мне хотелось стать частью этого мира.

Но мой мир оставался таким же, хотя в нем определенно стало светлее. Мама бегала на свидания с загадочным «знакомым», а я про себя ставил ему звездочки. «Марокканской розой» так никто и не помылся. Кот спал целыми днями, делая перерывы, только чтобы пожрать. Я тыкал его в бок, пытаясь расшевелить, но в ответ получал лишь ленивый удар лапой.

Потом я завалил контрольную по алгебре, и пришлось переписывать ее вместе с Яном. При виде меня тот, как всегда, ехидно улыбнулся, но мы ограничились сухим приветствием.

Когда я застрял в каком-то месте, то вдруг получил от него пинок под партой. Осторожно подняв глаза, я увидел, что он слегка подвигает ко мне тетрадь. Учитель на нас не смотрел. Мы сидели в набитом классе, где он вел урок, и это было нормально. Все, кто сдает что-то повторно, делают это чаще всего в таких условиях.

— Ты чего? — спросил я.

— Сдувай, я решил, — одними губами ответил Ян.

Меня некоторое время раздирали принципиальность и желание списать. Последнее победило, и я скрипя зубами скатал его решение. Ян загадочно улыбнулся уголками губ. После того как мы сдали тетради, надо было его как-то поблагодарить.

Мы стояли в пустом коридоре, потому что вышли посреди урока. Вдали громыхала ведром уборщица.

— Э-э-э, спасибо, — произнес я. — Ты мне очень помог.

— Да не за что, — гладко ответил он. — Я же лучше тебя в этом шарю… Вижу, застрял человек.

— Могу помочь с сочинениями или английским.

— Серый, ну мы же не на рынке. Что я, бескорыстно не могу помочь?

Я мгновение разглядывал его развеселые глаза и эту ухмылочку. Черт его разберет, этого Яна. Он всегда был с каким-то подвохом.

— Ты сейчас домой?

— Нет, у меня тренировка через полчаса.

Огонек в его глазах полыхнул как от ветра.

— Что за тренировка?

— Баскетбол, — лаконично ответил я.

— Интересно, — пробормотал Ян. — Неожиданно как-то.

Я пожал плечами. Ничего объяснять не хотелось. Что я, всю жизнь должен избегать любой групповой деятельности?

— Я тебя видел недавно, кстати… — сказал он как бы вскользь, — в торговом центре.

— Все правильно. Люди часто видят друг друга в таких местах.

— У тебя красивая девушка. — Он обронил эти слова как пару капель воды. Все вдруг приобрело какой-то двойной смысл. — Не из нашей школы, как я понял.

— Нет.

— А из какой?

— Это неважно.

Ян лишь ухмыльнулся и похлопал меня по плечу.

— Ну, вот видишь, и на тебя нашлась управа.

С этими словами он удалился, насвистывая. Я смотрел ему вслед с необъяснимой неприязнью. Что значит управа?

Общение с Алиной приоткрывало мне и другие истины об отношениях. В минуты, когда мы были вдвоем и я чувствовал ее сердцебиение, мне внезапно становилось страшно. Страшно от того, как сильно один человек может привязать к себе другого за каких-то три недели.

Я уже не мог представить себе жизни без нее. Вспоминая о своих отшельнических скитаниях по городу, я вдруг погружался в дикую тоску и отчаянно зарывался лицом в ее волосы, чтобы изгнать образы того времени.

Рядом с ней я назвал бы себя бесхарактерным. Я делал все, чего она хотела, потому что мне нравилось видеть ее счастливой. Она не просила о безумных вещах или о многом. Но если бы вдруг потребовала, я не смог бы сказать «нет».

И она висела на моей шее, лохматила мне волосы, а я чувствовал себя глупой влюбленной собакой, готовой побежать за ней на край света по свистку. В этом отношении противный вездесущий Ян был прав. Она меня приручила, как опытный дрессировщик, хотя все ее действия были лишены какого бы то ни было расчета.

Я не знал, как мне относиться к этим переменам во мне. Мне нравилось, что все внезапно сдвинулось с мертвой точки. Словно вселенная взяла дело в свои руки, как только я понял, что зашел в тупик со своим одиночеством. Но я и не знал, кем был теперь. Я менялся в неизвестную мне сторону.

В один из таких моментов я вдруг увидел себя бредущим где-то под звездным небом. Я обернулся. Башни больше не было. Как только я вышел из нее, она разрушилась.

Когда стало теплеть, мы начали гулять в парке — единственном зеленом островке нашего индустриального городка. Алина брала с собой на прогулку сенбернара, который носился по округе как чокнутый, собирая на лапы всю грязь. После этого он любил подбежать к Алине и положить эти лапы ей на колени.

У меня, кроме кота, животных не было. Он чувствовал себя царем квартиры, оставляя везде эфемерные клубки шерсти. Мама периодически гоняла его с покрывал, но его это мало волновало. Раз в месяц его тошнило этой шерстью, и я нехотя его вычесывал. Мы по-своему любили нашего кота, но он в нас не сильно нуждался. Хотя маму определенно жаловал больше, чем меня.

Когда проклюнулась трава, Алина стала устраивать пикники. Мы приходили в парк по субботам и наслаждались теплеющими днями. Сенбернар носился рядом, распугивая бабочек. Картина нас троих на траве могла бы послужить сопровождением к идиллической рекламе йогуртов.

— Я не люблю людей, которые не любят животных, — заметила как-то раз Алина. — Мне кажется, такие и людей-то не любят на самом деле.

Обычно она болтала обо всем, что приходило ей в голову, но среди этого потока часто выдавала поразительно мудрые мысли.

Иногда к нам присоединялась ее подруга, Вероника, которая, если честно, мне не очень нравилась. В людях, к сожалению, Алина не всегда хорошо разбиралась. Она считала ее лучшей и доверяла ей абсолютно все.

Я же видел, что Вероника — довольно ушлая приспособленка. Во многом она с вами соглашалась, но не искренне и даже не из-за отсутствия собственного мнения. Скорее, потому, что ей было так удобно. Вероника напоминала мне Яна. Так же быстро, как губка, впитывала информацию и тут же делала из нее какие-то расчеты. Я даже в шутку предложил их спарить, но Алина почему-то сказала, что это гнусно. Может, ей просто не понравилось сравнение.

Вероника внимательно разглядывала меня и слушала наши разговоры. Но даже когда они о чем-то чирикали с Алиной, я чувствовал ее неугасающее внимание ко мне. Лучше Веронику удалось узнать, когда я как-то ушел за мороженым, но имел неосторожность вернуться во время обсуждения меня. Полянка, где мы сидели, была отгорожена парой высоких елей, и вот за ними я и встрял, слушая Веронику.

— Алина, он же проблемный! По лицу понятно. И, потом, вот ты сейчас влюблена, но после что? Я тебе объясню, как он к тебе относится. Он считает, что ему страшно повезло, таким типам вообще приличные девочки редко обламываются. Ты его перерастешь, ну подумай… кто твой отец… и какие у тебя самой планы. А он будет за тебя держаться, буквально за ноги схватится. Я знаю, о чем говорю. Это же история из жизни моей сестры! Было то же самое!

— Он не такой, — сердито отвечала Алина. — Я его знаю. У него другой взгляд на мир, но… он добрый внутри, понимаешь? Но специально себя так ведет, чтобы никто не приставал…

— Ну, как знаешь, дорогая… Мое дело — предупредить. Но этот парень тебе ничего не сможет предложить. Он не обеспеченный, да и с кучей всяких траблов… Намучаешься с ним.

— Прекрати каркать. — И Алина слегка стукнула ее по голове завернутым в пакет батоном.

— Ну спасибо…

Я вынырнул из-за елок, и они стремительно повернулись. У обеих на лицах застыло какое-то растерянное выражение. Я сделал вид, что ничего не слышал. Но про себя подумал: в чем ее интерес лезть в чужую жизнь? Вряд ли она заботилась об Алине. Вероника принадлежала к тем равнодушным людям, которые изображают сочувствие, только когда того требуют обстоятельства.

Позже, воспользовавшись моментом, когда мы остались одни, я честно спросил Алину о том, что услышал. На ее лице мелькнул легкий страх, а затем она затараторила как сумасшедшая:

— Ты что, думаешь, я полагаюсь на других в таких делах? Я не дура и как-нибудь разберусь, кто мне подходит, а кто — нет!

— А почему ты тогда ее вообще слушала?! — возмутился я.

— А что, мне надо было засунуть этот батон хлеба ей в рот, чтобы она молчала?

— Почему бы и нет?

— Да, в этом весь ты, — передразнила она мою гримасу. — Для тебя лучше быть одному, чем пытаться найти компромисс. Она моя подруга. И я благодарна ей за то, что она честна со мной. Это лучше, чем она молчала бы. Но какой из этого последует вывод — уже мое дело.

— В топку таких друзей, — лишь проворчал я.

— Как ты вообще можешь мне не доверять?! Сам хорош! Торчал под елкой и подслушивал! — встречно рассердилась она. — Если я буду поступать с людьми как ты, я вообще одна останусь!

И она ловко вскочила в подошедший автобус, даже не попрощавшись. Так я оказался еще и виноватым.

Мы с ней помирились тем же вечером. Но осадок остался. Я задумался не в первый раз: подходим ли мы друг другу, с такими полярными взглядами на жизнь? Я боялся, что однажды мы расхотим мириться. Автобус уедет, Вероника окажется права, а я так и останусь, как та выразилась, с кучей траблов.

Как-то родители Алины уехали за город, и она позвала меня к себе, посмотреть фильм. Это было в святое воскресенье, которое стало моим.

Алина жила в элитном кондоминиуме, где квадратный метр стоил дороже, чем вся наша квартира. В тех вычурных высоченных домах, где на крыше имеются бассейн, ботанический сад и, может, даже зоопарк. Хотя я утрировал: зоопарка там все-таки не было. Но про бассейн угадал.

Меня впустила консьержка, а за ней еще мялся охранник-шкаф. Она зачем-то спросила мое имя и вписала его в тетрадку.

— Сфотографируете? — не удержался я от колкости.

— Да, в профиль и анфас и номер тебе присвою, — строго сказала она. — Проходи.

У них дома было светло, а обстановка оказалась совсем не вычурной, хотя и дорогой. Царила тишина, которая почему-то сразу показалась чужеродной. В этом доме звуки обычно не умолкали ни на секунду.

— Видишь, все вдруг уехали, — хмыкнула она. — Садись, сейчас принесу кексы и чай.

На ней были какие-то тапочки в виде ежиков, а волосы она заколола специальными палочками, как китаянка. Я присел в гостиной на диван и провалился в гору подушек. Даже собаки в этот день не было.

Девчачьими мелодрамами Алина разумно решила меня не терзать, и мы выбрали «Обливион». Я давно хотел его посмотреть, и она знала об этом.

— Я его уже видела, — поделилась она. — Думаю, тебе понравится.

Алина лежала, положив голову мне на колени и глядя в экран. Нам было тепло и удобно. И «Обливион» нравился мне все больше и больше.

Я чувствовал смутную причастность к такому сюжету, когда на Земле остаются всего два человека и они ощущают свое одиночество, но при этом находят счастье в мелочах: в маленьком цветке, выросшем вопреки климатическим условиям, в пустых безграничных пейзажах разрушенного мира, в общении друг с другом.

— Ты хотел бы жить в таком мире? — отстраненным голосом спросила она.

— Да, — неожиданно для себя ответил я, глядя, как Джек рассекает воздух на своем самолете и грубый ландшафт скользит под ним словно живой.

— Я так и знала, что ты так скажешь.

— Но ты не хотела бы.

— Нет. Представь… что больше никого нет, — отрешенно пробормотала она. — Только мы на огромной разрушенной планете. И вроде никого и не надо, а все равно пусто на душе.

Я сжал ее ладонь. Просмотр обычного фантастического фильма внезапно задел нас глубже, чем следовало. Джек видел сон про свою жену Юлию, а потом она упала на него с неба в капсуле. Подумалось, что это прекрасный способ прийти в чью-то жизнь. Кто-то, кого ты видишь в мечтах, вдруг находит тебя сам. Это был не наш с Алиной сюжет, но я понимал, что если бы мог выбирать, то сначала она мне приснилась бы.

Час с лишним пролетел быстро. Герои раскрыли инопланетный заговор, признались друг другу в любви и отправились убивать злодея — гигантский космический спутник в форме пирамиды, который завис над Землей вместо разрушенной Луны.

Мы влипли в экран окончательно. Джек и его жена прощались. Все закончилось тем же, с чего началось. Она легла в капсулу, в которой прибыла на Землю, чтобы уснуть перед своим последним путешествием.

«Встретимся во снах», — сказал он ей на прощание.

Алина вдруг нажала на «стоп» и поднялась.

— В оригинале фраза звучит немного по-другому, — хрипло сказала она, глядя на меня. — Он сказал ей: Dream of us. Я всегда понимаю ее двояко. И как «встретимся во снах», и как… «мечтай о нас двоих». Мечтай о лучшем будущем и лучшем мире, за который мы сражаемся.

Алина иногда зависала именно на таких моментах. Она могла взяться за какую-то фразу и открыть ее новый смысл. И ей всегда было важно рассказать об этом кому-нибудь, но ни ее друзья, ни семья не понимали ее мыслей.

— Слышишь? Это я тебе уже говорю. Не переставай мечтать, когда все плохо. И о нас, и о будущем, в котором у нас все получится, — совсем тихо сказала она, врастая в меня тревожными глазами.

Иногда мне казалось, что она читала мои мысли и страхи.

Мне оставалось только кивнуть.

— Все, смотри дальше! — И Алина снова улеглась на мои колени.

Когда Джек взорвался и умер, а его жена наблюдала его смерть в небе, я понял, что Алина плачет.

Мы снова остановили фильм, и я принялся вытирать ей слезы, посмеиваясь над ее впечатлительностью.

— Это всего лишь кино, — сказал я стандартную в таких ситуациях фразу, — его смерть выгодна сценаристам. И часто ты принимаешь все так близко к сердцу?

Алина кивнула. Мы наконец-то досмотрели фильм, а после, обнявшись, лежали на диване. Почему-то обоим было грустно, непонятно отчего.

— Хороший фильм, — снова добавил я. — Но плакать не надо.

— Но тебя он тоже задел. Я видела твой взгляд, когда Джек сидел на скале в одиночестве и смотрел на разрушенный мир. Он был как ты в тот момент. Счастлив внутри себя.

— Но я не был счастлив внутри себя.

— Ты был, — негромко ответила она, — до какого-то времени уж точно.

На это я ничего не сказал. Мы молчали, обдумывая каждый что-то свое. Так прошло где-то полчаса. Спина затекла, но я не хотел вставать, иначе ей пришлось бы слезть с меня.

— В следующий раз посмотрим комедию. Или на комедиях ты тоже ревешь?

— Не реву, — пробурчала она, но с улыбкой.

Внезапно раздался странный звук в прихожей. Мы оба с запозданием поняли, что это ключ. Алина нахмурилась и привстала. Хлопнула дверь, и в комнату вошел высокий седой мужчина с аккуратной бородкой. Его взгляд тут же уперся в Алину, лежащую на мне. Я смотрел на него, задрав голову, так и застряв меж всеми этими подушками.

Ничего не скажешь, отличная сцена.

— Папа, — нахмурилась она, — ты же в Сиднее?..

Судя по тому, что тот стоял перед нами, он был все-таки не в Австралии.

— Уже нет, — сухо сказал он, тоже отметив саркастичной мимикой странность ее вопроса.

Мы неловко встали перед ним, необъяснимо чувствуя себя виноватыми. Меня оглядели с головы до ног, и я сразу понял, что ему не понравилось то, что он увидел.

— Сергей, — вежливо сказал я, протягивая ему руку.

Он только кивнул мне. Самое идиотское, что может произойти при знакомстве: когда вы стоите с протянутой рукой, а затем убираете ее.

— Это мой парень, — заявила Алина. — Мы смотрели «Обливион».

— Я вижу. — Ее отец обвел взглядом столик с остатками кексов и валяющуюся на полу коробку от фильма.

Алина нервно поправила волосы.

Он снял пальто и бросил его на спинку стула. Меня как будто больше не было в комнате. Его лицо выглядело усталым и немного презрительным. Сложно было сказать, всегда ли у него такое выражение или же ему просто не понравилось то, что он увидел.

— Где все?

— Уехали в горы. Будут завтра утром.

— А что, меня нельзя было предупредить? — осведомился он совершенно спокойным голосом, но от этого тона я чувствовал себя так, будто по мне провели лезвием ножа.

Судя по дрогнувшему лицу Алины, полоснуло и ее.

— Ну я же тут. Ты тоже никого не предупредил, — пробормотала она. — Мы сейчас уберемся… Я кексы испекла. Чай будешь?

— Принеси мне в кабинет, — утомленно кивнул он, внезапно привлекая ее к себе и целуя в лоб.

Я первый раз в жизни видел, чтобы от какого-то человека исходило столько непритворной властности. Алина кивнула и ткнулась ему в грудь лбом. Он благосклонно улыбнулся ей с высоты своего роста и скрылся за одной из дверей. Меня же как будто не было.

Мы быстро отнесли посуду на кухню, и я помог ей ее вымыть.

— Я пойду.

— Извини… я не знала, что он вернется, — сконфуженно ответила она.

— Ничего. Надеюсь, я ему просто не понравился.

— А что может быть хуже?

— Судя по выражению его лица, я вообще был не к месту.

— Да он просто злой с дороги!

Я накинул куртку, и мы попрощались. Между нами повисла какая-то неловкость. Словно внезапное появление ее отца что-то расставило по местам.

Она позвонила мне утром, перед школой.

— Ты забыл в подушках свой плеер.

— Я это понял еще вчера.

— Я слушала до утра все твои песни, — ответила она словно сквозь толщу сна.

Я рассмеялся.

— Ты не осатанела?

— Немного. Но хотелось понять, что тебя окружает, когда ты в этих наушниках. У тебя нет ни одной веселой.

Я прижимал трубку к уху плечом, на ходу застегивая толстовку. С кухни доносился голос мамы, говорящий, что я опоздаю.

— Веселая музыка слишком незамысловатая…

— Но… — продолжила она, не слушая меня, — я не нашла и ни одной по-настоящему грустной песни.

— Ну, если это не депрессивная музыка, тогда я не знаю, что тебе надо…

— Вот именно, — все так же, в полусне, заметила она. — Это депрессивная музыка. Но не печальная. Нет ничего грустнее, чем песня Мадонны «The power of good-bye[2]». Понятно тебе?

С этими словами Алина отключилась. Наверное, решила досыпать. Ей в понедельник надо было только к десяти. Я поразмышлял над ее словами и отправился в школу.

Я уже давно не слышал звуков улицы и то, как сквозь рев машин поют птицы.

Однажды я попробовал поговорить с Алиной о Саше. Не знаю, почему мне это взбрело в голову. Хуже темы для разговора с девушкой не найти, но непроизвольно я начал вспоминать об этом в один из наших вечеров.

Мы встречались в кафе, шатались по торговому центру или по моим страшным местам. Но этот разговор произошел у нее дома. Судьба опять крутанула барабан удачи, отправив ее многочисленных домочадцев к кому-то в гости.

Невольно мы словно превратились в скульптуры самих себя, застывшие в тот момент, когда в прошлый раз пришел ее отец. Она полулежала на мне, я устроился между подушками, а за окном растекался тусклый вечер. В комнате горел один странный торшер, который я за форму абажура прозвал «Пикачу».

Сначала говорила она. В какой-то момент я отключился. Это произошло в промежутке между моим молчанием, растекавшимся в кусочке окна небом и ее словами. Открылась другая реальность, о которой я почти забыл.

Как наяву в игре темных пятен над головой привиделись пальцы Саши.

«Эй, смотри, он изображает театр теней…» — прозвучало где-то рядом.

Призрачно всплыл тот день на озере. А сейчас над моей головой Саша складывал никогда не сказанные слова.

«Ты не уйдешь, — думал я, — ты все еще здесь, потому что во мне остался твой образ».

— Эй! — Кто-то здорово щелкнул меня по носу, и я вернулся.

На меня гневно взирала Алина. По ее виду я мог сказать, что ей хотелось стукнуть меня на самом деле.

— Прости, — почему-то севшим голосом сказал я.

Она нахмурилась, сведя аккуратные полосы своих бровей.

— Ты не слушаешь. Будто выключился. Если раздражает, скажи честно. Не буду больше ничего рассказывать.

— Я… просто вспомнил, — нехотя выдавил я, раздосадованный и своим поведением, и ее реакцией.

— И что же?

— Как мой друг повесился.

Алина будто язык проглотила. Ее лицо напомнило мне неудачный стоп-кадр.

— Ты… серьезно?

— Да. Его звали Саша. Это произошло в декабре. И я увидел его тогда и сейчас… просто вспомнил.

— Зачем о таком вспоминать? — поежилась она, и меня невольно покоробило ее восприятие этого короткого признания.

Мы молча взирали друг на друга, как олень с волком, и я сказал, уже решительнее:

— Для меня… это важно. Я не хочу помнить, но приходится. Потому что не понимаю, зачем. И мне кажется, что я все еще должен что-то сделать по отношению к нему.

Алина притихла, размышляя над моими словами. Я мог сейчас все оборвать, и мы снова начали бы говорить о другом, веселом. Обсуждать, кто лучше: собаки или кошки. Смотреть мемы в телефоне. Или гадать про жизнь на экзопланетах. Все это очень интересно. Но я что-то испортил или же… что-то о себе выдал. То, о чем ей знать не следовало.

— Но не ты же его вешал.

Прозвучало чуть комично.

— Нет. Но я должен был это остановить.

— Не бери ответственность. Это не твое решение, а его, — здраво заметила Алина.

— Я знаю.

Мой голос звучал точно эхо. Тени сгустились, а небо погасло. Только «Пикачу» нас и спасал в этот темный момент.

— Ты был на похоронах?

— Нет.

— А раньше… до его смерти… замечал что-то?

— Нет.

— Тогда забудь, — резко повторила она. — Все закончилось. И у тебя все хорошо, слышишь? Я с тобой.

Я обнял ее, действуя как робот. Она сказала то, что следовало сказать в этой ситуации. Но ощущалось это, будто я засунул руку в мазут и не могу смыть. Он все еще на моих пальцах.

«Эй, это театр теней…» — угасающе шептал кто-то.

Я просто сцепил зубы и вдарил по выключателю рядом. Со светом все закончилось.

Часто говорят, что если вы — хорошая пара, то вы друг на друга чем-то похожи. Я замечал, как такие люди словно перекликаются внешне, стоит им только увидеть друг друга. Сами по себе они могут быть кем угодно, но вместе в них проявляется синхронность, выдающая их принадлежность друг другу.

Чего нельзя было сказать о нас с Алиной.

Каждый раз, когда я случайно ловил наши отражения где-нибудь в витринах или зеркалах, я словно спотыкался. Она была светлой и непосредственной, а я шел рядом как злобное привидение. Мы не смотрелись. Это был факт.

— Мы странно выглядим вместе, — заметил я.

— Почему?

— Ну, не знаю… Ты слишком миленькая.

— Слушай, в твоих устах это звучит как оскорбление.

— Вовсе нет.

— Я знаю, в чем дело! — И она ткнула пальцем мне в грудь. — Просто ты одеваешься как гопник. Извини. Раз уж ты назвал меня миленькой…

— Что-о-о? — И я рассмеялся.

Алина критически оглядела мою черную футболку с логотипом Linkin Park и удручающе покачала головой.

— Ну вот что это за майка?!

— На ней моя любимая группа, — запротестовал я. — Ты что, переодеть меня хочешь?!

— Мысль! Потому что майка ужасная. Снимай! У нас есть пуловер, который не подошел отцу. Давай просто прикинем, как тебе.

— Я не буду натягивать вещи твоего отца! — возмутился я. — И майку не сниму!

Вместо ответа Алина вцепилась в ее края и со смехом попыталась ее с меня стянуть. Я сопротивлялся как мог, но в итоге она стащила ее с меня, и лучше было так, чем если бы мы ее в итоге порвали.

— Так, пуловер! — пробормотала она и куда-то убежала.

Это произошло в один из редких дней, когда ее семейка разбежалась по каким-то делам. В доме остался только сенбернар, но он спал как убитый. Алина говорила, что его укатывают до такого состояния близнецы. На меня он даже не реагировал.

Алина вернулась с серым полуспортивным пуловером, который, по-моему, носят благородные мужчины за пятьдесят. Я искоса посмотрел на этот кусок дорогой ткани и ответил:

— Я его не надену. После останется только отпустить бороду, как у твоего папочки, и начать преподавать в университете.

— Не говори так про него! — рассердилась она. — Давай просто посмотрим. И вообще это Lacoste!

— Да хоть кто! Я не надену!

Тогда Алина схватила мою майку, некстати висевшую на спинке стула рядом с ней, и заявила:

— Ну, тогда иди домой голым! ЭТО ты больше не наденешь.

Я сердито смотрел на нее, не зная, что делать. Надеть свитер ее отца, чтобы она вернула мне мою майку? Ну уж нет. Он мне не понравился, и я из принципа отрицал все, что с ним связано. Я поднялся и направился к ней, размышляя, почему девочки любят все переделывать на свой лад.

— Алина, отдай-ка по-хорошему.

Ее рука с майкой скользнула за спину, и она отрицательно помотала головой.

— Фигушки. Мой парень не будет ходить в таком.

— Какая ты поверхностная. — Я укоризненно покачал головой.

Затем попытался выхватить майку. Но она убежала в свою комнату с ехидным смехом. Я поймал ее на пороге, резко прижав к себе и ловко перехватив ее руку. Майка сама упала на пол. Алина уперлась мне ладонями в грудь, и я поцеловал ее.

Каждый раз, когда наши губы соприкасались, мне казалось, я на мгновение проваливаюсь в темноту. Так это было здорово…

Я прижимал ее к себе, не в силах выпустить. Раньше наши объятия были невинны во всех смыслах. Без майки почему-то во всем сразу появился глубокий, интимный подтекст. Я хотел ее до безумия сейчас, и мне было плевать, что мы у нее дома и в любой момент может прийти ее страшный отец…

— Пожалуйста, нет, — прошептала она.

Но в ее глазах стояла ровно противоположная просьба. Я уже успел понять, что девушки все делают наоборот. То ли это было кокетство, то ли они не знают прямых путей…

С Алиной все шло легко. Не было ни одного лишнего, неловкого движения. Возможно, когда вы действительно подходите друг другу, начинают действовать законы вашего личного притяжения, силы природы.

И в тот момент я перестал думать, что мы смотримся контрастно. Потому что в момент нашей близости мы были единым целым и забыли о неискушенности в вопросах секса, о времени, о других людях, да и вообще обо всем мире.

И Алина вдруг стала другой в моих глазах. Та девочка, полуребенок, которую бросало от смеха в слезы, вдруг пропала. На ее месте я видел красивую девушку, ставшую моей целиком и полностью.

Мы смотрели друг на друга в молчании, начиная понимать, что только что произошло. Я мог бы сказать, что мы наконец-то узнали друг друга во всем.

Ее пальцы скользнули по моему лицу, задержались на ее любимом шраме.

— Можешь носить свою майку, — были единственные слова, которые пришли ей в голову.

И мы смеялись, глядя друг на друга сияющими глазами. Просто мы стали в тот момент другими. Иногда взрослеть было приятно.

Мы двигались в май. Дни стали совсем теплыми, а в полдень уже разливалась летняя жара, хотя где-то в небе еще дрожала весенняя бледность.

Я продолжал играть в баскетбол, начиная наконец-то попадать в кольца. Дэн орал на каждой игре как псих, а в последнее время стал в конце сдирать с себя майку и размахивать ею над головой. И Алина была рядом, став главной частью моего мира. Жить вдруг оказалось на удивление легко и приятно.

В один из вечеров я со скуки смотрел различные видео на YouTube и вспомнил наш давний утренний разговор, когда она сказала, что самая грустная песня — это «The power of good-bye» Мадонны. От нечего делать я нашел видео и посмотрел клип. На мой вкус, грустно не было, хотя в этом было много от Алины и ее склонности к мелодраматичности.

Я скептически смотрел, как Мадонна уходит куда-то по волнам, и задался вопросом, чем ее так могла задеть эта песня. Разве только потому, что в детстве ей пришлось постоянно менять место жительства, а она привязывалась ко всему на раз-два-три?

…Я и не подозревал, насколько пророческими окажутся совсем скоро эти строки.

В жизни почему-то не всегда бывает хорошо. Расхожее мнение гласит, что любое счастье нужно выстрадать. Это принцип несчастной Золушки. Если вас опускали лицом в унитаз, вы выйдете замуж за принца.

Я знал совершенно точно, что этот принцип работает очень хреново. Но когда после черной полосы тебя вдруг вышвыривает в светлую, начинаешь проводить именно такие причинно-следственные связи. Чувствуешь себя Золушкой, которой воздалось за моббинг.

Хотя была и другая крайность: когда плохое воспринималось как норма, а внезапное улучшение существования чувствовалось противоречиво. Точно счастье и паника душили вас одновременно. Это был мой случай. В глубине души я трясся, что в любой момент жизнь треснет меня по лбу и выставит счет. Как если бы быть счастливым означало примерно то же, что ехать безбилетником в поезде. Так что пока одни думают, что за все заплатят им, то другие ждут, что им вот-вот выставят счет.

В конце мая мы с Алиной торчали на крыше той самой забытой стройки, куда я привел ее в первый раз. Было пасмурно, но стояла противная, влажная жара, накаляя пыльный асфальт. Это была жизнь в городе между горами. Абсолютно все, начиная смогом и заканчивая теплом, накапливалось в котловине. На крыше, правда, веял легкий ветерок. Мы сидели фактически на краю. Я свесил ноги вниз, потому что не боялся высоты. Алина замерла чуть поодаль, периодически беспокойно косясь на меня.

— И что потом? — вопросила она.

— Не знаю, не думал об этом, — уклончиво ответил я.

Мы обсуждали, кем я стану после школы. Она спрашивала об этом еще в марте, на заднем дворе супермаркета, но тогда меня спасло ее истекшее время.

— Сергей, уже пора. Ты должен сконцентрироваться на том, что пригодится тебе в университете. Определись уже.

— Я думаю, у меня еще есть время.

— Это ты так думаешь. Мы живем в дурацкий век. Обо всем нужно размышлять заранее. Как говорит папа: «Думай на два шага вперед».

— Это не твой папа сказал.

— Прекрати цепляться.

— Хорошо, ты хочешь изучать историю искусств.

— Ага.

— И что, кем станешь? Экскурсоводом? Будешь всю жизнь водить туристов вокруг ночного горшка эпохи палеолита?

— Тогда не было ночных горшков, умник. И вообще не понимаю твоего ехидства, — слегка надулась она. — Поступишь куда-нибудь от фонаря и будешь жалеть.

— Ты думаешь, университет так много решает в жизни? — Я приподнял брови. — Половина людей на этой планете работает не по специальности.

— У тебя хорошие оценки по сочинениям. Мог бы стать журналистом.

— И выдавать тексты на конвейер, которые все забудут после прочтения. Зато заполним страницы чем-то кроме картинок.

Она посмотрела на меня с легким раздражением и спросила:

— Почему ты вечно обесцениваешь все на свете? Просто сводишь к нулю любые вещи.

— И это единственная арифметическая операция, которую я могу провести безошибочно, — рассмеялся я чуть севшим голосом.

Мы помолчали, чувствуя, что между нами выросла какая-то преграда. Ее разговоры о будущем не прекращались в течение всего мая. Но пока я не мог сказать, кем стану. Сначала мне надо было увидеть это в своей голове, но там сейчас царила пустота.

— И еще прекрати курить, — продолжила она. — Это вредно.

— Али-и-ина, — простонал я. Про курение она завела речь уже не в первый раз.

— У тебя вся одежда фонит! Да ты сам как сигарета… Вон, дымишься уже…

— Ну подуши меня опять бергамотом, — огрызнулся я, потому что не хотел бросать курить, а эти разговоры иногда нервировали.

У нее пискнул телефон.

— Отец приехал, — пробормотала она. — Алло, да! Подъезжай к углу… Это чуть дальше новостроек. Там еще стоит автозаправка. Давай…

Мы встали и отправились вниз. Я планировал пойти по пустырю домой: так ее отец меня не заметил бы. У меня не было ни малейшего желания видеть его.

Молча мы вышли из пролома в стене — и к обоюдному ужасу увидели ее родителя прямо напротив нашего убежища. За ним застыл серебристый BMW. Кажется, он заехал чуть дальше, чем нужно.

— Вас видно еще с перекрестка, — заметил он, быстро оглядывая меня тем самым странным взглядом. — Как вы туда забрались?

— Там лестница есть, — вставил я.

— Ладно, иди в машину, — сказал он Алине.

Она быстро глянула на меня исподлобья. Я глуповато помахал ей, и Алина юркнула в салон.

— Сергей, на пару слов, — вдруг донесся до меня его неожиданно приятный голос.

Я кивнул, непроизвольно напрягшись. У него были живые и умные серые глаза, которые точно измерили мой рост, вес и жизненные приоритеты. Но в этот раз папочка не был таким усталым и раздраженным, как в день нашей первой встречи. Я бы сказал, в его тоне звучало даже некоторое дружелюбие:

— Насчет моей дочери… Я прошу тебя не водить ее в такие места, особенно сейчас.

Я не собирался ругаться с ним, поэтому просто кивнул. Хотя в его словах мелькнула какая-то тень. Что именно он имел в виду, говоря «сейчас»?

— Вот и отлично. Ну, давай.

Он вскочил в машину и вырулил на проезжую часть. Я постоял еще пару мгновений под вдруг закрепчавшим ветром, а затем побрел домой.

Два следующих дня мы с Алиной не виделись. Сказалась наша небольшая размолвка по поводу моего неопределенного будущего и курения, а в школе начался очередной ряд контрольных. Когда я разобрался со всеми заданиями, то раздражение уже улетучилось и мне хотелось ее увидеть. Она сама позвонила.

— Салют, — хрипло раздалось в трубке.

— Как ты? — без переходов спросил я. — Ты простудилась?

— Нет. Просто…

Мне не понравился ее голос.

— Надо поговорить, — сказала она. — Давай на крыше через полчаса.

— Твой папа дал понять, чтобы я тебя туда больше не водил.

— Хрен с папой…

Звучало нетипично для нее.

«Поругались», — понял я.

Наползшие на город облака были такими низкими, что я думал, их можно коснуться… Я лежал на спине, глядя вверх, и ждал ее. Алина пришла, опоздав на двадцать минут. Ее вид мне понравился еще меньше.

На ней буквально не было лица. Бледные губы почти сливались с кожей, а глаза распухли и покраснели. Без лишних слов она бросилась мне на шею, и мы простояли так минут пять. Она словно пыталась вобрать меня в себя, настолько отчаянным было это объятие.

— Рассказывай, — потребовал я.

Алина некоторое время смотрела в сторону шоссе вдалеке и вдруг сказала без всяких подготовительных фраз:

— Мы переезжаем в начале июня в Гонконг.

Сказать, что меня огрели по голове чем-то тяжелым, означало бы смягчить эффект от ее слов. Алина вдруг взяла себя в руки и продолжила, даже чуточку деловито:

— Сестра скоро родит ребенка, и мама хочет быть с ней рядом… А отцу как раз предложили читать лекции в местном университете.

— Ей своих детей мало, что ли?.. — единственное, что нашелся сказать я.

Комментарий был глупым. Алина лишь вздохнула.

— Это нормально для них. Они любят кататься.

— А ты? — спросил я, глядя ей в глаза.

Она всплеснула руками и воскликнула с ядовитой ухмылкой:

— А что я? Когда меня вообще спрашивали, чего я хочу?!

И она разревелась. Если раньше все ее слезы были немного комичными и она сама это понимала, то в этот раз все звучало тяжело и навзрыд. Я уставился куда-то сквозь нее. До меня слабо доходил смысл ее слов, но где-то в подсознании пошла трещина. Медленно она ползла уже по всему моему существу, разделяя его напополам.

— Но ведь не должно быть так быстро… — пробормотал я. — Иммиграция и вся эта бюрократия…

— Да нет никакой иммиграции, у него разрешение на работу, а мы как семья едем с ним и получаем вид на жительство на месте, — сказала она сквозь слезы. — Через год-другой опять куда-нибудь уедем. Господи, как же мне все это надоело!

Я ничего не ответил. Только присел на край крыши и уставился в сторону гор, но и их не видел. Алина плакала за моей спиной, затем тихо ушла.

В этот майский вечер мне показалось, что я стал еще более одиноким, чем был до встречи с ней.

В последнюю неделю мы виделись всего раз. Я зашел к ней в магазин — было закрыто, но на самом деле они принимали товар. Меня впустили как своего. И я просто сидел на сиреневом пуфе между стендом с парфюмированной водой и массажными маслами, глядя, как она вместе со своими напарницами вытаскивает товар из коробок и клеит на него ценники. Ее лицо было грустным, улыбалась она изредка, да и то машинально. На меня не смотрела, зато я глядел на нее неотрывно, потому что иначе не получалось.

За эту неделю внутри меня завял не один прованский сад. Все ощущалось как смерть, вкус которой я уже знал из-за Саши. Часть меня, которая вырвалась наружу из темноты собственных мыслей, вдруг всосалась назад, во мрак.

«Все было зря», — устало думал я.

Хотелось спросить: «А зачем тогда вообще это было?».

Все произошло слишком внезапно и оттого казалось особенно несправедливым. Позже я узнал детали. Ее родители спланировали переезд еще в начале марта, но, зная, как Алина тяжело переносит такие новости, стремились оградить ее до последнего момента. Это был очень удобный способ. Она будет настолько шокирована, что останется свернуть ее в рулон и забрать в аэропорт. Она знала только, что летом они собираются навестить сестру, и даже фотографировалась на визу и сдавала документы. Родители же ни словом не обмолвились, для чего все это на самом деле.

Каково было Алине сейчас, я не мог представить. Я вдруг перестал ее чувствовать, хотя она еще находилась здесь.

Когда она закончила с товаром, мы побрели по торговому центру, каждый глядя в разные стороны. Между нами естественным образом появилась дистанция шириной в палец, она уже свидетельствовала о пока невидимых переменах.

Обычно парочки в таких ситуациях стараются получить как можно больше друг от друга. Они пытаются унести часть другого человека с собой в новый мир. Но мы вдруг резко охладели, омертвели и стали чужими.

Я поцеловал ее один раз, затем она мягко отстранилась.

— Надо научиться прощаться, — сухо сказала она. — Ничто не является твоим в этом мире.

— Ты научилась? — отрешенно спросил я.

— Да. Я научилась давно.

Ее голос звучал серо и глухо.

— Мы еще увидимся до отъезда?

— Конечно, — ответила она.

Это был последний раз, когда я ее видел. Они улетали через день, и на мои звонки она не отвечала. Я знал, что самолет вылетает в семь утра, и еще тогда, неделю назад, думал, что приеду ее провожать. Мне было плевать на ее отца и остальных. Я должен был ее увидеть. Но за несколько последних дней что-то между нами перегорело.

Я проснулся в шесть утра и вышел во двор. Лежа на траве, я курил, смотрел, как разлетаются во все стороны облака, и думал, что каждый день над нами пролетают десятки самолетов, если не больше. Каждый из них везет куда-то людей.

Какой из этих самолетов унесет однажды меня?

Облака скручивались в спираль, не давая ответа.

Зазвонил телефон.

— Да, — ответил я, даже не посмотрев на номер.

— Это я.

— Салют.

— Салют.

— Ты в аэропорту?

Мой голос звучал ровно. Да и в душе тоже было спокойно и пусто.

— Уже идет посадка.

— Удачно долететь. Напиши, как доберешься. И…

— Сергей…

— Желаю счастья. Может, еще увидимся?

— Может. Во сне. Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив.

— Как ты сама сказала, надо учиться прощаться, ведь так?

— Пока?

— Пока.

Мне показалось, что она опять плачет. А потом ее голос будто растворился.

«Звонок окончен».

Я закрыл глаза, а над головой осталось лишь небо.

В июне было много дождей, в июле — ураган, в августе началась запоздалая жара. Так прошло лето.

Я пропустил матч по баскетболу, потому что просто на него не явился. Так получилось, что еще другой игрок заболел, и в неполном составе они решили не выходить. Запасных у нас не было. Наша школа вылетела из городских соревнований в молчаливом позоре.

Где я был в это время?

За городом. Сидел у небольшого горного озера, грыз соломинку и слушал молчание гор, в котором всегда таилась какая-то угроза. По заброшенным местам я стал шататься реже. Они вдруг перестали быть интересными. Мое паломничество тем не менее продолжалось. Так, я не прекратил странствовать вокруг, да и внутри себя, — просто расширил территорию.

Дэн позвонил и спросил, в чем дело, на что я сказал ему правду. Он назвал меня козлом и бросил трубку. Больше мы не разговаривали. Все, что я внезапно приобрел той весной, я так же быстро потерял.

Это было очень долгое лето, без конца и края. Я наблюдал его как кинофильм, иногда не понимая, принимаю ли я в нем участие или же смотрю из зала. Хотя если призадуматься, оно полнилось мелкими, незначительными событиями.

Например, я устроился на подработку в супермаркет. Разгружал ящики, расставлял продукты по полкам. Со мной работал еще один тип, которого окружающие почему-то записали в мои друзья. У него были длинные волосы, а по правой руке ползла татуированная змея. Я постоянно забывал, как его зовут, поэтому никогда не называл по имени. Он слушал дэт-метал, и казалось, что мы из одной субкультурной среды, хотя это был тот случай, когда схожие вкусы не гарантируют вам мгновенного притяжения.

Как-то он позвал меня на какую-то вечеринку «не таких, как все», и я пошел из интереса. Очень быстро я понял, что люди делают на таких сборищах. Сначала они выпивают несколько литров пива и прибывают готовыми к веселью. Потом напиваются в полнейший хлам уже там и делают что хотят: танцуют, болтают, блюют, обжимаются со всеми по углам…

Я набрался вместе с ними, и правда стало очень весело. Алкоголь — универсальный проводник. Он подключает вас к людям, миру, и все кажется невероятно простым и легким. В голове, конечно, появляется безумная карусель, раскручивающая ваши мозги, но к этому быстро привыкаешь.

Я сидел вместе с кучей незнакомых людей, обнимался с ними и травил шуточки, от которых в трезвом виде никто даже не улыбнулся бы. А мы угорали так, как будто я выдавал хохмы века. Этот новый знакомый без имени хлопал меня по плечу и говорил, что я «мужик что надо».

На вторую попойку я тоже пришел, и на третью. Мама в те дни была со своим ухажером и совсем перестала задавать вопросы.

Я наслушался самых разных историй. Алкоголь всегда подвигает к откровенности, и ко всем появляется участливый настрой.

Притом что я был пьян и весел, я продолжал фиксировать абсолютно все и в деталях помнил каждый вечер. Например, длинноволосый сначала — душа компании, но постепенно скисает и начинает приставать к людям с историями из своего детства. Я узнал, что мать его не хотела и занималась только своими кавалерами. Они его терпеть не могли и постоянно отшивали. Однажды он упал из кроватки, и никто его не поднял.

Другая знакомая обожала рассказывать, с кем и как она переспала. Там разве что животных не было. Зато сейчас она взялась за ум и копила деньги на автомобиль.

Еще одна готка, напившись, начинала задирать рукава своей длинной кофты и показывать всем шрамы. Она пыталась покончить с собой дважды, и каждый раз ее спасали. Теперь она планировала новый раунд со смертью, в этот раз с таблетками. Для этого она даже купила вечернее платье: чтобы умереть красиво. Другие ей говорили, что она, скорее, просто заблюет все вокруг. Тогда я услужливо рассказал, как мой одноклассник повесился, и я увидел его тело: эту наклоненную голову и безвольные ступни.

— А еще сфинктер непроизвольно разжимается. Невозможно стерильно повеситься, — сообщил я.

Даже сквозь алкоголь я почувствовал, как воцарившаяся тишина вдруг наполнилась привкусом их страха.

В один из вечеров ко мне на колени взобралась какая-то девица, и вскоре я обнаружил, что мы развязно сосемся, забив на остальных. Мы именно сосались, там не было ни капли искренности, только похоть. Почему-то в тот момент в голове возникло хитрое лицо Яна, который, дернув бровями, сказал мне: «Используй свой шанс!».

Она достала что-то из кармана, положила в рот, а затем наклонилась надо мной. На кончике слегка высунутого языка белела маленькая таблетка. Я должен был взять ее. Но в голове вдруг потяжелело. Пауза затянулась, и ее язык втянулся обратно вместе с таблеткой.

Соображать получалось туго. Мир встал вверх тормашками. В итоге я столкнул ее с себя, чтобы проблеваться в туалете. Так сильно я еще не напивался. Я блевал, падал и снова блевал. В голове царила симфония ада, а комната крутилась сама по себе. Я свернулся и проторчал на кафельном полу часа два, обняв колени и пытаясь остановить этот круговорот.

Все прояснилось само, хотя помещение продолжало делать резкие скачки, как будто не помещалось у меня в голове. Тяжелой походкой я вернулся в комнату, где вразброс лежали тела, пустые бутылки и остатки еды. Часть людей вышла во двор и что-то орала. Девушка куда-то пропала, но и желания после такой тошниловки уже не было.

Внезапно телефон завибрировал. Я открыл сообщение с незнакомого номера с иностранным кодом. Но я уже понял, кто это.

«Как ты?»

Это было первое сообщение после того, как она уехала.

«Не умеешь ты прощаться, хотя любишь это доказывать», — промелькнуло у меня в мыслях.

Снова, как волна, накатила тяжелая вязкость. Я проморгался и сфоткал алкогольное побоище. В кадр, как в дешевой комедии, даже попал чей-то голый зад.

«Все нормально», — написал я и выслал сообщение вместе с фото.

Приспичило пообщаться? Ну давай пообщаемся.

Но больше она мне не писала.

Затем я торчал на балконе, кутаясь в плед и глядя на розовые полосы рассвета.

Доброе утро.

Это была пятая или шестая встреча в пьяном июле. Закономерности уже вывелись сами. Сначала весело, а потом накатывают безумная тоска и пустота. Поутру все становится совсем другим — вернее, таким же, как обычно. А если ничто не меняется, в чем смысл таких пьянок?

Курить не хотелось, иначе бы меня опять стошнило. Пришло новое сообщение от мамы, которая истерично вопрошала, где я. Написал, что буду через час. Кажется, я даже не позвонил вчера.

На балкон медленно выполз знакомый. Сочувствующе кивнув мне, он сел рядом. Выглядел он опухшим, но уже протрезвел.

— Оттянулись хорошо…

— И не надоедает вам, ребята? — спросил я, таращась в небо.

— С чего бы вдруг?

Я промолчал, думая о чем-то другом. Знакомый укрылся чьей-то курткой и зевнул. Но его взгляд был таким же потухшим, как и у меня.

— Мы не алкоголики, — зачем-то обиженно сказал он.

— Ну да.

— Если такие редкие оттяги считать алкоголизмом, то тут всех лечить надо.

— Возможно.

Я встал и побрел к двери.

— Пока. Мне пора.

— В следующий раз едем в горы!

Я ничего не ответил. Больше я в эту компанию не возвращался. Она мне ничего не дала, но и не отняла. Мы просто… пересеклись и пошли дальше.

Спустя пару дней я впервые за долгое время наткнулся на свое отражение. В глаза опять бросился шрам над бровью, и я вспомнил ее невесомые прикосновения.

«Он делает тебя особенным. Ты особенный».

Рука непроизвольно сжалась в кулак. Мне хотелось врезать по зеркалу, чтобы собственное лицо треснуло.

Решение пришло спонтанно. Я выгреб все накопления и отправился в салон тату и пирсинга. Через полчаса у меня была проколота бровь, в которую я вставил серьгу-шип. Она почти полностью прикрывала шрам, и я его не видел.

Осень пришла совсем неслышно. Августовская жара продолжала плавить асфальт, но по вечерам уже чувствовалась далекая терпкая прохлада. Сентябрь означал для меня всегда одно: пора возвращаться в школу. Это был мой последний год.

Еще издали я видел, как наш класс пристроился на заборе, вдали от столпившихся младшеклассников. Все болтали и пересмеивались. Я смотрел на них некоторое время, не думая подходить. Иногда обнаруживаешь, что люди резко поменялись внешне, будто это магия или пластическая операция. Некоторых едва удалось узнать. Мама часто говорила, что подростки меняются в одно мгновение. Только недавно это было нечто почти бесполое, но уже в следующее мгновение девочки вдруг превращаются в женщин, а мальчики — в мужчин.

Мы все оказались в точке невозврата.

Алена перестала походить на себя в принципе. Может, потому что стала краситься еще сильнее. Ян отпустил чахлые усики, а глухая рубашка делала его похожим на банковского клерка. Каждый вымахал, оформился и стал… немного взрослее.

Я осторожно прошел сквозь толпу пятиклассников, надеясь проскользнуть, прежде чем меня заметят. Издали увидел высоченного Дэна, который теперь уж точно не выглядел школьником. Он кинул на меня короткий взгляд и отвернулся.

Перед тем как отправиться на урок, я зашел в туалет и неожиданно увидел там Яна. Как он умудрялся телепортироваться в пространстве, для меня до сих пор оставалось загадкой.

— О-го-го, кто у нас тут, — довольно произнес он.

Его взгляд задержался на моем шипе в брови, и он присвистнул.

— Металлизируешься…

— Привет.

— Как лето?

— Нормально.

— Что-то тебя вообще видно не было.

Я умылся, ничего не отвечая.

— Серый, — сказал Ян спустя мгновение, — у меня есть к тебе… предупреждение.

Я посмотрел на его фигуру за моей спиной в зеркале. Ян стоял у окна, сложив руки на груди, и выглядел неожиданно серьезным.

— Что скажешь?

— Постарайся… не ходить по вечерам один.

С этими словами он вышел.

«Что за шпионские игры?» — хотелось спросить мне. Но отвечать уже было некому.

С приходом осени меня снова потянуло на стройки и пустыри, что всегда было опасно: я понимал это каждую секунду пребывания в таких местах. У нас отнюдь не тихий город, а уровень преступности всегда был довольно высоким.

Но я все равно шел туда после школы. Привычки делают наш образ жизни. Они делают и нас самих.

О весне я не думал и не вспоминал. Мне не хотелось возвращаться к ней даже в мыслях. Вместо этого я сказал себе: «Будем считать, что этого времени не было в моей жизни». Я предпочел вырезать его, как кусок пленки.

Холодать стало ближе к октябрю, и туман заволок улицы. Мамин ухажер куда-то пропал. Они больше не встречались. Ее внимание переключилось на меня с двойной интенсивностью. Она спрашивала меня, как Алина: что я собираюсь делать после школы?

Буду разгружать ящики до конца жизни.

Или отправлюсь в путешествие пешком, и меня перехватят на ближайшей границе.

Я просто не знал, что можно было сказать такого, чтобы она стала довольной.

— Подумай о финансах, — настаивала мама. — Сейчас это нужнее всего. Бизнес откроешь когда-нибудь…

— А если я хочу собирать листья в парке? В мире слишком много юристов, финансистов и менеджеров. Кто-то должен делать и другую работу.

— Не могу понять суть твоего протеста. Ты же хочешь жить прилично…

— Ну да, большинство людей только и думает, как делать деньги из денег.

— Тогда доучивай английский и иди на переводчика, — всплеснула она руками. — К чему еще у тебя способности? Мне звонила недавно учительница по литературе. Она очень обеспокоена твоим сочинением про мир будущего. Что ты там написал?

— Да ничего! — вытаращился я. — Что это, вообще, за манера звонить по таким идиотским причинам?!

— Она сказала, что у тебя прекрасный язык, но очень депрессивный взгляд на жизнь. И посоветовала обратиться к психологу…

— Нормальный у меня взгляд! Почему всем вечно есть дело до того, как я вижу мир и что делаю, — рявкнул я. — Отстаньте уже.

Я вышел из дома, не забыв припечатать дверь посильнее. В подъезде задрожали стекла. Постояв под лестницей минуты две, я, как всегда, надел наушники и пошел куда-то на ночь глядя.

Внезапно навалилась глухая тоска, которую я подавлял в себе три с лишним месяца, просто стараясь об этом не размышлять. Но я всегда знал, что она внутри меня и ждет мрачной минуты, чтобы схватить за горло. Это была тоска по Алине, нашим будням, дурацким разговорам… а еще по общению с Дэном, хотя к баскетболу я охладел окончательно.

«Алина, ты знаешь, сколько раз с твоего отъезда я пересмотрел „Обливион“? Больше десяти уж точно. Один и тот же фильм. А сколько раз спрашивал себя, вернешься ли ты? А сколько раз я проклял твоего отца? Знаешь, что вообще происходит в мире, который ты оставила?»

Иногда мне хотелось написать ей злое письмо, в котором я обличил бы ее со свойственными мне цинизмом и желчью. Но понимал, что ее вины не было. Хотелось просто в ужасе закрыть лицо руками от осознания, что самое страшное, что с вами может приключиться, — это другой человек, который привяжет вас к себе.

Я прошел мимо торгового центра и двинулся к своей стройке. Шаг был быстрым и твердым.

И зачем мне туда надо? Разбежаться и сигануть вниз с крыши? Смешно. Смерть Саши сформировала непоколебимое убеждение, что я никогда не покончу жизнь самоубийством. Но в такие моменты, как этот, я вообще не знал, что с этой жизнью делать.

В ушах грохотала музыка. Я не знал, что от торгового центра за мной уже полчаса идут трое. Я даже не замечал их теней, а они, как змеи, скользили совсем рядом… И когда я почти дошел, кто-то резко схватил меня за плечи и швырнул в стену.

Наушники вылетели сразу. Вокруг меня разносились смешки пока невидимых попутчиков.

Они застигли меня в арке жилого дома. Вокруг не было ни души, и даже окна на первом этаже не горели.

Три фигуры напротив так и не обрели своих лиц.

— Здорово, Сергей, — сказал кто-то с явным весельем.

Один из типов бесшумно встал позади меня.

— Вы кто? — поинтересовался я.

— Угадай, хе-хе…

Нестройные смешки. Два ломающихся баска, но один голос взрослый, низкий.

Кажется, я начал узнавать. Это были те громилы из футбольной команды, с которыми у нас сто лет назад вышла драка. Ах, Ян. Какой предупредительный малый. Я так и знал, что все счеты сравниваются в итоге во тьме подворотен.

— Ты очень нас раздражаешь, Сергей.

— И давно.

Они придвинулись чуть ближе, и я увидел их лица. Они ухмылялись, а в глазах плясали нехорошие огоньки.

— И что будем делать? — спросил я, оставаясь спокойным. — Что-то у вас позднее зажигание какое-то.

Рассудок мне подсказывал, что троих одновременно мне не одолеть. Разве только сбежать.

— Ну, ты сообразительный… Сразу понимаешь, что так просто это оставлять нельзя.

Меня резко пнули сзади, и я упал в лужу, подняв брызги. Они заржали, но встать я не успел. Второй пинок пришелся по скуле. Затем они лупили меня ногами минуты две, пока я не успел ухватить одного за лодыжку обеими руками и потянуть изо всех сил. Он упал рядом со мной, а я вскочил и проехался по нему ботинком.

В ушах снова начинался камнепад. Кажется, сейчас я буду драться как никогда в жизни.

Андрей — кажется, это был он — без переходов дал мне по лицу кулаком.

На каждый удар должен быть ответ. Я среагировал почти мгновенно.

— Сука, по носу попал… — простонал кто-то рядом.

Я бил очень метко. Мне недоставало их физических параметров, но я компенсировал это точностью.

Последовал новый удар в живот, и мое дыхание вдруг сбилось. Они врезали по солнечному сплетению. Я скорчился, не в силах разогнуться. Все тело уже ныло, а левая часть лица была в чем-то влажном.

Да кто же третий?

Я знал только двоих, а последнего никогда не видел. Он был постарше этих болванов.

Незнакомец резко поднял мою голову за подбородок, и в темноте блеснула очередная ухмылка.

— Тебе, говорят, бровь порвали одну… Давай для симметрии и вторую тоже поправим…

Меж пальцев выстрелил раскладной нож.

— Может, не надо? — спросил Андрей.

— Да проучим просто…

Я глядел ему прямо в глаза, почти приглашая.

— Давай, — сказали губы сами.

— Что? — усмехнулся он.

— Ну, режь. Ты же хочешь.

— Ты больной? Или думаешь, мне слабо? — прошипел он.

Во всех этих драках наступал момент, когда я улыбался. Сам не понимал, отчего. Улыбка смешивалась с яростью в глазах, и я знал, что могу быть пугающим в этот момент. Так же случилось и на этот раз.

— Сможешь по живому? Докажи тогда.

Он замер.

— Слабак, — подначил я его. — Ну что? Нож в первый раз в руках держишь?

— Сейчас договоришься!

Он врезал мне по лицу снова.

— И все? — спросил я.

Боль чувствовалась как-то слабо.

Нож резко приблизился к моему лицу.

Внезапно неподалеку хлопнула дверь подъезда. К нам навстречу заспешила чья-то фигура. Было непонятно, мужчина или женщина.

— Что тут происходит? — раздался вопрос, и я понял: женщина.

Она застыла в полутьме, и ее лица не было видно. Чахлый фонарь высвечивал только ее силуэт. Ноги слегка расставлены на ширине плеч, одна рука за спиной…

— Валим, валим, — шепнул Вова.

Третий в их компании поднял руку и сказал:

— Да что она нам сделает? Вали сама давай!

— Она сейчас ментов вызовет, идиот! — прошипел Андрей.

Она сделала несколько шагов вперед, и свет фонаря высветил ее лицо. Сквозь залитые кровью глаза я разглядел элегантную стрижку и бледную улыбку. Она медленно выставила вперед руку, и мы увидели пистолет.

— Уходим, ребята, — уверенно и немного властно сообщила она.

Они попятились.

— Да ты гонишь, — пробормотал их неугомонный напарник.

— Проверим? — И улыбка проступила на лице отчетливее.

Андрей и Вова побежали первые, затем и этот…

Я остался сидеть на земле, глядя в никуда. Не хотелось абсолютно ничего. Даже встать. И злости почему-то не было. Где-то из труб капала вода… Женщина медленно приблизилась и присела рядом на корточки. Ее взгляд живо прошелся по моему расквашенному лицу и мокрой одежде.

Мой же взор скользнул по пистолету, который она все еще держала в руке.

— Настоящий? — не к месту спросил я.

Она слегка наклонила голову, продолжая изучать мое лицо, и мимоходом бросила:

— Нет, пугалка… Да-а-а… с лицом беда.

— Спасибо. Я думаю, дойду.

— Нет, ты никуда не пойдешь в таком виде, — ответила она, и я понял, что действительно никуда не пойду.

Еще в момент ее появления в ней мелькнули властность и умение плавно подавлять своей волей. Не пистолет спугнул этих придурков, а ее манера его направлять и требовать.

— Вставай, — мягко сказала она. — Что-нибудь придумаем.

Она протянула мне руку и помогла подняться. Ноги двигались нормально, но вся грудь и спина ныли так, словно по мне прошелся слон. По лицу продолжало что-то течь. Я уже не знал, вода это или кровь.

Мы зашли в подъезд и начали подниматься куда-то вверх. Это был старый четырехэтажный дом, построенный в начале прошлого века. В городе осталась таких парочка, и они считались чрезвычайно добротными. Потолки здесь были очень высокими, а окна — огромными. В квартирах часто даже имелась какая-то лепнина на потолке. Лестница, по которой мы поднимались, была широченная, и перила блестели, словно их наполировали пару минут назад. Женщина привела меня на последний этаж, и я отметил, что на площадку выходила всего одна дверь, хотя на других этажах было по три.

Она кивнула, чтобы я проходил. Даже в полумраке стало понятно, что комната гигантских размеров. В глубине мерцал золотистый ночник.

— Садись…

Она пришла уже с аптечкой и включила нормальный свет.

— Тебе не позавидуешь…

— Там что-нибудь осталось? — спросил я, имея в виду лицо.

— Сейчас посмотрим, — усмехнулась она.

Ее пальцы живо смыли с меня кровь и обработали какие-то мелкие раны. Я глядел на нее исподлобья, слабо понимая, что происходит. Видел только ее четко очерченные брови и внимательный прищур.

— Что с телом? — мимоходом поинтересовалась она. — Что болит?

— Все.

— Тебе нужно в любом случае в больницу, сделать снимки.

— Я шевелюсь, значит, все нормально.

Ей было где-то лет тридцать. Однако ее взгляд говорил о том, что душою она старше. Так мне казалось.

— И чего они от тебя хотели?

— Не знаю. От меня все чего-то хотят. Один я ничего не хочу.

— Может, ты действительно всем должен? Столько людей не может ошибаться, — хмыкнула она.

Затем ее взгляд упал на мою одежду. Она была мокрая и грязная, а джинсы порвались на одном колене.

— Далеко живешь? — поинтересовалась она.

— Ну… где-то в часе отсюда, если пешком.

— Значит, надо вызвать такси.

— Не надо. Я сам.

— Или тебя окончательно добьют…

Я устало взглянул на часы. Циферблат был разбит, но стрелки двигались. Час ночи. На телефон даже смотреть не хотелось.

— Мать меня убьет, а не они… — отстраненно пробормотал я самому себе.

Женщина глядела на меня пару мгновений, раздумывая о чем-то. Я не мог понять, что у нее на уме. Обычно я хорошо разбирался в людях буквально с первых же минут, такой у меня был дар. Но с ней не получалось. Она оказалась какая-то… непросматриваемая.

У нее были темно-каштановые, аккуратно подстриженные волосы — кажется, такая стрижка называлась «гарсон». На лоб элегантно спадала пара длинных прядей. Брови, как я уже говорил, словно тщательно вырисованы, хотя на ней ни грамма косметики. Их четкий, прямой контур временами придавал ее лицу выражение интеллектуальной хищности. Но взгляд оставался совсем неясным, постоянно ускользая, даже когда она смотрела прямо в глаза. Губы застыли в непонятной усмешке.

Я понял, что таращусь на нее уже минуту, и отвел взгляд. Было в ней что-то гипнотическое.

— Ты не можешь пойти в таком виде, — покачала она головой. — Давай я поговорю с твоей матерью. Останешься тут, а завтра отправишься домой, когда будет светло, а твоя одежда высохнет.

— Вряд ли во второй раз они будут меня искать…

— Ты еле стоишь, — заметила она, — давай мне ее телефон.

Сам не зная, почему, я подчинился. Когда дело доходило до общения с матерью, я никому не позволял влезать. Но тут произошло что-то странное.

Она набрала номер и с той же снисходительной усмешкой удалилась в другую комнату, чтобы поговорить. Моя мать была из тех людей, которых сложно убедить в чем-либо, если у нее уже есть мнение. Но у моей новой знакомой это получилось. Я не слышал самого разговора, только какие-то обрывки. Через пару минут хозяйка вернулась с трубкой и молча протянула мне.

— Сергей! — донесся крик вперемежку с плачем.

— Мам… я в порядке. Я…

— Господи, ну что ты творишь?!

Опять я оказался в чем-то виноватым, но пусть так, лишь бы она знала, что я жив.

— Я приеду…

— Оставайся там! — резко произнесла она. — Утром поговорим.

Женщина отстраненно наблюдала за моими потугами, и я просто вернул ей телефон. Она снова что-то мягко заговорила в трубку и наконец отключилась.

— Переночуй тут, — сообщила она. — Твоя мама все поняла. Просто нервы.

— И как у вас это вышло? — поинтересовался я. — У нее патологическое недоверие ко всему, что касается меня.

— Понятия не имею, о чем ты, — пожала она плечами. — Я сказала, что на тебя напали какие-то идиоты, ты не в лучшей форме, но жив. И лучше для тебя будет перекантоваться у меня. Я дала ей все свои данные, чтобы она не волновалась.

— У вас, наверное, дар убеждения, — покачал головой я.

— Поищу тебе одежду…

И она скрылась в коридоре. А я впервые огляделся. Похоже, ее жилище состояло из нескольких маленьких квартир, которые она объединила. Я находился в гостиной здоровых размеров, она же была и кухней. Обстановка выглядела элегантно: темное дерево, какие-то интересные растения в больших горшках, картины, торшеры… Вместо стола — барная стойка. У этой женщины присутствовал вкус. Об этом, впрочем, можно было сказать, бросив взгляд на ее лицо.

Прямо перед диваном на стене висела большая картина, изображавшая двух мальчиков, несущих на носилках ангела с завязанными глазами.

Вскоре хозяйка вернулась с мужской рубашкой в руках и тренировочными штанами.

— На, примерь… А свои вещи снимай, я хотя бы их постираю.

— Что это за картина? — спросил я вместо ответа.

Она перевела взгляд на стену и едва заметно усмехнулась.

— Это Хуго Симберг. «Раненый ангел». Не оригинал, разумеется. Тот в музее «Атенеум», в Хельсинки.

Я продолжал рассматривать картину. Она что-то во мне задела. В ней было много меланхолии, необъяснимого фатализма и… святости. Женщина наблюдала за мной со своей странной ускользающей усмешкой.

— Я люблю Симберга, — подала голос она. — Он умеет сочетать религиозность и мистику. Я бы даже сказала, его картины полны какого-то оккультного смысла. Хотя используется много христианской символики и образов…

— Вы художница? — с интересом спросил я.

— Можно и так сказать, — туманно ответила она.

Я снял свою одежду и переоделся в оставленные рубашку и штаны. Все было впору. «Чьи они?» — хотелось спросить, но это было не мое дело. Краем глаза я увидел в зеркале рядом свое тело. На ребрах уже назревали здоровые синяки, одним синяком было мое лицо. Глаз мне подбили здо́рово. И скулу расквасили, а заодно и губу. Но ничего не казалось сломанным.

Она вернулась и забрала мои вещи. Сказала, что ночью они постираются. Спать я лег на диване, укрывшись тонким шерстяным пледом. В полумраке остался ее силуэт на пороге комнаты, как в первый момент нашей встречи.

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Элена.

— Елена?

— Нет, именно Элена. Спокойной ночи.

Мне снились поля неизвестной страны. Я только знал, что это где-то очень далеко.

Это не мой город.

Это мир за пределами моих знаний.

Я шел вместе с Сашей, и мы несли на носилках раненого ангела. Саша почему-то улыбался. Ангел же был в точности как с картины Симберга: с повязкой на глазах и абсолютно неподвижный. Его тяжелые белые крылья плавно покачивались в такт нашим шагам.

— Куда мы идем, Саша? — спросил я.

Он слегка обернулся, невесомо улыбнувшись мне с каким-то скрытым смыслом.

— Мы идем домой.

— Но ты же умер. Где сейчас твой дом?

— Там, за горизонтом.

Внезапно ангел резко взмахнул крыльями, и они ударили меня по лицу. Он улетел. Я смотрел в небо, а вокруг разлетались перья.

Затем я проснулся.

Глаза открылись сами по себе, и некоторое время я не моргая смотрел в потолок, который вдруг оказался очень высоко.

Что это было?

Мне никогда не снились такие яркие и странные сны. Он был полон глубокого, неявного смысла. Как эта улыбка Сашки. Привет с того света… Этой ночью он словно помахал мне откуда-то с другой стороны.

Или же привел меня в это место.

Наконец я моргнул.

В глаза тут же бросился «Раненый ангел». Мальчики на картине были нами. Я снова моргнул и понял, что они другие. Это сон, просто сон.

Я приподнялся на локтях, оглядывая комнату. Здоровая, как вся наша квартира. Огромное окно пропускало свет сквозь полупрозрачные шторы. Я вспоминал целую минуту, как тут оказался.

Вчерашний вечер мелькнул в голове со всплеском той лужи, в которую я упал. Мышцы на лице шевелились с болью. Но словно по зову я обернулся и увидел, что за стойкой кухонного бара сидит эта Элена и наблюдает за мной поверх белой чашки.

— Доброе утро, — сказала она.

Я тяжело сполз с дивана и подошел к ней.

— Где мои вещи? — был первый вопрос.

— В сушке. Через полчаса будут готовы. Пока позавтракай.

Я присел напротив нее, чувствуя себя полнейшим зомби. Элена налила мне кофе в такую же белую, совершенную чашку, как у нее. Я как идиот пялился в нее пару мгновений, пытаясь сформулировать какую-то мысль.

Молча она подвинула корзинку со свежим хлебом и масленицу.

— Мне снился ангел с картины Симберга… — пробормотал я.

Взгляд Элены слегка вспыхнул, но эта искра ускользнула в одно мгновение.

— Да, у этой картины есть такое свойство… сниться людям. И что же привиделось тебе?

И внезапно я рассказал ей про свой сон, затем и про Сашу, про то, как сильно его смерть повлияла на мой внутренний мир, обнажая все, чего я сам о себе не хотел знать, что я не уберег его. А мне казалось, что должен был.

В его смерти я увидел и себя — в тупике. Мне долгое время казалось, что его судьба повторится и со мной. Это театр теней, и тень следует за ладонью, принимая ее форму. И мне страшно, что я невольно стремлюсь принять эти очертания погибели.

Я говорил и говорил, подбирая для всего наиболее точные определения, и был словно рассказчиком чужой жизни. Элена не перебила меня ни разу. А я все не умолкал, вдруг понимая, что в течение всего этого времени я искал такого слушателя. Ни мама, ни Алина, ни Дэн, ни Ян не были подходящими людьми. А эта женщина, которую я едва знал, вдруг оказалась именно тем человеком. Я это чувствовал.

Ее таинственный темный взгляд не отпускал меня ни на мгновение. Показалось, что, пока я говорю, она просачивается внутрь меня и видит уже сама без лишних слов, что во мне, кто я есть.

Кофе давно остыл. Часы показывали десять утра. Мальчики с картины Симберга несли своего раненого ангела в иную реальность.

Когда я закончил, подняв на Элену испуганные глаза, она мне улыбнулась. Это была улыбка, полная внутреннего достоинства, уверенности и понимания, абсолютного понимания.

— Странно, что я вам все это говорю, — не удержался я, — я вообще редко с кем разговариваю.

— Нет, ты говоришь. Просто ты говоришь в себя.

— А вам… тоже что-то снилось?

— Да постоянно, — усмехнулась она. — Сны — это вторая жизнь.

Я разглядывал поверхность стойки, чувствуя странный покой, как если бы бомба, которую я носил в себе все это время, наконец-то взорвалась.

— Твоя проблема — это избыток интеллекта, — заметила Элена, подливая себе еще кофе. — Ты слишком много понимаешь, но счастливее от этого не становишься.

— Не думать тоже не получается.

Она снова тонко улыбнулась из-под полуопущенных век. При свете дня я видел, что у нее были очень правильные черты лица. Ее будто создали по чьему-то замыслу, а не как других людей — из глины, комплексов и случайных хромосом.

— Что вы рисуете? — спросил я чуть позже.

— Я не совсем рисую, — чуть помедлив, ответила Элена. — Я… как бы это проще сказать… создаю миры. В некотором роде я художник-постановщик.

— Создаете миры? Для чего?

— Просто так, — последовал ответ. — Я их вижу… и воплощаю средствами компьютерной графики и при помощи фотографий. Это называется цифровое искусство.

— Здорово.

— Еще как.

Я снова бросил взгляд на часы. Надо было идти. Почему-то хотелось остаться и поговорить о чем-нибудь еще. Но я собрался, переоделся и двинулся к выходу. Она проводила меня до двери. Ее шаг был очень легким, спину она держала прямо. Одета была в длинный черный кардиган и потертые джинсы, но в простоте одежды сквозило что-то очень дорогое.

— Интересный дом.

— Да, я объединила три квартиры в одну… Не люблю тесноту.

Я накинул капюшон, чтобы мой побитый вид не сильно бросался в глаза. Элена вдруг протянула мне что-то.

— Это приглашение на мою выставку. Приходи. Буду рада тебя видеть.

И в ее глазах сверкнуло что-то благосклонное. Я кивнул и неуклюже поблагодарил ее за помощь. Она опустила веки с улыбкой, говоря всем своим видом, что это пустяк. Дверь закрылась, я спустился вниз и только на улице прочитал, что было написано в приглашении.

«Воспоминания о будущем. Миры Элены Медейрос».

Фоном служила картина полуразрушенного города, над небоскребами которого застыл ангел со странными крыльями, сделанными наполовину из металла, из которого торчали остатки перьев. Остальные разлетелись над постапокалиптическим миром. Несмотря на нежные тона, от картины исходила аура разрушения. Это было мое первое впечатление от ее работы.

Выставка открывалась через два дня.

Когда мама меня увидела, то начала плакать, а я от неожиданности замер. Я ждал, что мне врежут с ходу по башке и наорут. Она же просто смотрела в окно, постоянно вытирая катящиеся из глаз слезы. В первый момент я даже не знал, что сделать. Мама ничего не говорила.

Тогда я обнял ее без слов, уткнувшись лбом в ее плечо, и пришлось для этого наклониться, ведь она была уже ниже меня.

— Мам, прости, — вымолвил я. — За все прости, пожалуйста.

Она снова ничего не сказала, но я почувствовал, как она устала. Я обнимал ее минут десять, пытаясь молча выразить все мое сожаление за то, кто я есть.

И она меня простила, потому что всегда так делала, даже когда я не извинялся.

А потом силком потащила в знакомый травмпункт, где меня просветили со всех сторон, чтобы убедиться, что ничего не сломано. Когда мы наконец-то вернулись, она сказала, что я больше никуда не пойду, ни ночью, ни днем. Мой маршрут отныне пролегал только между школой и домом. Но одно исключение все же было сделано. На выставку Элены она меня отпустила. Чем-то она ей, видно, понравилась.

Я пришел в школу как ни в чем не бывало, даже не думая прятать побои под кепкой или капюшоном. Все равно в этом не было смысла. Все смотрели на меня с легким ужасом, но спрашивать, что произошло, никто не решался.

В туалете я наткнулся на Дэна, и у него явно чуть не слетело с языка «что с тобой?», но он с видимым усилием промолчал и вышел в коридор. Принципиальность была его второй натурой.

Единственным человеком, который среагировал, стал, разумеется, Ян. Он выдавил кислую улыбку, а затем спросил:

— Ну, все-таки ты меня не послушался?

— Но спасибо за предупреждение.

Ян разглядывал некоторое время носки своих ботинок и в итоге сказал:

— В принципе… в принципе… ты можешь подать в суд. Доказать все-таки можно…

— Да доказать вообще раз плюнуть при твоем содействии, — хмыкнул я, — и еще у меня есть свидетельница. Я думаю, они это понимают и сейчас обсираются по сто раз на дню.

— Ну, кстати, да, — издал он короткий смешок.

— Не буду я начинать с этими ментами, — поморщился я. — Я тогда врезал им, они сейчас — мне. Будем считать, что мы квиты.

Ян покивал, не выглядя согласным. Но и особого желания переубеждать меня у него не было.

— Почему ты меня предупредил? — поинтересовался я.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Они уже давно задумывали свой ночной рейд против тебя. Я решил… просто помочь. Мы же не враги, в конце концов.

— Пару лет назад ты бы ничего не сказал, — заметил я с непроизвольной усмешкой, которая, впрочем, не была особо веселой.

— Пару лет назад было детство.

— Похоже, мы все немного взрослеем.

— Похоже на то. Ну, давай, бывай.

— Бывай, — эхом повторил я.

И Ян поплелся куда-то по заваленной желтыми листьями дорожке. Я смотрел ему вслед, думая о том, что стопроцентных мерзавцев все же не бывает. Если Яна считать ублюдком за его лавирование меж всеми и вся, то кто тогда я? Вряд ли чем-то лучше, просто нахожусь в другой крайности…

Выставка Элены проходила в «Омега-холле», где проводились высоколобые культурные мероприятия. Это было большое круглое здание, состоящее из стеклянных ромбовидных сегментов. Издали оно походило на гигантский дискотечный шар, который случайно бросили посреди города. По ночам оно подсвечивалось галогенными лампами и цепляло взгляд.

Разумеется, я постарался узнать об этой загадочной женщине все что можно. Чутье подсказывало, что она была незаурядным человеком. Google выдал множество ссылок и фотографий, и я удивился еще больше.

Элена Медейрос оказалась известной художницей в области цифровой живописи. Ее во многом сравнивали с Хансом Гигером[4]: не только из-за манеры изображения, но и по схожему внутреннему ощущению реальности. Ее миры состояли из монументальных развалин человеческой цивилизации, по которым бродили сказочные существа. В ее реальности природа и техника сливались воедино, создавая невероятные ландшафты механизированной стихии, но они не пугали. Я смотрел на ее работы в Интернете и чувствовал, что они обладают особенностью втягивать в себя. Как и она сама.

Также Элена была известным художником-постановщиком, разработавшим визуальное оформление нескольких фильмов в жанре научной фантастики и мистики.

В Интернете нашлось много фотографий Элены с разных приемов и фуршетов. На всех снимках она сдержанно и тонко улыбалась в своей таинственной манере.

Ее отец был португалец, мать — русская. Элена родилась в Штатах, но почти все время путешествовала по разным странам либо с фильмами, либо со своими выставками. Что она забыла в таком унылом месте, как наш город, я не мог понять. Мы не блистали ни в одной светской хронике, здесь не проходили встречи политиков… да и вообще ничего не происходило.

Почему судьба свела меня с ней, я тоже пока не понимал. Но мне казалось, что в этой встрече заложен смысл. Это я понял, когда поговорил с ней и увидел странный сон, а затем и ее картины с ангелами. Все было как-то связано.

Я как мог привел себя в порядок. С нынешним состоянием лица было проблематично выглядеть достойным выставочного формата «Омега-холла». Выряжаться в костюм с такими синяками было глупо, и я отправился туда, как всегда, в одной из своих толстовок с капюшоном и джинсах. Рюкзак за спиной не добавлял мне серьезности. Не знаю, почему я постоянно думал про дресс-код: в конце концов, у меня было приглашение, подписанное ее рукой.

Из-за пробок я опоздал к официальному открытию на сорок минут. Издали видел, как к «Омеге» подкатывают дорогие иномарки, а в здание затекают элегантно одетые люди. Никогда не думал, что у нас так много народа интересуется искусством.

На входе меня остановила женщина в длинном платье. Двое секьюрити маячили за ее спиной.

— Чем могу помочь? — с ледяной улыбкой осведомилась она.

— Я на выставку. — И протянул приглашение.

— Здесь нет вашего имени, — наконец сказала она. — Все ВИП-приглашения именные.

— У нее не было ручки тогда. Спросите ее саму.

Она переглянулась с охраной и ушла куда-то с моим приглашением. Секьюрити предупредительно сдвинулись за ней, как сенсорные двери.

Минут через десять женщина вернулась с извиняющимся лицом.

— Да, проходите, пожалуйста! Прошу прощения за задержку, — вдруг невероятно учтиво сказала она.

Какое удивительное преображение.

Я вошел внутрь. Голова непроизвольно задралась. Сквозь стеклянный потолок виднелись наползающие на город облака. Это было странное ощущение — стоять под стеклянным куполом и видеть небо так же четко, как если бы я стоял на улице, но при этом быть отделенным от него со всех сторон точно в вакууме. Я всегда ловил свои впечатления от пребывания в разных зданиях. Пространство и его форма создают много интересных ощущений.

Люди бродили туда-сюда с аперитивом, и из колонок слышалась классическая музыка. Выставка была в соседнем зале, где царило главное столпотворение. Я не переставал разглядывать людей. Разодетые мужчины и женщины, большинство в этих модных нынче очках Ray-Ban. Меж ними бегали фотографы, щелкая все подряд, а их обгоняли официанты с подносами, на которых в тонких бокалах подрагивали шампанское и вина.

Зал походил на лабиринт. «Воспоминания о будущем». Выставка была намного мрачнее того, что я видел в Интернете. Мотивы Элены оставались теми же: постапокалипсис, символическое разрушение человека через его творения и приход новых существ. Но все выдержано в мрачных тонах. Техника прорисовки была настолько детальной, что казалось, будто я смотрю на фотографии. Впрочем, насколько я знал, она и использовала в своих работах настоящие снимки, преображая их до неузнаваемости при помощи компьютерной графики.

Одна картина особенно привлекла мое внимание. Это были небоскребы города вроде Нью-Йорка («Гонконга», — мстительно подсказал внутренний голос), которые полностью ушли под воду. Вокруг виднелись водоросли и стайки рыб, но самым диковинным элементом был гигантский черный змей, с равнодушной грацией лавирующий меж зданиями. В этом произведении выражалась безжалостная логика стихий, сметающая все, что человечество отстроило за века своего существования. Природа утопила мир людей, мимо которого равнодушно проплывал этот змей. Он не мог постигнуть смысла этих зданий, для него это был лишь причудливый ландшафт. И больше никто не мог понять, для чего строились эти дома. Тех, кто в них жил, уже не существовало.

Ко мне кто-то подошел. Я мгновенно узнал еле слышную поступь и быстро обернулся. Элена стояла передо мной в чем-то длинном и черном, но выглядела она при всей своей аскетичности особенно. Губы были накрашены темно-бордовой помадой, и, разумеется, ее улыбка, забирающаяся сразу в душу…

— Рада, что ты пришел, — коротко сказала она.

— Потрясающие картины, — тут же сказал я. — Это очень… здорово. Особенно эта.

— «Время», — сказала она.

Я вдруг увидел, что так подписана эта работа.

— Змей как символ времени, — пробормотал я. — Хотя мне немного страшно от нее.

— Ну, посмотри на змея. Ему спокойно и хорошо. Он в гармонии с миром вокруг, хотя на наш, человеческий, взгляд здесь одна погибель, — сказала она, уходя взором в свою работу.

Я кивнул, не зная, что добавить.

— Как вы это рисовали? — поинтересовался я.

— Сначала я делаю снимки реальных мест. Потом преображаю их при помощи программ для рисования. Всегда одна и та же проблема перед выставкой — это вывод компьютерного изображения на материальный носитель. Как правило, видимые на мониторе цвета очень сложно перевести в CMYK без значительной потери качества…

— Смотрится отлично. Откуда вы… берете эти идеи?

— Они сами приходят, — усмехнулась она. — Как твои побои?

— Как видите.

— Выглядишь зато очень андеграундно.

— Ну спасибо.

Мы улыбнулись друг другу и не спеша двинулись вдоль других картин. Элену постоянно кто-то останавливал, выражая восхищение. Она легко перебрасывалась со всеми вежливыми фразами и так же непринужденно выскальзывала из беседы. Похоже, сейчас ее гостем был я.

— Нам недавно задали написать сочинение. Что-то типа: каким вы видите мир будущего…

— И что ты написал?

— Ничего хорошего. Сказал, что все умрут или сойдут с ума. Я написал, что не вижу никакого будущего, потому что это несуществующее измерение времени.

— Ты весельчак.

— Еще какой.

Мы остановились около другой картины, где ангелы с металлическими крыльями молились статуе гигантского змея: возможно, того самого, что плыл под водой. Аллегория на идолопоклонничество или что-то в этом роде. Над статуей змея всходило солнце, и это была единственная светлая картина.

Она называлась «Бог».

— Странно, что Бог — змей… — заметил я. — Обычно говорят, что человек создан по образу и подобию Бога. Если продолжать эту аналогию, то они должны молиться какому-то… верховному ангелу.

— А ты не задумывался над тем, что не Бог создал людей по своему образу, а люди — его по своему? Не думал, что Бог — возможно, лучшая человеческая мечта?

Каждый раз, когда Элена говорила, я чувствовал, будто попадаю в иное измерение. Она открывала мне новые грани реальности.

— Кому же молятся они? Настоящему Богу?

— Да, — она слегка кивнула, — в этом мире настоящий Бог — это змей, символизирующий время, бесконечность и мудрость. Он непохож на тех существ, которые населяют Землю после людей. Не они его создали. Он был всегда. Это признание силы за пределами человеческих возможностей. Ее истинная природа отлична от людей. Бог… непохож на нас, — с нажимом произнесла она и снова улыбнулась мне.

— И вы спародировали здесь людские представления о добре и зле, — заметил я. — Ангелы, создания света, молятся змею, символу первородного зла… Все, что было разграничено в людскую эпоху, слилось в одно целое в этом мире… мире без людей.

— Ты внимательный, — сказала она с одобрением в глазах.

Это было чертовски приятное ощущение — понимать, что она хвалит меня. Я восхищался ее талантом и личностью.

Мы двинулись дальше, и по пути она взяла у пробегавшего мимо официанта бокал с красным вином. Беседа продолжилась.

— Так почему ты написал такое мрачное сочинение?

— У меня было скверное настроение.

— И в чем причина?

— Ну-у-у… их много. В шестнадцать лет вся жизнь — одна большая проблема.

— Понимаю.

— Правда?

— Мне ведь тоже было шестнадцать.

— И… что вы делали? — осторожно спросил я, боясь, что вопрос вдруг окажется слишком личным.

Элена скользнула по мне очередным эфемерным взглядом:

— Я рисовала целыми днями. Периодически сбегала из дома к океану и слушала звуки природы. Человек не может жить без воды, думала я тогда. А теперь вот живу в городе, у подножия гор. Океана тут нет и в помине.

— Что вы здесь потеряли? — не выдержал я.

— Моя мать отсюда. Она и жила в том доме, где ты был. В прошлом году я работала над одним проектом в вашем городе и решила остаться подольше. В конце концов, мои корни отчасти отсюда. Несмотря на то что я выросла в другой стране, я всегда думала по-русски. Да и здесь не так плохо, как тебе кажется.

Я смерил ее недоверчивым взглядом, а она вдруг рассмеялась.

— А, пришел мой старый друг, — вдруг сказала она, глядя куда-то сквозь меня.

Я обернулся и увидел, что к нам идет высокий седовласый мужчина в сопровождении двух разодетых дам. Элена невесомо коснулась моего запястья и сказала:

— Я поздороваюсь с ними. А ты иди, перекуси…

Ее глаза мягко мигнули мне с уже знакомым выражением благосклонности и загадки.

Она плавно откололась в сторону новоприбывших гостей. Мужчина в первую очередь расцеловал ее в обе щеки, а Элена приятно им всем улыбалась и что-то живо говорила. Я так и не понял, являлась ли наша беседа жестом вежливости или ей и впрямь было интересно болтать с побитым мальчиком, случайно попавшим на ее праздник.

Оставалось бродить по залу дальше. Я съел какой-то бутерброд меньше моей ладони. Без Элены выставка вдруг стала не такой интересной. Все картины я посмотрел, а общаться с кем-то из здешних людей было проблематично. Я надеялся, что она вернется ко мне, но Элена кочевала от одной группы к другой, вызывая везде бурю восторга. Я слышал, как она говорила на разных языках: на безупречном английском, русском и еще одном журчащем языке — наверное, это был португальский.

В груди свербило странное чувство, и я даже нашел ему верное слово: «ревность». Мне хотелось, чтобы Элена общалась только со мной. Но она принадлежала всем гостям, а я пожирал ее аккуратно подстриженный затылок голодными глазами, сам не понимая, что на меня нашло. Изредка наши глаза пересекались, и она улыбалась мне со спокойным дружелюбием.

Помня, что обещал вернуться домой пораньше, я неохотно отправился к выходу. Элена опять с кем-то оживленно болтала, и было неудобно отрывать ее, чтобы попрощаться. Я надеялся, что у меня еще будет шанс ее увидеть.

Внезапно, когда я уже был у выхода, она окликнула меня, стоя в распахнутых дверях выставочного зала:

— Сергей!

Эхо ее голоса разлетелось по стеклянному холлу.

Я обернулся.

— Хочешь выпить кофе со мной на следующей неделе?

— Да… с удовольствием, — не скрывая своей радости, ответил я.

Элена кивнула с довольной усмешкой.

— Отлично. Приходи в субботу. В одиннадцать. Адрес помнишь?

— Помню.

— Ну, увидимся.

И она скрылась в зале.

«Идеальный затылок», — промелькнуло в голове.

Я по-прежнему торчал под домашним арестом, и это давалось тяжело. Жизнь дома означала либо уход в компьютер, либо присутствие в квартире телесной оболочкой. Я пробовал что-то приготовить, но только испачкал плиту. Чтение немного спасало, но нельзя читать все время, как и учиться. Донимать кота тоже надоело.

Поэтому субботы я ждал, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Мама же отнеслась к встрече с легким подозрением.

— Что ей нужно от тебя?

— Просто пообщаться. Почему сразу нужно?

— Я не представляю, что общего может быть между женщиной ее возраста и подростком вроде тебя…

— Да много чего. Искусство, например.

— Мне это не нравится. Это просто… странно.

— Конечно, она педофилка и насилует мальчиков.

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

— Хватит передергивать…

— К тому же… — начал я, вдруг на ходу придумав достойную причину, — она работает с компьютерной графикой. Все ее картины большей частью цифровые… И я подумал, что тоже мог бы этому поучиться. Может, она что-то посоветует?

Это подействовало. Мама снова прониклась к Элене безграничной симпатией и сказала, что, вообще-то, она ей сразу понравилась. К тому же время суток располагало к прогулкам. По крайней мере, в первой половине дня шанс быть убитым чуть меньше, чем после заката солнца.

Я двигался к дому Элены чуть ли не бегом. Мои ноги истосковались по чувству дороги под ногами, куда бы она ни вела. К тому же мне пришлось меньше курить, сидя дома, и теперь я отрывался. Куря, я вместе с дымом вбирал в себя и окружающий мир.

Хотя в последнее время из-за маминых расстройств я стал подумывать, что пора завязывать.

Адрес я помнил отлично. Я пришел к ее дому почти на автомате и легко взбежал на последний этаж. В голове пронеслось, что надо было что-то купить. Может быть, пирожные или букет цветов.

«Откуда такая галантность?» — хотелось мне ехидно поинтересоваться у самого себя.

Элена открыла мне дверь и благожелательно кивнула. Я был рад увидеть ее снова. Мне хотелось просто слушать, что она говорит, или же говорить самому. Это было неважно. С Эленой мир становился больше.

— Здравствуй…

— Здравствуйте…

— У меня есть предложение, — сказала она прямо с порога. — Давай ты будешь обращаться ко мне на «ты»?

— Если у меня повернется язык…

— Я так старо выгляжу?

— Нет. Но, говоря «вы», я подчеркиваю свое уважение.

— Тогда ты подчеркнул это очень жирно. Я поняла, спасибо. На «ты»!

Она говорила об этом весело и мягко, но это был почти что приказ.

— Я старше тебя на четырнадцать лет. Но разница только в цифрах, согласен?

— Согласен…

Я прошел в знакомую комнату, где витали запахи кофе и свежего хлеба. Прямо как в то утро. Мальчики с картины Симберга продолжали свое бесконечное паломничество. Где-то под потолком играла музыка, я поднял глаза и увидел колонки. Пел нежный женский голос…

Я присел за стойку бара, а Элена тем временем разлила кофе по кружкам. В этот раз стояли еще какие-то конфеты, сыры и колбасы, масло с травами, «Филадельфия»… Обычно у меня не было такого выбора. Я мог максимум пометаться между вареньем или сырком для хлеба.

— Как закончилась выставка? — спросил я, переводя взгляд на нее.

Сегодня Элена была в бежевом пуловере и черных брюках широкого покроя. Ее лицо выглядело как в рекламе крема для омоложения. Там обычно помещают красивых тридцатилетних женщин с едва заметными морщинами вокруг глаз, и их кожа выглядит здоровее, чем у большинства девушек.

У Элены пока еще не было каких-либо возрастных признаков. Ее реальный возраст, а также безвременная душевная мудрость угадывались на каком-то необъяснимом интуитивном уровне

— О, замечательно. Я даже не ожидала, что будет такой ажиотаж, — покачала она головой с едва заметной усмешкой.

Я заметил, что она постоянно улыбалась. Иногда почти неуловимо, иногда явно, но это была улыбка-полумаска. Она не показывала ее жизнерадостного настроя: она наводила туман.

— Жанр, в котором я работаю, мягко говоря, на любителя.

— Мне кажется, что в этом плане у изобразительного искусства, как и у музыки, все равно больше шансов быть понятым.

— И почему же? — спросила она, присаживаясь напротив меня.

— Потому что музыка и живопись универсальны. Они говорят на языке, который понятен всем.

— Что же из этого делаешь ты? Пишешь, рисуешь, играешь?

Я вкратце поведал мою проблему бездарного ребенка.

— Но ты сказал, что другим нравится то, что ты пишешь.

— Ну, нравится — сильно сказано. Они отмечают читабельность.

— Ты пробовал писать для себя?

Я задумался. Она подлила себе молока, и по ее кофе начала расцветать бежевая лужа. Передо мной лежал надкушенный бутерброд и нетронутая чашка. В ее присутствии я не мог концентрироваться на чем-то кроме нее.

— Когда-то я вел дневник, — наконец припомнил я, — полтора года назад… А потом забросил. Нашел этой весной, перечитал и понял, что его писал какой-то депрессивный придурок.

Элена искренне посмеялась.

— Ну а истории? — Ее глаза вопросительно вспыхнули. — Создай свой мир из слов.

— Может быть. Не сейчас. Текстовая реальность имеет свои пределы. Ты можешь написать, как чувствуешь, но не можешь показать это буквально. Всегда остается доля недосказанности, незавершенности. Кинематограф в этом плане совершеннее. Можно продумать историю от диалогов до визуального воплощения.

Элене словно доставляло удовольствие слушать мои рассуждения. Мне они не казались особенно глубокими, и я не вполне понимал ее доброжелательный взгляд, в котором угадывался интерес к моей личности.

— Но после твоей выставки я понял, что хотел бы, наверное, рисовать… Я имею в виду в качестве основной деятельности после школы.

— Никогда не поздно начать. Это не так сложно, как может показаться. Хочешь, я дам тебе пару уроков по композиции и скетчингу? А потом можешь записаться на курсы компьютерной графики. Здесь есть неплохие…

— Здорово, — осторожно сказал я.

О таком учителе можно было только мечтать. Элена поймала эту мысль в моих глазах, и я почувствовал, как она про себя посмеивается надо мной, но совсем не злобно.

— Ты правда хотел бы стать графическим дизайнером?

— Я не очень пока знаю, кем мне надо стать.

— Я спросила, кем ты хочешь стать.

Я уловил разницу.

— Мне кажется, современная трудовая жизнь, как правило, не в том, чего ты хочешь.

— Да, но это не значит, что не надо пытаться делать то, что тебе по душе, Сергей. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул. Все, что говорила Элена, попадало в солнечное сплетение.

— Но это может быть долгий путь, — добавила она, помолчав. — Я не сразу стала художником, хотя рисовала с трех лет. Сначала я пробовала учиться в Бостоне на финансиста, но не выдержала и бросила после первого семестра. Год болталась без дела, работала в фастфуде, пыталась сама продавать свои картины, но их никто не покупал в то время… Затем поступила на художественный. Знаешь, образование в таких сферах, как правило, формальность. Если у тебя есть талант, свой стиль, при наличии грамотных преподавателей ты только отшлифуешь технику. В противном случае из тебя ничего не выйдет.

Затем она резко перевела тему.

— Кем бы ты хотел стать?

Почему-то ей ответить на этот вопрос мне было не влом.

— Мне нравятся здания, как они устроены. Я думаю, у каждого строения есть своя философия. И здания меняют людей, а не люди — их.

— Тогда тебе надо в архитектуру.

— Чтобы туда поступить, нужно сдать математику, черчение и рисунок. Из всего этого я могу только чертить. Вот поэтому я хотел бы научиться рисовать на компьютере. Так я мог бы создавать свои здания, не сдавая математику и не боясь, что в реальности их невозможно будет воплотить.

Глаза Элены словно пропустили сквозь себя солнечный свет. Что-то подсказывало мне, что она была мною очень довольна, как учитель — учеником. Мы еще о чем-то болтали, а потом распрощались. Но договорились встречаться раз в неделю по субботам.

— Давай это будет нашей традицией — вместе завтракать, а затем я помогу тебе освоить простые навыки рисования.

— Отлично. Мне нравится.

— Мне тоже. До следующей субботы, Сергей…

Из всех людей на земле я подружился со взрослой женщиной из высшего света, которая к тому же была известна во всем мире. Это ставило меня в жуткий тупик, и я постоянно спрашивал себя, как так вышло.

Дни утекали в октябрь, учителя продолжали увеличивать нагрузку и говорили нам на каждом уроке, что мы вступаем в чрезвычайно ответственный период жизни.

Шуточки кончились, дворовые поиски идентичности — тоже.

Пора было действительно решать, кем стать, а это чаще всего определялось профессией. Я слушал разговоры одноклассников украдкой, пытаясь понять, как они делают свой выбор.

Ян метался между журналистикой и рекламой, и его выбор был понятен. Он любил информационные потоки и умел их транслировать между людьми. Кирилл сразу сказал, что пойдет на медицинский: понятное дело, он ведь должен был унаследовать родительскую фармацевтическую компанию. Кэнон и Никон собирались поступать в какой-то институт в Италии. Они грезили о глянцевых журналах и мировых именах, которые были бы на этот раз их собственные, а не прозвища в честь марок фотокамер.

Майк собирался и дальше стучать, решив пока никуда не поступать. Его будущее было тесно связано с барабанной установкой, и хотелось надеяться, что из этого что-то выйдет. Алена оказалась в числе многих, кто собирался на экономический, но все знали, что, вообще-то, она хочет замуж за олигарха. Ближайшей жертвой был Кирилл, и она вела активную работу в этом направлении.

Все вдруг подошли к процессу поступления с нетипичной для них ответственностью.

Под давлением мамы я прошерстил в Интернете пару университетов, чтобы прикинуть, где я мог бы заняться графическим дизайном. Вариантов, к моему удивлению, было много, и в этом свете уроки с Эленой показались тоже своего рода первыми шагами.

Я мечтал не совсем об этом. Но такой вариант лучше, чем ничего. Все, что я пока умел сам, так это обрабатывать фотографии в Photoshop, но кардинально их не менял, разве что корректировал свет и цвет и баловался с фильтрами. Чистой воды дилетантство.

С Эленой мы стали встречаться каждую неделю. Суббота стала моим любимым днем. Я взлетал на четвертый этаж как птица, предвкушая момент, когда откроется дверь, и она возникнет на пороге в очертании света из окна за спиной. Элена бросала мне свои лучистые взгляды, дававшие понять, что я — желанный гость в ее доме.

Мы традиционно начинали с завтрака, и со временем я даже научился концентрироваться на еде, а не на ней. Но не мог перестать отмечать мелочи в ее повседневной жизни: предпочтения и привычки, способ управляться с бытом, манеру быть собой.

Она носила на первый взгляд простые, но явно дорогие вещи. Ела мало, но очень красиво. Всегда тонко резала хлеб, потом наносила на него слой масла и клала сверху полупрозрачный кусок соленой рыбы или ветчины. Я до сих пор не мог понять, для кого остальные продукты, которые появлялись в день моего прихода. Она съедала их одна?

Кофе предпочитала черный, изредка добавляя каплю молока.

Красилась нечасто и практически незаметно.

В колонках всегда играла музыка, ровно настолько громко, чтобы быть ненавязчивой и при этом создавать атмосферу. Обычно классика, иногда какие-то неизвестные мне исполнители.

В этих деталях я по частям собрал ее образ. Главным даром Элены было приводить все в равновесие. Она знала точную меру всему. Это выражалось в капле молока, в громкости музыки и в том, насколько широко она раздвигала шторы. Это была гармония цветов в одежде и макияже. И легкость движений ее пальцев, когда она прикуривала. Элена и ее мир были совершенны. Когда я приходил к ней, все мои полярные координаты вдруг сдвигались именно в то положение, в котором я находил равновесие. Я даже нашел этому чувству название — положительная реструктуризация внутреннего мира.

После завтрака мы принимались за уроки рисования. Элена не любила ударяться в технику, она учила меня прежде всего видеть.

— Любое искусство — о видении, — говорила она, — даже если копируешь что-то, не привнося ничего своего, ты все равно фокусируешь предмет удобным для тебя образом. Ты учишься чувствовать глазом пространство и объем. И однажды начинаешь замечать, как твой объект меняет реальность своей формой. Он словно выбивает в ней лунку со своим контуром и впадает туда точно… как пазл.

Ее слова мгновенно впитывались в кровь, и я учился очень быстро. Рука училась ухватывать предметы и переносить их на бумагу. Я стал разбивать их на несколько простых геометрических фигур, чтобы высечь более точную форму.

— Начинающие очень часто утопают в деталях, — объясняла она, пока я пытался придать карандашному кофейнику схожесть с оригиналом. — Они принимаются за мелочи, вроде изогнутого носика, ребристых краев… Запомни: это вторично. Детали не существуют без общего контекста. Все в этом мире, начиная кофейником и заканчивая человеком, существует в общем контуре. Он пластичен, меняется, но несет в себе все.

От простых предметов мы двигались к более сложным, а затем перешли на пространство в целом.

— Я думаю, моя роль — показать тебе, как подступиться к реальности с твоими инструментами для творчества, а остальное… то, на что ты жалуешься, вроде волосатой штриховки, проблем с пропорциями… — дело техники. Это придет, если будешь набивать руку.

Мы рисовали с ней по два-три часа, а затем я с сожалением уходил. Будучи честным с собой, я признавал, что жил бы в этом доме. Но надоедать ей тоже не хотелось. Я боялся быть навязчивым, хотя никогда не позволял себе фамильярности или же злоупотребления ее гостеприимством.

— Рисовать на планшете намного легче. Компьютер делает многое за тебя. Но я считаю, что, прежде чем начнешь работать с компьютерной графикой, тебе нужно понять, как это творится более традиционными средствами. Возможно, ты даже найдешь себя здесь.

Конечно, наши разговоры были не только о рисовании. Между делом мы болтали обо всем. Но, думая позже о наших беседах, я понимал, что это были, скорее, монологи, хотя и с вопросами. То ли меня прорвало от долгого одиночества и я просто изголодался по человеческому общению. То ли дело было в ней и ее манере слушать и понимать.

Я рассказал ей про свою идиотскую школу, отношения с одноклассниками, про маму, ее борьбу с моим скверным характером, даже про Алину и как мы бездарно расстались в одно мгновение. Было много откровений о моем мрачном видении мира и взаимоотношениях с людьми. Только ей я смог внятно изложить свои теории про точку покоя и точку невозврата, башню и стены, театр теней. Слушая себя со стороны, я с недоумением понимал, что постоянно существую в окружении каких-то образов и аллегорий.

— Тебе так легче понимать мир, — заметила она, когда я и это озвучил. — Это необходимо, чтобы упорядочить хаос.

Верно. Вокруг меня два последних года только он и царил.

Иногда мы рассуждали о фильмах, книгах и музыке. С Эленой можно было говорить обо всем.

Но самое главное — я выпустил из себя Сашу. Я его выговорил. По словам, по слогам, по неуклюжим паузам. Он вытек из меня, как черная смола, и его тень перестала быть моей. Я не смог этого сделать с Алиной и Дэном. Саша не выходил. Но под взглядом Элены начал отслаиваться, как старая кожа. И я вдруг ощутил с необычайной остротой: я — не он.

О себе она практически ничего не рассказывала, разве что формальные вещи или же истории из опыта работы на съемочных площадках и выставках…

Ничего личного. А я не решался спрашивать.

Итак, у меня появились новый друг, новое увлечение и новые привычки. А еще картина Симберга, которую я привык мысленно приветствовать как живого человека, переступая порог этого дома.

— Так о чем это мы? — слегка нахмурилась Элена. — А, да, ты говорил, что пребывание в себе разрушительно.

— Ну, я шел к этому выводу почти год, пока мои одноклассники познавали мир внешний.

— Ты можешь объяснить, почему тебя постоянно тянет прочь от людей?

— У меня есть множество объяснений. Все они по-своему верны. Но я бы хотел найти такое, от которого я вдруг все пойму и сделаю что-то правильно.

— Боюсь, что единственным объяснением будет, что это ты. Такой, какой есть. Знаешь, подростки часто усложняют внутренний мир, как только его открывают. Это правильно. Ты познаешь себя. А знаешь, что происходит потом? — Ее глаза отразили очередную манящую загадку. — Что-то в них перегорает, и они становятся совершенно нормальными людьми. Забывают весь мир своих болезненных противоречий, устраиваются на работу, женятся, выходят замуж, рожают детей, копят на отпуск на море, делают карьеру и бывают счастливы, даже очень часто. Понимаешь, о чем я?

Она не раз спрашивала у меня это: понимаю ли я…

— Возрастное?

— Не совсем. — Она откинулась на стуле и элегантно затянулась. — У некоторых это не проходит. Значит, либо они не вырастают, либо у них серьезные внутренние проблемы.

— И к какой категории отношусь я? — поинтересовался я, подперев голову рукой, чтобы было удобнее на нее смотреть.

— А это мы узнаем через пару лет, — с интересом пробормотала она.

Я молча разглядывал, как свет слабо золотит ее левую щеку. Элена смотрела куда-то в окно, забыв о сигарете, застывшей меж пальцев. Я понял, что хотел бы ее нарисовать.

Внезапно она закинула окурок в пепельницу, взяла карандаш и резко повернулась ко мне.

— Смотри, — сказала она, выставив вперед другую руку, — видишь кончик моего мизинца? Пусть это будет мера глубины твоего внутреннего мира. А теперь видишь карандаш? Это твой внутренний мир. Он очень глубокий. Метафора так себе, но ты же понимаешь, о чем я?

Я кивнул. Элена позволила себе быструю улыбку.

— Так вот, Сергей. Твой мир в глубину на самом деле простирается еще дальше. Возможно, он даже бесконечен. И с каждым разом становится все глубже и глубже. Ты уходишь дальше от людей. Но, — она снова поставила между нами карандаш, — в ширину он не больше этого карандаша. О чем это говорит?

Я свел брови, размышляя над ее замысловатой параллелью.

— Что я просто какой-то крот-психопат, который роет и роет и не может остановиться?

Она рассмеялась с легкой хрипотцой, откинув голову.

— Нет, Сергей. Это значит, что ты не делаешь свой мир богаче. Ты очень умен. Я в первый раз встречаю такого смышленого паренька. Но ты еще не умеешь смотреть вширь. Это касается и твоих взаимоотношений с людьми. Ты отбраковываешь практически всех, не желая даже присмотреться. Не все из этих людей интересны, но, узнавая другого, узнаешь и себя.

С этими словами она снова откинулась назад. Карандаш вернулся на стол и укатился к чашке. Я, пораженный, молчал. Истины, которые мне открывала Элена, были просты и доступны. Я и сам мог дойти до них. Но некоторые вещи сложно понять изнутри.

Она смотрела на меня из-под полуприкрытых век, а на губах опять плясала непонятная усмешка. По-моему, она прекрасно понимала, как сильно на меня влияют ее слова и переворачивают все с ног на голову.

— Однажды я был очень близок к поверхности, — чуть помолчав, добавил я.

— Алина, — кивнула она. — Но ее отъезд тебя полностью демотивировал.

— Точно.

— Это нормально, что ты ушел в себя еще глубже, чем раньше. Разбитое сердце — это вам не шутки. Но надо пытаться взаимодействовать с миром снова, Сергей. Через «не хочу». Научись всегда держать одну часть себя на поверхности.

— Ну, сейчас у меня есть связь с миром.

— Какая же?

— Ты.

— Я не совсем тот контакт, который тебе нужен. Но раз мы встретились, значит, мы чем-то похожи, — обронила она.

— Этот момент наиболее странен для меня, как и появление Алины. — Я поболтал кружку с остатками чая на дне, пытаясь заодно сформулировать давно зреющую мысль. — Вы обе на меня непохожи. И Дэн. Ян этот. Саша. Все эти люди так или иначе вошли в мою жизнь.

— Ну так не прогоняй нас, — весело сказала Элена.

Последняя фраза прозвучала с нежным снисхождением, и мне стало досадно. Она просто не принимает меня всерьез, но смысл в ее словах был. Это же Элена, знающая все тайны бытия.

— Не понимаю, почему я постоянно ною у тебя в гостях, — поморщился я.

— Мы все хотим кому-то доверять. Я очень долго все держала в себе, потому что в моей жизни не было верного слушателя. Поэтому я понимаю тебя очень хорошо.

Я с интересом уставился на нее, ожидая пояснения или, может, даже откровения, но больше она ничего не добавила.

Кто же был твой поверенный в тайнах? Кому исповедовалась ты?

Мы еще некоторое время сидели в молчании. За окном пролетали кленовые листья.

— Я знаю, что тебе поможет узнать себя, — вдруг нарушила она тишину.

Ее взгляд был сосредоточенным и немного мрачным.

— Построй здание. Или даже целый мир. На бумаге, разумеется. Дай себе время, не торопись. Поработай над техникой, выпиши каждую деталь. Пусть это будет здание, которое ты всегда мечтал построить. Пусть это будет мир, который ты всегда хотел увидеть. Дай волю воображению. Создай что-то. Это должно идти из твоей души, поэтому воплощай все желания. В желаниях мы открываем свои истинные лица.

— А потом? — спросил я, неотрывно глядя ей в лицо.

Элена улыбнулась, и неожиданно в ней проступило что-то хищническое.

— А затем уничтожь то, что ты создал.

Я думал, что ослышался. Но она сказала именно это. В ее глазах плясали черти.

— Не надо рвать бумагу. Ты должен уничтожить это здание так же, как и создал его. Для этого возьми второй лист и придумай, как наиболее безжалостно разрушить свое творение. И нарисуй руины. Если что-то после этого в тебе не изменится, то я — плохой учитель. Можешь больше ко мне не приходить.

Но и я, и она знали, что она — учитель, каких поискать. Я принял ее вызов и начал рисовать свое здание.

Я очень серьезно отнесся к этому заданию. Элена показывала пути, которые были мне жизненно необходимы. Под ее руководством воцарилось странное спокойствие, и я думал, что не потеряюсь: ни в себе, ни в жизни.

Но здание я начал рисовать не только из-за нее.

Я испытывал острую необходимость сконструировать что-то по собственному плану. Знал, что работа будет долгой и кропотливой. Не только потому, что замысел имел весьма зыбкие очертания. Мне, при всей моей неожиданной способности к рисованию, все равно не хватало навыков, чтобы воплотить то, что я задумал. Поэтому сначала нужно было дать руке освоиться.

Я начал с того, что срисовывал различные архитектурные строения на бумагу. Я рисовал фасады дворцов и музеев мира или же современные небоскребы. Бумаги было испорчено много. Иногда я забывал о святом правиле: не лезть с ходу в детали. Иногда рисунок просто не шел.

Но в общем и целом я делал то, о чем она говорила: набивал руку.

Мама периодически заходила ко мне в комнату, выглядя очень счастливой. Мое внезапное увлечение было пока довольно бесполезным, но ей нравилось, что я не шатаюсь по дворам, пугая кошек. Она любила заглянуть мне через плечо и так же тихо удалиться. Я, как всегда, мало что объяснял, кроме того что Элена учит меня рисовать.

Однажды, когда я совсем ушел с головой в архитектуру церкви Рейкьявика, она снова подошла ко мне. Я чувствовал спиной ее присутствие, но ни на что не хотел отвлекаться в тот момент. Процесс внезапно пошел очень споро, я буквально оживлял эту монументальную конструкцию карандашом.

Ее пальцы слегка сжали мое плечо, и как сквозь сон донесся ее голос:

— Молодец… Ты такой молодец.

Мне всегда казалось странным, что родители умудряются гордиться самыми ничтожными достижениями своих детей так, словно те подарили миру эликсир вечной жизни. Я пока ничего не добился для того, чтобы меня хвалили. Даже такая мелочь меня смущала.

Элена превратилась в святую в нашем доме. Но однажды мама заметила с еле заметным неодобрением, что почему-то чужую женщину я слушаюсь больше, чем ее.

Таким был октябрь: полным грандиозных архитектурных сооружений. Мои заброшенные стройки больше меня не интересовали. Они были словно застывшие во времени станции между мирами. Они останутся недостроенными навечно. Обитая в их заброшенных стенах, я обретал эти стройки уже внутри себя. Пора было уходить от них к другим зданиям.

Однажды, идя по улице после очередного дополнительного занятия по математике, я вдруг увидел, что на заборе какого-то дома сидит Дэн. Он ничего не делал: видимо, кого-то ждал. Голова вжалась в воротник куртки, а плечи были приподняты. В тот день дул сильный холодный ветер.

Я затормозил, не зная, то ли пройти мимо (мы ведь не разговаривали), то ли все-таки заговорить. Дэн заметил меня и тоже замер. Похоже, в его голове крутилась та же дилемма. Я поровнялся с ним и невольно замедлил шаг.

— Эй…

— Эй, — эхом повторил он. — Здоро́во.

— Привет.

Он быстро смерил мое уже заживающее лицо оценивающим взором и сказал:

— Слушай, а кто тебя отделал-то так?

— Да неважно.

Мы помолчали, а ветер завихрялся вокруг с легким завыванием.

— Это что, наши футбольные ослы? — наконец поинтересовался он.

— Ну да, они.

— Уроды.

— Полнейшие. Ты… что тут делаешь?

Дэн поскреб затылок и ответил:

— Да так… жду девчонку. Только она, похоже, уже не придет. Или это норма — опаздывать на час.

Я вспомнил, что, когда мы дружили, он постоянно бегал на свидания с какими-то девушками, а потом давал каждой смачную оценку, типа «ватрушка-недотрога», «экофрик», «баба-робот» и так далее… Я вдруг подумал, как же давно это было.

И непроизвольно улыбнулся. Дэн тоже пустил косую ухмылку.

— Как баскетбол?

— А я бросил. Все равно все разбежались в сентябре по другим секциям. Не прижился он у нас. Сейчас у меня тай-бо.

— Круто.

— Хочешь заглянуть? — вдруг заржал он. — Тебе пригодится с твоими вечными врагами…

— У меня нет врагов. Как-то сами пропали. А если есть, то я о них не знаю.

Дэн лишь хмыкнул. Затем слез со стены и сказал:

— Да ну ее, дура какая-то… не буду больше ждать. Ты куда?

— Туда. — Рука неопределенно махнула вперед.

— Значит, домой, — понял он, — я с тобой, до остановки…

И мы пошли вместе по щербатому тротуару, периодически пиная какую-то банку, которая каталась под ногами. Мы просто валяли дурака и по прошествии нескольких месяцев не изменились. Дэн был тем же. Болтал обо всем подряд, отпускал непристойные шуточки и глазел на проходящих мимо девушек.

Наконец мы добрели до остановки, и там он остался.

— До завтра? — спросил я.

— Точно, — кивнул он, — и это…

Я вопросительно поднял брови.

— Если что… — он чуть понизил голос, как если бы нас кто-то мог слышать, — можем навалять этим кретинам вместе.

Я рассмеялся и ответил:

— Они того не стоят. Или тебе тай-бо негде применить?

— И это тоже.

— Пока…

— Бывай.

И я пошел своей дорогой. На душе стало вдруг легко, как если бы чья-то рука вдруг разжалась, отпуская на волю тревоги. Упрямый, добродушный и отходчивый парень. Такой он, Дэн.

В следующую субботу лил дождь, вымывая из города остатки лета. Деревья уже были голыми и тянулись в небо пустыми ветками. Я, как всегда, забыл зонт, а трикотажный капюшон не спасал.

Я вошел в ее дом, оставляя за собой грязные следы. Дверь квартиры неожиданно оказалась приоткрытой. Я переступил порог и захлопнул дверь. Внезапно из ванной комнаты донесся ее мелодичный голос:

— Заходи, Сергей. Я сейчас…

Я разулся и скинул с себя капюшон.

— А что если бы это был не я? — крикнул я ей.

— Я знала, что это ты.

Элена была в своем репертуаре. Я какое-то время слушал плеск воды, потом прошел в комнату. Из-за наползших туч она выглядела непривычно темной. По привычке минуты две я посвятил картине Симберга. Сегодня мальчики и ангел показались мне чуть мрачнее обычного.

Вода в душе стихла.

— Там сильно льет? — раздался ее голос за моей спиной. — Ты как?

— Как мешок с мокрыми котятами, — проворчал я, оборачиваясь.

Элена прошла к окну, укутанная в длинное белое полотенце. Открытыми оставались красивые плечи с впадающими ключицами, по которым стекали капли воды. Мокрые волосы небрежно свисали на лоб: кажется, я впервые видел ее без идеальной укладки. Я и сам не заметил, как замер, разглядывая ее, пока она смотрела в окно.

— Сейчас принесу тебе полотенце, — сказала она и улыбнулась с привычным расположением.

Она прошла мимо, обдав запахом какого-то душистого геля или шампуня, а я проводил стекающие по ее лопаткам капли воды голодным взглядом. Бывали моменты, когда я чувствовал, что погружен в нее чрезмерно. Я впервые замечал, что мне не чужды собственнические чувства. Иногда… иногда я бы хотел обладать такой женщиной, как Элена. Я хотел, чтобы она была моей.

Она ненадолго скрылась в другой комнате и принесла мне полотенце. Все так же полураздетая. Я спросил себя, отдает ли она себе отчет, что я смотрю на нее не как на друга или учителя? До недавнего времени я гнал мысли о ней в таком ракурсе как мог. И просто считал, что она идеальная. Я искренне восхищался ею, как никем в своей жизни, но не позволял себе думать о ней иначе. Пока не увидел сегодня.

— Будешь чай или кофе? — поинтересовалась она.

— Кофе, — машинально ответил я, следя за ней в дурмане.

Меня гипнотизировала ее кожа. Хотелось коснуться ее пальцами или губами…

Внезапно Элена поймала мой остановившийся взгляд, и что-то в ее чертах резко стянулось.

— Извини за внешний вид, — нейтрально сказала она, — подождешь секунду?

— Конечно. Без проблем.

Она снова ушла в спальню и вернулась минут через десять в мужской рубашке (по-моему, даже в той, в которой я спал когда-то) и старых рваных джинсах. Мокрые волосы были небрежно зачесаны назад.

Потрясающе длинная шея.

Я вытирал голову принесенным полотенцем и тупо молчал. Было неловко. Элена некоторое время возилась у плиты, но вскоре присела напротив и спросила:

— Ну, чем живешь?

По губам опять бродила улыбка-маска.

— Тем же, — сказал я, — но работаю над тем, что ты мне сказала в прошлый раз.

Ее взор засиял, как будто в нем зажглись звезды.

— И как успехи?

— Очень медленные.

— Но я и говорила, что быстро не будет.

— А как твои дела?

— Все замечательно. Вчера поступило интересное предложение из вашего главного театра. Они ставят «Спящую красавицу» на современный лад. Мне прислали сценарий. Синопсис мне понравился. Возможно, я возьмусь за его постановку. Интересно попробовать себя в более традиционном жанре.

— Уверен, что декорации будут круче, чем пьеса.

— Не преувеличивай мои таланты, — коротко усмехнулась она.

— А вообще… как все?

Это был дурацкий вопрос, и звучал он не менее глупо. Взгляд Элены задержался на моем лице, и она спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Твою жизнь. Ты никогда не рассказываешь о себе. В смысле… про свои дела.

Она плавно положила голову на сложенные руки и спросила:

— И что же ты хочешь знать?

Ма́стерская игра в вопросы. Что я мог ответить? Твое детство? Проблемы? Какая ты на самом деле? Кто твои друзья? У тебя есть кто-нибудь? Любила ли ты?

Элена неотрывно смотрела на меня, и свет плескался в ее глазах пополам с тьмой. Кажется, она все-таки умела читать мысли, потому что поняла, к чему я клонил.

— Да, вижу, что ты имеешь в виду. Это нечестно, разумеется. Ты оказываешь мне доверие, которого я к тебе не проявляю.

— Я не формулировал это как обвинение. Это твои слова. Просто… хочу знать о тебе больше. Если это не наглость.

— Вовсе нет. Но знаешь, Сергей… — Она откинулась и подобрала под себя одну ногу. — Я — довольно заурядный человек. Хотя все думают иначе. И моя жизнь очень скучна. Я работаю, работаю и работаю. У меня много проектов. Иногда вижусь с друзьями. Периодически путешествую. Два раза в неделю хожу в бассейн, даже зимой. С удовольствием готовлю. Думаю, тебе надо как-нибудь остаться на обед. Вот и все. Это ты хотел знать?

Она непринужденно улыбнулась и посмотрела на меня таким взором, который словно говорил: «Ну и скучные же вещи тебя интересуют!». А в моем взгляде читалась другая фраза: «Какая же ты хитрая, Элена. Никогда не бываешь откровенна».

— Я больше люблю слушать.

— Как и я. Но и на меня нашелся собеседник, как видишь.

— И это здорово, — ответила она и сделала глоток.

Я понял, что больше ничего не добьюсь. И мы обсудили еще раз погоду, школу, Тори Эймос, которую я стал слушать с ее легкой руки, и предстоящую зиму. Затем начали рисовать, и она отметила, что за неделю я вырос на две головы.

— У тебя есть талант, — удовлетворенно ответила она, — талант быстро учиться. Далеко не всем удается так легко от базовых навыков перейти к более сложной технике. Посмотри на свои штрихи и линии. Они уверенные.

Я ничего не сказал. Элена всегда рисовала вместе со мной, начиная с того самого кофейника до нынешнего портрета Кейт Мосс. Она считала ее идеальной моделью. Я был равнодушен к Мосс и не находил ее особенно привлекательной. На мой взгляд, она просто принадлежала к тому универсальному внешнему типу, из которого можно сделать что угодно.

Но я и сам не заметил, как после первых двух эскизов из-под моего карандаша вдруг стали появляться совсем другие черты. Это были ровные линии бровей, чьи концы слегка опускались к переносице, придавая лицу выражение твердости и легкой властности. Высокие скулы перетекали в аккуратный подбородок и длинную шею. Плавные линии губ сами сложились в улыбку-полумаску. Последними я всегда рисовал глаза. И тут моя рука запнулась, потому что выражение ее глаз невозможно было уловить.

Элена не знала, что я рисую ее. Она набрасывала в своем альбоме Кейт, периодически что-то мне говоря про особенности портретов.

— Кстати… как твоя мама? Она не против наших встреч? — поинтересовалась она между прочим.

Я отложил альбом, прохаживаясь вдоль окна, чтобы размять затекшие ноги.

— Нормально. Считает, что ты вправила мне мозги.

Она посмеялась.

— Ты говорил, что вам непросто понимать друг друга.

— Это так. Я вроде как сложный ребенок.

Вдруг Элена расхохоталась, и я обернулся, чувствуя себя почему-то задетым.

— Ребенок… — донеслось до меня.

— Что не так?

Элена привстала, тоже потягиваясь, и бросила мне:

— Ну да, в глазах матери мы — всегда дети, сколько бы нам ни было лет. Но тебе самому уже следует помнить, что ты не ребенок.

Я хотел было снова взяться за карандаш, но внезапно она мягко взяла меня под руку и подвела к зеркалу.

— Посмотри на себя, Сергей. Ты часто говоришь о себе как о мальчике, максимум — подростке. Но это неверно. Ты — почти мужчина. Взгляни внимательнее. И помни о том, что ты меняешься.

Я смотрел в зеркало и видел что-то странное. Вообще, хотя бы один раз в день в зеркало я точно глядел, но редко отмечал что-то особенное. Однако сейчас, с Эленой, я вдруг понял, что она имела в виду: разницу. Я помнил себя худощавым мальчишкой с тревожными глазами и упрямым выражением лица. Я и думал о себе в таком ракурсе до сих пор.

И внезапно осознал, что мое лицо стало совсем другим. В нем все еще проглядывала мальчишеская физиономия, но за ней возникали другие черты, более взрослые. Подбородок слегка ушел вперед, а из глаз вдруг пропало тоскливое, ищущее выражение. Плечи стали немного шире, хотя ростом и комплекцией я не изменился.

Элена застыла рядом, опершись о мое плечо локтем, и взирала на меня с веселой усмешкой. Мы были почти одного роста.

Она умела не только видеть, но и показывать. В тот день она показала мне, что я становлюсь мужчиной. Вскоре трансформация завершится, и я буду пребывать в таком виде еще много лет.

— Вижу, ты меня понял, — довольно сказала она и оставила меня торчать у зеркала одного.

Я поправил вывернувшийся наружу капюшон, который все еще был влажным, и растрепал по-дурацки высохшие волосы.

Элена что-то делала позади меня. Часы показывали час дня.

— Мне пора. Обещал маме помочь с покупками.

— Продолжим в следующий раз…

Я взял альбом, рюкзак и попрощался с ней, стоя в прихожей. Дождь уже прекратился, и я отказался от предложенного ею на всякий случай зонта.

— Кстати… — сказала она уже в щель закрывающейся двери, — мне понравился твой портрет. Даже без глаз.

Мелькнула очередная усмешка, и я остался в подъезде один. Эхо закрывшейся двери еще стояло секунду в воздухе. Она увидела, что я рисовал ее вместо Кейт Мосс, пока я пялился в зеркало. О, черт.

Я продолжал упражняться на зданиях, рисуя даже на уроках. Мой замысел начинал постепенно формироваться. Я стал видеть то, что хотел создать. Пока в общих чертах — но я знал, что это будет что-то вроде гигантского замка в тысячу этажей. В духе знаменитого собора Гауди, хотя он мне не особо нравился. Про его собор Святого Семейства Элена говорила, что он вызывает странные реакции. Его находят либо гениальным, либо отвратительным. Мне нравилось его обтекаемое величие: он словно естественно вырастает из земли, если смотреть снизу. А если смотреть сверху, он будто, наоборот, утекает в землю. Но это лишь впечатления от фотографий. Вживую я, разумеется, его не видел.

Мое здание должно быть из камня и стекла. И я уже знал его цвет: белый. Это были первые образы.

Я рисовал собор Святого Семейства раз за разом с разных ракурсов и стал замечать, что меняю некоторые его черты. К тридцатому эскизу он вообще на себя не походил.

«Не думай о том, чтобы создать что-то уникальное, — эхом звучал в голове голос Элены. — Все в этом мире повторяет друг друга в различных вариациях. Оригинальность твоей работы определяется тем, насколько ты будешь находчив в интерпретации».

После этого карандаш упрямо переходил на поля, и там возникало ее лицо, теперь уже с глазами. Но ни одно из этих лиц не походило на нее в точности, потому что выражение взгляда убегало, как солнечный луч.

Учеба меня в этот период только раздражала, и я отсиживал уроки как каторгу. Правда, после них наступали приятные моменты. Мы снова стали общаться с Дэном, и я был безумно рад, что наша размолвка осталась в прошлом. Наши уроки почти всегда заканчивались в одно и то же время.

Мы шли вместе домой или заскакивали в торговый центр, перекусить какой-нибудь гадостью. Я рассказал ему про свои уроки рисования, а также показал пару рисунков. Мне было просто интересно знать его мнение.

— Ты так научился рисовать всего за два месяца? Да ты гонишь! — присвистнул он, листая альбом.

— Это оказалось легче, чем я думал.

— Ты точно гонишь. Я пытался рисовать сначала в школе, потом меня отдали в художку, затем еще моя бывшая пыталась меня учить… Сейчас…

И Дэн с увлечением стал что-то набрасывать в моем альбоме. Минуты через две он показал мне лист с каким-то непонятным огурцом с человеческими чертами. У огурца был пирсинг в брови.

— Это я тебя нарисовал, — довольно сообщил он, скалясь с явным издевательством. — Похоже?

— Лучше, чем оригинал, — ухмыльнулся я в ответ.

— А я, между прочим, учился рисовать дольше тебя.

— Возможно, твой жанр — шарж.

— Дерьмо — мой жанр, — только поржал он. — Кстати, что за женщина эта твоя Элена?

— Она… — я задумался в поисках верного слова, — совершенная. Таких не должно быть в природе.

— Красивая? — с интересом вопросил он.

— Да. Сейчас покажу.

Я влез в телефон и нашел ее фото в Интернете. Дэн сделал брови домиком и заявил:

— Ого. Интересная… дама.

Слово «дама» я слышал от него впервые. И оно шло ей.

— Но она довольно плоская… — заметил он.

Мне хотелось сказать: «Не смотри и не оценивай ее, не говори вообще ничего плохого», — но это же был Дэн.

— Она идеальная, — проворчал я.

В его глазах появилось хитрое выражение, и он протянул:

— Да ты втрескался…

— Иди знаешь куда?

— Конкретно залип… Ну-ну… Значит, тебе нравятся женщины в возрасте?

— Ей тридцать всего! — возмутился я. — Какой это возраст?

— Ну, знаешь… тебе шестнадцать. Я думаю, четырнадцать лет — это большая разница, — вдруг серьезно сказал он. — Моей сестре четырнадцать. А это уже целая жизнь.

И это тоже не давало мне покоя. Я часто думал: а мог бы я ей понравиться как мужчина, которым я почти был, по ее словам? Кто ей вообще нравится?

— Может, она лесбиянка? — спросил Дэн ни с того ни с сего.

— С чего ты взял?

— Ну… сам говоришь… мужика вроде нет.

— Я говорил, что никогда не видел его.

— Короткая стрижка.

— Железная у тебя логика.

Дэн только позевал и развалился поудобнее.

— Ну не знаю… попробуй выяснить.

— Как? — заинтересовался я.

Он почесал подбородок, поболтал ногой, а затем выдал:

— Скажи… скажи, что видел, как из ее дома выходил какой-то мужчина. И спроси типа: «Ой, а это не ваш молодой человек?».

— Как-то плоско…

— Или вот еще трюк: скажи, что тебя зовут на свадьбу! И заяви типа, что женятся только идиоты. И отследи ее реакцию. Большинство женщин неравнодушны к этой теме. Она тут же начнет тебе доказывать, что свадьба — это круто, и тогда ты ей: «А вы были замужем?». И ей нечем крыть. Она расколется.

Я уже смеялся в голос. На самом деле с Эленой все пошло бы по другому сценарию. Она спросила бы меня: «Ты считаешь свадьбу кошмаром? Почему?». И говорить буду в очередной раз я.

— Попробуй, конечно, подкатить… Попытка — не пытка. Но честно, — Дэн извиняюще наморщил лоб, — у тебя шансов нет. Говорю тебе как профи.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что она — взрослая, состоявшаяся в жизни женщина. А ты — школота.

— Это мы еще посмотрим, — упрямо ответил я, продолжая разглядывать ее фото на дисплее телефона.

Моя влюбленность в Элену стала безнадежной почти сразу. Мне просто повезло, что я оказался избит в том месте в то время. Наши с ней жизни при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Потому что она уже давно получила признание и была где-то на самом верху этого мира. Я же только начинал что-то делать со своей жизнью.

Но я не мог о ней не думать. Это происходило против моей воли, в любую свободную минуту мои мысли возвращались к ней. Я только ее и видел перед глазами.

С Алиной так не было. Она вошла в мою жизнь вместе с весной, свежим ветром и пением птиц. Они сопровождали ее образ. Я был по уши влюблен в Алину, но она не обладала таким чудовищным магнетизмом. Элена несла с собой разрушение, придя в мою жизнь при обстоятельствах, которым сопутствовали насилие и кровь. Она творила уничтоженные миры и действовала внутри меня, как бесшумная атомная бомба. Это оказалась разновидность несчастной влюбленности, пожирающая с головой.

Она стала сниться мне каждую ночь, и это были отчаянные сны, полные невыраженных желаний. Я обнимал ее и жадно целовал, а она лишь смеялась, позволяя мне это делать со знакомым снисхождением. Я видел, как мы занимаемся сексом в том белом здании, которое построил я. Я хотел ее так, что иногда мне казалось, я слепну от своего вожделения.

И я не мог понять, чем я был очарован больше: ее личностью, манерой вкрадчиво залезать в душу или ее внешностью и телом.

Здание тем временем начинало строиться уже само. Арки выписывались одна за другой, колонны возникали из пустоты, и аркады прошивали башню за башней. Я уже почти не контролировал свою руку, понимая, что внутри меня открылась какая-то дверь и сейчас я — не более чем проводник безымянной воли, желающей обрести форму через мои руки.

В один из выходных она посмотрела мои эскизы, и я впервые увидел в ее глазах что-то вроде восхищения. Это была секундная вспышка, но я поймал ее.

— Ты нашел верный путь, — пробормотала она. — Прекрасно. Продолжай.

Впечатлить ее казалось раньше нереальным. Я не помнил, чтобы она выражала восторг по отношению к другим. Тем ценнее была эта похвала.

— Знаешь, что я думаю? Когда начинаешь с упоением творить, ты наводишь порядок в душе, — с отстраненностью сообщила она.

Мы сидели на балконе ее квартиры, укутанные в шарфы и свитера, и рисовали расстилающуюся внизу аллею. В тот раз мы учились работать с цветом. Для меня рисование красками стало своего рода пыткой. Я предпочитал черно-белую палитру, а с цветами возникало много противных нюансов: как минимум точность передачи того или иного оттенка — здесь мой глаз пока работал плохо.

— Да я уже понял, что нашел конструктивный способ маяться дурью…

— Как ты неуважительно отзываешься о своих рисунках…

— Ну, это я просто так сказал… Я понимаю важность того, что делаю.

— Ты, кстати, выглядишь обеспокоенным…

«Ты меня беспокоишь», — хотелось мне сказать, но язык, как всегда, ляпнул какой-то бред:

— Да есть одна проблема. Дочь маминой подруги выходит замуж.

Я и сам не понял, как эта глупая утка Дэна вдруг пришла на ум. Но ничего другого я не придумал.

«Ты идиот», — обреченно мелькнуло в мыслях.

— И в чем проблема? — ровно спросила она, быстро нанося мазки кистью.

У меня все обтекало. Я ненавидел акварель, настолько она была жидкой и неуправляемой.

— Ну-у-у… придется идти на свадьбу, — кисло заметил я.

— Сходи. Думаю, маме будет приятно, что ты проводишь с ней время.

— Да, но я ненавижу свадьбы!

Элена тихо рассмеялась и поинтересовалась:

— И на многих ты бывал?

— Ни на одной. Но это же жуткий отстой. Куча народа. Все едят, пьют и травят пошлые шутки про молодоженов…

— Да, такое бывает на свадьбах, — кивнула она, — но ты можешь там познакомиться с кем-нибудь. С симпатичной подружкой невесты.

— Ты что, знаешь, как это бывает?

— Я была пару раз на свадьбах… Обязательно найдется кто-нибудь твоего возраста.

— Нет, спасибо. Там будут одни бабушки и тетки за сорок.

Элена улыбнулась и покачала головой. Какой я забавный зверек.

На этом моя фантазия иссякла, и я больше не знал, как подъехать к животрепещущей теме. Еще где-то час я мучил эту аллею, а затем смачно закрыл альбом, зная, что краски еще не высохли.

— Ну зачем ты так? — укоризненно сказала она, заметив этот жест.

— Ненавижу акварель, — проворчал я. — Слишком жидко.

— Это потому, что ты кисть не отжимаешь. Тоже практика.

— Мне не нравятся цветные рисунки.

На этом мы и закончили. Ничего из того дня, кроме слипшихся от краски листов бумаги, не вышло.

В начале ноября у меня был день рождения. В этот день почти всегда лил противный дождь вперемешку с разваливающимся снегом. На моей памяти еще не было такого раза, чтобы погода была дружелюбнее. Одна мамина знакомая любит повторять, что погода в день рождения отражает характер человека. Что ж, значит, здесь мне тоже не повезло.

Я никогда ничего не ждал от этого дня. Конечно, мама всегда пыталась сделать что-то особенное. Она покупала торт, который я не любил, и он стоял в холодильнике недели две, пока его не выкидывали. С двенадцати лет мне перестали дарить какие-то вещи, и я просто получал деньги в конверте. Они уходили на всякую ерунду вроде кино и видеоигр.

Девятого ноября мама, как всегда, поздравила меня, а затем спешно ушла на работу. У нее был очередной завал. Погода «не подвела»: лило как из ведра. В социальных сетях висела парочка дежурных поздравительных фраз. А в почтовом ящике обнаружилась электронная открытка от Алины. Она помнила. К сердцу подкатила легкая волна знакомого тепла. Но я не знал, стоит ли мне спрашивать о ее жизни, используя свой день рождения в качестве повода возобновить общение. В итоге я написал просто «Большое спасибо!», а затем предпочел забыть об этом, потому что наше с ней время вышло.

В школе все было как обычно. Я не ждал шаров и фейерверка, их и не было. Пара человек бросила мне «с днем рождения!». На большой перемене меня поймал Ян — как всегда, со своим шкодным выражением лица — и сказал:

— Поздравляю. И желаю тебе не быть битым.

— Да, актуально.

— Как будешь отмечать? — спросил он, жуя какой-то пирожок.

— Я не отмечаю день рождения. И Новый год — тоже. И Пасху. И День трудящихся.

— Не праздничный ты какой-то, — с ухмылкой пробормотал он. — Сегодня я бухаю у Кирилла. Выпью, так и быть, за тебя кружечку.

— Спасибо. Не перепей.

— Не учи ученого! — крикнул он в своей нагловатой манере, куда-то убегая.

Я отсидел еще два урока и поплелся домой. Дождь перестал лить, и было просто промозгло. А завтра очередной день у Элены, и это было круче всех их попоек. Я готовился к каждой субботе еще с понедельника, прокручивая в голове новые темы для разговоров, истории из школьной жизни…

— Стоять, — раздалось за спиной.

Это был Дэн. В пятницу у нас было разное расписание, и мы не пересекались. Тем более странным казалось встретить его во дворе. Он довольно ухмылялся, поджидая меня у забора.

— Значит, ты родился, что ли? — спросил он, лениво катая во рту жвачку.

— Получается так.

— Ну что, расти большим, кушай кашу! — И он грубовато обнял меня, слегка смяв в гармошку.

— Спасибо, — со смехом пробормотал я.

— Это тебе.

Он протянул мне плоскую коробку. Это был сборник графических программ для компьютера, причем лицензионный. Зная Дэна, я мог сказать, что он всегда брал пиратскую продукцию из экономии и какой-то личной вредности.

— Ты обалдел? — спросил я.

— Это ты обалдел, что даже не сказал про свой день рождения.

— Спасибо, — снова сказал я ошалело и взял диск. — Только планшета у меня пока нет.

— Ну, все появляется постепенно, — философски отметил он. — Я подозревал, что ты промолчишь про свой день рождения. Но социальные сети — коварная вещь, всегда выдают уведомления.

— Если бы про нас сейчас снимали фильм, я заплакал бы на этом моменте. Но я не очень чувствительный, — честно сказал я.

— Я вижу, что ты плачешь внутри себя, поэтому я удовлетворен, — как всегда, заржал он.

— Предлагаю в честь моего семнадцатилетия обожраться в центре. Как тебе эта мысль?

— Нахожу ее очень здравой.

И мы побрели к торговому центру. Я чувствовал себя ужасно смущенным и хотел постоянно сказать что-то еще в благодарность, но понимал, что это будет перебор.

Мы уговорили в итоге две пиццы, две пачки картошки фри, литр кока-колы и еще съели по мороженому. Было приятно тратить деньги на кого-то. Обжорство было просто чудовищным, и под вечер мы еле двигались. Дэн отпочковался на своей остановке, еще раз крикнув мне: «С днем рождения!». Пара людей, ждавших свой автобус, с интересом глянули на меня и тоже сказали: «Поздравляем!». Пошел мокрый снег, и день выходил по всем признакам отвратительный. Но я был счастлив. Как весной — только по-другому. Приятные эмоции бывают разными.

Я шел к Элене по первому снегу, похожему на холодную кашу. Всю ночь мне снились коридоры моего здания. Оно словно зажило своей жизнью — или же это была моя собственная душа, которую я вдруг увидел благодаря рисованию. И что странно: я всегда изображал здание снаружи, но во снах видел его изнутри.

Я уже намешал на фасаде всевозможные стили, но внутри оно виделось в готическом стиле, походя на Святую капеллу Людовика IX, только в более бледных тонах. Там не было витражей, но арки имели ту же стрельчатую форму и убегали вверх, где терялись в полутьме… Сон всегда был одним и тем же. Я брел по абсолютно пустому залу, слыша лишь эхо собственных шагов.

Пока не выходил в странную комнату из полупрозрачного лунного камня. Свет рассеивался сквозь него приглушенно и таинственно. И там меня ждала Элена. Через ее взгляд ко мне струилась сама вечность.

«Что ты тут делаешь?» — беззвучно спрашивал я.

Это был мой сон, мое здание. Все, что здесь существовало, пришло из глубин меня самого. Элена улыбалась и целовала меня. Ощущение ее тела было физически реальным.

А потом приходило утро.

В ту субботу, когда я снова шел к ней, я начал вдруг понимать, что́ я видел. Там, в самом сердце моего мира, была она. Но она ему не принадлежала. Как Элена там оказалась?

— Привет, — улыбнулась она, стоя на пороге в свете из окна.

Я и сам не заметил, как в потоке мыслей дошел до ее двери.

— Привет…

Она посторонилась, пропуская меня. Сегодня на ней был длинный белый свитер с высоким горлом и уже знакомые старые джинсы. В квартире пахло выпечкой. Как только я прошел в зал, то увидел, что на барной стойке стоит пирог, в который воткнута свечка.

— И ты туда же…

— С днем рождения! — произнесла она и обняла меня.

У меня перехватило дыхание. Ощущения были еще ярче, чем во сне. Я буквально провалился в ее запах: смесь дорогих духов и чего-то особенного, что исходило от ее кожи и волос. Элена мягко отстранилась, и мои руки безвольно упали вниз.

«Останься», — хотелось сказать мне.

— Как ты узнала? Следишь за мной в социальных сетях?

— Ты сам мне сказал.

— Когда? — нахмурился я, не припоминая ничего подобного.

— В нашу первую встречу. Я спросила, сколько тебе лет и ты гордо сказал: «Почти семнадцать!», — со смешком пояснила она. — Но потом уточнил, что семнадцать будет девятого ноября.

Я, хоть убей, не мог вспомнить. Наверное, это было брошено мимоходом в полубредовом состоянии. Элена заметила муки памяти на моем лице, и в ее глазах пробежало игривое веселье.

— И как ты только запомнила…

— Я всегда все помню. Еще испекла в честь твоего дня рождения пирог с вишней. Торты, я знаю, ты не любишь.

— А это когда я говорил?!

— По-моему, в нашу вторую встречу…

Элена не переставала меня поражать. Даже я уже забыл, о чем болтал. Почему она запомнила?

— И, разумеется, подарок для именинника! — заговорщицки прошептала она мне на ухо.

— Какой еще подарок? — запротестовал я. — Элена, прекрати…

Она ничего не сказала, а прошла к бару. Я увидел за пирогом тонкий сверток прямоугольной формы в упаковочной бумаге белого цвета с серебристыми узорами. Сбоку был прилеплен аккуратный серый бант. Там даже был бант.

Как сомнамбула я подошел к столу и развернул упаковку. Было жалко рвать ее. Я уже догадывался, что там. Конечно, это картина. На плотном куске картона размером примерно двадцать сантиметров в высоту и пятнадцать в ширину. Нарисована акрилом.

На ней был я. Но не такой, как в жизни. Скуластое худое лицо, острый шип в левой брови. И разрисован как на Хэллоуин. Под глазами — темные провалы, полосы на скулах… Это было мое лицо и одновременно оголенный череп. Они словно наложились друг на друга. Вокруг рябили неоновые мазки, резко контрастировавшие с моим образом мальчика-скелета. Выглядело модно и жутко. Вот и из меня она сделала произведение искусства…

Я перевернул картину. Сзади было выведено ее красивым почерком:

«С днем рождения, Сергей! На этой картине твои шестнадцать лет. Я знаю, что они дались тебе тяжело, но, поверь, ты вышел из них победителем. Элена».

И дата создания. Восьмое ноября. Я поднял на нее глаза, и мне хотелось от безрассудства признаться ей в любви прямо сейчас.

— Ты… удивительный друг, — только и нашелся я.

— Как и ты, — тихо ответила она. — Я подумала, что самое большее, что я могу дать тебе, так это рисунок. Хотя, с другой стороны, это чудовищно мало.

— Нет, это не мало. Не говори так.

— Ты очень хороший человек, Сергей. Помни об этом. Ты чересчур скромен и избегаешь привлекать к себе внимание, как будто думаешь, что не заслуживаешь внимания, дружбы и любви. Это не так.

— Как скажешь.

— Ну, если не понравилось, можешь перепродать его — и сразу разбогатеешь, — шутливо добавила она.

— Я никогда его не продам!

Элена только посмеялась, и мы сели пить наш традиционный кофе. Пирог был выше всяких похвал, и я съел половину чуть ли не зараз. И в тот день мы не рисовали. Просто проговорили обо всем на свете почти до обеда, и это стало лучшим окончанием моего самого счастливого дня рождения.

Почему она запомнила его? И мои предпочтения? На что я ей вообще сдался? Или это ее способ заниматься благотворительностью: покровительствуя заблудшим мальчикам? Ее рисунок я никому не показал. Он стал словно те детские секреты, которые прячешь от всего мира под камнями и листьями подорожника.

В тот день я поверил, что мир на моей стороне и у меня есть шанс стать для нее кем-то большим, чем просто субботним другом.

Семнадцать лет не чувствовались пока как-то иначе. Я был тем же, только чуть веселее. Единственное, что меня продолжало изводить, — это мои эротические сны с участием Элены и реальные переживания о том, как быть к ней ближе. Больше дурацких разговоров про несуществующие чужие свадьбы я не заводил, понимая, что это не мой способ получать информацию. Я всегда любил идти напролом.

Однако Элена припомнила мне эту выдумку, продемонстрировав способность впитывать в себя все, что ей говорят.

— Так ты сходил на свадьбу?

— Какую свадьбу? — не понял я.

— Ну, ту самую, кто-то из знакомых твоей мамы выходил замуж.

— Ах, сва-а-адьба… Нет.

— Почему?

— Ну, как-то не пришлось. Вопрос о моем присутствии… э-э-э… не встал в итоге ребром.

В некотором роде это была правда. Меня ведь никто никуда и не звал.

Помимо гостиной-кухни и спальни в ее доме был еще рабочий кабинет, где стояли компьютеры с гигантскими мониторами, рассчитанными для работы с графическими программами, а также ее старые картины, пустые холсты и мольберты. Я тут оказался в первый раз. Нашими местами обычно были диван и бар.

Дома я уже пробовал набрасывать что-то мышкой, но ощущалось это как чистый ад. Сейчас освоение шло куда легче, так как она подключила для меня планшет к компьютеру.

— А как постановка «Спящей красавицы»? — между делом спросил я.

— Я взялась за нее. Разрабатываю общую концепцию.

В тот день она казалась немногословной. Позже мы решили сделать паузу и вернулись на кухню.

Элена глядела на заснеженные макушки деревьев, и ее взгляд убежал из этого мира. Хотел бы я знать, куда она иногда уходила…

— Где ты сейчас? — тихо спросил я.

Элена бросила мне свою фирменную усмешку и произнесла:

— Как ты тонко чувствуешь мое отсутствие. Я вспоминала…

— О чем же? — бесстрастно вопросил я.

— Об одном своем путешествии. В Хельсинки. Я с детства думала, что Финляндия должна быть особенной. Она и оказалась такой. Все там напоминало кинофильм о счастливом времени, которое тебя заставили забыть.

Я поднял на нее глаза. Она улыбалась уже совсем иначе, с еле заметной грустью.

— Всегда, когда вижу снег, вспоминаю о Финляндии… — отстраненно продолжила она. — Меня очаровывали финские сказки, их печальная музыка… И, разумеется, с детства со мной картина Симберга «Раненый ангел». Она словно вела меня всю жизнь дальше от дома, друзей… от всего.

Я боялся пошевелиться, чтобы она, не дай боже, не отвлеклась на мое случайное движение и не поняла, что сейчас говорит она, а не я. Грусть же Элены вдруг заполнила собою все пространство. Я отчетливо почувствовал ее консистенцию: тяжелая, густая река меланхолии. Эта была грань ее личности, которую я никогда не видел: она не позволяла ее заметить. Но именно эта часть ее могла создавать мрачные картины, полные ауры жесткого разрушения и пустоты.

— Когда мне было двадцать три, в Кельне прошла моя первая большая выставка. И после нее я спонтанно отправилась в страну моей мечты. Помню, как ходила по их набережной и радовалась как ребенок… И сколько бы ни прошло времени… Есть вещи, которые нельзя разлюбить.

Она вдруг слегка тряхнула головой и сбросила с себя давнее воспоминание. В этот момент тягучая атмосфера чего-то утраченного пропала, словно ее выключили. Реальность менялась вместе с ней.

— Просто вдруг вспомнила, — пожала она плечами. — Как успехи в школе?

— Нормально, — отмахнулся я. — Что же произошло в Хельсинки?

— Много хорошего, — на губах снова проступила улыбка из тумана.

Но я помнил ее выцветшее лицо и атмосферу черной, жгучей тоски, от которой в комнате словно потемнело.

— Мы все о чем-нибудь вспоминаем, — пробормотала она. — Вот ты, например, вспоминаешь о своей девушке?

Мастер по переводу стрелок. Она словно брала реванш этим вопросом за свою минутную слабость, в которой проступило что-то личное. То, как она сейчас поступила, было нечестно.

— Иногда, — уклончиво ответил я, — уже не чувствую ничего. Как будто это было несколько жизней назад.

— Но ты хотел бы ее увидеть?

— Не знаю. Может, и хотел бы. Но что потом?

— А что если бы она осталась? Что если бы она вернулась к тебе навсегда?

— Я… не знаю.

Мне не хотелось такое даже представлять. Потому что я бы тогда оказался в страшно неудобном положении и кому-то в итоге было бы больно и обидно. Скорее всего, Алине. Потому что я ее уже отпустил.

— Как ты себе представлял развитие ваших отношений?

— Никак. Я жил моментом.

— И это правильно. Но ты понимаешь, что вы были разными, — вместо ответа сказала она, — хотя сначала тебе казалось, что разница — ничто.

«Казалось?» — хотелось спросить мне, но вместо этого я согласился — правда, чуть поразмыслив. Да, я постоянно думал, что разница между мной и Алиной слишком ощутимая, но закрывал глаза… Может, Элена это имела в виду?

— В общем, так, — наконец-то ответил я. — Она была из очень благополучной семьи.

— Не только ведь это. Ты часто говорил, что у вас возникали споры по мелочам.

— Ну… я думаю, это нормально. Все люди о чем-то спорят.

— С годами такие мелочи становятся серьезным камнем преткновения. Я поняла, что твоя девушка любила брать инициативу в свои руки. Есть такой тип людей. Ей нужны были вожжи над тобой.

— Возможно, — осторожно кивнул я.

Мы уже минут пять не смотрели друг на друга, но фразы энергично перекатывались между нами, как мячик.

— Но она с тобой не справилась бы, — отрешенно пробормотала Элена. — Сначала ты сам делал бы все, что она скажет, а потом взбрыкнул бы и ушел от нее. Такой у тебя характер.

Наша беседа казалась мне все более и более странной. Что-то в ней было не так, как обычно.

То, о чем говорила Элена, могло и не быть правдой. В конце концов, она не знала Алину. И если уж на то пошло, то и я не знал так хорошо Алину, хотя думал, что мы узнали друг о друге все. Откуда такая уверенность?

— В этом ты и похож на меня, — неожиданно сделала она еще более непонятный вывод. — Здесь мы пересекаемся.

Я уже не мог смотреть на бумагу. Я недоуменно взирал на Элену, которая вернула себе самообладание и была прежней. Но что-то диссонировало между ее словами и видом. Какой-то фальшивый аккорд.

— Элена… — начал я. — У тебя кто-то был в Хельсинки? Кто-то… особенный?

Она быстро взглянула на меня и заявила с улыбкой, в которой в этот раз была только горечь:

— Это уже давно в прошлом. Просто снег навеял…

— И… кто это был? — Я не намеревался сдаваться так легко.

Элена уже не могла уйти от моего вопроса. Я пригвоздил ее к креслу взглядом и вдруг на короткую долю секунды обрел контроль над диалогом.

— Один очень упрямый человек, — лишь сообщила она, а затем резко поднялась. — Сергей… у меня через час встреча с режиссером «Спящей красавицы», ты можешь порисовать тут, если хочешь, но я не смогу уделить тебе внимание. Нам надо будет обсудить с ним детали постановки. Надеюсь, ты простишь.

— Да, я пойду лучше.

Меня молча проводили до дверей и коротко попрощались. Все это время я не мог отделаться от ощущения, что она хочет меня просто спровадить. Я вышел на улицу и разглядывал снег, который уже таял.

Я шел домой, размышляя над нашей беседой. С чего она вдруг взялась за Алину? К чему вообще была эта фраза про гипотетическое развитие отношений и то, что мною нельзя управлять и мы в этом похожи?

И внезапно меня осенило. Это символично совпало с падением здорового кома снега с ближайшего дерева прямо мне под ноги.

Она же о себе говорила! Все ее фразы были завуалированным пересказом каких-то болезненных отношений в ее жизни.

«Есть вещи, которые нельзя разлюбить…»

Я тут вообще был ни при чем. Но стал зеркалом, в котором она отражала то, что хотела сказать, причем не мне, а самой себе.

Значит, и она бывает иногда откровенна.

В Интернете сейчас можно найти что угодно. Люди тоннами выгружают туда информацию, и при желании можно всегда отыскать ту ниточку, потянув за которую узнаешь все, что хочешь. Я занялся шпионскими происками, чтобы выведать хоть что-то о прошлом Элены в Хельсинки.

Всегда помимо новостных заметок, статей и фотоотчетов есть форумы и социальные сети, куда люди сливают слухи и домыслы. Мне было интересно узнать все. Я плевать хотел на качество информации: в конце концов, там ведь могла быть и доля правды.

Об Элене больше писали во всяких арт-журналах. Блогеры разбирали ее картины по косточкам. Но она не была, разумеется, знаменитостью того сорта, которых папарацци караулят по углам.

Я нашел более давние снимки, где ей было двадцать три года. Тогда ее карьера вдруг стремительно взвилась, буквально в один год. Она выглядела немного иначе, носила каре.

Поиски не дали мне многого, я, скорее, просто в очередной раз собрал ее для себя по кусочкам. Но одну вещь я все-таки нашел. На каком-то финском сайте была статья о ней, в которой я не понял ни слова. Но благодаря переводчику Google я получил безобразный текст, из которого следовало, что она жила там год и была приглашена на какой-то светский прием к президенту Тарье Халонен наряду с финскими деятелями искусства. Там же имелась небольшая фотография в паршивом качестве, где Элена в длинном черном платье с открытой спиной позировала вместе с высоким мужчиной с насмешливым взглядом. О том, кто он был и как его звали, не было ни слова. Она держала его за руку. Это единственное, что говорило о каких-то близких отношениях.

Несмотря на отсутствие информации, я понял: это он, тот, о ком она говорила. «Один очень упрямый человек». Разглядеть их получше никак не получалось: в глаза сразу начинали лезть пиксели.

Стоит ли говорить, что я возненавидел этого мужчину, даже толком не зная, кто он?

Дэн все-таки своего добился и затащил меня на одну из вечеринок в пятницу. В этот раз я согласился без особого сопротивления, потому что мне надоело быть таким, каким я был уже много лет, то есть избегать людей, мотивируя это тем, что мы не сходимся во взглядах, или тем, что они все — придурки, а я один — умный.

«Если я такой умный, почему тогда один?» — логично напрашивался вопрос. Вряд ли от больших мозгов. Отшельничество — тоже своего рода снобизм.

— Короче, тема такая, — заговорщицки просвещал меня Дэн, — старший брат моего одноклассника может провести нас в клуб, и никто не спросит, сколько нам лет. А если ты уже там, то бухло разливают без лишних вопросов. Усекаешь?

— Это называется ранний алкоголизм.

— Это называется раннее занудство. Идем! Хочу посмотреть на тебя пьяного.

Я не стал рассказывать Дэну про мое алколето и какие я сделал после него выводы. Но мне по-прежнему казалось странным, что человек, готовый выжрать бочку пива, будет встречен с большим одобрением, чем тот, кто не пьет вообще. Как если бы любовь выпивать автоматически означала, что я — отличный парень.

Об этом я и сообщил Дэну. Я любил иногда делиться с ним своими размышлениями, хотя он не всегда меня понимал и считал, что я копаю слишком глубоко.

— Ну подумай сам. Если человек не пьет, он, скорее всего, из суперправедников, которым важнее сохранить лицо при любых обстоятельствах, или зажатый и закомплексованный. Но если последнее поправимо, то первое — уже диагноз. Я ненавижу тех, кто, чуть что, хватается за правила приличия. Это… фальшивость какая-то.

— Ханжество, — эхом подсказал я.

— Да, умник. Еще больше я не люблю тех, кто морщится при слове «дерьмо», будто это дерьмо реально упало им на голову. Дело, думаю, не в том, что тот, кто бухает и матерится, сразу хороший человек… Просто… с ними проще.

Да, это было очень в духе Дэна. Он ненавидел усложнения на пустом месте.

Идея попасть в клуб в итоге показалась мне практически невыполнимой, как только я узнал, что туда собирается почти вся параллель. Из нашего класса, разумеется, шли Кирилл и его шайка, Ян, Алена с парой подруг и Кэнон — почему-то без Никона.

Мы должны были встретиться у клуба в девять вечера. Мой домашний арест испарился как-то сам по себе, но я все равно предупредил, что буду поздно. Мама все же помнила мой последний «поздний» приход, который был ранним утром, и взяла с меня честное слово быть дома к двенадцати вместе с телефоном Дэна.

У клуба еще издалека можно было заметить толпу людей, остервенело перекуривающих и ждущих чего-то. Дэн сказал, что это «очень тусовое место». Клуб часто мелькал в фотохрониках и был довольно популярен, но имел скорее злачный шарм, чем претензию на элитность.

В голове крутилось много разных мыслей. С одной стороны, мне было любопытно, с другой — я мечтал лишь о том, чтобы пятница скорее обернулась субботой и я увидел снова Элену. По таким местам она уж точно не ходит.

— О, вижу наших, — пробормотал Дэн.

И я тоже приметил толпу, которая оказалась нашей параллелью.

— Черт, сколько же нас тут, — пробормотал я, — ты уверен, что прокатит?

— Это не первый раз. Да всем плевать, — снисходительно бросил он через плечо.

Дэн чувствовал себя уверенно. Его походка перестала быть в ленивую развалочку, и он вдруг стал двигаться как тигр в джунглях, то и дело бросая кому-нибудь радостные оскалы.

Я же чувствовал себя далеко не так свободно. Половину пришедших я либо не знал, либо мы друг друга ненавидели. Я не хотел стоять в уголке, переминаясь с ноги на ногу: это был не мой стиль. Но в таких ситуациях часто ждешь своей очереди заговорить, пытаешься быть со всеми на одной волне, раз уж пришел. Моей проблемой же было неумение ловить волны.

Но, к счастью, я увидел ребят из бывшей баскетбольной секции, и мы друг друга поприветствовали. Это немного расслабило. Спорт нас всех сблизил в свое время, и с ними всегда можно было переброситься парой слов.

В девять тридцать появился странный парень в майке без рукавов. На холод ему было плевать. Он махнул нам и повел куда-то за здание. Мы вошли через черный вход и буквально через секунду оказались в помещении, где грохотала музыка. Все вышло просто и нагло.

— Да, детка, вот это я понимаю! — заорал Дэн, чье тело непроизвольно начало дергаться в такт музыке.

Разговаривать в таких условиях невозможно по определению. Впрочем, никто не ходит сюда с этой целью. Все начали напиваться и танцевать. Я сразу определил для себя музыку как жуткий отстой, но когда стал немного пьянеть, непроизвольно влился в поток.

События постепенно размазывались. Лицо Дэна выныривало передо мной, и одна гримаса была ярче другой. Он выкинул из головы все и наслаждался. Впоследствии вообще утек из внимания вместе с какой-то девушкой.

Пару раз я натыкался на Яна, который тоже был пьян и ржал надо всем как идиот. При виде меня он произнес с иронией и каким-то удивлением:

— О, и ты тут, дитя ночи… Добро пожаловать в мой мир!

С какого перепуга это был его мир? Но он был пьян. Мы все были пьяны…

Я вяло думал о том, как быть завтра в нормальном состоянии, чтобы не покоробить собою чувство прекрасного Элены. На часах уже мигало одиннадцать. Веселье же здесь только начиналось. Мое пребывание в клубе казалось мне короткой вспышкой. Пара разговоров ни о чем с одноклассниками под безликий клубный хаус. Шныряние Дэна туда-сюда. Где-то вдали фигуры танцующих на балконах девочек в неоновых купальниках. Они были словно призрачные маяки для всех заблудших.

Я вышел на улицу через главный вход, чтобы перекурить. То, что меня могут потом не пустить обратно, уже не волновало. Во мне поселились скука и легкое разочарование. Я вдруг понял, что действительно ждал чего-то от этого похода, правда, чего именно, сам не мог понять.

Веселых друзей и танцев до утра?

Было ли мне весело?

Не очень.

Дым немного возбуждал нервы, но холод остужал. Так я приходил в какое-то подобие равновесия. Внезапно я обнаружил, что забыл в клубе свой рюкзак. Вернуться назад удалось совершенно спокойно. Секьюрити меня вообще не заметили, разбираясь с парой совсем мелких подростков на входе.

Я отыскал рюкзак где-то под баром, при этом получив пару раз коленом по лицу от тех, кто сидел за стойкой.

Предварительно я забежал в туалет и неожиданно нашел на полу между раковинами Алену. Весь макияж у нее сполз на щеки, а ноги безвольно разъехались по кафелю.

— Это мужской туалет, — заметил я, моя руки.

— Отвали… — лишь произнесла она.

Ее вид и голос мне не очень понравились.

— Ты в порядке?

— Отвали, я сказала, — спокойно повторила она, но ее глаза не видели меня. Они не мигая уставились куда-то в одну точку, а зрачки были как блюдца.

Что здесь произошло? Алена опустила веки и откинулась назад. Кажется, она была вообще не в себе. Я вышел, меня слегка поматывало. Дэн потерялся окончательно, а мне вслед доносился отвратительный клубный ремикс на «Smells like teen’s spirit» Nirvana.

Я добрался до дома почти к часу ночи. Мама встретила меня взглядом, полным упрека, но была на редкость снисходительна, понимая, что я по-своему прогрессирую. Я уже был совсем трезвый. Но смесь запахов, которыми пропиталась моя одежда, вероятно, говорила сама за себя. Единственное, что она мне сказала, было:

— Надеюсь, ты не принимаешь наркотики?

— Нет.

Она проверила мои запястья, зрачки и легла спать со спокойной совестью. Я же не мог уснуть еще часа три и встал в итоге с таким ощущением, будто меня всю ночь били. Тело было как деревянное. Но это не служило отговоркой — ничто вообще не могло удержать меня дома в субботу.

Элена сразу отметила разницу в моем виде, спросив:

— Ты что, с похмелья?

— Нет. Не совсем. Слегка.

Ничто сейчас не напоминало о ее прошлом состоянии, хотя все улицы давно были покрыты толстым слоем снега. Я внимательно следил за ней, пытаясь уловить какой-нибудь знак, но все было как обычно.

— Как дела? — спросил я. — Как там ваша «Спящая красавица»?

— Все хорошо, мы продвигаемся, — довольно сообщила она. — Думаю, тебе нужен сегодня вместо кофе зеленый чай.

— Как угодно, — пробормотал я, вытягиваясь на диване.

Мне не хотелось рисовать в эту субботу. Окутывала жуткая лень. У Элены я чувствовал себя как дома. Она подавила смешок, взглянув на меня, и вернулась к плите.

— Где же ты так развлекался?

Я назвал клуб и объяснил, что пошел туда с Дэном, но в итоге все потерялись.

— Я рада, что ты стал общаться с людьми.

— Ты обходишься со мной как с пациентом, проходящим тяжелую реабилитацию. Иногда мне кажется, что ты мой лечащий врач.

Элена даже принесла чай и еду к маленькому столику у дивана, чтобы я поменьше шевелился.

— Я — твой друг, Сергей, — со сдержанной усмешкой сообщила она, — но друг, который старше тебя почти на жизнь, поэтому имею право иногда пытаться корректировать твой маршрут.

— Да мне все нравится, — ответил я, глядя на нее из-под полуопущенных век.

Элена смеялась и что-то рассказывала про свою постановку. Я мог только смотреть на нее в сонной дымке. В голове вертелась какая-то чушь, которую не дай боже было ляпнуть.

Засыпая, я умудрялся вести с ней беседу…

— Да, может, это была не лучшая вечеринка в твоей жизни, но ты начинаешь раздвигать границы. Сначала всегда непривычно. Я давно уже хотела тебе сказать, но забывала… Весь этот школьный мир, как ты его обозначаешь… кастовый…

— Школа — это зоопарк, — добавил я, проваливаясь в дрему.

— И это тоже, — вокруг остался лишь ее голос, струящийся ко мне сквозь всю тьму мира, — все… пройдет. Напоминай себе это почаще. Детки в вашем возрасте как звери, это сущая правда. Но за вашим миром вами же придуманных правил есть другая реальность. И там тебе встретятся самые разные люди, которые удивят тебя. Не вырастай с этим школьным мышлением, что везде лишь наглые группировки, настроенные друг против друга. Мысли шире тех структур, в которых тебе приходится быть.

— Откуда ты все знаешь? — поинтересовался я, улыбаясь ей с закрытыми глазами. — Хватит уже все знать.

— Я ничего не знаю. Надеюсь, что ты не воспринимаешь меня как истину в последней инстанции. Я просто хочу поделиться с тобой… способом смотреть на вещи.

— Но более правым, чем ты, еще не был никто в моей жизни.

Ее смех… Я перевернулся на бок, чувствуя, что в этом доме ощущение комфорта пропитывает всю кожу и плавно и мягко укутывает тебя… И уносит… куда-то далеко…

Я был сейчас с мальчиками на картине Симберга. Я опять превращался в одного из них.

Мелькнули белые перья в небе…

— Какой ты еще глупый, Сергей, — ласково сказала Элена, укрывая меня пледом.

Я хотел взять ее за руку, но мои пальцы лишь слегка шевельнулись, не осилив действия.

— Сегодня, пожалуй, ты отдохнешь…

Мы уходили из мира людей вслед за ангелом. Это не мы его несли, а он нас вел.

Куда-то за горизонт…

В тот раз я ушел от Элены под вечер, проспав все это время на ее диване. Никогда я еще так хорошо не высыпался. Она нисколько не рассердилась и сказала, что мы порисуем в следующий раз. Я виновато смотрел на нее, а она в ответ снисходительно улыбалась, как умела только она: одними лишь уголками губ.

Мы смотрели друг на друга чуть дольше обычного, стоя на пороге. Мне даже казалось, что задержи она взгляд еще на пару секунд — и я поцеловал бы ее. Что-то во мне жаждало раскрыться и тем самым либо добиться своего, либо разрушить наши отношения навсегда.

Но ничего не произошло.

Я плавно вернулся в свой прежний ритм, ушел с головой в рисунки и к понедельнику снова был нормальным человеком. В класс я зашел, как обычно, с заткнутыми ушами и приземлился за свою дальнюю парту. Именно поэтому я не заметил, что все странно перешептываются и вообще царит подозрительная атмосфера.

На большой перемене, если с неба не капало, я тайком от всех убегал на крышу. Это было проще простого, потому что вход на чердак почему-то всегда был открыт. Возможно, никому в голову не приходило вылезать наверх.

Там имелась удобная кирпичная надстройка непонятного назначения — за ней я и прятался. Небо было чуть ближе, а заодно возникал отличный обзор на школьный двор.

Я забрался на свое любимое место и закурил. Рядом лежал свежий снег, чуть белее, чем на тротуарах. На крыше зимой всегда было промозгло, но я лишь поднял ворот куртки повыше. Шапку доставать было лень.

Внезапно я услышал позади тихий стук двери и обернулся. Меньше всего я ожидал увидеть Яна, но нарисовался именно он.

Он махнул мне и прошаркал поближе.

— Не буду врать, что рад тебя видеть в моем месте, — заметил я, — но плату тоже брать не буду.

— Да завязывай, «твое место», — усмехнулся он, — я сюда часто хожу. В первый раз тебя тут вижу.

И он тоже закурил, слегка покашливая.

— Слышал уже, что произошло?

— Нет, — настороженно ответил я.

Ян выглядел немного иначе. Обычно он преподносил любую информацию с вкрадчивым сальным видом, не скрывая удовольствия от перекатывания туда-сюда всяких слухов. Но сегодня он казался каким-то пришибленным, если не сказать малость испуганным.

— Ну ты же был с нами тогда в клубе…

— И?

Я сразу понял, что произошло что-то не очень хорошее.

Ян потупился и добавил уже совсем тихим голосом:

— Алену изнасиловали там, в мужском туалете.

Я вспомнил ее фигуру, застывшую между двух раковин. Ноги разбросаны по полу, а в глазах абсолютная пустота…

Я тогда не мог предположить, что что-то случилось. Или же это произошло потом?

— Кто?

— Неизвестно. Кто-то из наших. Их было трое.

— Откуда такие подробности? Ты, что ли, там был? — спросил я, чувствуя, что сигарета вдруг стала безвкусной.

— Нет, ты что! Думаешь, я совсем, что ли? — возмутился он.

— А как ты узнал??

Он поморщился и завернулся в куртку.

— Все уже знают. Они же видео сняли… и в группу нашего класса слили с ее же аккаунта, причем еще в ту ночь, в клубе. Откуда-то узнали ее пароль… Там просто видно, что… трое ее вовсю…

Похоже, такая информация не доставляла ему радости. Он выглядел подавленным.

Алена была мне никем. Мы и не общались никогда. Я считал ее дурой, она платила мне той же монетой. Но то, что я сейчас услышал, не могло оставить равнодушным. Я вспоминал ее невидящий взгляд и думал, что надо было тогда остаться и привести ее в чувство. Возможно, она рассказала бы, что произошло, и этих ублюдков удалось бы поймать еще в клубе.

— А она сама-то… говорит, кто это?

— Нет. Она и не пришла сегодня, если ты не заметил.

Ян помолчал с пасмурным видом, а затем тихо и скользко произнес:

— У меня есть предположение… только предположение… что это могли быть Кирилл и еще парочка его знакомых.

— Чем докажешь?

— Во-первых, она его достала своей прилипчивостью. Во-вторых, тогда в клубе я видел, как он с какими-то парнями выходил из туалета. Их как раз было трое…

— Во сколько ты это видел? — резко спросил я. — Вспоминай!

Ян буквально съежился, но почему-то даже не сострил.

— Где-то… около двенадцати. Не помню… Я вообще никакой был…

— Я был там почти в двенадцать, — звенящим от напряжения голосом сказал я. — И нашел ее на полу в полуживом состоянии. Она еще на наркоте какой-то была, судя по всему… Если помнишь точно, что это были они, я могу тоже рассказать ментам, что видел, когда пришел туда…

— Да я не знаю ничего! — суматошно замахал он руками, словно отгоняя меня. — Просто понимая… общую атмосферу.

Ну да, атмосферы — это по его части.

— Мы в любом случае должны сказать, — настаивал я.

— Ну конечно, чтобы нас потом и заподозрили, — прошипел Ян в ответ и осекся.

— Ян, почему ты иногда бываешь таким говном? — рявкнул я. — Тебе понравилось бы, если бы такое произошло… не знаю… с твоей сестрой, девушкой?!

— У меня нет сестры и девушки, — отрезал Ян. — Это ужасно, но все эти «если бы да кабы» еще глупее. У меня нет стопроцентного доказательства.

— Но, может, будут еще какие-то показания… откуда ты знаешь?! У тебя совести, что ли, нет?

Мне хотелось сейчас его просто прибить. Вот поэтому я вечно маялся между полюсами. Но это лучше, чем жить по двойным стандартам. Быть хорошим, но не для всех. А если гадить, то вполсилы. За такое стоило бы убивать.

— Зато у тебя этой совести хоть отбавляй… Мерзкая выходка… Зачем было сливать видео?

— А изнасилование что, нормально?

— Ну-у-у, — сощурился Ян и сделал последнюю затяжку, а затем швырнул окурок в снег, — вообще все неоднозначно. Я бы поспорил, было ли это в полной мере насилием… На видео она особо не сопротивлялась. И ты что, ее не видел? Ходит как шлюха, ведет себя так же… Думаю, ей не впервой. — И тут Ян позволил себе бледное подобие своей фирменной усмешки.

— Хреново у тебя с логикой, Ян, и с головой в принципе, — только и сказал я, оставляя его торчать на крыше.

Больше не хотелось с ним ни о чем говорить.

Я пытался подумать, что можно сделать. Ян явно знал что-то кроме своих домыслов: он постоянно общался с Кириллом. Было вполне возможно возбудить уголовное дело. О таких вещах задумываешься, когда они происходят с кем-то, кого ты знаешь.

Об Алене не было слышно почти неделю. Говорили, что она сидит дома и не хочет никого видеть. То ли от позора, то ли у нее психологическая травма.

Или и то и другое. Правда, в пятницу она пришла как ни в чем не бывало. Веселой ее назвать было сложно. Но если было все так, как описывали, то она взяла себя в руки. Я исподтишка следил, как она общается с Кириллом. Они сидели за соседними партами, и она кинула ему: «Привет». Однако больше они не перебрасывались словами. Раньше она буквально жила на его парте, иногда на нем самом. Конечно, она ни с кем толком не общалась в тот день, поэтому сложно было судить, связана ли ее неразговорчивость с тем, что Кирилл был причастен к ее изнасилованию, или же нет.

Я чувствовал себя как на иголках всю пятницу. Мне казалось, что если все вокруг знают, что произошло, но молчат, то у нас всех большие проблемы с понятием справедливости и с порядочностью, если уж на то пошло. Но и самому встревать на пустом месте тоже было бы странно. Я-то ведь никакого отношения ко всей этой истории не имел.

И все-таки я решил с ней поговорить. Дождался специально, когда она после уроков останется одна. Все девочки торчали где-то во дворе, но Алена с несвойственной ей необщительностью вдруг откололась и поспешила к воротам. Я дождался, пока она выйдет за их пределы, и только потом последовал за ней. Догнать ее было просто: далеко она не могла убежать на своих каблуках.

— Алена… — негромко окликнул я.

Она обернулась и смерила меня недоуменным взглядом. Зрачки были нормальные в этот раз.

— Чего тебе?

— Я хотел… кое-что спросить. Ты помнишь, что я наткнулся на тебя в туалете в клубе? — спросил я, уже идя с ней в ногу.

Она смотрела вперед с равнодушным и уверенным видом. Особой разницы с ее обычным поведением я не заметил.

— Нет, не помню.

— Просто… понимаешь, все уже знают. И я не берусь судить, где тут правда, а где домыслы… Но… если вдруг захочешь обратиться в полицию и мои показания хоть как-то будут полезны… просто скажи. Я ведь видел тебя как раз после… как я понял.

— Все сказал? А теперь отцепись от меня и вали, — резко сказала она.

— Без проблем. Только мне все равно до светофора.

Обсуждать такую тему вдруг оказалось невероятно сложно. Я хотел дать ей понять, что она могла на меня положиться. Но Алена вела себя по-прежнему так, будто я был пустым местом.

— И Ян. Ян всегда все знает, — зачем-то добавил я.

Вдруг Алена резко остановилась и повернулась ко мне. Ее лицо не изменилось, а взгляд был таким же холодным и отстраненным. Я тоже притормозил, чувствуя себя растерянно.

— Слушай, тебе что, жить скучно? — поинтересовалась она. — Не лезь, куда тебя не просят. И отвали еще раз.

Она развернулась, чтобы уйти, но потом вдруг остановилась и снова посмотрела на меня с каким-то злорадством, которое буквально переливалось за веки.

— Хотя нет, погоди. Я знаю, что тебе надо. — Ее губы тронула циничная усмешка. — Думаешь, что я теперь — легкая добыча? Посмотрел видео, и, значит, все, сразу я должна давать всем, кто будет изображать из себя добренького и заботливого? Знаешь что? Иди ты на хер! С таким как ты я даже за деньги спать не буду, понял?

Меня задела ее интерпретация моей попытки помочь, и я даже не знал, как реагировать. Вступать с ней в перепалку было глупо.

— Спасибо, что объяснила, — лишь выдавил я.

Она что-то еще прошипела себе под нос, а затем стремительно ринулась через дорогу, причем на красный свет. Какая-то машина рассерженно посигналила ей вслед, но она уже скрылась в метро.

Это школьное происшествие несколько вывело меня из моей обычной медитации на Элену. И даже идя к ней, я не переставал думать о том, что произошло. Просто потому, что мне с трудом давалось выкидывать некоторые вещи из головы.

Элена неожиданно встретила меня в длинном белом платье до пола. Я аж обалдел от такого зрелища, и она это заметила.

— Что за праздник? Теперь твой день рождения?

— О нет, — засмеялась она, — просто ко мне должен заскочить режиссер «Спящей красавицы». Мы с ним обсудим быстро пару деталей. Предпочитаю на деловых встречах выглядеть элегантно…

«Значит, платье для него», — желчно подумал я.

Мы традиционно перекусили, обменялись новостями, и я, разумеется, рассказал ей про животрепещущую тему недели и то, как вежливо Алена меня вчера отшила. Я чувствовал, что с Эленой важно обсуждать все. Возможно, я стал зависим от общения с ней.

Она слушала, как всегда, очень внимательно, слегка сведя свои идеальные брови.

— Ты смотрел видео?

— Да, — вынужден был сказать я. — Да все его видели. Она удалила его только в понедельник вечером…

— И что скажешь? — нейтрально поинтересовалась она.

— Ну-у-у… во-первых, освещение было плохое, а качество звука — и того хуже. Но… я не заметил, чтобы она оказывала сопротивление… По крайней мере, в той части, которую они сняли.

Элена кивнула, словно удостоверяясь в чем-то.

— А как говорит этот ваш Ян, она известна своей легкой доступностью.

— Да.

— И была на каких-то наркотиках?

— Это точно.

— А что ты сам думаешь?

— Я вынужден здесь признать его частичную правоту… что, возможно, это было не совсем изнасилование. Скорее, мерзким был факт того, что кто-то воспользовался ее состоянием, заснял и слил это в Сеть. Хотя если человек на колесах и просто физически не в состоянии сказать «нет»… это тоже вряд ли можно считать согласием.

— Твоя логика верна. И ты поступил хорошо, что спросил у нее. Неважно, как она среагировала. Но детали этой истории и впрямь весьма неоднозначны. С чего вообще пошли слухи, что это изнасилование?

— Не знаю. Кто-то сказал. Видать, тот же Ян.

Элена неторопливо закурила, а затем изящно отвела руку с сигаретой в сторону. Ее лицо в синеватом дыму выражало сосредоточенность, словно она взвешивала все действия героев этой истории, пытаясь их сбалансировать, как она это умела.

— Это особенность человеческой психики. Если скажешь «ее изнасиловали трое» вместо «она переспала с тремя», то люди запомнят именно первое, — заметила она и стряхнула пепел, слегка мрачнея.

— Может, зря я спросил ее. Никто не любит участливых. Но мне казалось, как-то бесчеловечно игнорировать.

— Тебе урок на будущее.

— Все равно предлагать помощь, даже если человек отталкивает ее?

— Нет, — рассмеялась она охрипшим голосом и слегка наклонилась вперед, врастая в меня зрачками. — Никогда ничего не предлагай, если об этом не просят.

Она буквально вдавила в меня эти слова, а затем затушила сигарету с беззаботным видом. Иногда ее цинизм бил в меня как боксерская перчатка. В дверь внезапно позвонили. Она легко соскользнула со стула и сообщила:

— Ах, это он…

Я остался сидеть перед недоеденными бутербродами, переваривая ее фразу.

Из прихожей донеслись ее радостные возгласы, в которые вплелся мужской голос. Через минуту они оба зашли в гостиную. Это был высокий мужчина с копной темных кудрей, в стильных очках. На нем были пиджак, джинсы и рубашка с бабочкой.

«Какой идиот ходит днем в бабочке?» — хотелось спросить мне.

Сразу было видно: он принадлежит к кругу тех людей, что я видел на ее выставке: артистичные, модные и уверенные в себе.

— Знакомься, это Сергей. Сергей, это Андре.

— Очень приятно, молодой человек, — бросил он мне, пожимая мою руку.

Я сжал руку нарочито крепко, желая склеить ему пальцы. Его пожатие тоже не было слабым. Андре, должно быть, был Андреем.

«Молодой человек?» Этому типу было примерно тридцать, а выражался он как манерный старый пень.

— Сергей, начни пока сам, — сказала мне Элена. — Как мы закончим, я присоединюсь к тебе.

— Да без проблем, — пробормотал я, утекая к дивану, где меня уже ждал альбом.

Они примостились у бара, о чем-то мило чирикая. Тип нахально попросил себе кофе и постоянно посмеивался, не отводя от Элены глаз. Она была чрезвычайно учтива, но в то же время общалась с ним так непринужденно, будто он ее старый друг. Хотя, может, он им и был…

Я что-то лениво набрасывал, но, если честно, нисколько не старался. Без Элены в рисовании вдруг пропал смысл. Я лишь стрелял в их сторону сердитыми глазами и пытался ухватить из обрывков беседы что-то… я и сам не мог понять что.

— Ну что нам с ними делать? Одни понты и полное отсутствие вкуса. И носят фейкового Вэнга…

«Что такое Вэнг? — недоумевал я. — И какой же это деловой разговор?!»

— Что, она себе оригинал не могла позволить? — Он поцокал языком.

Элена улыбалась ему и кивала.

— Вы были так бестактны, что сказали ей об этом?

— Нет, но это же всем понятно, — закатил он глаза.

Я впервые видел, чтобы Элена общалась с кем-то еще. Раньше в нашем мире субботних дней существовали только мы двое и картина Симберга. Ну и один раз я видел ее в роли светской львицы на выставке. Как она могла терпеть этого олуха, который только и делал, что болтал про какие-то шмотки? А как он вообще может ставить спектакли? Мне казалось, что он — конченый идиот.

Элена оперлась о стойку локтями и слушала его с мягкой улыбкой.

— …а я что. Конечно, прослушиваю их всех, — морщился он, попивая кофе. — Может, в каком-то океане посредственности найдешь и алмаз. Но, знаешь, я делаю это из жалости. Просто потому, что сам помню, как сильнее всего меня в мои голодные годы оскорблял не отказ, а полнейшее нежелание воспринимать меня как творческую личность.

«Попугай ты ряженый», — думал я про себя.

— Не будь так пессимистичен… Думаешь, таланты с неба падают?

— Зря ты считаешь меня таким наивным, — укоризненно покачал он кудлатой башкой. — Но в нашей гнилой актерской среде, поверь мне, прежде чем у человека появится талант, сначала вылупится его эго размером с Луну… Да кому я рассказываю…

Они засмеялись. Потом стали обсуждать каких-то людей, которых я вообще не знал и потому окончательно потерял нить их разговора. Лишь следил по часам, что этот тип балаболит уже час, периодически касаясь ее запястья или наклоняясь к ее лицу слишком близко.

«Это уже совсем не деловая беседа!» — хотелось встрять мне.

Я прикидывал, смогу ли с этого расстояния запустить в него подушкой или тяжелой статуэткой африканского божка, которая стояла рядом. По моим расчетам, благодаря навыкам в баскетболе я попал бы. Про меня они вообще забыли, и я чувствовал себя каким-то идиотом, отличающимся от интерьера только подвижностью.

— Хорошо у тебя, — вздохнул он. — Такая атмосфера… как будто в другой реальности…

Мне захотелось заорать, но я просто подвинул к себе поближе божка.

«Это мои ощущения в ее доме! Ты не должен так чувствовать!»

Ревность уже разодрала меня в клочья. Кто позволял ему нюхать ее шею, чтобы вызнать, что это за парфюм? Кто позволял ему поглаживать ее пальцы?! Поведение Элены сложно было понять. Она однозначно позволяла ему это, но из вежливости и кокетства или взаправду?!

— Но надо к делам, — заметила Элена, и я мысленно встал и стал ей аплодировать. — Я сейчас включу компьютер… А ты допивай и в кабинет…

Ее друг охотно кивнул и засунул в рот очередной пончик. Я хотел, чтобы по его лицу пошла поперечная трещина.

Элена плавно выскользнула из комнаты, и мы остались вдвоем. Тут-то он меня и заметил.

— И давно ты у нее учишься, парень? — спросил он.

— Почти три месяца, — ответил я сквозь зубы.

Тот покивал, не замечая ни моего выражения лица, ни тона.

— Да, Элена — фантастическая женщина, — покачал он головой. — И сколько ты платишь за уроки?

— Нисколько, — высокомерно бросил я. — Вы разве не запомнили, что я — ее друг? Вы часто берете деньги с друзей в таких случаях?

Наконец-то он удостоил меня быстрым и пристальным взглядом.

— А вы что, и правда дружите? Я думал, это просто вежливая формулировка. Ну да… она эксцентрична… Вообще, она никого не учит, чтоб ты знал. Ей в ученики просились дети нашего бывшего премьер-министра, а также поп-певичка эта, из Франции… как ее… забываю имя…

Он так и не вспомнил, а мне было неинтересно в любом случае.

— Так что ты, наверное, действительно талантлив, если она тратит на тебя время, — заключил он.

Я понимал, что он, по сути, был дружелюбен. Это был его способ быть дружелюбным. Но он относился к тем людям, от которых легкая надменность прет в любом контексте.

Элена снова нарисовалась в проходе и позвала его смотреть наброски. Напоследок она с извинением мне улыбнулась. Я ничего не сказал. Рисовать вообще расхотелось. Вместо этого я влез через телефон в Интернет и гонял от скуки шары в Bubble Shooter. Настроение было испоганено вконец.

Они проторчали в кабинете час, и я слышал непрекращающуюся речь этого режиссера. Изредка что-то говорила Элена. Когда я возвращался из туалета, то невольно замер у двери, чтобы послушать, о чем они болтают.

— Здесь я вижу тоже так, да… да… А вот с падугой в больничной сцене надо еще подумать…

— Я думаю, что кое-что подправлю… А вот здесь с размером сцены — это будет нереально, извини…

— Ну, я не настаивал… Кстати, что там твой мальчик делает?

— Сергей?

Тут я врос ушами в дверь, чуть ли не облокачиваясь на нее при этом.

— Думаю, что рисует… Мне так неудобно перед ним. Наши встречи неудачно наложились, я не люблю таким образом общаться с людьми.

— Не будь категорична, — послышался его смех. — Я знаю, что он похищает у тебя каждую субботу. Ему полезно. Будет больше ценить.

— Он и так достаточно ценит.

Ее голос почувствовался как тонкий надрез на коже.

— Надеюсь, он тебя не обременяет? — с преувеличенной заботой спросил этот Андре.

— Нет, нисколько, — рассмеялась она. — Он очень талантлив и умен. И одинок, как это часто бывает в таких случаях. Но, думаю, он скоро подрастет и все изменится.

— Ты ему, судя по всему, заменяешь общение со всеми, — с легким ехидством прозвучал его голос.

— Меня это саму пугает, — послышался какой-то шорох. — Но если так сложилось…

— Смотри осторожнее.

— К чему это ты?

— Элена, милая, не будь слепа. Мальчик влюблен в тебя по уши. Видела, как он буквально раздирал нас взглядом, когда мы там болтали?

— А, глупости… Юношеский идеализм просто… И это пройдет. Все проходит, понимаешь, о чем я?

Я был готов орать и топать ногами, как капризный ребенок. Значит, я еще подрасту? Значит, ее пугает, что она — просто единственный человек, которому я доверяю, с которым могу говорить, зная, что найду понимание?

«Мальчик влюблен в тебя по уши…»

Меня никто в этом доме не воспринимал всерьез, даже Элена. Она никогда не выказывала ко мне пренебрежения или неуважения. Ее снисхождение никогда не указывало мне на мой возраст. Я думал, что мы… равны. Но оказалось, что у нее была для этого своя оценка, которой она делилась с этим хлыщом Андре! Неужели я был настолько эпизодическим персонажем в ее жизни, что она могла меня так легко обсуждать? Или это говорит мое зарвавшееся самомнение? Но я знал точно, что о тех людях, которые мне по-настоящему дороги, я не буду… судачить за закрытой дверью.

Однако она сказала, что я очень умен и талантлив.

Все это время я пытался выяснить свою ценность в ее глазах, и то, что услышал, меня не удовлетворило.

Я рассердился на нее и на себя и вернулся в комнату. На автомате собрал рюкзак, со злости опрокинув несчастного божка, который был моей единственной компанией сегодня.

Я решил уйти без лишних слов. Мне хотелось показать ей, что я чертовски оскорблен и она поступила некрасиво, и вообще…

«Или я, или Андре!» — воинственно крикнуло что-то во мне, и я очнулся. Какой-то протест в детском саду, не более. Что делают взрослые люди?

Я постучался в кабинет, а затем приоткрыл дверь. Они оба таращились в чертеж на мониторе и говорили уже о постановке, а не обо мне.

— Сергей? — удивленно спросила она. — Прости, что совсем про тебя забыла. Знаешь, а иди к нам. Послушаешь… Думаю, это интересно.

— Не думаю, — отразил я ее слова. — И мне пора.

— Я скоро закончу! — спешно добавила она, выглядя по-настоящему сконфуженной.

Андре закинул ногу на ногу и глазел на меня поверх очков со снисходительной ухмылкой в пол-лица.

— Можешь не торопиться, — не удержался я от ремарки с едкой интонацией. — Ты занята. Это твоя работа. Все в порядке. Ты не должна быть мне нянькой каждую субботу.

— Да никто тебе не нянька, — растерянно усмехнулась она. — Ну что ж… иди. Но мы увидимся в следующий раз?

— Конечно.

Я сухо им улыбнулся и ушел. Если честно, я ждал, что меня будут дольше уговаривать, может быть, даже умолять. Но нет.

И это, кстати, еще один показатель моей ценности в жизни Элены. Я хорошо понял, что занимаю в ее жизни только субботний день, а сегодня и из него меня случайно выжили. Может, стоит сделать на голове химию и носить бабочку на шее?

Но то были просто дурацкие мысли. Я вышел на улицу и потопал в торговый центр, надеясь попасть в кино, на какой-нибудь фильм ужасов.

Никогда в жизни, даже в детстве, я не чувствовал себя таким обиженным.

Сидя в одиночестве в фуд-корте и дуя кока-колу сквозь трубочку, я думал, как повысить свой рейтинг в глазах Элены. На ужастик не попал, а идти на какой-то романтический фильм, который шел следом, не было никакого желания.

Я хотел разработать отчаянный план, в котором покажу себя иначе: как взрослый и сильный мужчина, а не тот подросток со сложным внутренним миром, каким она меня пока видела. В голове было много полукриминальных сценариев, где я, например, спасаю ее от грабителей или дворовой шпаны. Я был готов поубивать вообще любого, кто косо на нее посмотрит. Но проблема заключалась в том, что ее все любили. И грабителей тоже брать было неоткуда.

Мои мысли плавно съехали на размышления о ней самой. Три месяца встреч по субботам — и я уже не могу отделить себя от нее. Я снова стал меняться из-за других людей, теряя над собой контроль.

В голове вдруг сами собой начали возникать события этого года. Под годом я имел в виду период от девятого ноября прошлого года до нынешнего.

Сначала умер Саша. Умер, повесившись по абсолютно необъяснимым причинам. Его смерть вовлекла меня с начала того декабря в круговорот неуправляемых событий. Словно в тот момент, когда увидел его в петле, я вдруг вылетел со своих привычных точек опоры куда-то… в открытый космос, где события просто случаются, стихийно и непредсказуемо, как сумасшедшие метеориты. Но самое ужасное — что я сам был одной из этих безумных горящих комет, не знал, куда меня несет, почему вещи складываются тем или иным образом… Я просто летел и очень пытался найти верное направление.

Смерть Саши коснулась меня призрачным дыханием, вывела меня из состояния покоя внутри себя. Этот покой был трудом многих лет.

«Помнишь свою башню? Башню, которую никто не атаковал? Ты построил ее сам, ты разрушил ее сам».

И с тех пор я против воли и с определенной душевной болью пытался грести в обратном направлении. Комета внезапно изменила свою траекторию и встретила Алину.

Алина. Смешливая до ужаса, доверчивее всех собак на этой земле и влюбчивая. Ужасно влюбчивая. Она влюбилась в мой шрам раньше, чем в меня самого. Затем взяла меня за руку и вытянула на мгновение на ту сторону жизни, которой я чурался. Хотя на самом деле просто не знал, как к ней подступиться.

Алина была внезапна, как весенняя гроза.

Она сделала меня мягче. Вернее, показала, что внутри я совсем не такой колючий и жесткий, каким пытаюсь быть, чтобы не оказаться совсем беззащитным. Меня примирили с моей другой стороной, и я стал немножко целостнее.

Хотя ее уход в буквальном смысле разорвал меня на части. Элена говорила, что мы не сошлись бы потом характерами. И социальный статус у нас был как небо и земля. Но кто знает, что было бы потом?

Может, мы до сих пор были бы вместе. Возможно, я бы не встретил Элену и продолжал забирать Алину из «Прованского сада», мы бы гуляли с ее сенбернаром, смотрели фантастические фильмы, которые оба очень любили, и… были бы счастливы. Или же разошлись бы к концу лета, потому что я был не таким целеустремленным, как она, или потому что ее папочка сказал, что мое место — в подворотне, а ее — в колледже искусств в Лондоне. Я никогда не узнаю, что было бы потом, потому что этого уже не случилось. Некоторые истории в этой жизни как оборванный кадр.

Узнав ненадолго о счастье, я снова погрузился в чернейшую меланхолию.

Но Алина дала мне почувствовать, что я живу еще во внешнем мире.

И в момент, когда я подумал, что надо бы снова отстроить свою башню, появилась Элена. Ее не сопровождал шлейф призраков. От ее прихода не зацветали почки. Она была чем-то совершенно иным по своей природе и показывала пути внутри меня самого. Но все эти пути вели наружу.

Элена была словно кульминацией всех болезненных трансформаций, которые начали со мной происходить год назад. Ее появление совпало с обретением чувства цели. И она была первой и единственной, кто умел видеть чужие души. С ней я сам себя перерос и на каком-то этапе оставил то, что тянуло меня по инерции во мрак. Я не мог обозначить суть этого груза, но больше ничто не влекло меня в разрушительное самоедство, к скитаниям по заброшенным местам и отрицанию реальности.

Год прошел — замкнулся круг. Но я вышел из него благодаря им троим. Я вдруг почувствовал контраст. Произошло что-то важное.

Через неделю будет декабрь, и Саша покончит жизнь самоубийством снова. Он будет делать это еще не раз: это называется годовщина смерти.

А я только что подвел важные итоги. И настало время для нового желания.

Я хочу быть достойным Элены. Она — самое важное, что я обрел, пройдя жутковатый, одинокий путь внутри себя.

Декабрь начался с того, что в школе прилепили объявление о конкурсе на самый оригинальный творческий проект, который спонсировали какие-то международные фонды. Они предлагали нам проявить креативность и использовать любой жанр для представления работ по тематическим направлениям. Названия были те еще: типа «Я и мир», «Я и люди» и прочая абстракция.

Лучшие работы обещали отобрать для огромной благотворительной выставки в Берлине, и потом она еще поездит по миру.

Я видел, что стало с Кэноном и Никоном. Они встали на уши и принялись фотографировать на смартфоны листок с условиями участия, то и дело переругиваясь и пытаясь настроить фокус.

— Может, и мне тоже? — захихикал Ян. — Могу сделать «Я и мир» из пластилина. Ходил в кружок «Умелые ручки».

— Здесь речь об искусстве, — процедила Кэнон.

— Названия — говно, — вставил подбежавший Майк. — «Я и пространство». У меня вся жизнь как 3D-модель, как им это показать? Но я все равно трек запишу с пацанами. Написано же: любой жанр.

— Творческий человек должен обладать абстрактным мышлением, — заметил Никон, поправляя свои винтажные очки.

— А если у меня его нет, я — сразу бездарь? — надулся Майк и ушел.

— Хоть платят проценты за выставку? — пробурчал Ян.

— Благотворительная же, — постучала по листку Кэнон, и они с Никоном ушли, о чем-то шушукаясь.

Ян разглядывал объявление еще пару минут с хитрым прищуром прожженного халявщика, но, видимо, скалькулировал, что профита ему тут не будет, и укатил. Остался только я.

Все эти «Я и концепции-пустышки» мало вдохновляли. Хотя и рамок никаких не было.

Оглянувшись, я исподтишка сделал снимок объявления. Почему-то уши горели: чувствовал себя чуть ли не нарушителем закона. Было бы необъяснимо стыдно, особенно если бы кто-то ко мне подлетел и спросил: «Ого, Серенький, так ты теперь тоже творческий? Идеальное алиби всех непонятых и асоциальных!».

Внутри шла перепалка с несуществующими оппонентами.

«Да и что мне выставлять? Я только недавно рисовать начал», — уныло сказал себе я, уходя.

Но решил подумать.

От Элены я не смог это утаить. Вообще выкладывал ей все без разбора — надеюсь, она не чувствовала себя моим психическим мусорным ведром. Так было и с выставкой. Я сказал об этом совсем мимоходом, чтобы не показать, что ужасно хочу попробовать, но боюсь. То, что произошло после, меня почти шокировало.

Она резко взяла меня за плечи и заглянула в глаза так глубоко, что я буквально почувствовал внутри себя ее присутствие:

— Сергей, это твой шанс.

Это было сказано абсолютно спокойным голосом (вообще не слышал, чтобы она когда-либо кричала), но оказалось внушительнее любого ора.

Ее руки плавно соскользнули с моих плеч, и я снова почувствовал, что могу дышать.

— Э-э-э… да, я подумаю, — пробормотал я.

Взгляд Элены заполыхал, она буквально жгла меня им, как кусок древесины.

— Ты должен, — повторила она.

Я должен.

— Это… очень непросто, — начал я. — Я вообще не знаю, что презентовать. Сделаю «Я и люди», как только схлопочу очередной фингал. Говорят, синяки сейчас концептуальны.

— Ты можешь рисовать. В твоих рисунках столько силы и энергии, что это компенсирует небольшие технические проблемы. У тебя есть видение. К тому же в искусстве нет канонов. Создай для них что-нибудь.

— А что? — квело спросил я.

— Подумай. Возьми белый лист и прислушайся к себе. Под такие абстрактные тематические направления можно подогнать любой замысел.

— А если отбреют?

Она строго смотрела на меня с противоположного конца кухни, и я вдруг понял, что она не парит в своих заоблачных сферах двадцать четыре часа в сутки.

— Послушай, любой успех — это труд и желание доказать каждому, что ты стоишь того, чего требуешь. Когда-то я ходила из галереи в галерею, предлагая свои картины, и получила более двадцати отказов, пока наконец одна, маленькая и захолустная, не согласилась их выставить. А еще я проигрывала все конкурсы, потому что мои рисунки никто не понимал. Критики говорили, что мои картины уродливы. Но я пыталась, потому что знала, что не смогу приносить большую пользу, нежели своим творчеством. Я только это и умею. Теперь о моих работах говорят только в двух ключах: «восхитительно» или «отвратительно». То же нужно научиться делать тебе: доказывать другим, что ты стоишь признания.

Я слушал ее как загипнотизированный. Какая же Элена сильная… Но слово «нет» для меня было как удар по морде — в любой сфере жизни.

— У меня нет уверенности, что это мое предназначение.

— Дело не в фатализме, — раздраженно отмахнулась она, — просто ты всегда должен пробовать больше. — И, пожав плечами, добавила уже более буднично: — В конце концов, не облысеешь. Не пробуют только идиоты. Они и есть истинные неудачники, а не те, кто провалился. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

— И еще… никогда не делай что-то ради одной только славы и денег. Хочешь объездить весь мир и увидеть Гренландию? Так делай это ради своих путешествий. Потому что это мечта, и она стоит всего на этом свете.

— Да, все должно быть ради мечты. — Тут я был согласен с ней полностью.

— Вот и хорошо. — На ее губы снова, как морская пена, набежала туманная усмешка. — А теперь пошли рисовать.

Про Алену и ее сексуальную жизнь все забыли, хотя ее репутация была сильно подмочена. Я слышал, как некоторые парни отпускали ей вслед сальные шуточки, но это были уже ее проблемы.

Работа над моим зданием сошла на нет, так как времени почти не было. Колющее ощущение в пальцах, из-за которого я не мог спокойно спать и есть, рисуя как маньяк, вдруг прошло. Но я знал, что это временно. Обычно я быстро увлекался и так же быстро охладевал. Однако здесь я просто взял паузу. Надо было дать чему-то внутри меня принять нужную форму и взяться снова.

Попутно я думал о том, что же мне такого создать для этой выставки, чтобы они все на уши встали. Похвала Элены здорово питала мое эго, но я все еще не мог соединить в голове, что я, среднестатистический тип, собираюсь амбициозно заявить о статусе творческой личности. Если рассудить здраво, победа на выставке не дала бы мне никакой выгоды. Но это казалось мне важным, словно я стал бы принадлежать чему-то большему, чем я.

Мама окончательно села на уши с моим будущим, и из-за нее я записался на курсы подготовки к выпускным экзаменам, потому что математика катилась в тартарары. В итоге у меня не оставалось времени ни на что. Я вскакивал в семь утра, отсиживал школу, делал уроки, бежал на курсы и рисовал в свободное время, а потом падал трупом в постель. И даже Элена стала мне сниться реже.

Дэн только крутил пальцем у виска.

— Да ты теперь деловой человек, — со смешком говорил он.

— Кто бы говорил? Сам ходишь в три спортивные секты…

— Секции.

— Без разницы.

— Спорт для меня — как для тебя музыка. Я не могу не двигаться.

Мы сидели в пятницу вечером в фуд-корте торгового центра. Вокруг толпились полшколы и куча орущих детей. Мы же были сонные и усталые. Над нами висели картонные гирлянды из оленей, Дедов Морозов и Санта-Клаусов. Я уже их почти не различал.

— Что думаешь про универ?

— В задницу.

— Почему?

Дэн смотрел в сторону, словно что-то разглядывая на мерцающем меню над одной из фастфуд-стоек, но я почувствовал, что тема ему неприятна. Да и вообще слишком долго он разглядывал это меню, столько наименований там не было.

— Диплом о высшем — это дорогая туалетная бумага.

Такие желчные высказывания были для него редкостью. Я невольно насторожился.

— Но без нее никак. Все вокруг — туалетная бумага. Просто отмотай себе рулон потолще.

Дэн хихикнул на эту плоскую шуточку, а потом погрустнел.

— На самом деле, — он вдруг повернулся и сказал с расстроенной ухмылкой, — у меня почти везде тройки. Ну пристроят меня предки куда-то по связям, а толку? Мне вообще ничто неинтересно в этом универе. Почему мы всю жизнь должны доказывать, что чего-то стоим? Учителям, завучам, которые сами в большинстве — неучи. Потом работодателям, налоговой и еще бог знает кому. Чем старше становишься, тем унылее жить. Было бы мне всегда шестнадцать или семнадцать…

Тут я даже спорить не собирался. Потому что ненавидел все это так же сильно, как и он. Просто у меня вдруг появились какие-то хилые цели, ради которых я был готов стиснуть зубы. А у Дэна — судя по всему, нет. Но в опасном возрасте мне застревать вообще не хотелось. От одной мысли, что шестнадцать лет могут длиться вечно, со всеми вытекающими кошмарами, мне хотелось орать как ненормальному.

— Куда вообще планируешь? — поинтересовался я.

— Ты как мой батя… Постоянно давит на меня этим.

— Меня в свое время тоже достали. Знаешь, если определишься и скажешь им, сразу отстанут.

Дэн зевнул и смял пластиковый стакан с колой. Он оказался не пустым, и на его руку вылилась бурая шипящая жидкость.

— Фу, блин… — Он взял салфетку. — Наверное, на экономический. Как и все. Буду менеджером. Сейчас в кого ни ткни, все менеджеры…

Мы вяло посмеялись. Разговаривать было лень. Мы тупо разглядывали людей, курочили собственные стаканы и пластиковые приборы от нечего делать, потому что домой тоже не особо хотелось.

— А ты прямо хочешь учиться?

— Да, это мой шанс. Однажды, может, найду лазейку свалить. На север, где айсберги.

Прозвучало наивно.

— Это твоя женщина тебя обработала? Как там ее… Элена?

— Ну, она дала мне хорошего пинка.

Дэн заухмылялся, оживая, и подвинулся ближе.

— Слушай, да она из тебя веревки вьет.

— Глупости какие, — поморщился я, — она умна и знает, что говорит.

— Ты все делаешь, как она скажет. Сказала «рисуй» — рисуешь. Общаешься с людьми. Теперь вот за ум взялся и поступать решил под ее влиянием. Что она делает с тобой, чувак? — Дэн явно меня поддразнивал. — Где тот свирепый парень, которого я знал?

— Я желаю тебе тоже встретить такого мудрого… э… друга-наставника.

— Спасибо, своя голова есть.

В устах Дэна я выглядел каким-то недоумком, из которого Элена лепила что хотела. И его слова меня тоже по-своему задевали.

— Слушай, уже три месяца ты жуешь сопли, — вдруг посерьезнел он. — Сделай что-нибудь.

— Что? — уныло спросил я.

Иногда я бывал очень нерешительным. Если выиграть конкурс было сложной задачей, то стать для Элены кем-то большим, чем другом, казалось мне вообще заоблачной целью.

— Покажи ей, что ты мужик. Ты только рисуешь с ней и болтаешь о всякой ерунде. Она и видит в тебе преданного ученика, над которым у нее есть власть. Поверь, все бабы втайне тешат себя чужим обожанием.

— Я забываю, что ты — эксперт.

— Так вспоминай об этом почаще. Я дело говорю. Сделай что-нибудь. Она только кажется такой загадочной и возвышенной. Ей стопудово нужен сильный и уверенный мужик. После этого она сдуется и станет нормальной.

У Дэна была на этот счет непоколебимая самцовая философия. Он считал, что все женщины на свете только и ждут, когда он объявится, чтобы самим прыгнуть ему в руки. Как ни странно, в его жизни это срабатывало, и хорошо. Однако как только я пытался применить его принципы на себя и Элену, мне казалось, что где-то визжат тормоза, свидетельствуя о незапланированном сбое в системе. Я видел ее перед собой в простоте и элегантности и понимал, что это не те правила. И они не будут с ней работать. Но и Дэну это объяснять было муторно, поэтому я просто слушал.

— Знаешь, как я делаю? — Он подмигнул. — Обними ее случайно. Коснись. Это первый физический контакт. А то ты как евнух, честное слово. Если вы подходите друг другу, ей понравится. Может, она начнет выделываться, уберет руку, состроит рожу, но сама будет об этом думать. И потом ты повторишь это действие, и она просто не сможет с собой бороться. Обязательно будет какой-то знак! Она вздрогнет, у нее изменится взгляд, участится дыхание, а может, она даже вспотеет или запнется.

— Все, прекрати. — Меня начал разбирать смех, как только я представил, что все это происходит с Эленой сразу.

— Подумай над моими словами, человек. Дэн дурного не посоветует, — хмыкнул он и подмигнул.

Не знаю, почему я всегда слушался его в таких вопросах. Строгой критики большинство его высказываний вообще не выдерживало. Он был склонен упрощать абсолютно все, в том числе и других людей, потому что ему так удобнее жилось.

Но я внимал, а затем следовал его словам, сам не понимая, с чего это вдруг. Как, например, та дурацкая выдумка про чужую свадьбу. Она была еще безобидной. В этот раз он предлагал проявить инициативу, чего я вообще никогда не делал. С Алиной все было по-другому. Половину сделала она, половину — случай.

Так стоит ли рискнуть?

Я задумчиво переминался с ноги на ногу перед окном, глядя на заснеженный двор. Кто-то никак не мог припарковать машину между мусорными баками. В этом городе вообще любят ставить автомобили в самых странных местах…

И я решил, что стоит. Не умру. Неудачу можно будет пережить.

В субботу я пришел к ней как обычно, и мы позавтракали, наблюдая за снегопадом. Элена больше не демонстрировала ностальгии по Финляндии. Лишь умиротворенно наблюдала за снежинками с полупрозрачной улыбкой, поводя по подбородку тонкими длинными пальцами.

— Хочешь, можешь попрактиковаться со мной в устном английском, — предложила она. — Или погоняю тебя по истории…

— Спасибо, но не сегодня. Мозги не работают, — совершенно честно сказал я.

— Тогда я приберу. — Она встала, — и порисуем до обеда… А потом мне надо будет съездить в театр.

Я бесшумной тенью встал рядом с ней. Сердце колотилось как бешеное, но я выглядел невозмутимым.

— Позволь мне. Ты и так постоянно убираешь всю посуду.

Я мягко коснулся ее пальцев, одновременно высвобождая кофейник, за который она взялась. Не знаю, что там Дэн говорил про ее ощущения в случае нашей совместимости, но мне показалось совершенно естественным то, как я прикоснулся к ней. Ее кожа словно была моей.

Элена взглянула на меня прямо. Так как мы были почти одного роста, ее глаза оказались на уровне моих, и между нами что-то пронеслось. Или мне казалось, потому что я в очередной раз обалдел от ее близости.

— Как хочешь, — сказала она, передавая мне кофейник.

— Мы же вместе завтракаем. А убираешься всегда ты. Нечестно, — заметил я.

— Какой хороший мальчик, — удовлетворенно хмыкнула она.

Я почувствовал уязвление. Она что, специально это сказала? Я не был мальчиком. Я не чувствовал себя мальчиком уже давно. Наши глаза встретились, и я прочитал в них воздушную насмешку. Ну точно специально сказала.

— А сама только недавно говорила, что я уже почти мужчина, — с легкой укоризной сказал я, относя посуду в раковину.

— Почти.

— Что же меня отделяет от этого?

Я стоял к ней спиной, но знал, что она смотрит на меня. Вода тихо полилась из крана, создавая спасительный фон, в котором тонуло мое напряжение.

— Уверенность.

Я обернулся к ней, желая увидеть, с каким лицом она это произнесла. Элена стояла у стойки бара, сложив руки на груди, и наблюдала за мной со знакомым снисхождением. Но при этом в ней появилось что-то новое: какая-то легкая… порочность. Словно ей нравилось меня слегка поддевать, при этом читая все мои бесхитростные действия как открытую книгу.

Чашки и кофейник замерли в сушке. Вода перестала течь. Между нами повисла странная пауза, а за окном начала бушевать бесшумная метель. Я замер напротив нее, слегка опершись руками о мойку, и спросил:

— И почему ты считаешь, что мне недостает уверенности?

Элена не стала уходить от темы. Тем интереснее стало наблюдать, как мы закончим этот разговор полунамеков.

— Я просто это вижу.

— Может, ты плохо видишь?

— У меня отличное зрение, — вдруг с сияющей улыбкой сказала она.

Ее глаза откровенно смеялись, но не зло.

— Элена, ты не можешь видеть всех и вся, — шутливо сказал ей я, идя в сторону дивана, где были наши альбомы. — Все ошибаются.

— Ах, что ты говоришь?

Я присел и начал набрасывать что-то от балды. Она примостилась напротив, поглядывая на меня с нескрываемым весельем.

— Ну подумай сама… — неторопливо продолжил я, обнаружив в себе наглость, которая сходила за уверенность. — Нельзя всегда все понимать. В этом скрывается подвох. Ты привыкла ждать от человека определенной манеры поведения и даже мысли не допускаешь… что он может сделать что-то иначе.

— И кто же усыпил мою бдительность? Уж не ты ли?

— Может, и я. Вдруг ты не все обо мне знаешь.

— Хочешь об этом поговорить?

— Не будь как эти психологи.

— Ну извини. Что ж, Сергей, я очень рада, что ты — уверенный и взрослый мужчина. — Ее улыбка снова отливала каким-то очаровательным коварством. — И спасибо, что по-мужски помыл посуду.

Какая же она бывала ехидная.

— Это Дэн чурается домашней работы.

— А ты не такой.

— Конечно.

Мы все шутили и поддевали друг дружку, но за беседой начали вдруг вырисовываться контуры чего-то другого. Пока я не мог распознать то, что проявлялось. Но впервые в жизни Дэн вдруг оказался прав. Я видел взгляд Элены. Конечно, она раскусила меня в два счета, но то, как я мягко и ненавязчиво разжал ее пальцы, почему-то ее задело. Иначе бы она так не ехидничала.

Однако предпринимать в этот же день новую, более дерзкую, попытку стать к ней ближе я не стал. Я вдруг понял, что здесь важен баланс. Она учила меня находить его везде. И я воспользуюсь ее знанием с умом.

— Что делаешь на Новый год и в зимние каникулы? — этот вопрос был задан спустя несколько часов, когда мы ушли от наших шуточек и атмосфера недосказанности между нами пропала.

— Буду рисовать и к экзаменам готовиться. А что делаешь ты?

— Еду в Цюрих послезавтра. Там будет большая выставка художников в области цифрового искусства. Открываю ее вместе с моим другом и коллегой.

Я почувствовал тревогу.

— То есть тебя не будет?

— Ну, всего неделю. Вернусь к Новому году, прямо тридцать первого, в десять вечера. Правда, боюсь, что после перелета буду такая усталая, что не попаду ни на одно празднование, — с досадой добавила она. — Я считаю, что Новый год надо отмечать с кем-то. Это не праздник для одиночек.

— Хочешь, я приду? — спросил я и вопросительно заглянул ей в глаза.

В них снова мелькнуло что-то непонятное.

— Посмотрим. Еще спишемся, не так ли?

Очередная улыбка-маска. Конечно, спишемся…

И она уехала. Город, который я никогда не любил, стал еще более пустым. Хотя неделя — пустяковый срок. Но я впервые встретил субботу без нее, и нарушение привычного хода жизни обернулось ломкой. Поэтому я снова взялся за здание, намереваясь закончить его к ее приезду. Этот рисунок был личным, не для конкурса. Я не хотел, чтобы он предстал перед чужими глазами.

Казалось, уже сделано достаточно эскизов. Пришло время нарисовать его таким, каким он должен был предстать перед Эленой.

«Я хотел нарисовать что-то, что должно быть выражением меня, но в самом сердце этого творения находишься ты», — крутилось у меня в голове, пока пальцы уверенно накладывали штрих за штрихом.

Я рисовал простым карандашом на формате А2, потому что по-прежнему ненавидел краски. Хотя работать с цветом на планшете мне нравилось, но там это значительно проще.

Мама меня не беспокоила: она думала, что я занимаюсь. А еще я уже почти три месяца ничего не вытворял, учился и приходил домой до восьми вечера. Ее внимание было усыплено окончательно, и периодически я слышал довольное «взялся за ум» в разговорах с подругами.

Часы тихонечко тикали, отмеряя бесконечное время этой недели. На улице крепчал мороз, а люди носились в предпраздничной суете. Декабрь заканчивался без происшествий. Никто не покончил жизнь самоубийством, никого не бросили и не изнасиловали.

Элена написала мне один раз, прислав фото затейливых домиков вдоль реки. В Цюрихе снега не было, а облака плыли очень низко. Ничто на фотографии не говорило о часах, сыре, а также ее присутствии. Но это был ее привет. Я изъедал себя мыслями, думает ли она обо мне каждый день. Что она вообще обо мне думает?

И ждал тридцать первого декабря как никогда в жизни. Потому что был уверен, что мы встретим его вместе. Я обещал себе, что поцелую ее и тем самым либо начну самый удачный год в моей жизни, либо… да неважно.

Не было никаких «либо».

Потому что я чувствовал, что нравлюсь Элене немножко больше, чем субботний гость, моющий ее посуду. Ее привлекло то, что я был аутсайдером и чем-то смахивал на нее в юности. А еще она была любопытна. Это было видно в ней даже сквозь ее туманные маски. И из любопытства она могла мне позволить немного больше.

Тридцать первого декабря я сказал маме, что буду встречать Новый год у Дэна. Чистым враньем это не являлось. Дэн позвал меня к себе, причем не было никакой вечеринки века. Его семья настояла, чтобы в этом году он справлял с ними, и это, по его словам, будет «ад и боль». Но они разрешили пригласить приличного друга, чтобы ему было не слишком тоскливо. Я был, как ни странно, наиболее приличным из всех его многочисленных корешей, братанов и реальных перцев. Мы договорились, что он меня прикроет перед мамой.

Важно было купить подарок для Элены. Я понятия не имел, что могу ей предложить такого, чтобы она была впечатлена. Ее вообще сложно было удивить. Возникла проблема приобретения чего-либо достойного на мои скромные средства. В конце концов после многочасового скитания по торговым центрам города я пришел к выводу, что у такой женщины и так все есть.

Самое дорогое, что у меня имелось, — мой рисунок. Он был закончен, и я собой гордился, потому что нигде не налажал, более того, здание выглядело просто монументально прекрасно. Целиком оно не влезло, но я изобразил верхние башни уходящими в слои тумана. Этажи убегали выше и терялись. Конструкция насчитывала тысячу уровней. Сложная, не воплотимая в реальности, но не отчуждаемая от неба. Я понял, что еще не раз его нарисую, и не только на бумаге. Она должна оценить этот подарок, ведь и сама подарила мне на мое семнадцатилетие свою картину. А это как дарить кусочки своей души.

Как-то вскользь она упоминала, что ее любимый цветок — белая роза, поэтому она часто использует ее образ в своих работах. И вот это я купить мог. Я отдал все накопления на шикарный букет из элитного цветочного магазина.

Прибытие ее самолета я отслеживал каждые пять минут, и задержек пока не предвиделось. Я решил, что поеду прямо в аэропорт и встречу ее там.

В такси я все пытался представить ее лицо. Буду ждать ее с розами среди встречающих, а рисунок решил подарить ей дома, и он лежал в рюкзаке, перевязанный ленточкой. Она удивится? Обрадуется?

Швейцарские авиалинии доставили самолет вовремя. Я стоял в толпе у выхода для прибывающих и напряженно отслеживал выходящих: иностранцев в деловых костюмах и легких пальто, явно ничего не знающих о здешней зиме, семьи с кричащими детьми, чинные парочки и бизнесменов — всех-всех.

Я вглядывался в каждое лицо: боялся, что пропущу ее. Вдруг она решила быть неприметной или накинула капюшон на голову? Да мало ли…

Люди вытекали друг за другом и соединялись со своими родными, сопровождающими или ушлыми таксистами.

Элены не было.

Я стоял как идиот со своими розами, а изо рта шел пар. Нижний зал для прибывающих в аэропорту не отапливался. Периодически пол и все вокруг начинало легонько подрагивать. Значит, в небо срывался очередной самолет…

Элены не было.

Вышли все. И была короткая пауза, когда я стоял в полнейшем одиночестве, начиная понимать, что получилось классическое неудачное свидание. Розы в моих руках выглядели свежими, словно их только сорвали, но они были мертвы.

Элены не было.

Я панически огляделся. Самолет не разбился. Вот же, они все вышли… Что же произошло? Наверное, у нее что-то случилось в Цюрихе или же она банально опоздала на свой рейс…

Снова начали приходить люди, и я оказался зажат в очередной толпе, только уже других встречающих.

Табло над головой зажглось снова. Прибыл самолет из Стамбула.

А Элены не было.

Не чувствуя пальцев, я вытащил телефон и стал искать ее номер. Несколько раз я нажимал не туда, потому что было холодно и я, в принципе, плохо себя контролировал.

В ухо полились отстраненные гудки, измеряющие расстояние между мной и Цюрихом.

«Возьми трубку. Пожалуйста. Пожалуйста».

Прошло минуты две, и вдруг она ответила. Я почувствовал, как что-то во мне оттаивает, а узел в животе расходится.

— Элена… ты где?!

— Алло… алло… А, Сергей? Твои слова доходят с небольшим опозданием. Связь плохая. Я в Цюрихе.

Она звучала спокойно и удивленно. До меня донесся еще какой-то шум. Это были искаженные людские голоса, окружающие ее.

— Я думал, ты прилетаешь сегодня… — растерянно сказал я, — ты же говорила, в десять.

Повисла пауза. Наконец она протянула:

— А, да, припоминаю.

— Так ты там?

— Да… я решила остаться. Кто летит на Новый год? Мой друг Дитрих позвал меня к себе. Мы тут вообще со всеми художниками с выставки.

— Вот как.

— Сергей, это хорошо, что ты позвонил. Я желаю тебе счастливо отпраздновать. И все мечты сбудутся, знай!

— Спасибо. И тебя с наступающим! Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ах, спасибо, — рассмеялась она, — увидимся в новом году! Пока!

И она отключилась. Розы поникли: может, не выдержали стужи. Отличный финал.

Я выкинул букет в ближайшую мусорную урну и сел в такси.

Похоже, ей там было весело.

После моего бесславного похода в аэропорт я прямиком поехал к Дэну, потому что не знал, куда мне еще себя деть. На меня снова накатила волна глубокого внутреннего одиночества. Я больше не хотел его испытывать ни при каких обстоятельствах. Одиночество может показаться комфортным, но позже начинаешь ощущать лишь страх оттого, что оно оказалось вернее всех людей на этом свете. В его основе — инерция, которая в случае очередного неудачного маневра вписаться в мир людей тут же возвращает тебя на прежние координаты.

Мне нужны были люди. И я почувствовал облегчение, когда переступил порог его дома. У Дэна было тепло, пахло жареным и даже стояла елка.

— Они заставили меня ее наряжать! — возмущенно прошипел он, когда родители оставили нас наедине. — Сколько, думаешь, мне лет?!

— Семнадцать, — машинально ответил я, разглядывая гирлянды и стеклянные игрушки в блестках.

Он внес свою лепту тем, что вырезал из журнала головы своих любимых спортсменов и нашпилил их на ветки.

— Я должен быть с корешами из секции по тай-бо, — сердито вещал он, — мы планировали вечеринку века! Вместо этого я крошу с предками салаты, слушаю концерты для людей за пятьдесят и наряжаю, блин, хренову елку!

— Ну, не тебя одного обломали.

И я рассказал, как проторчал в аэропорту час с лишним, а она, оказывается, решила остаться в Цюрихе.

— Она сказала, что вернется сегодня! И что мы, возможно, встретим Новый год вместе! Почему нельзя было предупредить?! Она же всегда все помнит! Может, у нее там кто-то есть?

Дэн сочувствующе посмотрел на меня исподлобья и сказал:

— А ты не думал, что она не забыла? Может… она просто не хотела тебя посылать прямым текстом.

— Она не могла так поступить!

— Ты же ее не знаешь.

— Я знаю ее!

— Да она о себе никогда ничего не рассказывает! Чувак, забей ты на нее. Есть бабы, которые не по зубам. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше. Иначе потом будет невесело.

Я лишь вздохнул и закрыл тему. Мы уныло ковырялись в тарелках, потом ушли к нему в комнату и до самой полуночи играли в видеоигры. Его родители были разочарованы моей псевдоинтеллигентностью, о которой им прожужжал уши Дэн, но выгонять, разумеется, не стали. Мы лежали на кроватях, каждый лелея в груди свою обиду.

Но нам не спалось, мы еще долго трепались и в итоге вдруг странно повеселели. В темноте все разговоры становятся интереснее. Я рассказал, что прошлый Новый год был, по сути, страшным: я встретил его на дамбе, в одиночестве, разговаривая сам с собой.

— Так что… в этот раз все намного лучше, — подытожил я.

— Знаешь, что о тебе в школе говорят?

— Знаю.

— Что ты псих, маньяк и режешь себе вены.

— Вены я никогда не резал.

— Можешь с ними поспорить. Я раньше издали наблюдал за тобой и думал, что ты — сатанист и извращенец.

Меня начал разбирать смех. Дэн тоже издал легкий смешок, но был в целом серьезен. Мы уже час не могли заткнуться, а за окном опять начался снегопад. Классический получился праздник: в кругу семьи, пусть и не моей, с елкой, и погода была как на открытках. Хотелось сказать неизвестно кому: «А вышло, в общем-то, неплохо…».

И я вдруг почувствовал удовольствие и покой. Мне было уютно, а беседа с Дэном была искренней и легкой. Между нами была другая разновидность откровенности, чем с Эленой. Так получается говорить только с человеком, который с вами одного возраста, и нет никаких других преград, если вы друг друга понимаете.

— Но ты оказался совсем не таким. Тебе это уже говорили?

— Представь себе, да. Но и ты оказался другим.

— Да-а-а? — довольно донеслось с его кровати. — И что ты подумал? Спорим, ты сразу решил, что я классный?!

— Я думал, ты тупой кач. Извини. Но ты оказался умным качом.

— Что за стереотипы вообще? — недовольно вопросил он. — Если спортсмен, то сразу дебил…

— А почему если ходишь в черном, то сразу сатанист?

— Окей, один-один.

— Знаешь… я рад, что мы друзья.

— Ты бываешь ужасно сентиментальным.

— Давай уже спать.

— Да, спокойной…

Мы оба замолчали и закрыли глаза. В тишине слышалось тиканье часов и слабое гудение обогревателя. Я начал засыпать. Но спустя пару минут мне в голову прилетела подушка.

— Я тоже рад, что мы друзья, — донеслось с кровати Дэна.

Я не звонил Элене и вообще не знал, вернулась она или нет. Очередная суббота прошла без нее, под рев музыки в наушниках. Я предполагал, что она по-прежнему в Цюрихе. Почему-то это казалось естественным, она любила путешествовать, к тому же принадлежала к той редкой категории людей, которые могут позволить себе продлить удовольствие. Или же была уже давно дома, но мне не звонила, потому что я ее достал.

Я по-прежнему пребывал в немного обиженном состоянии и не знал, что делать, как правильно поступить. Я думал, что в любой обстановке, даже самой неоднозначной, есть оптимально удачное действие, которое поможет обойти все подводные камни и повернуть ситуацию выигрышной стороной… Но из-за поисков этого идеального действия часто сомневался и ничего не делал.

Еще я думал в глубине души, что, наверное, Дэн прав. Его слова призрачным эхом крутились вокруг меня в тишине. Есть женщины, которые не по зубам. Я бы не потянул Элену… Другая моя сторона — упрямая, привыкшая идти до конца, наивная, как ребенок, — говорила, что нет ничего невозможного…

Но сознательно я попытался отдалиться от Элены и ее невидимой власти надо мной. Может, потому, что никто не должен был быть сильнее, чем я сам в собственной жизни. Меня в свое время сильно покорежило от слов Яна, когда я еще встречался с Алиной: что и на меня нашлась управа…

«Никто не может управлять тобой. Ты всегда делал то, что хотел!» — говорил я сам себе. Я пытался быть главным в своей жизни, несмотря на паническое чувство, что от меня лично не так много зависит.

Дэн предложил по старой традиции иногда гонять баскетбольный мяч в спортзале, который на время коротких зимних каникул оставили открытым для учеников. Я согласился, и мы несколько раз в неделю приходили в школу, хотя от здания воротило.

— Прикинь, уже летом мы больше никогда его не увидим, — задумчиво рассуждал Дэн. — Вообще сюда придем только разве что на эти встречи одноклассников… Мама с папой говорят, что мы будем ужасно скучать.

— Вранье… — пробурчал я, стуча мячом по деревянному полу. — Никогда не буду скучать по этой каторге. И на встречу одноклассников не пойду, разве только чтобы позлорадствовать.

— Ты дурак. Школа — веселое место, — пробормотал Дэн.

Я знал, что у него были друзья чуть ли не во всех классах, причем даже в младших. Мелкие любили за него цепляться, а он вечно ругался на них, но втайне был доволен и мог даже купить кому-нибудь из них шоколадку. Его школьные годы были хорошими, и тут мы друг друга не понимали.

В зале торчали мы вдвоем. Занятия начинались на следующей неделе, от которой нас отделяли лишь выходные. Элену я не видел почти две недели, но просто избегал об этом думать. Это был какой-то защитный механизм.

Дэн лениво болтался на шведской стенке: сегодня у него не было настроения бегать с мячом. Не знаю, зачем мы сюда приходили, ведь даже не играли толком. Я отошел подальше к стене и примерился к кольцу.

— Не попадешь, — заметил Дэн с другого конца зала.

— Попаду. Спорим?

— Спорим. Проиграешь — будешь бегать голым вокруг школы, два круга.

— Идиотское условие.

— Ссыкотно?

— Ладно!

Проснулся тупой азарт, из-за которого я вечно вляпывался в неприятные истории. Но в такое дурацкое пари я ввязался в первый раз. Глаза быстро измерили расстояние до кольца. Я был очень амбициозен.

Дэн развалился на матах и нахально улыбался, глядя на меня.

Я сконцентрировался и швырнул мяч. Конечно, он не долетел.

Дэн заржал.

— Давай, давай… ты дал слово.

— Да не буду я раздеваться, там мороз!

— Ну, подождем до первых почек, я никуда не тороплюсь, — проявил он снисхождение, — или давай, если сейчас забьешь сверху с прыжком, я забуду про спор.

Я стал вести мяч по залу, помня, что такой трюк один раз получился у меня с хорошего разбега. Дэн наблюдал за мной, слегка наклонившись вперед. Я знал, что это его коронный номер: он только и делал, что забивал с прыжком — а потом поучал всех, как качать ноги.

С моим ростом это было, конечно, сложновато. Но я разбежался как следует, а затем вдруг, неожиданно для меня самого, мои ноги пружинисто оторвались от пола, а правая рука лихо подбросила мяч — и он сам упал в кольцо, до которого я обычно не дотягивался.

— Видал?! — крикнул я, резко оборачиваясь.

Я слегка взмок, но чувствовал себя отлично и тут обнаружил, что Дэн вообще не смотрит на меня. Он пялился с открытым ртом в проход. Я перевел взгляд туда и тоже захотел придержать свою челюсть.

Она была там. Элена.

В длинной светло-серой шубе почти до пола, она стояла в дверях и смотрела на меня с загадочной и довольной улыбкой. Откуда она тут взялась?

Эффект был сногсшибательным. Появление такой женщины в грязном спортзале, пусть перед глазами всего двух юнцов, — все равно что явление звезды на пресс-конференции. Я подошел к ней.

— И как ты тут оказалась? — спросил я.

— А ты здорово забросил.

Она смотрела на меня, как и раньше, с дружелюбием и благосклонностью, но я чувствовал, что что-то в ее внимании теперь было иным. Как если бы она наблюдала с какой-то другой целью. Это скользило легкой тенью в ее лучистом взгляде.

— Спасибо. Как Цюрих?

— Скучен под конец недели, — пожала она плечами. — Ты давно не заходил. Вот я и пошла искать тебя сама.

«Ты? Меня?» — хотелось мне спросить как идиоту.

Элена прочитала два этих вопроса в моих глазах и покачала головой с той же усмешкой. Наши глаза встретились, и я почувствовал себя оплывающей свечкой. Все мои обещания быть уверенным и не впадать в зависимость от других, особенно от красивых художниц в шубах, сжались в точку и пропали.

— Я позвонила твоей маме и спросила, почему ты не приходишь на мои уроки. Твой номер был в отключке.

— А, да… Он это… сел.

А мой домашний она знала, так как уже уведомляла маму, что меня избили в ее подворотне.

— Твоя мать сказала, что ты в школе, играешь в баскетбол. И вот я здесь.

Я не знал, что и сказать.

— Ну что ты молчишь и смотришь так? — рассмеялась она, и ее смех рассеялся чистым эхом вокруг.

— Думаю, что шуба — это жестокая роскошь, — ляпнул я, как всегда, какой-то бред.

Элена укоризненно посмотрела на меня и сказала:

— Ты бессердечен, Сергей. Я думала, ты будешь рад меня видеть.

— И я рад.

— Извини, что забыла предупредить про Новый год. Понимаю, что ты ждал.

Я окончательно запутался. Что она хотела мне этим сказать? Внезапно я почувствовал, что мы не одни тут. Я обернулся и увидел, что Дэн смотрит на нас уже пять минут, будто мы кинофильм.

— И ты не поленилась прийти в мою школу?

— А почему нет? Я кого-то смущаю тут?

— Нет, совсем нет.

— Слушай, завтра я буду весь день в Центральном государственном музее, мы готовим один из его залов для тематической выставки с парой других художников… Приходи. Это будет вместо урока.

— Да, конечно. Я буду помогать или что?

— Можешь и помочь. Будет интересно для тебя, возможно.

— Ладно, — пробормотал я.

Какой бы сильной ни была моя нелюбовь к школе, это все же был мой мир. Элена знала обо мне многое, но никогда не входила в мои будни, вращаясь в своих высоких сферах. Это был весьма странный визит, и я пребывал в полнейшем смятении, потому что не понимал, что он значит на самом деле.

— Пока. Развлекайтесь дальше… — бросила она через плечо и выскользнула из зала.

Я повернулся к Дэну. Он только что вернул свою челюсть на место.

— Что это было? — спросил он, когда я подошел и присел рядом.

— Не знаю. Я не понял, — честно ответил я.

Остаток дня, что мы с ним шатались по центру, Дэн прожужжал мне все уши про Элену. Было интересно узнать его точку зрения. Жизнь научила меня за недолгие семнадцать лет, что некоторые вещи лучше видны со стороны.

— Я, если честно, охренел, когда заметил ее в дверях. И сразу понял, кто она. Ну, ты ее описал еще тогда, и то, как она на тебя смотрела…

— Как? — тут же схватил его за горло я, чуть ли не буквально. — Как она смотрела?!

— Ну, та-а-к… как на что-то очень ей интересное.

Я сдулся: это не то, что я хотел услышать.

— Она вообще такая… Я просто охренел, — повторил Дэн и покачал головой. — Неудивительно, что ты втрескался. Она словно идет и втрескивает в себя всех подряд. Но чувак… я не уверен, что вы смотритесь… Было бы очень странно, если такая женщина стала бы встречаться… ну… с тобой, не обижайся.

— Это из-за шубы, — отмахнулся я. — Она обычно одевается очень просто.

— Нет, шуба тут ни при чем. Знаешь, какие мужики с такими бабами бывают?

— Какие? — невольно заинтересовался я.

Дэн подумал мгновение, а затем выдал:

— Видал всех этих дядек с рекламы часов, автомобилей и дорогих духов? Вот такие, только солиднее и старше.

— Да ее бывший вообще был обычным верзилой в костюме…

— Ну, не знаю… Мне так видится почему-то.

Мы помолчали, идя вдоль сугробов. Уже темнело, а я был все еще на нервах. Каждый раз от вида Элены внутри меня все переворачивалось, и я терял покой.

— И как ты думаешь, зачем она пришла?

Дэн пожал плечами.

— Ну, ты сам говорил, она эксцентричная. Может, захотела произвести эффект. Я понял, что она очень любит производить эти эффекты и может даже специально так делать. Такой тип баб… любящих внимание.

— Глупости, она не такая.

— Это потому, что ты совсем ослеп от любви. Поверь мне, — Дэн приподнял брови, заглядывая в мое лицо, — она любит внимание. Она его просто о-бо-жа-ет. Вопрос в том, кто как себя преподносит. Возьмем, допустим, ну-у-у… ту же Алену. Она делает это совершенно бездарно. А твоя Элена знает себе цену, и, поверь, это очень высокая цена. Просто она все это делает… со вкусом.

Дэн продолжал меня удивлять раз за разом. Он увидел в Элене то, чего я не смог: мне не хватило внимания и желания. Но именно эта манера преподносить себя восхищала больше всего. Элена делала из всего произведение искусства, и в первую очередь — из себя самой.

— Но, — добавил он для объективности, — когда вы там трепались… это было, как бы тебе сказать… ну, как-то гармонично, что ли. В плане… если бы я увидал такую бабу где-то и даже если бы она учила меня рисовать, я бы не решился с ней заговорить в такой свободной манере.

Тут я заулыбался как идиот и ходил с таким выражением лица до вечера.

А на следующее утро вскочил чуть свет, привел себя в порядок и пулей помчался в этот музей. Я не знал, что значит в ее понимании «весь день». Должна ли она там быть с восьми, когда я проснулся, или позже? Я опять впал в сомнения и в итоге забежал в ближайшее кафе, чтобы подождать до одиннадцати. Попивая растворимый кофе, я глядел, как машины взбивают коричневую снежную грязь на тротуаре. Стрелка часов ползла очень медленно.

Наконец-то, дождавшись нужного времени, я отправился в музей. Это было большое здание, чей вход предваряли здоровые колонны. Каждый, кто родился и жил в этом городе, бывал тут в детстве. Я помнил, как меня сюда водила мама, а потом были еще школьные экскурсии, и когда-то он казался мне самым таинственным и интересным местом на земле.

Музей был разделен на временные эпохи, и первый, мой любимый, зал начинался с момента возникновения Земли. Там были планеты, и на основе различных инсталляций показывалось зарождение Земли в космосе. Я завороженно наблюдал, как из кипящего ада она превращалась в болото, и затем появились первые живые существа. Далее был не менее любимый мною зал про динозавров, первых людей и ледниковый период. По сути, мне все было интересно до Ренессанса. Дальше жить становилось скучнее.

Что с музеем сейчас, я понятия не имел. Я не был там почти десять лет.

Я нерешительно открыл гигантскую дверь и оказался в холле. Сколько бы мне ни было лет, я все равно ощущал себя крошечным в этом здании. В холле сквозила пустота, только в окошке кассы виднелась сонная бабушка.

Но на мое появление она среагировала чутко, мгновенно открыв глаза.

— Билеты берем у меня, — сообщила она.

— Я тут пришел помогать… э-э-э… тут скоро выставка должна быть.

— А, — поскучнела она, — тебе в новые залы.

Какие еще новые залы?

— Это в новом крыле.

Какое еще новое крыло?

— Идешь прямо и по стеклянному мостику.

И тут до меня дошло, что странное блестящее здание позади музея и было его новым крылом. Я сделал, как сказала эта бабушка, и вскоре оказался в совершенно другом месте. Здесь все было очень современным. Я проходил мимо залов, отданных для образовательных и бизнес-выставок, что имело мало отношения к истории.

В одном из этих светлых, выбеленных помещений сновали люди и таскали какие-то коробки. Я увидел Элену, сидящую на столе, в ее любимых рваных джинсах и свободной голубой рубашке.

— Эй, — тихо сказал я, когда подошел к ней.

Рука легла ей на плечо. Она обернулась, и ее взгляд вспыхнул. Я нехотя убрал руку через мгновение.

— А, вот и ты, — сказала она. — Кстати, мог оставить свою куртку в гардеробной.

— Да уже неважно.

Я примостился рядом с ней, глядя на людей. Пока в помещении стояли только нераспакованные ящики.

— Это будет выставка со световыми инсталляциями, — пояснила Элена. — Молодые художники использовали самые разные лампы и возможности освещения, чтобы создать скульптуры или интересные эффекты, меняющие пространство…

— Круто.

— Очень современно для вашего города, я тебе скажу. Тут весьма традиционные взгляды на искусство.

— Странно, что тут вообще им кто-то занимается, — проворчал я.

Элена улыбнулась, но никак не прокомментировала.

— И какова твоя роль?

— Я… вроде координатора. Я и пара коллег. Мы помогали ребятам с разработкой их концепции, а сейчас смотрим, чтобы все работы были расположены в определенном логическом порядке. Иногда нужны советы по установке и размещению. Не технические, а более… м-м-м… творческие.

Я так и не понял, чем мог бы быть полезен. Полдня распаковывали осветительные приборы и прочую атрибутику для инсталляций. Набежали и сами художники, и каждый занялся установкой своей площадки. Периодически они все гонялись за Эленой, спрашивая ее мнение по поводу и без. Она в основном расхаживала туда-сюда, не обращая на меня внимания. Я же сидел на столе и наблюдал за ней.

Часа в три она предложила мне перекусить в кафе в старой части музея. Заодно я воспользовался моментом и показал ей свой завершенный рисунок. Глаза Элены медленно наполнились удовлетворенной темнотой, словно я оправдал какие-то ее ожидания.

— Ну что же… ты проделал большой путь внутри себя.

— Спасибо.

— А каково его функциональное назначение?

— А оно должно быть?

Элена повела по рисунку пальцем и сказала:

— То, для чего оно должно служить, расскажет много о тебе самом, то, чему хотел бы служить в жизни ты.

— Ой-ой-ой, — поскреб я затылок. — Об этом я вообще не думал. Не уверен, что все настолько связано со мной. Это просто… дом в тысячу этажей.

— Ошибаешься. Любое творчество — выражение тебя. Я заметила, что ты тяготеешь к церковной архитектуре. Я бы назвала это здание собором.

— Ну да, вполне, — согласился я.

Я действительно вдохновлялся соборами и церквями, когда рисовал. Мне нравилась их монументальность.

— И почему она тебе так нравится? — спросила Элена, продолжая рассматривать рисунок.

— Не знаю. Церковная архитектура стремится не просто к красоте. Она хочет передать в себе идею Абсолюта, архитектуру Бога…

— Ты религиозен? — Ее вопросы один за другим влезали в меня, как настойчивые невидимые червячки.

— Нет, вообще нет. Просто соборы стремятся… к идеалу, к совершенству.

И тут она взглянула на меня с очередной вспышкой света в глазах и развела руками.

— Вот ты и ответил на мой вопрос, а заодно раскрыл свои истинные стремления.

Элена и ее трюки. И ведь всегда оказывается права. Я смотрел на нее с усмешкой, поражаясь тому, как ей удавалось так глубоко копать. В кафе просочились уже знакомые лица. Художники тоже взяли паузу, и, судя по всему, надолго.

— Пройдемся по музею? — предложила Элена. — Нам можно и без билета.

Я был рад, потому что понял, что хотел бы снова прогуляться по своим любимым местам.

— Теперь тебе надо разрушить свое здание, — сказала она, когда мы вошли в первый зал, о сотворении Земли.

«Как антисимволично», — подумал я о таком совпадении.

— М-м-м, знаешь, я решил, что не хочу его уничтожать. Я слишком много в него вложил и выносил, как ребенка, хотя это звучит странно.

— Дело твое, разумеется, — как всегда дипломатично отозвалась она. — Но я рекомендую тебе его уничтожить.

— А что со мной будет? — спросил я, разворачиваясь и идя перед ней задом наперед, чтобы видеть ее лицо. — Ты же всегда все знаешь. Вот и расскажи мне.

Элена покачала головой.

— Это ты должен понять сам.

— Хорошо. Тогда скажи мне, что в свое время пришлось уничтожить тебе? Ты же проводила этот эксперимент на себе, не так ли?

Мы бегом прошли первый и второй залы и оказались в ледниковом периоде. Я был полностью сконцентрирован на ней, но успевал краем глаза отмечать, что здесь заменили все старые инсталляции новыми и добавили мониторы с мини-фильмами. Это немного расстроило, потому что, несмотря на то что старые экспонаты выглядели немного несовременно, в них была душа.

— Не упади… — заметила она.

— Ну скажи мне, Элена, — проигнорировал ее замечание я, продолжая идти задом наперед и пытаясь удержать ее вечно ускользающий взор, — что нарисовала ты? И что стало с тобой, когда ты это уничтожила?

Мы оказались среди искусственного снега и чучел мамонтов. Где-то впереди должны быть и кости настоящего… В этом зале всегда царила особая тишина. Может, из-за белого цвета…

Элена явно не хотела об этом говорить. Но я неотрывно глядел в ее лицо, зная, что умею давить взглядом, когда надо.

— Расскажи мне.

И вдруг она не стала увиливать. Ее губы слабо изогнулись в усмешке, но не очень доброй. Я чуть притормозил, в очередной раз поражаясь ее мимике, способной пропускать через себя либо абсолютный свет, либо абсолютное зло. Сейчас через нее струилась тьма.

— Я не рисовала здания, Сергей. Это было живое существо.

Я окончательно остановился. Элена же дошла до меня в своей неторопливой манере, но от ее тяжелого взгляда словно что-то умирало.

— Это был ангел. Не такой, каких я рисую обычно. Ты знаешь этих странных существ с металлическими крыльями, с которых предательски слезли перья, показывая, что крылья ненастоящие. Он был настоящий, абсолютно прекрасный, полный света и жизни. Я видела его с детства. Возможно, он и существует в каком-то измерении… Может, я действительно умею видеть, а не выдумывать. — Лицо на мгновение стало хитрым и манящим. — Он был почти как живой. Каково, думаешь, мне было его убивать? А это было убийство, поверь мне.

Она мгновение холодно рассматривала меня вблизи, словно показывая, что я вынудил ее рассказать о том, о чем она не хотела… Затем неспешно пошла дальше, уже не глядя на меня.

— Я изувечила его, уничтожила в нем все, что было красивым, светлым и возвышенным. — Ее скулы словно заострились при этих словах. — Я убивала в несколько рисунков. А в конце оставила лишь скелет с крыльями. Их я тронуть не могла.

— И что же в тебе изменилось? — спросил я, идя уже вплотную к ней и не в силах оторваться от ее профиля и шеи.

— Это была психологическая смерть. После я не смогла больше рисовать настоящих ангелов. Все эти пародии на них, которые я изображаю… это, считай, последствия преступления, которое я совершила. Но оно было необходимо.

Мы замерли рядом со скелетом мамонта, который кто-то собрал по частям и засунул в стеклянный ящик. Не самое лучшее, что можно сделать с чьими-то останками. Но, как говорят, все ради науки.

Мгновение мы созерцали кости, словно они вдруг стали материализацией наших мыслей о способах убивать.

— И что оно тебе дало?

— Оно открыло вдохновение. И я наконец-то нашла свой стиль. Постапокалиптический декаданс и попытка показать стремление странных созданий обрести то, во что они верили до прихода великого разрушения.

Элена не выглядела счастливой, и таинственной — тоже. Ее маски сошли в это мгновение, и я видел много необъяснимой жестокости в ее чертах. Теперь я понимал, что она рисует и почему. Разгром человеческой цивилизации, который она в разных вариациях изображала в своих работах, был концом того, что она когда-то давно разрушила в себе, поставив над собой творческий эксперимент. И все эти странные создания, ищущие веру или играющие в творцов в попытках создать новый мир, стали ее многочисленными копиями.

Но что разрушено — то разрушено.

— Мне кажется, тебе это вышло боком, — произнес в итоге я. — Было ли это необходимой жертвой?

— О да, — лишь кивнула она. — Ты создаешь жизнь, пусть и в своей голове, и ты отбираешь эту жизнь. Маленькая игра в Бога, дающая тебе болезненный толчок в развитии через синтез двух противоположных процессов. Это как эрос и танатос. Слышал о них?

— Что-то греческое.

— Это условные обозначения влечений, движущих человеческой жизнью, по Фрейду. Эрос — инстинкт жизни. Танатос — инстинкт смерти. Фрейд, знаешь ли, не только секс везде видел. Что будет с тобой, когда ты это сделаешь, я не берусь сказать, — заявила она, отстраненно смотря вперед. — Все приходят к разным результатам.

После этих слов я притянул ее к себе и поцеловал. Это был быстрый и немного резкий жест, потому что я боялся, что, если буду степенным и предупредительным, она просто не даст мне этого сделать.

Помню, что она не оказала ни малейшего сопротивления. Но и шага навстречу тоже не сделала. Ее губы не двигались какое-то время, когда я их целовал, но мне было все равно. Я просто хотел, пусть на короткий момент своей жизни, обладать ею, быть ближе.

Неожиданно ее руки плавно обвились вокруг моей шеи, и я почувствовал, как ее губы наконец-то раскрываются мне, и это чувствовалось как абсолютная победа. Ее язык слегка коснулся моего, но вдруг она отстранилась.

Я смотрел ей в глаза, тяжело дыша, а она была холодна и усмехалась, но как-то… неэмоционально и свысока.

— Понравилось? — спросила она.

Я только кивнул.

— Ты же давно хотел это сделать. Ну как? Стал счастливее?

— Немного.

В ответ раздался звонкий смех, разрядивший тишину осколками. Потом она устало сказала:

— Пошли назад, надо закончить с инсталляциями.

Элена игнорировала меня остаток дня, постоянно разговаривая с художниками и обсуждая их проблемы, которые казались мне надуманными. Они просто хотели получить ее внимание. Все хотели урвать от нее часть.

Я не отпускал ее глазами ни на минуту, чувствуя себя странно. С одной стороны, во мне словно пробудился какой-то зверь, который только и ждал удобной минуты, чтобы снова начать на нее охоту. С другой — я был потерян, потому что ее реакция была странной. Она позволяла мне многое, но при этом все чувствовалось так, как если бы она делала это из какого-то научного интереса. Словно ей было любопытно, как далеко я смогу зайти. При этом казалось, что я со своими чувствами играю второстепенную роль. Элена словно узнавала через меня свои границы. Этот поцелуй был холодным и любопытным, не более.

В шесть часов вечера все стали разбредаться, и я почему-то думал, что она уйдет последняя. Но она неожиданно подхватила сумку и живо засеменила к выходу вместе с парой других художников. Они перебрасывались шуточками и смеялись. Один из них придержал перед ней дверь, смотря с легким восхищением. Я ничего не понимал.

— Элена! — крикнул я, срываясь с места и несясь за ней вслед.

Они уже шли по стеклянному мосту, и мой крик беспомощно оборвался за захлопнувшейся дверью. Я толкнул ее и побежал следом.

— Элена! Стой.

Остановились почему-то все, и она посмотрела на меня через плечо.

— Да, Сергей?

Ее голос звучал ровно и дружелюбно. Мне хотелось заглянуть в ее глаза глубоко-глубоко, чтобы увидеть наконец-то, какая она на самом деле, и спросить: «А как же я?».

— Ты куда?

— Мы едем в наш любимый лаундж-бар, — спокойно ответила она. — Я бы позвала тебя, но боюсь, тебе там, кроме сока, ничего не предложат.

Эта поддевка была неоправданной. Я чувствовал себя жалким.

— Когда мы увидимся снова? — прямо спросил я, не отрывая от нее пожирающего взора.

Мне было плевать, кто что подумает. Она поцеловала меня. Это что-то да значило.

Ее друзья выжидающе смотрели на меня с противными улыбочками, и мне хотелось запустить в каждого чем-то тяжелым.

— Не знаю, — нахмурилась Элена. — Боюсь, буду занята в ближайшую неделю. Но мы же спишемся?

— Конечно, — с облегчением вымолвил я.

— Ну пока… — бросила она и снова вернулась к обсуждению чего-то с этими двумя.

Я вышел на улицу чуть позже, а их уже и след простыл. В темно-синем вечернем небе сияли звезды, было ясно и очень холодно. Я стоял пару минут на крыльце музея, таращась то в небо, то по сторонам, и отправился в итоге домой, чувствуя себя абсолютно сконфуженно. Почему Элена так поступила?

Может, я был наивен, как девчонка, но для меня поцелуй что-то да значил. Я не ходил по улицам, целуя всех подряд. Я вообще целовался только с двумя людьми: с Алиной, в которую был влюблен, и с какой-то девкой по пьяни. И не видел смысла собирать впечатления ради количества, хотя Дэн, поступавший именно так, утверждал, что любой опыт бесценен.

«Послушай, Элена. Это не шутки. Второй раз расквасить себе сердце я не позволю».

Я маялся еще несколько дней, не зная, как поступить. Мне хотелось бросить все и прибежать к ней домой посреди дня или даже ночи, сказав, что у меня есть на это право. Так мы говорим, оправдывая поступки, совершенные ради тех, кого любим.

Опять началась учеба, но концентрация была ни к черту. Мысли об Элене превратились в рой червей, которые проели мою голову насквозь. Я не переставал вспоминать малейшие особенности ее поведения, понимая, что в тот раз в музее самую малость приоткрылась дверь, ведущая к ее настоящей личности.

Ее публичный образ был полон загадок и шарма. Она блистала своим интеллектом и широтой взглядов, поражала тонким вкусом и нечеловеческой проницательностью. Но за этим терялась ее истинная личность: она словно разбивала себя на миллионы улыбок и таинственных фраз, которые превращались в зеркальный лабиринт.

Я всегда хорошо понимал других людей: я в них погружался против воли. В некотором роде это можно было назвать моим единственным настоящим хобби — копаться в других. И мне не давало покоя, что с Эленой роли словно менялись и это я каждый раз оказывался под микроскопом.

Но и у нее нашлись слабые места.

Я понял, что Элена — замкнутый человек, буквально ненавидящий пускать других в свое личное пространство. Хотя поначалу казалось, что все наоборот. Она так легко распахнула передо мной двери своего дома, продемонстрировав странное покровительство. Но это была иллюзия. О том, что происходит у Элены внутри, можно было понять, лишь глядя на ее картины, потому что в творчестве не получается лгать: это самое интимное откровение. И, анализируя ее злость, оттого что я вынудил рассказать что-то о себе, манеру ускользать от личных вопросов, ее страшные и прекрасные картины, я открывал какую-то правду о ней.

Элена была мрачным, сосредоточенным на своих переживаниях человеком. К тому же могла быть по-настоящему жестокой — подсказывало мое шестое чувство, хотя явных признаков пока не было. Я никогда не видел, чтобы она кого-то оскорбляла или унижала. Но через ее воздушный, почти добродушный сарказм проскальзывало что-то вроде лезвия. И она знала, что может вонзить его в любого, но хорошо себя контролировала.

А еще лучше человека раскрывает поцелуй. Мне было достаточно одного прикосновения к ее губам, чтобы понять, что Элена прекрасно управляет своими эмоциями и может рассчитывать их дозировку.

Но она была первым человеком, который меня понял.

В среду я забил на уроки и помчался с утра пораньше к ней домой. Не знаю, на что я рассчитывал. Ворваться к ней в квартиру и попросить расставить все точки над «и»? Что она мне скажет?

Дорога была знакома, как свои пять пальцев, и ноги несли меня на автомате сквозь противный морозный туман. Я не думал, что ее могло не быть дома. Когда впадаешь в одержимость, никогда не принимаешь условия реального мира. Поэтому я в итоге напоролся на захлопнутую дверь. Я звонил в течение десяти минут, но вокруг царила особая тишина, которая говорила об отсутствии жизни. Я присел на ступени, раздумывая, где она может быть.

Я действительно почти ничего не знал даже о том, как она живет, кроме субботних дней. Она работала дома, но помимо этого у нее были театр, музей и еще бог знает что. Я торчал под ее порогом минут сорок, не зная, куда податься.

И решил сходить в музей. В конце концов, из всех проектов этот должен быть представлен буквально на днях.

Музей находился от ее дома в получасе ходьбы. Всю дорогу я спрашивал, что со мной происходит. Я не узнавал себя. Никогда не чувствовал себя настолько неуверенно и при этом парадоксально решительно.

Здание проступало как проявляющаяся фотография. Часть за частью музей выныривал из тумана, оставаясь вне досягаемости. Он походил на мираж, до которого никогда не доберешься. Дорога казалась мне бесконечной.

Но вот я оказался в уже знакомом зале, который преобразился до неузнаваемости. Большая часть инсталляций была завершена, и некоторые из них горели неоновым светом, выглядя причудливо и странно. Художники сновали туда-сюда, перебрасываясь репликами. Все выглядели страшно занятыми. Но Элены не было. Один из них, обмотанный длинным проводом, заметил меня, притормозил и сказал:

— А, это ты, здоро́во.

— Привет. Не знаешь, Элена тут?

— Да, — вдруг обрадовал он меня, — она сейчас в кафе.

Я сорвался с места и помчался назад, в старое крыло. Уже сквозь стеклянные стены я увидел ее. Элена сидела у окна, помешивая ложечкой в чашке. Ее взгляд блуждал в окне, и она казалась отстраненной. Я замер, прежде чем войти. Просто хотелось впитать в себя ее образ: только в одиночестве, когда люди думают, что их никто не видит, они по-настоящему бывают самими собой.

Но она меня заметила, и было уже глупо торчать за стеной и пялиться на нее. Я вошел и присел напротив, а она смотрела на меня с непривычным холодом.

— Неожиданно, — заметила она.

— Хотел тебя увидеть.

По бледным губам пробежала машинальная улыбка, но тут же пропала.

— Как… дела?

— Хорошо. Ты разве не должен быть в школе?

Я закатил глаза.

— Только не веди себя как моя мама.

— Верно, — усмехнулась она. — Я не твоя мама.

— Возьму себе попить.

Я подошел к стойке и сказал:

— Можно просто кофе, без молока, но с сахаром?

Бармен кивнул, и тут я почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Я обернулся, зная, что этот человек ждет меня. Иногда просто чувствуешь такие вещи.

Дальше… наверное, пол ушел у меня из-под ног на секунду, как если бы я увидел привидение.

Там стояла Алина. Рыжие волосы разбросаны по плечам, они стали такими длинными… На ней было черное, наглухо застегнутое пальто, придававшее ей строгий, почти трагичный облик. Она слабо улыбалась, но в глазах застыл легкий страх.

— Привет, — ошалело выдавил я.

Может, надо было ее обнять? Но я застыл как идиот, не в силах пошевелиться и сделать что-то. В конце концов, мы не были чужими. Но сейчас, видя ее перед собой, я чувствовал только ступор, словно она стала не вовремя ожившим сновидением.

«Эй, увидимся во снах…»

Я просто не знал, что мне в данный момент делать: с собой и с ней.

— Привет, — сказала она слегка охрипшим голосом.

В ее глазах дрожали миллионы бликов, и раньше я всегда спрашивал, можно ли их сосчитать. Я вдруг отметил ее бледность и выцветшую улыбку. А еще она повзрослела. Она стала очень красивой девушкой.

— И давно ты тут? В смысле в городе? — лишь удалось спросить мне.

— Вчера прилетела, — ответила она, продолжая смотреть на меня во все глаза. — Я хотела прийти к тебе в школу, но вдруг… увидела тебя идущим по улице в противоположном направлении и пошла следом. Ты, как всегда, очень быстро ходишь.

И она немного неестественно рассмеялась.

Алина стала какой-то другой. Между нами пролегло чуть больше полугода, но они преобразили ее не только внешне. По тому, как она говорила, смеялась, смотрела, я вдруг почувствовал, что она сломлена где-то внутри. Или же это я был другим… Кто-то из нас определенно сильно изменился, и мы больше не совпадали.

Я получил свой кофе и вспомнил, что пришел сюда из-за совсем другого человека. Взгляд плавно переместился за спину Алины. Элена откинулась на спинку стула и уже давно наблюдала за нами с непонятной усмешкой. В ее глазах вдруг появилось темное, приглушенное любопытство. Она была единственной, кто понимал, что происходит, лучше нас обоих.

— Ты — и в музее? Так чудно́, — продолжала Алина, как всегда демонстрируя свою способность говорить за двоих. — Это непохоже на тебя, Сергей. Что ты тут делаешь? Вообще, мне кажется, странно, что я на тебя наткнулась именно тогда, когда захотела найти…

Она поймала мой взор, сфокусировавшийся на Элене за ее спиной, и обернулась.

— Кто это? — вдруг спросила она и с тревогой взглянула на меня.

Вообще-то, там еще сидело двое мужчин, но каким-то чутьем, возможно, женской интуицией, она поняла, что я смотрю именно на Элену.

— Это моя… подруга. То есть друг, — сбивчиво пояснил я. — Она художница и работает тут.

Элена плавно поднялась и без лишних слов вышла из зала. Всем своим видом она сообщала, что оставляет нас вдвоем, ведь нам нужно поговорить.

Я перевел взгляд обратно на Алину. Она продолжала улыбаться немного потерянно и несмело.

— Давай сядем. Ты надолго?

— Нет, — ответила она, перекидывая волосы на левое плечо. — На неделю. Папе нужно было кое-что уладить тут по прежней работе, и я напросилась с ним. Угадай почему.

Мы взглянули друг на друга и одновременно улыбнулись — правда, не очень счастливо. Словно в этой фразе мы, вдруг так неуклюже столкнувшиеся в этом месте, наконец-то вспомнили о том, что нас связало когда-то весной.

— Как Гонконг?

— Уродский город. Одни стекляшки, куча народа, все чужое… — выпалила она, на мгновение превратившись в ту, которую я знал.

Я внимательно разглядывал ее, стараясь тем самым осмыслить ее неожиданное появление. Но больше ничего не чувствовал, только какое-то остаточное смущение.

Неужели все умерло?

О ней нельзя было сказать того же. Мне хотелось спросить ее: «Зачем ты меня искала? Зачем вообще приехала? Что ты надеялась найти? Не умеешь ты прощаться, Алина. Не ври».

— И почему ты в музее? — продолжила она расспросы.

— Я помогаю Элене.

— Это она — Элена?

— Да. Она курирует выставку, и я… болтаюсь иногда рядом. Вообще она учит меня рисовать.

— Ого, сколько поменялось-то, — пробормотала она, — и с каких пор ты учишься рисовать?

— Да с недавних. Просто… надо же что-то делать, в принципе. Почему бы не рисовать?

Ее взгляд прошелся по моему лицу и остановился на пирсинге. Рука дернулась, но я увидел, что она подавила это непроизвольное желание по привычке дотронуться до моего шрама.

— Ты закрыл его… — пробормотала она с легким разочарованием.

— Он мне никогда не нравился.

— Но он нравился мне.

Я промолчал. Кофе остыл, да мне уже и не хотелось его пить. Мы сидели, глядя в разные стороны, а между нами повисло непонятное молчание. Я заметил, что глаза Алины наполняются слезами. Хотелось утешить ее, но как можно было это сделать, не выходя за границы наших новых ролей?

— Ты плачешь?

— Немного.

— Не надо.

— Просто… — она перевела на меня свой взгляд, в котором слезы парадоксально уживались с необъяснимой лучистостью, — не так я себе все это представляла.

— А как? — Тут я почувствовал, что надо внести определенные коррективы в тот кусок реальности, который Алина упорно игнорировала. — Чего ты ожидала? Что я буду все такой же? Что буду ждать тебя, зная, что надежды на твое возвращение нет?

— Что ты. Я же не совсем дура, — вдруг спокойно сказала она. — Но я думала, тебе захочется тоже… воскресить… не знаю… то, что было. Пусть и на мгновение. Для меня это имело значение.

— Как и для меня. Но в этом больше нет смысла. Потом ты опять уедешь, а я что? Должен ждать случайных визитов?

— Да, я эгоистка, — эхом отозвалась она.

— Нет, тебя нельзя упрекнуть, только твоего отца, который властный эгоист и перевозит семью как мебель.

— Не говори о нем так, — как всегда, сказала она, правда, без особого сопротивления.

«Как же ты угасла», — хотелось сказать мне.

Из нее ушел весь свет. Что Гонконг сделал с ней?

— С девочками, знаешь ли, всегда так, — добавила она. — Мы не любим отпускать.

— Но ты там, а я здесь. И между нами километры, посольства, визы и люди, которые против нас. В их числе — твой папа. Ты должна понять.

— Я понимаю, — пробормотала она.

Краем глаза я увидел, что по коридору повалили художники. И мелькнула серая шуба Элены. Все выходили на улицу. Алина заметила это оживление, а также то, что мое лицо переменилось.

— Тебе пора?

— Да… думаю, да. Я… — я замер, глядя на нее с извинением и легкой болью, — был рад тебя увидеть. Ты стала еще красивее.

Она улыбнулась, но это была горькая улыбка. Чтобы не чувствовать себя конченой свиньей, я выскользнул побыстрее из кафе, не переставая видеть перед собой ее глаза, полные обманутых надежд.

Элена стояла с кем-то на крыльце, покуривая свои любимые Dunhill. Увидев меня, она снова наполнилась тем самым темным вниманием. Я нерешительно подошел. Ее собеседник ушел куда-то с другими, и мы остались вдвоем. Элена почему-то бросила странный взгляд за мою спину, а я, как всегда, тонул в ней, не замечая ничего.

— Это Алина твоя была, да? — спросила она, стряхивая пепел.

— Да. Она… случайно меня увидела…

И я вкратце рассказал историю ее прибытия и наш разговор. Элена слушала и кивала с отстраненным видом. Мы словно говорили с ней, как раньше, и странное напряжение между нами вдруг пропало.

— Я чувствую себя дерьмом.

— Не стоит, — покачала головой она, — это лучше, чем если бы ты обманул ее, только чтобы не расстраивать. Вот видишь…

— Что?

— Ты изменился за это время. Она — нет.

— Она стала совсем другой.

— Нет, если ждет найти то же, что оставила тогда летом. Это говорит о том, что она не изменилась.

Мы смотрели друг на друга, и легкий ветер трепал ее длинную челку. Элена выкинула сигарету в пепельницу и подошла ко мне.

— Все это уже неважно, правда?

Я кивнул, а она мягко провела по моему замерзшему затылку теплыми пальцами и поцеловала. И этот поцелуй был другим. В нем чувствовались жизнь и намек на скрытую страсть. Я больше не ощущал ее экспериментального любопытства. Она отстранилась, выглядя почему-то довольной, и ее взгляд снова утек за мою спину.

Наконец я догадался обернуться. Позади нас виднелись окна кафе и то место, где мы сидели с Алиной. Сейчас там было пусто. Я снова перевел взгляд на Элену, вдруг понимая смысл этого внезапного жеста. Меня начал разбирать смех.

— Элена, ты ревнуешь меня к семнадцатилетней девушке? Ты?

— С чего ты взял? — туманно улыбнулась она.

— А зачем тогда это было? Напротив окна? Она же была там, верно? Сидела и смотрела, поэтому ты решила это сделать.

Внутри меня медленно росло непонимание. Элена недоуменно пожала плечами.

— О чем ты? Там никого не было.

Но я знал, что был прав.

— Она тебе не конкурентка. Поцелуешь меня так же сейчас, когда ее уже нет?

Элена рассмеялась и воскликнула:

— Сергей, не будь смешным. Я не занимаюсь такими глупыми состязаниями.

Я тоже начал смеяться, не переставая на нее смотреть.

— Ну поцелуй меня снова. Давай же, просто так. Слабо?

— Какой ты глупый, — покачала она головой и снова коснулась меня своими губами, но я почувствовал, что это было механически.

Понемногу становилось ясно ее отношение ко мне. Хотелось только улыбнуться, и если бы я плакал в этом возрасте, то потом и расплакаться. Потому что Элена выбирала эгоистичные и злые пути.

— Что она тебе сделала? Что ты хотела доказать этой девочке? — спросил я, глядя на ее лицо, которое застыло в паре миллиметров от моего.

Она смотрела куда-то мне в подбородок, хотя я понимал, что ей просто не хочется поднимать глаза: ведь я ее раскусил.

— Наверное, просто не люблю с кем-то делиться своими достижениями, — лишь пробормотала она.

— Что? — Я слегка опустил голову, взглянув в ее лицо. — Я — твое достижение?

— В некотором роде.

Элена позволила себе очередную ухмылку, а затем поцеловала меня снова, почти невесомо.

— Пока, Сергей.

С этими словами она направилась к подъехавшему такси. Где была Алина, я не знал: из музея она не выходила. Сегодня Элена удивила меня с неприятной стороны. Не зная, что и думать, я отправился к Дэну, в его секцию тай-бо, потому что мне надо было с кем-то поговорить.

Тай-бо находилось у черта на куличиках. Помимо него у Дэна были еще баскетбол, только в частной секции, и легкая атлетика. Я понятия не имел, как у него на все хватает энергии. Иногда я ходил с ним на баскетбол — просто посмотреть, как играют другие, — и понимал, что у меня не хватило бы сил на такой гиперактивный образ жизни.

Тренировка Дэна как раз заканчивалась. Он не знал, что я приеду, поэтому слегка удивился, увидев меня в холле. Сам он был взмылен, но расслаблен, как обычно с ним бывало после тренировок. Я без лишних переходов рассказал, что произошло, и он лишь присвистнул.

— А теперь просто дай этому оценку, как ты умеешь, без лишних заморочек.

Мы сидели в пустой раздевалке. Запах стоял неважный, пахло прелой обувью, но нам было все равно.

— Твоя Элена звезданутая и чокнутая.

— Чокнутая немного, — согласился я.

— Вообще полностью. Эти больные творческие эксперименты… Или у нее просто нет мужика. Был бы мужик, она бы такой херней не занималась.

Для таких людей, как Дэн, разумеется, многое в наших отношениях с Эленой было непонятно, но я и не винил его.

— А звезданутая потому, что она это сказала.

— Что я — ее достижение?

— Ага. — Он откинулся назад, подложив под голову полотенце, и слегка прикрыл глаза. — Она все видит только как… продукт своего влияния. Не знаю, так мне кажется.

Я растерянно смотрел в пространство, думая над тем, что он сказал. До этой малоприятной истины я и сам дошел.

— Алину твою жалко, — добавил Дэн. — По-моему, она — хорошая девчонка.

— Очень.

— Но ты ее больше не любишь.

— Нет. Только зачем Элена так поступила?

— Потому что она — жестокая, самовлюбленная сука, которая из развлечения показала девочке ее место.

— Ты превращаешься в голос моей совести, который я игнорирую.

Дэн внезапно ухмыльнулся и пробормотал:

— Зато будет что вспомнить в старости. Как из-за тебя чуть не подрались знаменитая художница и твоя бывшая.

— Они не дрались. И это только звучит весело. Я был в весьма неудобном положении. А Элена… просто странная. Я не понимаю ее.

— Да что тут понимать. Ты ей нравишься, но она никогда не будет с тобой мутить. Почему, я тебе уже говорил. Потому что ты — школота. Она как бы… метит территорию, — и он издал веселый смешок, — но не позволит тебе больше, чем эти поцелуйчики. Да и то… только когда она этого захочет.

— Хреновый вывод.

Тяжелая рука Дэна легла мне на плечо, и он сказал мягким, доверительным тоном:

— Чувак, отцепляйся уже от нее. Она только измучает тебя. Эта история закончится ничем.

Раньше я упрямо говорил что-то вроде «мы еще посмотрим», но в этот раз вдруг, к собственному удивлению, промолчал. Значит, я и сам начинал принимать правду, которую всегда игнорировал.

Я снова погрузился в напряженный режим учебы, и у меня не было времени ходить в музей или к Элене. При иных обстоятельствах я послал бы все к черту, чтобы только увидеть ее, но сейчас тормозил себя каждый раз, когда эта идея начинала одержимо барабанить в моей голове.

Потому что мне не понравилось то, что случилось в прошлый раз.

Мне не понравилось ни ее странное отношение ко мне, похожее на контрастный душ, ни то, что она обидела Алину из веселья и ненужного самоутверждения. Ей не хотелось чувствовать себя лучшей. Она и так ею была и знала об этом. Элена сделала это из той самой странной жестокости, которая пряталась в ней и показывала голову в редкие минуты.

Каждый раз, когда ситуация была неоднозначна, я брал паузу.

Элена оставалась со мной во снах: хрупкая, как фарфоровая статуэтка, а в глазах завихрялась тьма всезнания и скрытой порочности. Она смотрела на меня вызывающим взглядом, словно приглашая к чему-то, но я стоял как истукан, не в силах сделать к ней шаг навстречу.

Это ощущалось как что-то неправильное: понимать, что тот, кто был для тебя всем, вдруг оказался не таким, каким ты его видел.

Мы пропали друг у друга из виду. Я рисовал что-то для конкурса, а потом комкал бумагу или складывал из нее самолетики. Смысла ни в чем не было. Все я делал на автомате, хотя и без осечек. Но перестал ассоциировать себя со своими действиями.

В эти дни я периодически доставал свой главный рисунок с домом в тысячу этажей и смотрел на него, размышляя, что с ним сделать. Рука не поворачивалась сбросить на него атомную бомбу или лавину либо окатить его водами всех океанов. Я каждый раз откладывал его, потому что не мог уничтожить то, что стало выражением меня самого. Эксперимент зашел в тупик.

Или же я просто видел перед собой ее слегка одержимый взгляд, когда она говорила, что создала живое существо и убила его. Я боялся, что со мной произойдет что-то непоправимое. Подростковый период — и без того время психических травм.

Больше ничего не происходило. Весь месяц был окутан снежным маревом, в котором терялись дома, фонари и вообще все. Словно город превращался в большую снежную личинку. Это был период ожидания и смутной тревоги. Я знал, что город вылупится прежним из этой зимы. Но, может, в моей жизни что-то поменяется?

В это время я даже с Дэном виделся эпизодически. У него были соревнования, и мы пересекались только в школе, а остальное время он пропадал на тренировках.

Привычка проводить субботы в уютном доме Элены действительно отмирала со страшной болью. Даже если суббота принципиально не отличалась от воскресенья, она все равно чувствовалась странно, как если бы я был не на месте. Я весь день ходил по комнате, глядел в окно и смутно ощущал, что надо куда-то сорваться.

Но я не мог представить, что будет дальше. Бегать за ней, как собачка? Ждать поцелуев по настроению? Мне хотелось отчаянно вдарить по окну и почувствовать, как осколки осыпаются вниз.

Потому что не так я себе все представлял.

Это стало особенностью февраля: постоянное столкновение с пропастью, которая пролегала между моим воображением и реальностью.

Затем, как это со мной бывает, я внезапно на все плюнул, сосканировал свой дом в тысячу этажей и выслал на почту организаторов конкурса вместе с заполненной анкетой. Буквально в последний день. Мне нечего было рассказать им о пространстве, мире, людях. В разделе тематического блока я агрессивно вбил «Антипространство и я». Пускай трактуют как хотят. Искусство становится таковым в глазах интерпретатора.

Я знал, что Кэнон и Никон приготовили огромную фотосессию с участием друг друга на тему «Я и Другой». По-моему, они просто не хотели фотографировать кого-то кроме себя или наш страшный индустриальный город. Мельком слышал, что они арендовали для этого студию и какие-то костюмы.

Майк ничего не отправил. Сказал, что его треки — неформат. На это Ян тут же ехидно сообщил, что неформат — это лузерское оправдание. Непонятно, с чего ему было встревать, ведь он даже из пластилина ничего не слепил — но это же Ян.

И никто в классе не знал, что я тоже отправил себя на суд.

Затем случилось событие, которое на мгновение вырвало меня из моей унизительной чахотки по Элене.

Я получил письмо по электронной почте. От человека, который умер.

Саша прислал мне ссылку, и я не знал, что делать. Буквы складывались в его имя. Электронный адрес просуществовал дольше, чем сам человек. И теперь, мне кажется, прилетел привет с того света.

«Вам оставили самоактивирующееся видеосообщение».

Ссылка была короткой и указывала на какой-то файловый хост. Я не стал включать антивирус и не стал удалять письмо.

Я щелкнул и был перенаправлен на страницу присланного мне файла.

Видео на таймере. Вот как говорят с покойниками: через высокие технологии.

Play.

«Эй, Серый…» — на меня уставилось лицо, раздробленное на пиксели паршивым качеством дешевой веб-камеры.

Белые перистые волосы, неуверенная дрожь губ, как у ребенка, который боится улыбаться.

«Я тут тебе видео записал. Все будет как в плохом ужастике. Раз ты его смотришь, я уже умер».

Я в онемении смотрел на Сашу и отсчитывал про себя секунды до окончания записи.

«Как ты? Да ладно, не отвечай. Я записываю это за день до смерти. Специально для тебя. Знаешь, почему я поставил таймер отправки видео именно на пятнадцатое февраля? В этот день ты отмазал меня от хулиганов. И тогда мне показалось, что у меня есть друг. Я решил отправить это через год, к окончанию школы, когда весь этот кошмар будет подходить к концу. Хочу тебе сказать… что знаю: ты будешь часто задавать себе вопрос, почему я это сделал. Ты же постоянно задаешь вопросы: о мире, людях, даже обо мне».

Забей. Ты тут ни при чем. Да и никто другой.

«Просто…»

Бледные пятна ширятся по экрану. Блики. Ты поставил камеру против солнца, балбес.

«Не вышло у меня. Но ты сможешь. Хотя ты такой же, как я. Так мы и заобщались. Я чувствовал, что мы с тобой смотрим на мир, словно сидя на дне черной ямы. Только я решил в ней остаться. Мне тут… удобнее. А ты вылезай. Я горжусь, что мне удалось подружиться с тобой. Ты сопротивлялся яме, даже когда порол страшную пессимистичную чернуху. Поэтому ты не облажаешься. Со мной все будет нормально. Я это почему-то чувствую. Пока, Серый…»

Ничего не видно. Радужные круги. Чей-то облик по ту сторону экрана. Рябит. Исчезает. Конец записи.

Пальцы еле двигаются. Видео пропало. Страница обновляется. Файл сам себя уничтожил. Высокие технологии.

Мне нечего добавить.

Я хоть что-то узнал. Эти чертовы слова, которые ты мне отправил из прошлого в будущее.

Слушай, Саша… Я тоже думаю, что у тебя все хорошо. Я видел сон про мальчиков с картины Симберга, которые несли ангела. Ты был одним из них. А раз ты в той реальности, то ты в безопасности. Записывая видео, ты еще не знал об этом.

Но теперь я знаю.

Двадцать пятого февраля классная сказала, что после обеда в холле вывесят список победителей.

— Так быстро?! — завопила Кэнон.

Никон побелел и напрягся.

Остальным было глубоко по барабану. Кто-то пошутил, что талантов у нас так мало, что принять решение не составило труда.

Я понятия не имел, сколько человек из школы подало и сколько попало в этот список. Знал только про наш класс, но мне почему-то стало до жути страшно.

— Это будем мы, не волнуйся, — слышал я тихий шепот наших фотографов, которые сидели через парту. — Никто не делал профессиональные снимки в студии и с гримерами. Все остальные работы будут просто самоделкой на уроке труда…

— Ой, боюсь… Хочу, чтобы мы были в Берлине.

Классная сердито сделала им замечание, и они замолчали.

До конца занятий я сидел, дырявя глазами наручные часы. Всегда казалось, что в школе они специально идут медленно, а может, вообще ломаются. А из-за того, что меня вызвали отвечать на истории, я вообще забыл про конкурс.

Но о нем напомнили Кэнон и Никон, стремглав вылетев после последнего урока в коридор, как первоклассники, несущиеся в столовую. Я шел следом, старательно отставая. По-прежнему не хотелось показывать свою причастность и тем более заинтересованность.

У стенда с объявлениями уже стояла маленькая толпа. Среди них мелькнула рыжая башка Яна, который всюду пролезал без масла.

«Какой короткий список!» — с ужасом подумал я, глядя на висящую в одиночестве бумажку.

Там было всего двое. Девочка из другой школы, сделавшая видео, и я со своим антипространством. Вокруг стоял разочарованный гул. Мне же казалось, что у меня обман зрения.

— Ну она-то понятно: на курсы видеомонтажа ходила, про нее весь YouTube знает. Но ты с какого бока, а? — вкрадчиво раздался чей-то гнусавый голос.

Ян подошел ко мне вплотную, выглядя не на шутку заинтересованным.

— Не знаю. Наверное, я — просто интересная личность, — соскочило с языка.

Кэнон плакала, а Никон рассерженно писал кому-то сообщение. Оба посмотрели на меня исподлобья, как на врага народа, и мне захотелось провалиться под землю.

Но факт оставался фактом.

Антипространство выжило. Им был дом в тысячу этажей. Моя конструкция из смыслов, теорий и образов, обретших единую структуру.

Холл опустел. Только около лестницы сновали младшеклассники. У кого-то отняли шапку, и начиналась маленькая битва… Я продолжал смотреть на список, не ощущая триумфа. Но это был какой-то важный пункт, как щелчок замка. Еще один щелчок — и дверь откроется…

После обеда я вышел в заснеженный двор и задумался, чего бы я хотел. Можно пойти к Дэну на баскетбол и смотреть, как он орет на всех и бегает с мячом. Я дождался бы его, и в девять часов вечера мы уже оба никакие пошли бы травить себя фастфудом. Я мог бы сходить в кино, порисовать дома.

Но я понял совершенно отчетливо, словно мороз отсек все лишнее: надо увидеть Элену, рассказать ей про Сашино прощание и про все, что со мной происходит. Мне хотелось обнять самого себя, настолько ощущение ее нехватки напоминало физическую боль. Ее не хватало. Она саднила, как рана.

Через пару дней наступал март, и обещали сразу же бешеное потепление.

«Скоро все закончится», — подумал я и так и не понял, к чему это.

Некоторые мысли — как предчувствие.

В подъезде дома Элены было тихо и тепло. Тишина нарастала с каждой новой ступенькой. Здесь начинался переход в другую реальность. Я знал эти ощущения наизусть и все это время безумно скучал: по моменту восхождения, по ее двери. Это был и мой мир…

Палец уверенно нажал на звонок. Было одиннадцать часов дня, суббота. Все традиции воскрешались. Ее могло и не быть дома, учитывая, что она занятая и всеми востребованная. Но палец все жал и жал, и даже спустя пять минут я был уверен: она там. Я чувствовал ее сквозь стены.

Раздались шаги. Сначала всегда слышались шаги… А потом она появлялась в потоке света из окна гостиной.

…И она появилась в потоке света в длинном шелковом халате. Волосы небрежно встрепаны. Лицо выглядело слегка заспанным.

— Сергей? — прозвучало неожиданно хрипло. — Ты?

— Я.

Мы стояли на пороге, таращась друг на друга в недоумении. Элена всегда умудрялась оставлять между нами дистанцию, преодолеть которую мне не хватало сил.

— Ну заходи, раз пришел. — И она размашисто открыла дверь слишком широко.

На весь подъезд раздался металлический хлопок.

Неловкой походкой Элена устремилась в гостиную, слегка проводя по стенам пальцами. Я следовал за ней, будучи, как всегда, ведомым.

— Извини, если рано. Но мы обычно встречались в одиннадцать.

— Что, порисовать приспичило? — спросила она, присаживаясь на подоконник и закуривая.

Из запа́ха халата выскользнула бледная худая нога, но ей было все равно. В квартире что-то изменилось. На баре стояла гора грязной посуды и недопитая бутылка вина. По полу перекатывались какие-то конфеты типа M&M’s. Я наступил на одну, и та с хрустом превратилась под моей стопой в порошок.

Элена равнодушно наблюдала за мной, сидя на своем месте. Дым от сигареты полз вдоль ее лица, в котором что-то было не так. В нем сквозила странная пустота, она словно просвечивала…

— Элена… все в порядке у тебя?

— В полном, — довольно громко сказала она.

— Похоже, у тебя вчера была вечеринка…

— Наблюдательный какой, — ухмыльнулась она, прикусив сигарету зубами.

Мальчики с картины Симберга смотрели на нас с укоризной. У меня возникло странное предчувствие, что я вижу их в последний раз. Ну что за бред… Мы еще увидимся с Эленой. Мы — друзья, а друзья не могут так просто исчезнуть.

Хотя если в шестнадцать лет понимаешь, что люди уходят из твоей жизни без необъяснимых причин, то уже пора перестать верить в такую чепуху.

И все же я не хотел думать о том, что между нами больше никогда не будет таких бесед, как раньше. Она тускло смотрела на меня, как на прочитанную книгу. В повисшей тишине возникло ощущение, что мы дали друг другу все, что могли.

«Нет, не так все закончится…» — панически думал я.

Я пришел сюда, потому что у меня была надежда на то, что лучшие в жизни вещи не должны умирать, хотя бы не так бессмысленно.

— Что ты смотришь? — спросила она.

— Я думаю.

— И о чем же?

— О том, как все не испортить.

Она начала смеяться совершенно нетипичным для нее, низким, смехом. И вдруг проступила очевидная истина: Элена пьяна.

— Ты что, напилась прямо с утра? — вопросил я с удивленной усмешкой.

— А почему нет? Я делаю то, что хочу!

И она соскользнула с подоконника, чтобы выкинуть сигарету в ближайший бокал с чем-то темным.

— Смешной ты, Сергей, — пробормотала она. — Я думала, уже не придешь.

— Ты рада меня видеть? — прямо спросил я.

— Рада… — эхом повторила она, но это был не ответ.

Она подошла ко мне вплотную и рассеянно потрепала по волосам:

— Ах, Сергей, Сергей… Ничего ты не понимаешь.

— А что должен?

Элена криво улыбнулась и сказала:

— Ну как я буду с тобой встречаться? Между нами пропасть… всего лишь. Между нами миры.

— Это потому, что мне семнадцать, а тебе тридцать?

— И это тоже.

— А что еще? — продолжал я расспросы, не отводя от нее пристальных глаз.

Элена пошла в сторону дивана и подцепила лежащую на подлокотнике длинную шаль. Накинув ее на плечи, она обернулась и резко сказала:

— Потому что ты — еще маленький мальчик, глупый, наивный и сделаешь все, что я скажу. Это неинтересно.

— Как мне вести себя? — поразился я. — Делать тебе больно?

— Да, — вдруг совершенно серьезно сказала она, — делать больно. Только это считается.

Я вдруг разозлился и выпалил:

— Знаешь что? Я повзрослею, стану еще более известным художником, чем ты, и потом мы встретимся. Посмотрим, что ты скажешь тогда. Ты увидишь меня снова и влюбишься, уже сама.

Элена вдруг улыбнулась как трезвая, той самой улыбкой, полной одобрения и загадки.

— Очень хорошо. Уже намного лучше. Кстати, ты уничтожил свое здание, как я сказала?

— Нет. И я не буду уничтожать его.

Ее брови взметнулись вверх, и она покачала головой.

— Но это важно. Ты должен его разрушить.

— В нем нет смысла. Оно всего лишь оболочка. Знаешь, что мне снилось? Как я иду внутри него, комната за комнатой, но в итоге нахожу там только тебя. Это ты внутри него. Вот такой вот вышел эксперимент.

Взгляд Элены наполнился знакомой тяжелой силой.

— Ну так уничтожь меня. Все лучше, чем искать у меня ласки, как щенок…

— Элена! — отчаянно воскликнул я. — Ты сама позволила мне больше! Это результат. Тебе придется иметь с ним дело!

— И что, заставишь меня? — спокойно спросила она. — Попробуй. Уже многие пытались. Но я делаю только то, что хочу.

Она сделала глоток прямо из бутылки, стоящей подле дивана, затем подошла ко мне снова. В уголках губ блестело вино, а в глазах вдруг нарисовалась та самая черная дыра, затягивающая в себя все живое. В комнате изменилась атмосфера, и навстречу мне полилась уже знакомая тяжелая печаль. Рука Элены вдруг ласково провела по моему лицу, и она сказала тихим голосом:

— Но ты мне нравишься. Если бы мне было хотя бы двадцать, я тебя никуда не отпустила бы и встречалась бы со школьником.

— Так делай что хочешь. Это же твое кредо, — с болью в голосе сказал я.

Это я вообще говорил? Все становилось нереальным.

Элена приобняла меня, положив голову на мое плечо, и продолжила:

— Да ладно тебе убиваться. У тебя будет много женщин, обещаю. Ты ведь — особенный мальчик. Мой мальчик. Хотя не я тебя сделала — только слегка отшлифовала, как вода… Не спорь со мной сейчас. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Я для тебя — Господь Бог. Ты почти на меня молишься. В этом весь ты. Страшный идеалист. — Она засмеялась, а я сжал ее изо всех сил, боясь, что она исчезнет. — А знаешь, что надо делать с богами? Никогда к ним не приближаться. Иначе поймешь, что их на самом деле нет.

Она отстранилась самую малость, чтобы посмотреть мне в лицо. По губам снова пробежала знакомая улыбка, только теперь совсем слабая, не скрывающая ее горечи.

— И я знаю, — медленно сказала она, — ты бы меня любил. Ты не как он.

С этими словами Элена выпорхнула из моих рук, чтобы снова выпить. Я молча наблюдал за ней и оттягивал неизбежный момент. Сейчас мы с Алиной были похожи. Я пришел в ее дом с той же целью: просто еще раз взглянуть в глаза неотвратимости.

Снова ощутить тот трепет, потому что нет ничего прекраснее, чем очаровываться другим человеком.

Далекий хлопок двери привел меня в чувство. В комнату кто-то вошел, и мы с Эленой запоздало повернулись к двери. Она засмеялась при виде него. Я онемел.

Это был тот самый мужчина с фотографии из Интернета. Высоченный, как Дэн, может, даже выше. Темно-русые волосы спадают на лоб, а на лице выражение интеллекта и насмешки. И буквально с первого взгляда я ощутил: у него явно очень сильный и непростой характер.

Элена смотрела неотрывно, с какой-то пронзительностью. Она буквально вплелась в него, как только он вошел. Я перевел взгляд обратно на него, пытаясь понять, откуда он взялся. В его руках прозаично завис пакет из супермаркета. Вдруг Элена начала смеяться хриплым пьяным смехом, а мужчина глядел на нее с весельем и долей какого-то понимания, которое мне было недоступно. Почему-то подумалось, что они друг друга стоят. Затем он повернулся ко мне и сказал низким приятным голосом:

— I’m sorry. That happens to her[6].

— Really?[7] — только и спросил я почти выцветшим голосом.

Смех Элены крошил мне черепную коробку.

— Мы можем его обсуждать прямо сейчас, — чуть ли не игриво добавила она, — он ни-и-и слова не поймет.

И она опять залилась в приступе непонятного хохота. Ее финн, или кто он там, снова быстро взглянул на меня и спросил:

— I guess you are that boy who was taught by this crazy woman? She told me about you[8].

Я не знал, что еще можно сказать. Да и был ли смысл?

— I am Ilkka from Helsinki. A friend of her[9].

Он дружелюбно улыбался, протягивая мне свою здоровую руку.

Элена помирала со смеху.

Я пожал ее, чувствуя, что творится какой-то цирк.

Илькка извиняюще развел руками, а затем добавил:

— You’d better be going. She’s not in a teaching mood, if you see what I mean[10].

Я понимал все, но отвечать не хотел. Молча двинулся к двери на негнущихся ногах. Элена что-то сказала ему на английском, я уже не слышал. Звуки поглотила глухая волна.

— Сергей, ну оста-а-анься, — крикнула она вдруг, — мы можем пообедать втроем.

Я быстро обулся и вылетел на улицу. Прочь. Быстрее. Быстрее.

Руки на автомате выудили наушники, и я нажал на случайную песню, чтобы она меня успокоила.

Мальчики с картины Симберга пришли к пункту своего назначения. Паломничество закончилось.

Солнце вдруг резануло глаза, и я зажмурился, полной грудью вдыхая морозный воздух. За спиной все еще витали ее дух и призрачный пьяный смех. Где-то там, за спиной, был и ее северный мужчина.

Откуда он взялся? Неважно. Уже неважно. Слова в наушниках вдруг превратились в откровение.

Это были Placebo.

Я начал смеяться, и сердце вдруг разжалось. Там, в ее царстве, я думал, оно разорвется и я больше никогда не смогу чувствовать.

Но с каждым шагом ко мне возвращалась жизнь. И я вдруг понял, что все было… не зря.

Снег на солнце слепил глаза, но все было правильно. Я удалялся от того, что было. Не зная направления, все равно можно куда-то прийти.

И я иду сейчас под Kings of Medicine.

Куда?

Не знаю.

Я просто иду. Моя жизнь наконец-то началась.

— Никогда не понимал, почему некоторые парни носят носки с сандалиями, — заявил Дэн, задумчиво глядя на прохожих.

Мы сидели на каменном заборе у речки, глядя, как люди спешат куда-то по своим делам. Небо переливалось всеми оттенками голубого, а тяжелые кроны деревьев покачивались в такт ветру. Был июнь.

Дэн, как всегда, комментировал все, что видел.

— Ну да, выглядит странно, — признал я.

— Это же нелогично.

Сам он никогда не мешал одно с другим. Сейчас на нем были новенькие кроссовки, которыми он время от времени любовался с самодовольным видом. Я лениво потягивал колу, нагревшуюся на солнце и ставшую теплой и противной.

— Ну ладно, — великодушно добавил Дэн, — я не модный диктатор. Пусть ходят.

Пару дней назад мы сдали выпускные экзамены, и со школой было покончено. Впереди, правда, был еще торжественный вечер, но я собирался его проигнорировать. Дэн — как ни странно, тоже. Но на то были веские причины.

— И не жалеешь, что придется повременить с учебой в университете? — поинтересовался я.

— Не-а, — помотал он головой. — Если честно… я думаю, что если попрет… я не пойду дальше учиться. Кому вообще нужны эти универы? Из меня получится более полезный легкоатлет, чем менеджер.

Он выиграл состязания по бегу, его приняли в сборную страны, и он скоро уезжает на какие-то соревнования в Канаду.

— Но ты учись, учись.

— Спасибо за напутствие.

— Жалко, конечно, что ты теперь в другом городе. Сложнее будет состыковаться, когда приеду.

Над головой раздался отдаленный гул, и мы одновременно посмотрели на небо. Там пролетал самолет.

— Получается… мы оба сваливаем.

— Получается так. И тебя ждут слава, девушки и большой спорт.

— Ну да, а тебя ждет вся эта студенческая жизнь. Бухай с умом, на рожон не лезь — мой тебе наказ.

— Спасибо. Думаю, будет поинтереснее школы, — заметил я, не скрывая довольной ухмылки.

— И еще художество твое, елки-палки! Ты, блин, киндер-сюрприз какой-то.

В конце августа я отправлялся на неделю в Берлин, чтобы поприсутствовать на открытии благотворительной выставки, куда утащили «Антипространство». Может, я никогда не стану мировым художником или даже рядовым дизайнером. Но маленький вклад во что-то большое мне удалось внести. Картина будет путешествовать по миру, а с ней — в каком-то смысле и я.

Мы посмеялись, затем снова замолчали. Был тот момент, когда с лучшими друзьями не о чем говорить, но это нисколько не напрягает.

— А что твоя Элена?

— Не знаю. Я не видел ее с зимы.

— Скучаешь по ней?

— Иногда, — честно ответил я. — Хотя по таким людям будешь скучать всегда. Но так лучше.

Дэн покивал, болтая ногами. Я смотрел куда-то вверх, в просвет меж деревьями.

— Как думаешь, что нас ждет? — вдруг спросил он, посмотрев на меня с косой ухмылкой.

— Не знаю… Но, наверное, впереди какие-то интересные времена. Иногда мне хочется заглянуть в будущее, чтобы убедиться, что там все хорошо. И если мы пережили подростковый возраст, то все остальное тоже переживем.

— Мне иногда бывает страшно, — вдруг честно заявил Дэн, задумчиво уставившись в одну точку, — что… может, я не справлюсь, что обстоятельства окажутся злее, чем я сам. Ну, ты понял.

Я не отвечал, раздумывая над его словами. Вокруг чирикали птицы, а солнечные лучи мягко ползли по нашим рукам. Ничто сейчас не говорило о том, что в будущем что-то может не получиться.

— Ты не знаешь заранее, — в итоге сказал я, — надо просто делать. Никогда не останавливаться и доводить до конца все, что начал.

— Это точно.

— И, может, мы очень удивимся. И окажемся там, где не ожидали. И станем теми, кем никогда не планировали.

Дэн согласно кивнул, и мы рассмеялись.

Все, что могло закончиться в моей жизни, закончилось к этому лету.

Все, что могло уйти, ушло.

Все башни разрушились, а кометы изменили свои траектории.

И сейчас, несмотря на разные обстоятельства, приведшие нас к этому пункту, мы с Дэном походили на чистые альбомные листы.

Все может быть, пока ничего не знаешь.