Яркое проявление галлюцинаций одновременно в трех анализаторах взрослого сильно выпившего человека — слуховом, зрительном и кожном — не могло не сказаться на его поведении. Эго отмечает и Марк Твен, который далее пишет. «Потом он встал на четвереньки и пополз, и все просит мертвецов, чтоб они его не трогали; завернулся в одеяло и полез под стол, а сам вое просит, потом как заплачет! Даже сквозь одеяло было слышно. Скоро он сбросил одеяло, вскочил на ноги, как полоумный, увидел меня и давай за мной гоняться. Он гонялся по всей комнате со складным ножом, звал меня Ангелом Смерти, кричал, что он меня убьет, и тоща я уже больше не приду за ним».

Этим-то и опасны галлюцинаторные состояния алкоголиков. Опасны как для самого больного, так и для окружающих лиц. Ну мало ли какие мысли может возбудить алкоголь. А вдруг он подскажет убивать всех, с кем будет встречаться владелец чувственного бреда. Или голоса направят его самого под трамвай, автомашину, заставят совершить «героический» поступок: прыгнуть с высокого дома, глубоко нырнуть и долго не выныривать. Такие случаи известны из медицинской практики. Теоретически невозможно даже предсказать, какой бред может возникнуть в голове галлюцинирующего алкоголика.

Но не только галлюцинаторными состояниями субъекта характеризуется нарушение психики под действием интоксикационных атак алкоголя. Алкоголь способен вызывать у пьяниц также и иллюзии. В чем же их различие? Обычно галлюцинацию сравнивают с текстом, содержание которого относится к области фантастики, причем сочиненной воспаленным мозгом. Иллюзию же чаще всего уподобляют неточному и плохому переводу стадного языка на другой. Для ее появления, в отличие от возникновения галлюцинации, обязательно нужен какой-либо внешний или внутренний раздражитель. Восприняв его, пораженный алкогольным ядом мозг дает ошибочное толкование реально существующей окружающей действительности.

Как пример художественного описания возникновения у больного иллюзии, можно привести следующий отрывок из произведения Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего». Когда герой повести помещается в больницу, то он не отдает себе отчета, что находится на лечении в медицинском учреждении. У него возникают совершенно иные мысли о своем пребывании. Ему представляется, что он в Испании и является ее королем. Вот как описал в форме дневника состояние своего героя тонкий знаток самых неуловимых оттенков человеческой души Н. В. Гоголь: «Странная земля Испании: когда мы вошли в первую комнату, то я увидел множество людей с выбритыми головами. Я, однако же, догадался, что это должны быть или гранды, или солдаты, потому что бреют головы». Даже когда надзиратель два раза ударил умалишенного палкой, то и в этом случае он подумал, «что это рыцарский обычай при вступлении в высокое звание, потому что в Испании еще и доныне ведутся рыцарские обычаи».

Конечно же, не всегда бывает просто отделить галлюцинации от иллюзий. Нередко одно состояние психики переходит в другое и трудно тогда отличить один источник обмана в органах чувств от другого: наступил ли он у пациента в результате ложного толкования поступающих в его мозг сведений, или чувственный бред больного является следствием фантастического хода мыслей, в основе которых лежит ранее воспринятая и запечатленная системой памяти информация.

Когда речь идет о патологических видах проявления у человека иллюзий и галлюцинаций, в том числе и алкогольного происхождения, то в основе их всегда лежат структурные изменения клеток как в периферических звеньях анализаторов, так и центральных. Вследствие таких перестроек хранящиеся в мозговых структурах больных следы восприятия тех или иных событий модифицируются настолько сильно, что их уже нельзя считать точной копией ранее запечатленной субъектом информации. У больных хроническим алкоголизмом они представляют смесь распавшихся и потускневших отпечатков прошлых впечатлений. На это в определенной степени указывают факты установочных отношений пациентов к тем или иным лицам, к тем или иным вещам и предметам. Известны случаи, когда больной при встрече с одним знакомым, с которым отношения его были не очень дружественные, слышит брань и угрозы в свой адрес. Но стоит ему отойти от «злого человека» и встретить «доброго», как происходит смена одного вида галлюцинаций на другой вид. Или даже происходит полное исчезновение их.

Так, с позиций механизмов памяти можно объяснить развитие и проявление бредовых состояний у больных многими видами заболеваний. Но здесь возникает вопрос: «А какие же мозговые структуры участвуют в генерировании фантастических неправдоподобных образов, которым не всегда даже можно найти аналогии в реальной действительности?» Ответ на этот вопрос давно интересовал клиницистов. Уже в прошлом веке делались попытки выявить патологические процессы в мозговых образованиях, ответственных в той или иной степени за формирование бредовых мыслей, идей и образов.

Здесь можно выделить два представления о природе чувственного бреда. Одно из них принадлежит немецкому неврологу Мейнерту, а другое итальянскому ученому Тамбурини.

Однако с позиций современных взглядов на деятельность мозга трудно, да практически и невозможно отдать предпочтение какой-либо одной структуре центральной нервной системы, ответственной за генерацию иллюзий и галлюцинаций. Такой структуры в мозге нет, да и быть не может. Его деятельность построена по системному признаку, когда все как корковые, так и подкорковые образования включаются в восприятие информации, ее анализ и запечатление в сейфах памяти. Можно только говорить об относительной доли участия тех или иных зон мозга в той или иной деятельности. Абсолютно же конкретная локализация разных центров не характерна для нашего органа психики. При этом необходимо помнить, что патологические процессы и в периферических частях анализаторов могут служить причиной появления обманов в органах чувств. Определенным подтверждением сказанному могут быть наблюдения за появлением слуховых галлюцинаций у лиц, которым электричеством раздражают орган слуха. Клиницистам известны случаи появления галлюцинаций у людей, страдающих отитами или какими-либо иными пороками слухового аппарата. Врачами наблюдались оптические галлюцинации у лиц, имеющих дефекты в глазу: пятна на роговой оболочке, атрофию зрительных нервов и т. п. пороки. Точно так же обонятельные и вкусовые галлюцинации возникают на почве патологических процессов в ротовой полости, таких, как стоматиты, ангины, хронические тонзиллиты, гаймориты и насморки.

Если при этом вспомнить, что спиртные напитки у злоупотребляющих ими поражают практически все органы тела и не щадят при этом ни центральные мозговые образования, ни периферические, то само собой становится понятно, почему у алкоголиков в такой явной степени проявляются и иллюзии, и галлюцинации. Известны даже случаи, когда при исчезновении у пьяниц бредовых представлений вызвать их можно было чрезвычайно легко, слегка надавливая пальцами на глазные яблоки.

Все это указывает на то, что у хронических алкоголиков и центральные, и периферические образования мозга, воспринимающие сигналы как внешние, так и внутренние, задействуются спиртосодержащими напитками в патологический процесс, который и является источником ненормальных состояний субъектов. По-тому-то они и слышат не то, что доходит до них, видят иное по сравнению с тем, на что смотрят, и мысли от этого у них рождаются фантастические и бредовые, обусловливающие такое поведение в быту и в общественных местах, которое оценивается одним емким и очень страшным словом — сумасшествие. И как тут не вспомнить Аристотеля, считавшего опьянение добровольным сумасшествием. Никто человека не неволит принимать универсальный яд внутрь организма. Он сам это делает. И, как показывают результаты многолетних экспериментов, проводимых людьми на самих себе, делают это они в буквальном смысле слова безрассудно. Мало того, что сам пьющий топит в стакане водки свой интеллектуальный и физический потенциал. Он еще может награждать безрассудством и свое потомство.

Говоря о природе и видах иллюзий и галлюцинаций у больных хроническим алкоголизмом, здесь целесообразно также сказать, что с учетом знаний о функциональной асимметрии полушарий мозга в настоящее время достаточно точно можно утверждать, какую его половину — левую или правую — в большей степени поражают спиртные напитки.

Данные на этот счет известны из литературы. И хотя они первоначально получены при обследовании пациентов с заболеваниями центральной нервной системы не алкогольного происхождения, тем не менее использование их для выявления стороны поражения мозга у пьяниц вполне оправдано и полезно. Факты подобного рода описаны, в частности, В. Я. Смирновым. Изучение большой группы больных с опухолями в разных зонах коры и подкорки позволило ему установить следующее.

Прежде всего В. Я. Смирнов обратил внимание на то, что при опухолевых поражениях правой височной области, особенно если в патологический процесс вовлекаются образования гиппокампо-миндалевидного комплекса, у пациентов отчетливо начинают возникать обонятельные и вкусовые галлюцинации.

Акцентировав внимание на слуховых галлюцинациях, исследователь отметил, что при поражениях у больных левой височной доли обманы чувственного восприятия у них, как правило, выступали в контексте с речевыми нарушениями, непроизвольными мыслями, непонятными их наплывами и насильственными воспоминаниями.

В случае поражения правой височной зоны у пациентов также развивались галлюцинации. Однако картина их была совершенно иной. При патологическом процессе в правой половине мозга пациентам казалось, что они слышат музыку и всевозможного рода ритмические звуки, которые вызывали у них тоскливое состояние, вестибулярные и висцеровегетативные сдвиги. По-видимому, удручающее настроение у лиц, у которых проявлялись галлюцинации подобного типа, возникало в связи с тем, что чаще всего они слышали похоронную музыку.

В результате исследований, проведенных В. Я. Смирновым, стало ясно, что поражение одних и тех же образований мозга слева и справа обусловливает развитие разного вида галлюцинаторных и иллюзорных состояний. Зная, какая структура центральной нервной системы в случаях ее патологии в большей степени ответственна за конкретный тип чувственного бреда, и перенося результаты нейропсихологических исследований на больных хроническим алкоголизмом, с большой вероятностью можно предсказать, какую мишень психики поразил спирт или иной токсический продукт у того или иного субъекта.

У больных с пораженной психикой страдают не только конкретные мозговые образования, но видоизменяются одновременно и свойства основных нервных процессов — возбуждения и торможения. Впервые в лаборатории И. П. Павлова его учениками М. К. Петровой и В. К. Федоровым, в частности, при хроническом введении алкоголя собакам были выявлены изменения корковой деятельности, выражающиеся в фобиях и в состояниях, которые во многом напоминали галлюцинаторное поведение людей. И как потом оказалось, причиной тому послужило возникновение в коре больших полушарий животных фазовых явлений, имеющих черты охранительно-запредельного торможения.

Несколько позднее А. Г. Иванов-Смоленский, говоря о природе галлюцинаций, указывал на то, что их проявление осуществляется в двух случаях — при развитии инертности процесса возбуждения и при приобретении этого же свойства процессом торможения.

Рассматривая видоизмененность характеристик основных нервных процессов в качестве причины бредовых состояний личности, следует все-таки отметить особую рать в этом эффекте развития тормозного фона в коре больших полушарий. Его проявление, как считает психиатр Е. А. Попов, обусловливает нарушение сознания субъекта, переводит его в полусон-полубодрствование, которое особо благоприятно для возникновения чувственного бреда.

Специально проведенным исследованием в лаборатории А. Г. Иванова-Смоленского М. И. Середина показала, что у галлюцинирующих алкоголиков при выработке у них условных связей на световые и звуковые раздражители отчетливо начинают проявляться парадоксальная и уравнительная фазы как в зрительном, так и в слуховом анализаторах. Выражалось это в том, что на слабые и на сильные стимулы вырабатываемые реакции имели одинаковые параметры (уравнительная фаза). Нередко наблюдалось также, что на более сильные сигналы условные рефлексы носили менее выраженный характер, чем на слабые (парадоксальная фаза). Одновременно М. И. Серединой было установлено, что вторая сигнальная система (наша речь) при этом находится в состоянии глубокого торможения. Проявилось оно прежде вето в существенном удлинении скрытых периодов речевых ответов обследуемых лиц, временным исчезновением у них адекватных словесных связей и растормаживании низших эхолалических реакций. В связи с этим фактом любопытно отметить, что введение больным снотворных препаратов обусловливает в определенной степени нормализацию корковой деятельности мозга. Направлена она прежде всего на устранение фазовых состояний в первой сигнальной системе, которая ведает в основном восприятием и переработкой физических свойств стимулов.

Пристальное внимание обращали экспериментаторы не только на проявление у больных хроническим алкоголизмом условно-рефлекторной деятельности, по изменениям которой судили о характеристиках основных нервных процессов. Их взоры обращались и на изменения у пьяниц и безусловно рефлекторной деятельности. В частности, Е. С. Иванов своими исследованиями установил, что в начальной стадии развития галлюцинаторных состояний у больных наблюдается оживление безусловных ориентировочных реакций. На высоте заболевания, отмечает автор, они активизируются еще в большей степени. Особенно разительно в разгар болезни осуществляется возбуждение безусловных оборонительных рефлексов. И связано это, как считает исследователь, с недостаточностью представленности у хронических алкоголиков внутреннего торможения и нарушением у них взаимоотношений между корой и подкоркой. Последнее, в свою очередь, способствует развитию в верхних — корковых — зонах мозга запредельного торможения. В состоянии начинающего выздоровления пациентов отмечается нормализация функционирования условно-рефлекторных связей, за которыми восстанавливают свои утраченные характеристики и ориентировочные ответы.

Особую роль в развитии галлюцинаций и иллюзий, как показали многочисленные исследования, играет инертность нервных процессов. Этому их свойству особое внимание придавалось со времен И. П. Павлова, который полагал, что «вязкость» возбудительных и тормозных состояний мозга лежит в основе многих психоаналитических синдромов — навязчивых идей, некоторых форм бреда и галлюцинаций. При этом следует отметить, что ни И. П. Павлов, ни его последователи, стремящиеся познать природу иллюзий и галлюцинаций, никогда не объясняли механизм их происхождения каким-либо одним фактором. Сам великий ученый, к примеру, полагал, что в первую очередь следует учитывать вид анализатора, в котором проявляется инертность возбудительных процессов. Во-вторых, необходимо знать степень их интенсивности. Вот что писал по этому поводу И. П. Павлов: «Указанные причины могли концентрировать патологическую инертность раздражительного процесса в разных инстанциях коры полушарий — то в клетках, непосредственно воспринимающих раздражения как от внешних, так и от внутренних агентов (первая сигнальная система действительности), то в разных клетках (кинестетических, слуховых и зрительных) словесной системы (вторая сигнальная система), и притом в обеих инстанциях второй сигнальной системы с первой.

Особо следует остановиться на развитии у больных хроническим алкоголизмом галлюцинаторных состояний мозга в связи с нарушением у них спиртными напитками процессов сна.

Предварительные сведения о статусе пациентов психиатрических клиник указывают на то, что большинство из них перед началом заболевания страдали серьезными нарушениями сна. Этот факт прямо указывает на то, что больные из-за частых бессонниц полностью лишались нужных им оздоровительных периодов сна, и в первую очередь парадоксального периода, когда человек начинает смотреть «ночной телевизор» и погружаться при этом в мир сновидений. Избавление от них человека экспериментальным путем или в результате тех или иных заболеваний незамедлительно приводит к развитию галлюцинаций. Из этого факта можно сделать вывод, что галлюцинация есть не что иное, как сон в бодром состоянии, обусловливаемый извращениями течения психических функций.

Но так как галлюцинаторные явления характерны и для больных, страдающих хроническим алкоголизмом, то перед исследователями механизмов действия спиртных напитков на центральную нервную систему встал вопрос: «А не связано ли развитие чувственного бреда у лиц, употребляющих спирт, с поражением у них быстроволновой, парадоксальной, фазы сна, ответственной за устранение стрессового состояния организма и закрепление в ночное время в долгосрочной памяти информации, которая до этого момента была воспринята субъектом и находилась еще на уровне кратковременного хранения?»

Экспериментальная проверка этой гипотезы показала, что в общем-то так оно и есть. Сон в целом, а в основном его период со сновидениями, оказался еще одной мишенью алкоголя. Поразив ее, спиртные напитки толкнули мозг в объятия беспамятства, стрессового состояния, иллюзорной и галлюцинаторной его деятельности. Однако как показывают многочисленные клинические наблюдения, подмена естественной психической функции искусственной не является равнозначной процедурой. Да этого и быть не может, так как «стрелки» всех физиологических процессов алкоголь сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее переводит на «рельсы» патологии, по которым ранее здоровый «состав» организма безостановочно катится в одном направлении — в объятия и соматических, и психических болезней.

Говоря о природе иллюзий и галлюцинаций у больных хроническим алкоголизмом, следует подчеркнуть, что они не являются особой формой проявления патологии центральной нервной системы, обусловливаемой неумеренными приемами доз спиртного. Как правило, обманы органов чувств пациентов есть один из симптомов тех многочисленных заболеваний, которые провоцирует спирт.

В первом ряду среди грозных и достаточно распространенных форм нервно-психических болезней хронических алкоголиков одно из «почетных» мест отводится делириуму тременсу, или, другими словами, белой горячке, характеризуемой проявлением у пациентов бреда с дрожанием всех мышц тела.

Первоначально относительно ближайшей причины белой горячки господствовало два мнения. Сторонники одного из них считали, что главным «микробом», запускающим патологический процесс как в самом мозгу, так и в периферических нервах, является спирт. Это так называемая токсэмическая теория происхождения белой горячки в начале XIX века была господствующей. Ее безоговорочно принимали большинство ведущих клиницистов того времени. Однако были и такие, которые на этот счет имели иное мнение. Они полагали, что не сам по себе спирт является причиной возникновения у больных хроническим алкоголизмом обманов в органах чувств, сопровождаемых особым расстройством соматической и вегетативной систем организма, а лишение его. Как часто бывает в жизни, истина оказалась посредине этих двух точек зрения. Каждая из этих двух точек зрения по-своему оказалась права. В последствии было установлено, что белая горячка может развиваться у лиц и при однократном приеме больших доз спиртных напитков, и как следствие хронического пристрастия человека к алкоголю.

Конечно, не всегда бывает просто отдифференцировать, в какой степени непосредственно сам спирт, а в какой степени лишение его приводят работу мозга на грань сумасшествия. Но как бы там ни было, оба эти момента необходимо принимать во внимание. Главный же момент в этом деле до предела ясен: именно алкоголь и ничто иное является причиной возникновения белой горячки.

Начинается она обычно с симптомов общего недомогания, расстройств деятельности желудочно-кишечного тракта и функционирования сердечно-сосудистой системы. Одновременно у больного появляется безотчетный страх, в голову лезут всякие будоражащие душу идеи, мысли разорваны и не связаны между собой единой логичной нитью. Как только наступает вечер, симптомы этого вида заболевания резко усиливаются. У пациентов появляется бессонница, галлюцинаторные и иллюзорные эффекты становятся более выраженными, сами они дезориентируются в пространстве и во времени. Через день или два, считая с момента проявления белой горячки, состояние больных и без того плачевное еще сильнее расстраивается. Их постоянно начинает сопровождать тревога, возникает боязнь непонятно чего, доходящая до безотчетного ужаса. Сознание пациентов при этом затуманивается, мысли бродят в голове помимо воли своего хозяина. Как следствие этого, у лиц, страдающих делириум тременс, расстраивается и речь, становясь бессвязной и малопонятной для окружающих. И хочется больному что-то сказать, но нужные слова куда-то исчезают из памяти, в результате чего начатые фразы не заканчиваются и как бы повисают в воздухе. Правда, в начале разговора нередко пациенты несколько минут в состоянии отвечать правильно. Но вскоре они начинают путаться, вставлять в беседу слова совершенно не к месту, после чего приступают к комбинированию таких фраз, которые абсолютно непонятны ни им, ни окружающим. Так как все это происходит на фоне галлюцинаций самого разного вида, то больные окончательно перестают отличать истинную объективную действительность от своего фантазирования и чувственного бреда. К примеру, пребывая в больнице, лица в состоянии белой горячки то понимают, что с ними происходит, то начинают уверенно утверждать, что они находятся на своей работе. А раз так, то незамедлительно приступают к исполнению своих повседневных обязанностей. Портные начинают производить движения, как будто что-то шьют. Парикмахеры стригут несуществующих клиентов, продавцы что-то взвешивают и продают только им видимым покупателям. Подобные картины малоприятны, но и они усугубляются еще больше, если бальные вовремя не начинают лечение или оно осуществляется поверхностно. Еще хуже, если заболевшие субъекты продолжают глушить свою психику все новыми и новыми дозами спиртного. В конце концов деградация их личности, сопровождаемая полной потерей памяти и подменой истинной информации вымышленной, доводит больных до состояния иллюзий и галлюцинаций. Вот тут-то и начинает им казаться, что вокруг вертятся разные подозрительные индивидуумы, что им угрожают нечистые духи, кто-то откусывает ноги, их куда-то тащат, все тело рвут на части. И все это сопровождается похоронной музыкой, льющейся с неба.

Такое жуткое расстройство деятельности высших психических функций мозга, как правило, протекает на фоне чрезвычайной потливости не только рук и ног — все тело в буквальном смысле слова обливается потом. Характерным признаком развития белой горячки является также сильно выраженное дрожание конечностей, особенно рук. Температура тела при этом у одних субъектов может быть слегка повышенной, в то же время у других достигать сорока и даже более градусов. При высокой температуре дрожание больного делается таким сильным и генерализованным, что захватывает всю его мышечную систему. Лихорадочная форма белой горячки нередко заканчивается смертью. В других же случаях финал этой болезни не такой печальный. Чаще всего по истечении 3–5 дней у пациентов под влиянием наркотических средств, а иногда и самостоятельно наступает многочасовой сон, после которого они начинают осознавать истинное свое состояние и мало-помалу приходить в себя.

У некоторых лиц даже после одноразового приема незначительных порций алкоголя внезапно может развиться транзиторный переходный психоз, или, иными словами, патологическое опьянение. Возникает оно главным образом у нервных индивидуумов и у юношей, не привыкших к вину, а также у субъектов, у которых после многолетнего пьянства развилась чрезвычайная непереносимость спиртных напитков.

В случаях проявления у пациентов симптомов патологического опьянения поведение их делается автоматичным и неосмысленным. При его наступлении больные могут совершать достаточно сложные действия. Стремятся командовать своим окружением и угрожают, когда им не подчиняются. Все поступки личности в состоянии патологического опьянения лишены естественных мотивов. Более того, они носят черты агрессивности, даже без какого-либо намека на ее стимулирование. Само собой понятно, что лица в подобных психотических состояниях, особенно когда они вооружены, представляют несомненную угрозу для окружающих. Такого рода опьянение может иметь роковые последствия также в тех случаях, когда человек находится за рулем автомобиля или трактора, у станка или на каком-либо ином рабочем месте. Любопытно в связи с этим отметить следующий факт. Какой бы жестокий по своей сути поступок ни совершал человек в «алкогольном сумеречном состоянии» (иногда этим термином заменяют термин «патологическое опьянение»), по прошествии его он абсолютно ничего не помнит о содеянном. Вся информация, поступившая в мозг субъекта в период острого отравления алкоголем, не запечатлевается в его памяти, демонстрируя тем самым проявление у больных тотальной амнезии.

Вот какую картину поведения опьяневшего от водки мужчины описывает С. С. Кор-саков в «Курсе психиатрии»: «Леонтий П., 35 лет, человек трезвый, пил очень редко и очень умеренно. Однажды он выпил лишнее и вдруг покраснел, посинел, подошел, шатаясь, к люльке, где лежал грудной ребенок, схватил его за ногу, стал бить головою о печку, приговаривая: «А что, Ивашка, будешь баловать?» Когда проспался, был совершенно здоров и ничего не помнил».

Анализируя этот и многие иные подобные случаи внезапного изменения сознания и поведения субъектов, принявших внутрь даже сравнительно небольшие дозы алкоголя, можно сделать вывод о способности спирта вызывать у людей психические расстройства, характеризуемые наличием ложных идей, бреда и галлюцинаций — аналогов сновидений, но возникающих в бодром состоянии без каких-либо признаков сна. И таких примеров немало, когда мозг генерирует сновидения в состоянии бодрствования. Была бы только для этого подготовлена почва или с помощью токсических веществ, или по причине развития разного вида патологических отклонений в организме.

Дело в том, что мы ведем речь о разной памяти. В первом случае мы говорим о памяти вообще, о способности мозга запечатлевать воспринимаемые им сигналы, которые могут отпечатываться в виде следов в наших нервных клетках и о которых наше сознание может даже и не подозревать. Во втором же случае, когда мы опытным путем убеждаемся, что предельные возможности памяти существуют, имеется в виду только осознаваемая память — та память, из которой мы осознанно, волевым усилием можем извлекать информацию и передавать ее другим людям с помощью речи или в письменной форме.

Будем считать, что знакомство с еще двумя видами памяти — осознаваемой и неосознаваемой — состоялось. Кроме того, различают еще память кратковременную и долговременную. Кому из нас не доводилось звонить по телефону, номер которого ранее нам не был известен. Поговорив с интересующим нас в данный момент лицом, мы тут же забываем, по какому номеру звонили. Правда, мы должны иметь в виду вот что: номер телефона незамедлительно забывается, если он для нас нейтрален. Если же ожидаемый разговор для нас важен, значит, волнует нас или тревожит и мы чувствуем, что общение с этим собеседником понадобится нам в будущем, забывания, как правило, не происходит. Можно сказать, что эмоциональный настрой перевел след памяти с кратковременного уровня хранения на долговременный уровень.

Оказывается, таким образом, память по своей природе многообразна. Мы уже знакомы с несколькими ее видами — осознаваемой, неосознаваемой, кратковременной, долговременной и эмоциональной, памятью зрительной, слуховой, словесно-логической и двигательной. Практически в каждой из них может проявляться эйдетическая форма запечатления воспринимаемой мозгом информации. И как тут не вспомнить Даниила Данина, которому принадлежит высказывание: «Наша память словно матрешка: развинтишь одну, а в ней другая».

Но и это не все. В особую форму выделяется также произвольная память и непроизвольная. Проявление последней очень четко подмечено известным русским ученым и путешественником В. К. Арсеньевым, описавшим ее особенности в своей книге «По Уссурийскому краю». «Странно устроен человеческий мозг, — замечает исследователь Дальнего Востока. Из впечатлений целого дня, из множества разнородных явлений и тысячи предметов, которые всюду попадаются на глаза, что-нибудь одно, часто даже не главное, а случайное, второстепенное, запоминается сильнее, чем все остальное! Некоторые места, где у меня не было никаких приключений, я помню гораздо лучше, чем то, где что-нибудь случилось. Почему-то запомнилось одно дерево, которое ничем не отличается от других деревьев, муравейник, пожелтевший лист, один вид мха и т. д. Я думаю, что я мог бы вещи эти нарисовать подробно со всеми деталями».

После представления такого обилия видов памяти у некоторых лиц может возникнуть вопрос: «А не напоминает ли классификация памяти известный анекдот, где всех мужчин разделили на брюнетов и студентов?» Сразу следует сказать, что ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Что касается памяти, то в основу ее классификации заложено несколько объективных критериев. Вот некоторые из них. Степень осознаваемости заучиваемого материала, прочность его хранения в структурах центральной нервной системы, участие в этих процессах механизма эмоций, характеристика каналов, по которым сведения поступают в мозг, особенности его структурной организации и т. д.

У читателей здесь может возникнуть еще один вопрос: «А какая форма памяти лучше?» Подобный вопрос вряд ли правомочен. Любая форма памяти хороша, если она достаточно развита. Но преобладание той или иной ее формы, разумеется, уже накладывает на нас определенные ограничения при выборе профессии: вряд ли человек с преобладанием, например, зрительной памяти принесет большую пользу как музыкант. По-видимому, настало время уже в первых классах школы проводить всестороннее исследование памяти учащихся. С результатами исследования должны знакомиться и учителя, и родители, и сами ученики. О характеристиках своей памяти мы должны знать так же хорошо, как и о своей группе крови, знание которой в критических состояниях организма помогает спасти нам жизнь. Знания же об индивидуальных характеристиках памяти каждого ученика позволит, с одной стороны, целенаправленно тренировать слабо развитые ее формы, а с другой — в известной степени, возможно, прогнозировать выбор профессии…

Мы не всегда задумываемся, что, например, мальчику В. лучше объяснять урок с демонстрацией картинок, а девочка Д. в подобной демонстрации не нуждается, для нее важнее простой пересказ содержания предмета. Это не так нереально, как может показаться: ведь учителю, кроме объяснения материала всему классу, приходится вести и индивидуальную работу со школьниками. Особенности памяти стоит учитывать и при ответах ребят: для одного будет достаточно словесного ответа, а другой почувствует себя увереннее, если предложить ему сопроводить рассказ чертежом или схемой. Приведенный пример является одним из многих. А в будущем, вероятно, знание характеристик памяти детей может послужить основой для формирования классов со «зрительным» или «слуховым» типом памяти. Это, в свою очередь, потребует выбора соответствующего метода преподавания, некоторой его перестройки. Но учитывая, что в результате всех преобразований должен существенно улучшаться процесс обучения детей, следует считать, что «игра стоит свеч».

_{Рис. 7. Внешний вид нейронов под микроскопом. Виден их рост и увеличение числа связей с возрастом}

Какую же память мы считаем хорошей? Емкую и надежную, способную не подвести нас в самых трудных, эмоционально напряженных ситуациях. Ведь многим приходилось замечать, что нередко именно в нужный момент те сведения, которые хотелось донести до другого человека, вдруг куда-то исчезают: вертятся, как говорят, на кончике языка, но не всплывают в сознании. При хорошо натренированной памяти подобных казусов не происходит. Объясняется это в первую очередь тем, что у лиц с хорошей памятью практически весь мозг участвует в анализе сведений, которые он воспринял. Если по каким-то причинам одна зона мозга тормозится, то другая, продублировавшая следы возбуждений, может воспроизвести нужные сведения в системе памяти. Отсюда и вытекал вывод А. Эдриана о том, что информация в мозгу хранится «везде» и в то же время «нигде», так как взаимозамещаемость различных мозговых систем делает практически невозможным выделение какого-то одного «центра памяти». Если бы были такие «центры памяти», то надежность работы нашего мозга была бы чрезвычайно мала. Инфекции, травмы, операции, различные яды быстро бы уменьшали возможность Мнемозины и выводили из строя один за другим ее механизмы. К счастью, этого не происходит. Надежность работы нашего мозга с его «сейфами» памяти чрезвычайно велика.

Приведем только один пример, подтверждающий сказанное. У знаменитого французского микробиолога Луи Пастера в расцвете творческих сил произошло кровоизлияние в правую половину головного мозга. Оправившись от болезни, он продолжал работать. О болезни напоминал только небольшой паралич конечностей левой стороны. Умственные способности ученого практически не пострадали, о чем говорят его последние открытия. Можно было бы думать, что кровоизлияние не затронуло большой массы головного мозга. Однако это оказалось не так. После смерти (а Пастер, перенеся такую тяжелую болезнь, прожил еще 27 лет) его мозг был подвергнут исследованию. Каково же было удивление патологоанатомов, когда обнаружились существенные нарушения височной и теменной областей правого полушария. По сути дела, у Пастера функционировала только левая сторона головного мозга. Но и одного полушария оказалось достаточно, чтобы заниматься серьезной научно-исследовательской работой, делать крупные открытия, прославившие ученого на весь мир.

Такова надежность работы нашего мозга, которая намного превосходит надежность современных технических устройств. В техническом устройстве перегорит, например, сопротивление, нарушится контакт, выйдет из строя лампа, и система перестает работать. Другое дело живой мозг, имеющий к тому же малый вес — в среднем около 1500 граммов. Как видно из описания истории болезни Луи Пастера, у нею разрушилась в результате кровоизлияния половина (!) мозга, а высшие его психические функции оказались незатронутыми. Вот что значит взаимозамещаемость мозговых функций, основанная на дублировании следов памяти в левом и правом полушариях мозга. Взаимовыручка, оказывается, нужна не только в повседневной нашей жизни, но и в работе механизмов памяти. Без нее наша память была бы немощной и легкоранимой.

Теснейшая взаимосвязь различных образований нервной системы друг с другом и их взаимозамещаемость во многих психических процессах, в том числе и в процессах памяти, приводят к тому, что вес мозга сам по себе перестает играть существенную роль в проявлении интеллекта у человека. Хорошо известно, например, что масса мозга А. Франса была приблизительно в два раза меньше, чем у И. С. Тургенева. Но тем не менее оба они были великими писателями. И все-таки, как бы ни подчеркивалось, что память — это системный процесс, процесс деятельности мозга в целом, следует сказать также о том, что разные структуры центральной нервной системы по своим предназначениям не равнозначны. Или, как говорят специалисты, не эквипотенциальны. Одни из них в меньшей степени задействуются в реализацию определенных функций мозга, а другие в большей.

Говоря о памяти, необходимо отметить, что в настоящее время хорошо известно несколько образований мозга, которые играют особо важную роль в механизмах анализа воспринимаемых стимулов, их запечатлении и хранении.

Еще в прошлом веке наш знаменитый соотечественник психиатр С. С. Корсаков описал несколько случаев грубого нарушения памяти у бальных, которые жаловались на расстройства запоминания только что происшедших событий. При этом давно минувшее прошлое такими пациентами воспроизводилось хорошо. Они были достаточно сообразительны, остроумны и находчивы.

Опубликованные результаты наблюдений С. С. Корсакова вызвали широкий интерес среди медицинской общественности всего мира. Уже через несколько лет после знакомства клиницистов с основными симптомами заболевания, тщательно проанализированного и описанного С. С. Корсаковым, врачами было отмечено, что при этой форме патологии памяти в первую очередь страдают глубинные структуры мозга. Именно поражаются верхние отделы ствола головного мозга, задние доли гипоталамуса. Особенно в сильной степени при болезни С. С. Корсакова нарушалась структурная организация мамиллярных тел — небольших парных образований центральной нервной системы, которые расположены на основании мозга.

Несколько позже С. С. Корсакова другой не менее крупный русский невролог В. М. Бехтерев описал тяжелые нарушения памяти у больного, страдающего двухсторонним размягчением одной из загадочных частей нашего органа мышления — гиппокампа. В последующем учеными неоднократно подтверждалось, что в случае выведения из строя каким-либо патологическим процессом гиппокампа у пациентов сразу же начинают проявляться расстройства механизмов памяти.

С развитием нейрохирургической техники и внедрением ее в практику широко стали использоваться оперативные вмешательства на мозге с целью лечения многих нервных и психических заболеваний. Например, в настоящее время хирургические приемы лечения широко используются для избавления больных от эпилепсии, в частности, достаточно успешно лечится височная ее форма, но при этом могут возникать всякие побочные неблагоприятные эффекты.

Предварительно проведенные эксперименты на обезьянах показали, что после полного удаления, или резекции, у них височных зон у животных резко расстраиваются многие поведенческие реакции, реализация которых обязательно требует включения механизмов памяти.

В дальнейшем исследователи перенесли метод удаления височных образований мозга и в клинику. Так, например, канадские специалисты Сковилл и Милнер описали все периоды нарушения памяти у пациента с резецированными частями нервной ткани височных зон — мест локализации патологических очагов. Когда нейрохирург удалил их в одной височной области, у больного практически не удавалось выявить расстройств памяти. Повторная аналогичная операция и на второй височной области мозга обусловила тяжелейшие нарушения механизмов извлечения информации, хранимой в центральной нервной системе пациента. Прежде всего у него проявилась грубейшая форма ретроградной амнезии, проявляемой в невозможности вспомнить что-либо из прошлой жизни. Период ее был настолько большим, что у больного произошло стирание событий из памяти вплоть до раннего детства. Не трудно представить себе человека, который ничего не может сказать о последних годах жизни, который не узнает близких знакомых и родных, который не знает, в каком городе живет, где лечится, сколько ему лет, кто его лечит и обследует. И это несмотря на то, что с обслуживающим персоналом больницы он мог встречаться и беседовать по нескольку раз в день. Любую новость, которую он узнавал, забывал сразу же через несколько секунд. Повторение ее нисколько не сказывалось на прочности запоминания. Память у пациента, перенесшего двухстороннее удаление височных зон мозга, стала напоминать решето. Все, что в нее «засыпалось», тут же и высыпалось. И если что-то из воспринятого пациентом задерживалось, то буквально на какие-то мгновения.

Так что многие факты, в первую очередь взятые из клиник, говорят о том, что на мозг хотя и следует смотреть как на единую сложноустроенную систему, но различные ее структуры при этом по-разному приспособлены к исполнению тех или иных функций. В частности, такой многогранной функции, какой является паять. И то, что в норме бывает трудно выявить истинную цену каждого образования центральной нервной системы, говорит только о том, что мозг — венец создания природы — по-прежнему хранит много загадок.

А что касается памяти, то все сказанное позволяет заключить: наша память, если можно так выразиться, — знакомая незнакомка. С одной стороны, мы много знаем о ней. С другой стороны, не перестаем удивляться поразительной пластичности нашего мозга, поразительной его способности всему обучаться. А так как в основе любого обучения, даже самого элементарного, лежит память, то становится ясно, что без памяти в самом широком смысле невозможно никакое приспособление к постоянно меняющимся условиям внешней среды и тем самым невозможно существование самого организма.

Таким образом, говоря о памяти, мы говорим об одном из самых удивительных и важнейших свойств той высокоорганизованной материи, каковой является мозг. Вскрыть тайны памяти — это значит познать основные механизмы деятельности мозга.

В начале нашей первой беседы о способности мозга запечатлевать воспринимаемую им информацию мы сравнили его с магнитофоном, который ничего не «забывает», но и в то же время следует добавить, ни на что творческое не способен. Приведенные нами факты указывают на то, что такое сравнение было слишком упрощенно, а потому и несправедливо. С полным правом можно сказать, что мозг человека и животных — это не только живой магнитофон. Это не только живой фотоаппарат. Это настоящее живое счетно-решающее устройство, способное по многим каналам — анализаторам воспринимать различного рода информацию, перерабатывать ее, хранить в своих сейфах и извлекать из них по мере требований жизни и запросов организма. Многое, конечно, еще не ясно в устройстве его уникальных систем и подсистем. Но то, что уже известно, заставляет ученых прикладывать еще большие усилия для познания механизмов работы мозга. Познав, например, только одну из его функций — память, человечество сможет владеть таким запасом знаний, таким количеством открытий, на которые не всегда посягает даже современная фантастика с присущей ей широтой и размахом. Но чтобы это сделать, исследователи памяти должны иметь в своем распоряжении надежные методы и средства, способные «заглядывать» в святая святых эволюции — мозг с его удивительно сложным строением и во многом еще не познанными функциями и «видеть», что же лежит в основе памяти.

Сколько веществ выделяется в синаптических образованиях целого мозга, сказать пока трудно. К настоящему времени известно более тридцати нейромедиаторов, оказывающих на нейроны возбуждающее или тормозное действие. Но это еще не все. Есть все основания утверждать, что с каждым годом список их будет пополняться все новыми и новыми названиями.

Применение современных методик в исследовании мозга позволило экспериментаторам установить, что медиаторы в корково-подкорковых структурах распределены не диффузно по всем тканям, а достаточно локально. Одни из них, к примеру, природа поместила в нижние этажи мозга. В то же время другие предпочитают «пребывать» на средних или верхних его этажах.

Размещение нейромедиаторов на разных уровнях центральной нервной системы связано обычно с их функциями. Если взять такой хорошо известный химический передатчик сигналов, как норадреналин, концентрация которого наиболее выражена в стволе — нижнем этаже мозга, то от него, как оказалось, зависит поддержание состояния бодрствования, характер сновидений, регуляция настроения, удовольствия и т. п.

А вот другой медиатор мозга — дофамин — «живет» на средних этажах «дома», в котором он прописан. Как уже твердо установлено, это химическое соединение причастно к изменению эмоционального состояния личности и к управлению сложно координированными двигательными реакциями. Если у больных наступает перерождение нервных волокон, содержащих дофамин, то у них, как правило, сразу же возникает напряженность и дрожание мышц. Клиницистам хорошо известно, что подобные симптомы характерны для пациентов с болезнью Паркинсона. Проявляются они, когда концентрация дофамина в мозгу ниже нормы. А если содержание этого нейромедиатора превышает некоторый средний уровень: Что тогда происходит со здоровьем человека?

Ответы на данные вопросы были получены исследователями, когда они начали изучать действие лекарственных веществ, называемых психотропными препаратами, на механизм синаптической передачи электрических сигналов. В частности, когда экспериментаторы вводили в мозг такой сильный его стимулятор, каким является амфетамин, наблюдалось усиленное выделение из нервных окончаний дофамина. Иногда его содержание в структурах центральной нервной системы под атаками фармакологического вещества доходило до такого уровня, что у исследуемых лиц начиналось расстройство памяти и мышления, появлялись иллюзии, галлюцинации и мании преследования. Врачам хорошо известно, что подобные симптомы отмечаются у больных, страдающих одним из грозных психических расстройств, называемых одним словом — шизофрения.

Исследование природы тормозного медиатора мозга, каким является гамма-аминомасляная кислота, или просто ГАМК, показало, что ее дефицит в центральной нервной системе приводит к развитию синдрома, характерного для хореи Гентингтона с ее выраженными непроизвольными движениями. Человек при этой болезни превращается как бы в куклу, непрерывно дергающуюся с помощью невидимых нитей, исходящих от мозга. И особо характерным является то, что сознание человека не способно контролировать хаотические, бессмысленные жесты и ужимки.

Вот так от изучения химических веществ, участвующих в качестве посредников прохождения электрических импульсов в нейронных сетях, был сделан решительный шаг в направлении вскрытия механизмов нервных и психических заболеваний, механизмов проявления ряда функций мозга, в частности функции памяти. Следующий логический шаг представлялся экспериментаторам в направлении разработки фармакологических препаратов, нацеливаемых на синапсы с их многочисленными химическими веществами — нейромедиаторами. Необходимо было таким образом начать подходы к управлению деятельностью центральной нервной системы.

Как потом оказалось, синтезирование соответствующих медикаментозных средств еще не решало проблему. На пути ученых встала задача, как подвести целебные лекарства к мозгу. Дело в том, что не все химические вещества из крови могут так просто попадать в центральную нервную систему. Между ней и кровеносным руслом существует фильтрационный аппарат, называемый гематоэнцефалическим барьером, через который удается перешагнуть не каждому пришельцу из вне. Прежде всего он должен состоять из молекул малой величины или обладать свойством быстрой растворимости в жировых мембранах глиальных клеток.

Но как бы ни были велики трудности по созданию психотропных средств с заведомо планируемыми свойствами, фармакологи все же их синтезировали и дали им путевку в лечебные учреждения.

Взять хотя бы такие хорошо апробированные препараты, как хлорпромазин и галоперидол. Клиническое испытание их показало, что они обладают одним общим свойством — блокируют дофаминовые рецепторы головного мозга и тем самым не допускают естественный нейромедиатор активировать их. А раз так, то подбором соответствующих дозировок медикаментов возможно отрегулировать ряд функций центральной нервной системы до оптимального уровня, способного нормализовать психическое состояние бального. С учетом этих факторов врачи начали использовать галоперидол и хлорпромазин в лечении шизофрении, вызываемой, как считают специалисты, избытком выработки в мозгу медиатора дофамина или повышенной чувствительностью к нему некоторых участков как коры, так и подкорки.

Изучение свойств химических посредников межнейрональных взаимодействий, а также особых соединений, вызывающих галлюцинаторные явления, позволило исследователям прийти к чрезвычайно любопытному выводу. Оказалось, что галлюциногены и медиаторы мозга во многом сходны по своей структуре. Так, например, мескалин, выделенный из некоторых видов ядовитых грибов, похож на норадреналин и дофамин, а ЛСД во многом напоминает другой нейромедиатор — серотонин. Исходя из этих фактов, есть все основания для предположения, что названные препараты, способные видоизменять работу психики, атакуют в первую очередь синаптические образования головного мозга.

В настоящее время ученые особое внимание обращают на новый класс химических соединений мозга, называемых нейропептидами. Некоторые из них относятся к группе гормонов, в то время как другие рассматриваются в качестве медиаторов.

Говоря о пептидах, молекулы которых, как и молекулы белков, построены из аминокислот, правда, несколько меньших размеров, специалисты еще более двух десятков лет назад высказали предположение, что они вполне могут быть материальной основой памяти. Подсчитано даже было, что из пятнадцати аминокислотных остатков возможно скомбинировать такое количество различных пептидных молекул, которые в состоянии закодировать информацию, хранимую в памяти 10 000 взрослых здоровых людей.

Особый интерес для физиологов, клиницистов и нейрохимиков представляют два нейропептидных вещества — энкефалин и эндорфин. Синтезируются они в головном мозге. По своим характеристикам энкефалин и эндорфин напоминают морфин, который, как известно, является наркотическим препаратом, извлекаемым из снотворного мака.

После открытия нейропептидов было установлено, что в определенных структурах центральной нервной системы существуют специальные рецепторы, в высокой степени чувствительные к препаратам группы опия. Сосредоточены они главным образом в тех участках головного и спинного мозга, которые имеют особое отношение к механизму возникновения боли и эмоций.

Но как найти к ним ключ? Возможно ли активировать механизм генерирования морфиноподобных веществ в центральной нервной системе каким-либо способом или нет, чтобы улучшить настроение и освободиться от непереносимых страданий?

Оказывается, ключ такой человечество нашло уже очень давно — несколько тысячелетий назад. Но до последнего времени не знало истинную его цену. Известен он многим под названием иглоукалывание, или акупунктура.

Не так давно проведенные опыты показали, что эффект иглоукалывания обусловливается активацией естественного мозгового механизма, подавляющего болевые импульсы. В основе его работы лежит выделение специализированными нервными структурами эндорфина в результате раздражения нервных волокон в так называемых биологически активных точках кожи. Это наркотическое вещество мозга, как потом было доказано, более чем в 200 раз эффективнее своего «коллеги» морфия. Затормаживая деятельность тех нейронов, которые ответственны за генерирование болевых ощущений, эндорфины тем самым устраняют страдания пациентов и облегчают их самочувствие. Что это действительно так, подтверждено опытным путем с использованием налоксона — препарата, который избирательно блокирует активность морфиноподобных веществ центральной нервной системы. Введение его в организм пациентов накануне принятия процедур иглоукалывания полностью устраняло лечебный эффект акупунктурных воздействий. В тоже время клиницисты заметили, что на уменьшение боли под гипнозом налоксон не оказывает никакого влияния. Вывод из этого наблюдения может быть только один: механизм терапевтических воздействий иглоукалывания и внушения совершенно различен.

И еще об одном удивительном свойстве веществ, выделяемых в структурах головного мозга под действием стимулирования биологически активных точек кожи, необходимо здесь сказать. Выявлено оно в отделе проблем памяти Института биофизики АН. Как оказалось, активация определенных участков кожи головы слабыми электрическими сигналами ведет к нормализации расстроенных механизмов памяти. Пациенты уже после пяти — десяти сеансов начинают чувствовать, что их и кратковременная, и долговременная память перестает давать сбои, постепенно входя в обычный для нее режим работы.

Продолжая разговор о нейропептидах, хочется подчеркнуть особо замечательное их свойство. Заключается оно в том, что этот класс химических соединений мозга действует глобальным образом на определенные его функции. К примеру, если экспериментальному животному ввести в центральную нервную систему несколько нанограммов нейропептида ангиотензина II, то через некоторое время оно начинает испытывать сильную жажду. Предоставленная в распоряжение подопытного существа жидкость потребляется беспрерывно с большой охотой в течение достаточно длительного периода.

А вот введение в мозг животным другого нейропептида — вазопрессина — существенно улучшает запоминания тех навыков, которым их накануне обучали.

Перед экспериментаторами сразу же встала задача практического использования полученных результатов. Первоначально они решили смоделировать нарушения памяти у исследуемых животных в лабораторных условиях. Для этого на крыс воздействовали разного рода токсическими веществами или вводили их в состояние шока с помощью электричества. От таких процедур у зверьков наступало выраженное расстройство памяти — амнезия, которую пытались устранить нейропептидом вазопрессином.

Что же получилось из такой затеи? А получилось следующее. Систематическое введение в мозг животных «вещества памяти» полностью восстанавливало способность их к обучению. Более того, было установлено, что если мышам за некоторое время до помещения их на электростул ввести вазопрессин, то ранее выработанный у них навык не страдал. Он был как бы под защитой нейропептида.

В настоящее время проводятся также испытания этого препарата и в условиях клиник на больных с соответствующими видами патологии центральной нервной системы. Первые наблюдения, выполненные на добровольцах, обнадеживают медиков. Как и у животных, у человека вазопрессин, да и другие типы нейропептидов действительно улучшают процессы обучения и закрепления воспринятою материала в памяти. У пациентов психиатрических клиник вазопрессин предотвращал развитие амнезий при лечении их электрошоком, ускорял обучение больных некоторым навыкам, устранял у них депрессивные состояния, нормализуя тем самым эмоциональную сферу высшей нервной деятельности.

При изучении биохимических основ памяти внимание исследователей было обращено также к так называемым нуклеиновым кислотам — рибонуклеиновой (РНК) и дезоксирибонуклеиновой (ДНК), в молекулах которых хранится информация о наследственных признаках организма. Было сделано предположение: не являются ли эти кислоты не только носителями генетической, наследственной информации, но и хранилищем следов памяти? Однако здесь сразу следует уточнить, что индивидуальный опыт человека не передается от родителей к детям. Молодое поколение должно приобретать знания упорным и настойчивым трудом. Наследуется только видовая память — генетическая информация, например, о физических свойствах личности, таких, как рост или цвет глаз. Правда, в последнее время достаточно сенсационными могут считаться результаты исследований сотрудников американского Центра по изучению близнецов и приемных детей. В течение семи лет ими было обследовано 348 пар близнецов, из которых 44 пары воспитывались отдельно. Сравнительный анализ полученных психологами данных позволил, как они считают, сделать вывод: то, как люди думают и какие при этом совершают поступки, обусловливается не столько социальными факторами, сколько структурой молекул ДНК. Через нее, по утверждению специалистов из Центра по изучению близнецов и приемных детей, возможна передача от родителей детям таких черт психики, как общительность и замкнутость, мечтательность и практицизм, порывистость и инертность и т. п. При этом, что важно подчеркнуть для нашей беседы, никто из них не говорит о наследовании знаний потомками от своих предков. В то же время хорошо известно, насколько велико значение нуклеиновых кислот, в частности РНК, в функционировании механизмов памяти.

Для выяснения роли РНК в механизмах памяти экспериментаторами было предложено несколько оригинальных методических приемов. Особая заслуга в работах подобного типа принадлежит шведскому нейрохимику Г. Хидену, разработавшему способ извлечения из мозга подопытных животных отдельных нервных клеток и определения в них количественного и качественного содержания РНК. В частности, он проводил такие опыты на крысах. Животных предварительно обучали добираться до полки с пищей по натянутой проволоке. Когда обучение достигало успеха и крысы превращались в «циркачей», ученый начинал исследовать содержание РНК в их мозгу. Оказалось, что у животных, овладевших таким сложным навыком добывания пищи, содержание РНК в нейронах вестибулярных ядер, ответственных за управление равновесием, увеличивалось и превышало обычное. Если же крыс обучать доставать пищу какой-либо конкретной лапой — только левой или только правой, то уровень РНК начинает повышаться в той зоне мозга, которая ведает регуляцией движениями этой конечностью. Аналогичные факты получили экспериментаторы также в опытах на других объектах исследования, в частности на золотых рыбках.

Казалось бы, «место хранения» следов памяти обнаружено: они кодируются в молекулах РНК. Однако последующие эксперименты не всегда подтверждали первоначально установленные результаты, так как методы биохимического анализа РНК не были достаточно точными. Более того, было установлено, что через 24–48 часов после выработки у животных каких-либо навыков уже не обнаруживались изменения структуры РНК и ее концентрации. След памяти снова исчезал, как было отмечено и ранее при изучении механизмов запечатления информации в электрической активности нервной системы.

После этих экспериментов наметились новые пути к изучению рази белков — основы всей жизни — в механизмах памяти: ученые допустили, что РНК является не главным звеном в регистрации информации, поступающей в мозг, а промежуточным, связующим между ДНК и белками.

Гипотеза эта не беспочвенна. В основу ее были положены определенные экспериментальные данные. Например, американские психологи У. Дингмэн и М. Спорн решили изучить воздействие 8-азагуанина на способность крыс запоминать путь через лабиринты. Почему внимание ученых было привлечено к этому химическому соединению? Оказывается, 8-азагуанин настолько похож по структуре на гуанин, являющийся одним из четырех оснований, включенных в состав РНК, что ферменты, синтезирующие РНК, «считают» его гуанином. А раз так, то ферменты в соединении с 8-аза-гуанином начинают синтезировать РКН нового типа. Другими словами, она не несет в себе кода, так как выработана мозгом на основе искусственно полученного соединения.

Решив таким образом обмануть природу, У. Дингмэн и М. Спорн проводили эксперименты с животными в водном лабиринте. Представлял он из себя бак с водой. В одном углу бака находилась стартовая площадка, а в другом — лесенка, по которой крыса могла выбраться из бака. Между стартовой площадкой и лестницей ставился лабиринт из металлических пластинок, через который животное должно было проплыть. В ходе эксперимента учитывалось время, затрачиваемое крысой на преодоление лабиринта, и число ошибок, совершаемых ею при этом. В первом эксперименте крыс обучали преодолевать лабиринт. Затем им делались инъекции 8-азагуанина, а затем смотрели, влияет ли это соединение на уже выработанный навык. Оказалось, что нет. Животные со стартовой площадки до лестницы добирались так же быстро и легко, как и раньше. Если же крысам экспериментаторы вводили 8-аза-гуанин до начала обучения, то у них процесс выработки новых навыков осуществлялся с большим трудом и с большим количеством ошибок. Разница между результатами контрольной группы животных, которым «двойник» гуанина не вводился перед началом обучения, и этой группой крыс, которым была сделана инъекция, оказалась очень наглядной. Посудите сами. Крысы, подвергнутые инъекции, делали в два-три раза больше ошибок в ходе испытаний, нежели те из них, которые были выделены в контрольную группу. При этом любопытно отметить, что небольшая разница между двумя группами животных, тестируемых на способность выбираться из водного лабиринта, проявилась только во время нескольких первых заплывов. В дальнейшем различия между ними сглаживались.

Имея на руках такой фактический материал, У. Дингмэн и М. Спорн сделали единственно правильный вывод, что 8-аза-гуанин уменьшает способность крыс закреплять в памяти формируемые навыки. Вывод из этой работы американских психологов такой: пока синтез РНК приостановлен, новые следы от вводимой в мозг информации не возникают. Однако если такие следы уже были образованы, то на них блокада синтеза РНК не влияет.

На важную роль РНК в механизмах памяти указывают также клинические работы. Например, врачами было показано, что длительное введение этой кислоты в организм улучшает состояние памяти у пожилых людей, страдающих атеросклерозом сосудов головного мозга. Однако после прекращения введения РНК память у больных снова ухудшалась.

Полученные многочисленные данные как в условиях лабораторий при проведении экспериментов на животных, так и в условиях клиник в процессе обследования пациентов хотя и указывают на то, что РНК имеет прямое отношение к процессу запечатления воспринимаемой мозгом информации, тем не менее на многие вопросы ученым еще предстоит дать ответы. В частности, на вопрос: каким образом электрические сигналы, оказывающие влияние на химические процессы в нервных клетках, способствуют тому, что в них начинает синтезироваться специфическая РНК?

Для ответа на этот вопрос много было выдвинуто всевозможных предположений. Наиболее правдоподобной может считаться гипотеза уже упоминавшегося нами шведского ученого Хидена. Согласно его модели импульсы, генерируемые клетками мозга, вызывают изменения в системе электрических цепей центральной нервной системы. Модулированная частота следования электрических сигналов друг за другом, адресуемых к тому или иному нейрону, нарушает полный баланс внутри его, в результате чего видоизменяется устойчивость оснований молекул РНК. На этой фазе функционирования механизмов памяти запоминание, как правило, носит неустойчивый характер. В свою очередь, неустойчивость РНК приводит к замене одного основания другим, более стабильным при данной частоте возникновения электрических разрядов, из резервов свободных оснований, которые всегда имеются в наличии внутри нервной клетки. Как следствие этого, создается иного рода кодирующая система для РНК, в результате чего начинается синтез другого, отличного от прежнего, белка. Вот это уже процесс устойчивого закрепления следов в структурах головного мозга. Согласно гипотезе Хидена вновь синтезированный белок может реагировать на ту же самую частоту электрических разрядов, которая накануне определила видоизменение РНК. Подобная реакция, возбуждая нервные клетки, и способствует тому, что человек начинает вспоминать то, что хранится в его мозгу.

Как считает Хиден — автор электрическо-химической модели памяти, любая нервная клетка способна хранить неограниченный объем сведений. Согласно ей не требуется ни существования какого-то единственного нейрона, ни совокупности специфических связей между клетками, чтобы вводимые в мозг сигналы могли кодироваться на уровне как кратковременного хранения, так и долговременного. Все, что требуется в данном случае, — это наличие внутри клетки молекулы РНК, а также образуемого с ее участием белка, которые должны реагировать на частоты электрических сигналов, генерируемых в процессе восприятия субъектом того или иного рода информации.

С нейрофизиологической точки зрения теория Хидена вполне допустима, так как она не противоречит многим хорошо известным фактам. В частности, таким, как наличие двух видов памяти — кратковременной и долговременной, а также очевидной нелокализованности «сейфов» памяти в какой-либо конкретной структуре центральной нервной системы.

Конечно, многое еще не ясно, когда речь идет о материальной основе памяти. На многие вопросы предстоит в будущем дать ответ ученым. В частности, пока, к сожалению, очень мало можно сказать, каким путем электрические импульсы нервных клеток преобразуются в биохимические реакции, направленные на синтез РНК, да к тому же специфичной для каждого воспринимаемого мозгом предмета. Неизвестен исследователям памяти также механизм воспоминаний, извлечения информации из ее «кладовых». Но то, что уже сегодня известно специалистам о функциях центральной нервной системы, позволяет надеяться на раскрытие ряда все еще загадочных проявлений в деятельности механизмов мозга. Работа в этом направлении продолжается.

В последнее время особое внимание исследователей функций мозга, в том числе и функций памяти, привлечено к фактам, полученным в Институте экспериментальной медицины, руководимой академиком Н. П. Бехтеревой. В физиологическом отделе этого института, возглавляемого доктором медицинских наук Г. А. Вартаняном, были проведены следующие опыты. Из мозга животного с поврежденным мозжечком, который, как известно, является координатором деятельности всех мышц тела, был приготовлен экстракт. Затем его вводили в мозг здорового животного. Каково же было удивление экспериментаторов, когда они увидели, что у того начали вдруг проявляться такие же нарушения координации движений, как и у оперированного зверька. Любопытным оказалось и то, что введенный здоровому животному экстракт мозга больного собрата содержал сведения о том, какая именно конечность — левая или правая — должна перестать нормально функционировать. Но и это еще не все. Как показали сотрудники Г. А. Вартаняна, химическое соединение, с помощью которого передается информация подобного рода, оказалось лишенным видовой специфичности. Что это значит? А значит это то, что оно универсально в своих действиях. От какого бы животного, предварительно подвергшегося операции на мозге, не вводился экстракт нервной ткани другому подопытному зверьку, эффект был однонаправленным. Так, например, оказалось, что вытяжка из мозга больной крысы вызывала развитие паралича конечностей у морских свинок, а вытяжка из мозга травмированных кошек, кроликов, баранов могла обусловливать проявление аналогичного синдрома у собак и морских свинок. Более того, как сообщают в совместной статье академик Е. И. Чазов и академик Н. П. Бехтерева, если спинномозговую жидкость больного с односторонним повреждением мозга — односторонним инсультом — ввести в спинной мозг крысам, то у них начинают развиваться своеобразные нарушения позы задних лап. Выражалось это в том, что одна лапа животного была в большей степени согнута, или, иными словами, флексирована, чем другая. При этом проявился чрезвычайно любопытный факт. Оказалось, что сторона флексированной лапы крысы полностью совпала со стороной парализованной конечности человека, у которого брали спинномозговую жидкость. Вывод из результатов этих исследований может быть только один. Именно в спинномозговой жидкости больных содержатся химические соединения-носители информации о месте повреждения. Можно ли их назвать пилюлями памяти? С академической точностью пока сказать невозможно. Тем не менее в неврологической практике они могут найти широкое применение в лечении односторонних инсультов и травм мозга. Подтверждением сказанному могут быть такие данные, полученные в Институте экспериментальной медицины. У кошки в лабораторных условиях повреждали двигательную зону коры головного мозга, после чего у животного наблюдались расстройства походки. Введение этой кошке спинномозговой жидкости другой кошки, перенесшей подобную травму и компенсировавшей двигательный эффект, приводило к восстановлению нарушенной функции центральной нервной системы.

Вот так была доказана одна из удивительнейших особенностей деятельности мозга живых существ — способность фиксировать в химических соединениях информацию не только об окружающем его мире, но и о тех событиях, которые происходят в организме. И не просто фиксировать ее и хранить как никому не нужный груз, а как целебный препарат для своевременного использования в самолечении и восстановлении утраченных функций.

Немалый вклад в изучение материальной основы памяти внесли исследования структурной организации мозговой ткани, в том числе и синапсов — своеобразных межклеточных «пограничных» зон.

Нетрудно себе представить, что если промежуток между синапсами — ширина той «реки», через которую переправляется медиатор, — меньше, то нервные импульсы от одной клетки к другой будут проходить быстрее. В действительности так оно и оказалось. Под влиянием стимуляций нервной системы, сопутствующих процессам обучения и формирования следов памяти, толщина синаптических окончаний нервных волокон увеличивается, что ведет к уменьшению разрыва между нервными клетками. Пути между ними становятся более короткими и простыми, проторенными — «зеленая улица» для поступления в мозг информации открыта.

Вот вам еще одна характерная черта памяти — проявление ее в структурных изменениях мозговой ткани. Эти изменения под влиянием поступления и закрепления информации в системах памяти оказались более стабильными и наглядными, чем изменения в этих же случаях электрических реакций мозга и изменения нуклеиновых кислот и белков.

Но не только синапсы меняют свои морфологические характеристики под действием поступления в центральную нервную систему всякого рода внешних раздражений. Экспериментальным путем доказано, что если создавать в мозгу свободное пространство, то оказывается, что при этих условиях можно наблюдать процесс роста нервных волокон.

С помощью циклотрона такие опыты были проведены. Радиация, вызываемая им, локально повреждала участки коры.

Проходило после этого несколько недель или месяцев, и экспериментаторы на срезах обнаруживали, что сохранившиеся волокна становятся толще. А так как есть определенная корреляция между диаметром нервного волокна и его длиной, то можно допустить, что и само волокно при этом росло. В дальнейшем были получены и более прямые доказательства, что так оно и есть.

Однако установленные таким путем факты, естественно, могут только косвенно отражать их отношение к процессам запечатления информации. Чтобы точно знать, как изменяются морфологические свойства нейронов под влиянием жизненного опыта, необходимо проведение иного типа исследований. В частности, Э. Креч с соавторами изучали влияния разных условий содержания животных на структурную организацию их мозга. Авторами работы были, например, проведены такие опыты. Одна группа крыс за определенный период получала много стимулирующих воздействий — они активно двигались, решали всевозможные задачи, резвились, в то же время другие животные, находясь в темных клетках ограниченного размера, испытывали сенсорный голод. После того как ученые сравнили мозг крыс, содержащихся в различных условиях, оказалось, что у животных, воспитываемых в обогащенной среде, когда на них могли действовать всякого рода раздражители и они не ограничивались в движениях, соответствующие зоны коры были толще, чем у тех зверьков, которые содержались в темноте и ограниченном пространстве.

Более подробный гистологический анализ утолщенной коры показал, что ее нервные клетки имеют увеличенное число разветвлений, а также увеличенное число всевозможного рода шипи ков и волосков, которые, как полагают исследователи, являются местом активного соединения нейронов друг с другом. Таким образом, можно считать, что в соединительных аппаратах мозговой ткани происходят длительные сохраняющиеся изменения. Вполне возможно, что они-то как раз и служат материальной базой долговременного, стабильного запечатления вводимой в структуры центральной нервной системы информации.

Так как же, наконец, быть с портретом памяти? Как он выглядит? Современный уровень науки свидетельствует о том, что сложный многоэтапный психический процесс, каким является память, не может быть представлен в виде одной какой-то конкретной картины. Всегда следует уточнять, о каком виде памяти идет речь — кратковременной или долговременной, осознанной или неосознанной, эмоционально положительной или отрицательной, зрительной, слуховой или словесно-логической. Каждая из этих видов памяти имеет свои характерные особенности, которые и будут определять портрет Мнемозины в тот или иной момент ее существования. В одних случаях в ее портрете больше будет электрических черт, в других — биохимических, а в третьих — структурных, то есть морфологических. По сути дела, электрические и биохимические процессы в мозгу, а также его морфологические изменения и есть те «три кита», на которых держится наша память.

Вряд ли можно отдать предпочтение какому-нибудь одному из указанных «китов». Все важны и взаимосвязаны. Характер этой взаимосвязанности в настоящее время изучается в тесном контакте электрофизиологами, биохимиками и гистологами. Есть надежда, что комплексный подход к расшифровке тайн Мнемозины позволит в будущем нарисовать ее истинный портрет, несмотря на то что она предстает перед экспериментаторами даже не как двуликий Янус, а как многорукий танцующий Шива, постоянно меняющий свои позы и облик. Пока же исследователи механизмов памяти напоминают криминалистов, которые пытаются создать облик интересующего их лица по каким-то отдельным чертам, может быть, и не самым главным.

Вполне возможно, что большим подспорьем в их работе по расшифровке функционирования механизмов памяти может оказаться метод голографии, находящий в настоящее время все большее применение в технике с целью создания запоминающих устройств большой емкости.

Что же это за метод? Для его понимания рассмотрим такой пример. Перед нами стоит Автомобиль и одновременно в руках мы держим его фотографию. Автомобиль мы можем рассмотреть спереди, сзади, сбоку. А на фотографии виден он не объемно, а только в какой-то одной плоскости. Невозможность получить объемное изображение при фотографировании объектов, как оказалось, связано с тем, что на светочувствительный слой фотопленки, находящейся в фотоаппарате, оказывает воздействие лишь интенсивность падающего на нее света. В свою очередь, она зависит от амплитуды световой волны. А вот если бы при этом запечатлевались на фотопластинке еще и фазы волн света, изображение бы фотографируемых предметов носило бы объемный характер. Это оказалось возможным осуществлять с помощью источника квантового генератора света, или, другими словами, лазера. Запечатленная на фотопластинке картина предмета таким способом называется голограммой. Сам же метод ее получения с последующим восстановлением по ней изображения вошел в научную литературу под названием голографии.

Как затем оказалось, голограммам присуще много удивительных качеств. Вот некоторые из них. Свет, излучаемый каждой точкой поверхности фотографируемого объекта во всех направлениях, формирует на светочувствительной пластинке так называемую интерференционную картину. А это значит, что любая часть засвечиваемого подобным образом фотоматериала хранит информацию о внешнем виде всего объекта в целом. Вызывает восхищение и еще одно свойство голограммы. Оказывается, что на одной и той же фотопластинке можно зарегистрировать не одну, а несколько голограмм, по каждой из которых затем удается восстановление исходного изображения конкретного материала.

Все эти замечательные свойства голограмм навели ученых на предположение: а не запечатлеваются ли поступающие в мозг сведения по принципу формирования голограмм? Такое предположение не лишено логики, основанной на фактическом материале. Во-первых, экспериментаторам известно, что восприятие и начальная обработка информации осуществляются на основе кодирования ее в частотно-спектральную форму электрических сигналов нервной системы. Во-вторых, если не все, то большинство коркоподкорковых образований мозга одновременно участвуют в анализе и синтезе адресуемого к нему материала. А это, в свою очередь, приводит к тому, что память человека не локализуется в какой-то конкретной части мозга, а распределяется по всем его зонам. Экспериментальные данные, полученные на животных, и большой клинический материал, демонстрируя удивительную надежность памяти, говорят именно об этом. И еще об одном свойстве человеческой памяти, указывающем на то, что в основе формирования ее следов могут лежать принципы голографии, следует здесь упомянуть. Мы имеем в виду то, что Мнемозина по своей природе ассоциативна. Благодаря этому свойству памяти человек в состоянии по одному-единственному воспоминанию вытащить, как за веревочку, массу новых сведений, хранимых в его мозгу.

Возвращаясь снова к голограмме, видим, что между ее основными чертами и характеристиками памяти живых существ действительно много общего. В частности, и то, что огромная емкость памяти человека, ориентировочно оцениваемая в среднем в 10¹⁴—10¹⁵ бит информации, наиболее логично может быть объяснено с позиций голографии.

С учетом всех этих фактов, не такими уж абстрактными кажутся гипотезы тех ученых, в частности американца К. Прибрама (1975) и финна Т. Кохонена (1980), которые полагают, что формирование следов впечатлений в структурах центральной нервной системы осуществляется по принципу регистрации голограмм. Вот что, например, по этому поводу писал Т. Кохонен в своей книге «Ассоциативная память»: «В последние годы было собрано много экспериментальных данных, указывающих на то, что биологическая память основана на распределенном хранении информации. В распределенной памяти каждый запоминающий элемент или участок запоминающей среды содержит следы многих образов. Иными словами, имеет место пространственное наложение образов в памяти. С другой стороны, каждый элемент записываемой информации распределяется по большой области запоминающей среды. Для того чтобы информация одного элемента не терялась в памяти в результате смешивания с информацией других элементов, необходимо, чтобы преобразования информации в процессе записи не затрагивали связи между элементами. Так, в голографической памяти преобразования элементов при записи осуществляется в результате оптической дифракции когерентных волн…»

Подводя итог сказанному, хотелось бы подчеркнуть, что о каком бы материальном субстрате памяти не шла речь, будь это электрические сигналы нейронов, биохимические процессы или структурные перестройки нервной ткани, о каких бы принципах кодирования поступающих в мозг сведений, включая и голографические, мы не говорили, основное внимание при этом мы уделяли пространственным характеристикам Мнемозины. Однако этим ее особенности не исчерпываются. Для более полного понимания функционирования механизмов памяти необходимо иметь представление и о временном ее портрете. Следующая беседа посвящена именно этой теме.

То, на чем сегодня акцентируется внимание при сравнении функций головного мозга представителей разного пола, имеет свои истоки. Начинаются они с того далекого прошлого, когда мужчинам, охотящимся в одиночестве на диких животных, приходилось мало говорить и много запоминать различных видов информации, в основном зрительной. Необходима она им была для успешного передвижения по лесным просторам и своевременного возвращения к очагу. Женщины же в это время вели в пещерах длинные разговоры между собой и с детьми. Таким непреднамеренным способом одни тренировали функции своего мозга, ответственные за образное мышление, а другие — за речь и словесную коммуникацию. Обусловленные этими обстоятельствами, да и не только ими, у мужчин и женщин со временем начали проявляться различия и в структурно-морфологической организации их центральных нервных систем. Так, например, амстердамские врачи, исследовавшие при вскрытиях трупов головной мозг представителей разного пола, обнаружили, что одна из его областей — так называемое половое диморфическое ядро предоптической зоны — у мужчин в среднем в 2,5 раза больше, чем у женщин. Многими другими работами анатомов и гистологов было также показано, что у лиц слабого и сильного полов имеются определенные различия в строении не только подкорки, но и коры.

С учетом фактов, полученных в клиниках и лабораториях специалистами разного профиля, вряд ли стоит удивляться, что большинство чудо-счетчиков и математиков являются мужчинами. Их мозг в процессе эволюционного становления предназначен быть живой ЭВМ в большей степени, чем мозг женщин, который уместно сравнить с живым магнитофоном. Включил его, и он говорит, говорит, говорит… принимая это во внимание, совершенно правыми можно считать всех тех, кто придерживается истины, что в споре с женщиной самый сильный аргумент мужчины — молчание.

Но не только разными видами специализации высших психических функций отличаются мужчины и женщины между собой. Немаловажную роль в дифференцировке процессов их высшей нервной деятельности играет также скорость созревания мозговых образований, которое у девочек завершается значительно быстрее, чем у мальчиков. Вот этим как раз и объясняется, что на первых порах девочки даже числовой материал запоминают лучше мальчиков. И только когда у мальчиков заканчивается становление связей между различными структурами мозга, они начинают эффективнее девочек справляться с математическими заданиями.

Без обучения детей практически невозможно сегодня представить, к какому моменту могло бы завершаться становление функций центральной нервной системы ребенка. И могло ли оно реализоваться вообще в том понимании, какое мы вкладываем в смысл этого слова в настоящее время, когда систематическое обучение малышей в школе начинается с шести лет, а то и раньше. Какова роль памяти в этом процессе, как его осуществлять в наиболее оптимальном режиме, а также многие другие вопросы еще ждут своего освещения. Они заслуживают этого. Мы же со своей стороны должны не забывать слова Иржи Тауфера, который, обращаясь ко всем нам, сказал:

Но об этом мы уже говорили в начале. Поэтому считаю своим делом пока прервать рассказ, поблагодарить любознательного читателя, сумевшего осилить брошюру, и с его разрешения поставить точку.