— Полно брехать, — спокойно сказал им старик.

— А ты чего же, дед, вот так запросто открываешь, не спрашивая нас, кто, дескать, такие, чего хотим? — подъезжая поближе, спросил Дигаев.

— А чего спрашивать, — рассудительно пробасил тот, — вот поедите, чайку попьете, там сами все и расскажете. Да вот голос вроде бы слышу знакомый, так что долго в неведении не останусь.

— Здорово, дедуля, тысячу лет тебя не видал, а ты, кажется, и не изменился, — подошла к старику еще одна тень.

— Да неужто Володька? Магалиф? — Обхватив одной рукой прапорщика за плечи, приподнял тот фонарь повыше. — Точно, странник божий, значит, жив? Не спился, не скурился? Знать, немало тебе здоровья родители в свое время отпустили. Или перестал марафет принимать?

— Дедуля, если угостишь дьявольской травкой, так в ножки поклонюсь, четвертый день места себе не нахожу, чую, снова сорвался.

— А меня, старик, узнал?

Дигаев подошел вплотную.

— Чума вас разберет… Вроде бы ваше благородие сотник Дигаев. Не ошибаюсь? Или вы уже до полковников доросли? Вы али как?

— Я, только уже уйму лет не сотник, а есаул, понял?

— Понял, как не понять. Прошу в дом, ваше благородие. Я, как прежде, со старухой живу.

— Жива еще?

— Жива, чего и тебе, Володька, пожелает. Да ить, милый человек, что с нами сделается? Коротка молитва: «Господи спаси!» — а спасает.

Располагались в доме долго и шумно. И сразу же в горнице, вдоль верхних венцов которой были развешаны охапки пахучих трав, поплыл застоялый запах давно не мытых, сопревших ног, едкий уксусный запах мужского пота.

— Как от жеребцов тянет, — едва поздоровавшись, повела носом старуха. — Пока на бегу сполоснитесь, а после ужина помыться вам нужно будет как следует, чую, что давно мочалки не видели.

— Ладно, старуха, приготовь людям поесть, потом их жизни поучишь, — махнул рукой дед Гришаня. — Кашки им побольше свари. Русского мужика без каши не накормишь. Хотя какие вы теперь русские, а, Володька? На родной земле лет уж как по двадцать не были, язви тебя в почки? И по документу, поди-ка, теперь в япошках числитесь? — ехидно пытал старик.

— Вижу, ты, дед Гришаня, все такой же занозистый и остался? — усмехнулся Дигаев. — Хотя бы в честь встречи не обижал однополчан.

Двери, наличники, огромная русская печь, занимавшая половину горницы, были выкрашены в белый цвет. А по нему среди тщательно вырисованных разными красками замысловатых растений шагали петухи с огромными шпорами и гребешками всех цветов радуги, летели к буйному озеру стаи райских птиц-павлинов и дивных лебедей, скакали странные звери, непропорциональные, но удивительно гармоничные, наделенные какой-то непонятной на первый взгляд красотой. Все эти рисунки, намалеванные вроде бы детской, неискусной и не привыкшей к кисти рукой, сочетали в себе наивность, полное незнание художественных законов, отсутствие профессиональных навыков, но в то же время и мудрость простой жизни, взятой из общения с природой.

— Это кто же у вас стены так разукрасил? — равнодушно поинтересовался Дигаев. — Теперь не отмыть.

— А зачем их отмывать? — удивился дед Гришаня. — Я на них как погляжу, так и кажется, что уже дождались мы со старухой новой весны, солнышка.

— А весной о чем думаешь, глядя на них, дед?

— Весной, ваше благородие, мне за этими птицами вслед куда-нибудь улететь хочется, туда, где существует высшая справедливость, где люди друг другу братья, где все молодые, красивые и нежадные.

— Ну вот, старый, нас критикуешь за то, что мы улетели в иноземные края, а сам вслед податься мечтаешь, как же это понимать?

— А такая земля, ваше благородие, по моему разумению, должна быть не где-то в иноземщине, а туточки, у нас в Расее. Она и есть здесь, только искать ее нельзя одному. Да и когда искать? Это вы, как блохи, по тайге скачете, а мы ведь с фашистом воюем, поди-ка, слыхали?

— Слыхали, дед, только тебе что за печаль из-за этой войны? Сидишь у себя в займище и в ус не дуешь, до тебя разве только мы или японец добраться смогут.

— А говоришь, ваше благородие, что ты русский, язви тебя в почки. Да после таких слов какой же ты в попу русский?

— Но-но, дрючок старый, придержи язык, а то не посмотрю, что ты здесь хозяин. Ты уж не забыл ли меня часом?

— Да ты не обижайся, ваше благородие, — схоронил улыбку Гришаня, — я же правду говорю. Заметило, не упомню, сколько тебе лет?

Дигаев с минуту помолчал и ответил:

— Сорок четыре. А что?

— Ну, это ты, ваше благородие, брешешь. Как это говорится: жила кобыла у семи попов по семи годов, и гутарят: ей семь годов. Тебе уже в гражданскую было около тридцати, ну, да это твое дело. Из твоих лет ты чуть ли не половину провел за родной землей. Понятно, что и жалеть ее оттель разучился. А я здесь воевал, ненавидел, бивал и бит был, я ж ее ни на один день не покидал, как мне не жалеть Расеи? И всех этих гермашек да япошек как раньше били, так и сейчас проучим не абы как, непошто приставать, язви тебя в почки. Э, да что говорить! Отбавил бы мне сейчас господь возрасту, так я бы здесь с тобой сейчас беседы не вел, а бил бы германца пулей из своей пушки прямо в глаз, как белку. — Старик похлопал огромной темной ладонью по прикладу ружья, висевшего над лавкой, и перекрестился: — Прости, боже, обозвал безвинную тварь — белку, с германцем сравнил.

Дигаев повернулся за поддержкой к ротмистру Бреусу:

— Вот поспорьте с ним, Сан Саныч, о великой миссии Гитлера, о которой вы мне все уши прожужжали. Выскажите ему свои доводы, а я послушаю, ума наберусь.

— О чем мне с ним спорить? Вроде бы не о чем. Старик ведь истинную правду сказал, мы только по названию остались русскими. Вот глядите, он ваш бывший односум, сослуживец по полку, вы с ним в Сибири колчаковскую правду отстаивали, штыков не жалели, плетей тоже. Прошло двадцать лет — вам наплевать на то, что здесь делается, с кем оставшиеся русские воюют, а для него важна победа! О чем это говорит? О том, что растеряли мы, есаул, в эмиграции великорусскую гордость и патриотизм. Мы сейчас не столько о своей вчерашней, да-да, есаул, не мотайте головой, вчерашней родине помним, сколько о прежних обидах. Вот нам бы сейчас России на помощь прийти, вот в чем великая наша миссия! Но мы к ней не готовы. Мы с вами эту миссию с удовлетворением поменяем на энное количество золотых слитков и ювелирных украшений, которые обеспечат нам дальнейшее благополучное существование. Так какие же мы русские? Поэтому я хвалю и немцев, и японцев, и французов. Я старый, поживший человек, который и раньше не страдал от избытка идей, хочу забиться в уютный комфортабельный уголок и радовать свое тело, свой угасший дух. Мы все выродились, господа! Мы теперь как бурьян, куда ни ткни, везде прорастем хилым сорным стеблем, да в отличие от этого безобидного растения еще жечь будем любого прохожего да пованивать.

— Какой вы, однако, циник, ротмистр, — недовольно скривился Дигаев.

— Уж какой есть, но я циник правдивый, бичующий свои язвы и не желающий исправляться, как раз этим-то, есаул, я вам и люб. У нас с вами одна дорожка в отличие от вашего однополчанина деда Гришани.

— А вот мой сынок Ванюшка, наверное, сейчас воюет с германцем, — тоскливо проговорил Савелий Чух, — он кровь свою проливает, а его батька пропащий по Сибири за золотишком гоняется. Вот она, незарубцованная болячка. Эх-хе-хе, грехи наши тяжкие. — И как всегда в счастливые или горестные моменты, Чух вышел к лошадям.

— Ты, дед Гришаня, едрена мать, мое войско не деморализуй, понял? Помнишь, что раньше за такое было?

— Это за что было? Раньше вы, есаул, за Расею боролись, как сами говорили, а сейчас никак не пойму, то ли за немца, то ли за японца.

— Ну хватит, хватит, поговорили и ладно, а то еще переругаемся чего доброго.

— Не переругаемся, ваше благородие, нам ведь делить нечего.

— Нечего? А ты подумай. — Дигаев попытался сделать свой взгляд прежним, двадцатилетней давности: жестоким и пронизывающим, от которого иной раз взрослые мужики бухались перед ним на колени, теряли перед казнью присутствие духа.

Но дед Гришаня невинно глядел на него, хотя Дигаеву за этой кажущейся невинностью чудилась усмешка.

— Не забыл еще, что вы с отрядом хорунжего Васильева под Якутском прятали? Ну, чего молчишь, старик? Или попросить твоего дружка Магалифа, чтобы он напомнил?

Дед Гришаня скользнул глазами по Магалифу:

— А, так ты про те ящики из-под артиллерийских снарядов? Чего же не помнить, помню, но мне-то какое до них дело? Мне велели — я ямы копал, приказали — засыпал ящики.

— Ты с тех пор так больше там и не был?

— Опять старые вопросы. Я ведь уже говорил мужикам, что приходили из-за кордона десяток лет назад, — мне до чужого имущества делов нету. И вообще, мало ли что когда-то было? Мне чудится, что я там не бывал, ничего не видал и о ту пору на свете вроде бы не живал вовсе.

— А знаешь, что в ящиках было?

— Я бы сбрехал, что нет, но ведь Магалиф продаст: мы с ним в один из них заглядывали. Выходит, знаю.

— И место сокровенное никому не показывал? Побожись! Перед иконой побожись, старик! Если соврешь, так сожрет тебя геенна огненная.

— Будя! Что вы, ваше благородие, ко мне как репей прицепились? Я через геенну огненную по жизни прошел, чего же мне ее на том свете бояться? А побожиться, пожалуйста, — старик размашисто перекрестился, — вот вам крест, никому из чужих и домочадцев не показывал то место и думаю, что даже и сам не вспомню его, холера его знает.

— А вот вспомнить, дед Гришаня, придется. Большие люди нас за теми зелеными ящиками послали. Такие большие, что и упоминать их в этом курене неловко. И ты обязан нам помочь. Тебя ведь от присяги на верность царю и отечеству никто не освобождал. Покажешь? Не то…

— Не стращай нас, пужаные уже, с вами Володька Магалиф едет, он куда моложе, значит, и памятливее меня, вот он и покажет. А я, со своей стороны, цидульку нарисую, там все пропишу, что, может, вспомню. Вы там на месте все и сверите: что-то он припомнит, где и мой план поможет. Место приметное.

— Идем и безо всяких.

— Но куда же мне на старости лет зимой тащиться, язви тебя в почки? И старуху на кого оставлю? Ведь это не на день-два. Да скажи я ей сейчас такое, она и меня и вас так ухватом, ваше благородие, отделает, что никакие припарки не помогут. Никак нельзя мне ехать, мил человек, лекари уже лет пять грудную жабу вылечить не могут. А с ней мне только на печи лежать в силу, ей-богу. Оттого и охоту забросил, сердце от ходьбы, бывает, запрыгает, забьется, и впрямь как лягуха.

Как ни уговаривал есаул деда Гришаню, тот ехать в Якутск не согласился. А когда к уговорам подключился было Ефим Брюхатов, дед так зыркнул на него своими глазищами, что тот больше и слова не сказал.

— А ну его к бесу, — пожаловался он потом ротмистру Бреусу, — всю жизнь в тайге прожил, наверняка с лешими водится, в приятелях у нечистой силы. Такой где-нибудь в бочажине утопит, и поминай как звали.

После ужина сотник Земсков поинтересовался:

— Дедуля, а банька у тебя есть?

— Как же это у меня бани может не быть, милый? Али я не рожден, не крещен, али я чужой век заел? Такая банька, что выйдешь омоложенный лет на пяток. Тут же и на баб потянет. Пока бабка на стол готовит, вы уж позаботьтесь о себе, наносите в кадки воды. До реки здесь два шага по тропинке, а там у меня чардап очищен — прорубь для лова рыбки. Давайте, сынки, давайте, всем обществом — так там и работы на двадцать минут. А то ведь после ужина вас не поднять. Да неужто вам и вправду баня нужна? Вы ведь в чужой державе, поди-ка, по полгода не моетесь? У меня приятель есть, так он все зубоскалит: дескать, первые два месяца после бани всегда хорошо себя чувствует… Да шутю я, чего ты осердился? Старуха уже с полчаса как вашему Савелию баньку показала, он ее топит, потому и к ужину не поспел. Бабоньку вашу мы в избе с бабкой выпарим. Прямо в печи. Чего смеешься? Думаешь, опять шутю? Угли все из раскаленной печи выгребем, все там выметем, на пол настелем мокрой соломы, а она туда с запасом воды влезет. Тогда заслонку прислоним поглуше, и пускай ваша маруха моется всласть, парку поддает вокруг себя. Там, милый, такой парок бывает, что и банька позавидует. Случается, что любители даже задыхаются в пару, ей-богу, это значит опарыши. Это надо, от удовольствия помирают! Все равно что лежа на бабе помереть. — Дед запыхтел смешком, а за ним задрожала от общего хохота вся изба.

Банька была не очень вместительной. Поэтому в первую очередь пошли смывать грехи Дигаев, ротмистр Бреус и Ефим Брюхатов. Уж у выхода из избы Ефима Брюхатова перехватил дед Гришаня:

— Возьми кваску с собой, мужик. Всем подноси, никого не обноси: доброму для добра, худому для худа. Хотя если по откровенности, так откуда среди вас добрые? Моль одежду, ржа железо, а худое братство нравы тлит. Как, согласен со мной? Чудится мне все, малый, что когда ты в бандитские налеты не ходишь, так торговлишкой промышляешь, отгадал, нет?

— Тебя ведь, дед, еще есаул предупреждал, чтобы ты на грубость не нарывался, не грубил. Не банда у нас, разъясняю, а исследовательский отряд, совсем ты в тайге мохом оброс.

— Ну-ну, исследуйте, милок. А язык у тебя дерзкий, к старшим ты непочтительный, милок. А парку ты не боишься? Ну, к примеру, задохнуться в баньке? Нет? Да ты не бледней, не бледней, я ведь это к слову, как бы к примеру.

— Ты не дюже, дед, не дюже, — боясь оторвать глаза от Гришани, отступал Брюхатов.

Второй партией отправились париться сотник Земсков, прапорщик Магалиф и Савелий Чух, наконец-то оторвавшийся от своих лошадей. Уже в предбаннике, когда блаженный жар, выбивающийся из парной, охватил истомившиеся по теплу и наготе тела, они расслабились, только сейчас почувствовав, как устали за дни похода. Лениво переговариваясь, медленно раздевались, стаскивая нательные рубашки с пропревшими подмышками и кальсоны, которые тоже давно утеряли первозданный белый цвет от грязи и пота. Магалиф, равнодушно проскользнув к полку, прихватил тазик с кипятком, разбавил его ледяной водой из громадной кадушки, стоявшей у двери, и принялся быстро, как-то суетливо натираться куском коричневого мыла, пропахшего карболкой и еще каким-то казарменным запахом.

— Вы что делаете, прапорщик? — посетовал Земсков. — Первый парок хорошо принимать на сухое тело, тогда и поры скорее откроются, и тело задышит, всю усталость выбросит. Погодите, я сейчас немножко кваску на камни поддам.

— Для меня, сотник, можете не стараться, пустое это дело. Блаженство меня охватывает не тогда, когда я вдыхаю болезненно горячий пар и шпарю собственное тело кипятком, а скорее тогда, когда я вдыхаю аромат анаши или кокаина. Вот тогда действительно и все неприятности забываешь, и все те пакости, которые тебя окружают. К черту, я за чистоту духа!

— Ну как хотите. Но парку я все же поддам; если вам все равно, так чего же нам лишать себя мирской радости?

Земсков плеснул на камни четверть ковшика кваса, и по баньке проплыл, постепенно усиливаясь и проникая во все углы, благоухающий, дразнящий запах зерна, хлеба и еще чего-то такого, к чему человек быстро привыкает весной, с появлением первых цветов, пахучих трав и о чем тоскует в долгие зимние дни, лишь изредка радуя себя воспоминаниями в баньках. Пар уже обжигал не только тело, но и легкие, он покалывал кончики пальцев, щекотал поясницу, с которой ручейками стекал пот, оставляя после себя белые следы.

— Хо-о-оро-о-шо-то как, господи боже мой! — простонал Савелий.

— Ну, как парок? Берет? — поинтересовался Земсков. — Ты перебирайся, Савелий, на верхнюю полку, а я немного погодя еще поддам жарку.

— Погодите, господа, минутку, — торопливо смывая мыльную пену с головы и боясь раскрыть глаза, попросил прапорщик Магалиф. Не переводите на меня все свои ароматы, я сейчас обмоюсь и побегу в дом.

— Как хотите, прапорщик, смотрите, не пожалейте потом, в дороге, в холодной тайге о том блаженстве, от которого здесь отказались. Давайте-ка я вам спину потру. — Не дожидаясь согласия Магалифа, он прихватил вихотку и резкими, сильными движениями стал растирать худое, дистрофичное от наркотиков тело Магалифа. — Эко вас зелье скрутило. Вам и сорока, наверное, нет, а тело уже как у старика, прожившего сотню лет. А мышцы! Вольдемар, разве это мышцы мужчины? Боже мой, до чего же вы себя довели?

— Хватит, сотник, хватит, — блеснули из провалов глаза прапорщика. — И свои причитания оставьте для других, с меня хватит попреков и причитаний моей несравненной Анастасии.

— А о ней, прапорщик, вы бы вообще постеснялись упоминать. Не хотел я вам этого говорить, но вы сами начали, а коли так — выслушайте, пожалуйста, пару неприятных слов. То, как вы с ней поступили недавно, подло. Вам понятно: по-од-ло-о! — отчетливо произнес Земсков. — Это до чего же нужно деградировать личности, чтобы собственными руками толкнуть единственную любящую женщину в руки этого пакостника? Что, глаза щиплет?..

— Не продолжайте, сотник, не продолжайте, иначе я черт знает что с собой сделаю, а вы будете отвечать если не перед товарищами, то перед богом и совестью. Я ведь и так не могу теперь на Настю смотреть, не могу… — Всхлипывая, опаленный стыдом и жалостью к себе, прапорщик выскочил в предбанник.

— Напрасно вы его так, Николай Анатольевич, он ведь сейчас как сущий младенец. Не понимает, что делает. Я в Харбине нагляделся на наркоманов и на картежников. Хорошо еще, что есаул не велел ему во время картежной игры убить кого-нибудь, он ведь сделал бы это, ни на секунду не задумавшись. Я вижу, что Магалифа лечить нужно, а потом, чтобы не было искушения, запрятать его вместе с Настасьей, если она к тому времени не бросит его, куда-нибудь подальше, в глухой хутор, глядишь, еще и вернется к человеческому обличью и в теле и в душе. А вот есаулу за такие дела оторвать не только руки…

Земсков лег на верхней полке, а Савелий Чух, поддав еще парку, взялся за густой березовый веник и для начала, схватив руками его мягкий, широкий конец, с силой протянул его вдоль спины туда-обратно, отчего Земскову показалось, что с него сдирают кожу.

— Ничего, ваше благородие, потерпи чуток, это еще только разминка, то ли дальше будет.

После этого он в определенной последовательности то слабенькими хлопками, навевая на тело горячий душистый пар, то резкими, сильными стежками, выгоняя хворь, прошелся по рукам и ногам сотника, прокатал раза три веник взад-вперед по спине, промял каждое ребрышко, добрался до всех мышц, которые дрожали от радостного предвкушения сладкой пытки парения.

— Хватит, хватит, — мычал сотник, в то же время боясь, что Савелий действительно прекратит хлестать его и сегодняшний праздник пара и веника приблизится к концу.

Но Савелий, понимая эту игру, снова и снова поддавал парку и виртуозно управлялся с веником, растягивая это ни с чем не сравнимое удовольствие, которое, оказывается, несмотря на всю свою простоту, дается далеко не всем доступным умением. И лицо его не покидала шалая белозубая улыбка.

А потом, распаренные, ослабевшие, истомившиеся, они сидели в предбаннике, жадно пили квас и, вытирая струившийся по телу пот и оседающий пар, мирно разговаривали.

— На такие ноги и снова напяливать грязные носки и портянки? — пожал плечами Земсков. — Фу, до чего можно опуститься.

— Да стоит ли так переживать, Николай Анатольевич, ведь это одна минута, я зараз, — Савелий Чух прихватил серые от грязи шерстяные носки Земскова и, не слушая возражений, вернулся в парную. Минут через десять он появился оттуда и развесил выстиранное сушиться на лавке. — Так-то оно лучше будет, поприятнее.

— Спасибо, Савелий, право, как-то неловко, возишься тут с моим грязным тряпьем, а я тебе ничем и отплатить не могу.

— Зачем же платить, я ведь по-товарищески, уважить захотелось хорошего человека. Грязь не сало, потер, она отстала, верно?

— Брось, Савелий, от меня хорошего уже ничего не осталось, так, одна видимость. Раньше, понимаю, я хоть за какие-то свои идеалы с большевиками дрался, отстаивал тот порядок, который и при отцах, и при дедах был, а, скажи на милость, чего меня сейчас, как перекати-поле, по миру гоняет? Давно бы пора посидеть, подумать над тем, как дальше жить, а я все не решусь сам себе сказать, что профукал собственную жизнь. Остобрыдло все.

— Так вы, Николай Анатольевич, к белому движению сознательно примкнули? — Савелий нервно растирал голубой проследок рваной раны на предплечье.

— Ну а как ты думаешь? Конечно, сознательно. Вот мы с тобой здесь, Савелий, с глазу на глаз говорим, бояться некого, потому скажу честно: я еще лет десять после того, как мы в Хайлар ушли, верил, что положил свою молодость на алтарь защиты отечества! Ты уж извини за высокие слова, но что поделать, если в них-то я все те годы и верил. Для меня призывы адмирала Колчака, атамана Семенова не чужими были, а как будто личными, выстраданными. Ты только подумай: катится на Россию непомерная, огромная волна хаоса, анархии, пересматриваются понятия собственности, родственных отношений. Да ты же помнишь, как у красных в песнях пелось: «Кто был ничем, тот станет всем». Вот и защищал я себя и свое место в жизни.

Если они — крестьяне и гегемон этот, не к ночи будет упомянутый, — станут всем, то что же мне делать? Куда деваться? Ведь они не признают права на мое существование. Вот так, понимаешь, как я к белому движению и пришел.

— Это верно, Николай Анатольевич, лозунги-то и у Колчака и у Врангеля красивые были, только их ногтем колупнешь, а там дырка. Да даже если не колупать, дык сколько же мы несчастья принесли родной сторонушке? Сколько горя, крови, вы не забыли, какие безобразия допущались? Я вот по нашей сотне помню; деревеньку какую глухую захватим, дык ведем там себя так, как будто это уже чужая страна, которой нужно мстить до посинения. Поэтому мужиков пороли — не супротивничай, баб, прости меня господи, сильничали, к барахлишку как к своему относились. Если на такое ишо кто поимеет охоту, так только не я.

— Теперь и я об этом задумался, Савелий. Но, грешен, только теперь. А раньше иначе понимал: не мы эту революцию затеяли. У меня отобрали положение, имущество, так чего же мне кого-то жалеть? Шомполы, расстрелы? Все разгульное времечко спишет. Но не списало, брат. Чем больше старею, тем чаще мальчики кровавые в глазах.

— Какие мальчики, Николай Анатольевич?

— Это так, Савелий, у Пушкина Борис Годунов говорил, когда осознал свою вину. Вот видишь, ничего нового, во все века страдали. Я вот страдаю оттого, что не на тот кон поставил. Правильно ведь сегодня дед Гришаня говорил, ничего в нас русского не осталось. Порастеряли по заграницам и совесть и честь. Вместо того чтобы примириться с тем, что в России произошло, попытаться понять, может быть, назад попроситься, на Родину, мы все тайком, тишком норовим, охаять, урвать всего, что можно. Самому противно, во что я превратился, Савелий. А кому мы в Маньчжурии нужны, ты не задумывался? Я вот завел себе семью, но она распалась, жена ко мне с претензией — не можешь содержать так, как должно, как другие живут, так чего же женился? Приличной тряпки из-за тебя купить не могу. Хвостом вильнула и к другому ушла.

— И не жалейте вы о ней, если у нее только барахло на уме, дык рано или поздно бросила бы, пущай с другим наживается.

— Завел я было дело, Савелий, но и оно лопнуло, так как в экономике или в торговле я ничего не смыслю, обжулить меня разным прохвостам, типа нашего Ефима Брюхатова, при желании ничего не стоит. И дело даже не в этом. Любое мое начинание, Савелий, любое, подчеркиваю, обречено заранее на провал. Потому что я себя в Хайларе считаю временным человеком. Я в нем как бы на привале, а кто же в дороге дом строит? Кто всерьез хозяйством обзаводится? Вот уже двадцать лет живу на чемоданах. Домой хочу. До-о-мо-о-й! И уже не желаю я в Москву въезжать на белом коне с шашкой наголо, давно понял, что красных нам не осилить, потому что весь народ покраснел. Хочу приехать простым уставшим путником. Посидеть на вокзале на чемоданах, подумать немножко, а потом идти и искать себе крышу над головой и дело, которое меня прокормит. А за кордоном я ни к чему привыкнуть не могу: ни к тому, что там всем и на всех наплевать, ни к тому, что, если буду я болеть, мне никто кружку воды не подаст, коли у меня денег заплатить не будет. Не привыкну к тому, что уважают и боятся там тех, кто умудрился устроиться, разбогатеть, или те деньги, которые в России награбил, там не пропить и промотать, а выгодно вложить в дело. Ты вот на Ефима Брюхатова посмотри, ты его в Хайларе или в Харбине знал?

— Чего ж не знать, его там все наши знают. Женился на китаянке, как сам говорит, «акклиматизировался», один трактир записал на ее имя, другой на свое.

— Верно, да говорят еще, что на японскую контрразведку работает. Напьется кто-нибудь из наших у него в кабаке, наговорит лишнего, а через день-другой им уже, глядишь, и заинтересовались раскосые, уже крамолу ищут. Не знаю, может быть, и наговаривают на него, но мне Сиплый не нравится. Он и с нами неизвестно зачем пошел, то ли денег заработать, то ли все доподлинно хозяевам своим доложить. И что же ты думаешь, если они узнают, что мы сокровища раздобыли, так просто и позволят нам их разделить? Если ты так думаешь, Савелий, так плохо ты японцев знаешь. Выпотрошат они нас, как старых петухов, ощиплют и съедят.

А в доме в это время Дигаев хватился своей планшетки, с которой обычно не расставался, даже идя по нужде.

— В баньке, видно, забыл, — посетовал он, — придется идти на мороз, бр-р!

— Да куда торопиться, есаул, никуда оно не денется, мужики попарятся и прихватят.

— Нет, не люблю я, когда вещи по всем углам разбросаны.

— Ладно, есаул, запишите мне очко, выручая вас, схожу в баньку, принесу вашу планшетку. — И ротмистр Бреус, накинув на себя полушубок, вышел во двор, перебежал его наискось, прошел краем огорода и, тихонько приоткрыв наружную дверь, вошел в сенцы. Дверь в предбанник была приоткрыта, а в самой бане хлопнула дверь, послышались голоса — купавшиеся, видно, в это самое время выходили из парилки и рассаживались на лавке. Ротмистр Бреус помедлил, все еще держась рукой за деревянную ручку наружной двери, прислушался.

— Так вот, Савелий, — услышал он голос сотника Земскова, — продолжу-ка я мысль, что оборвал. Ты вот давеча сказал, что японцы могут и не знать о том, куда мы поехали. Позволь тебе не поверить. Об этом ведь весь Хайлар знал за несколько дней до нашего отъезда. Ко мне раза два офицеры подходили, интересовались, правда ли, что я с Сиплым и Дигаевым в Якутск за спрятанным сокровищем еду. А один мой приятель, не буду уж его имени называть, не хочу подводить человека, так тот прямо сообщил, что через Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжоу-Го поход наш субсидирует японская контрразведка.

— Значит, ваше благородие, мы капиталы раздобудем, а их япошки к рукам приберут? Дык они же не сегодня завтра на Расею броситься могут, а мы им кучу денег. Не помню, я говорил, что мой сынок Ванюшка по возрасту тоже воевать должен? Вот эта мысль доняла меня так, что места себе не нахожу. Когда меня мобилизовали, жена им брюхатая была, а сейчас небось казак справнее меня. Глазком бы повидать его. А может быть, ему помочь чем нужно. Перед нашим походом кто-то мне в Хайларе сказывал, будто красные поперли германцев с Кубани. Как думаете, небось разорили гансы станицу, сто чертов их матерям?

— Да уж ясно, Савелий, на трофеи, наверное, даже навоз вывезли. В газетах о них разное пишут.

— То верно, они и из навозного сугрева отопление сделают. Так что, Николай Анатольевич, делать будем?

Неспроста ведь вы со мной этот разговор затеяли, я правильно понимаю?

— Нет, Савелий, ничего я тебе предложить не могу, да и не хочу. Мужик ты уже давно взрослый, самостоятельный, меня выслушаешь, а сам по-своему поступишь. Так?

— Дык оно, пожалуй, так. Но вы сегодня мне высказали то, о чем и сам не один день думал, гадал. Столько всего накопилось, что трудно мне, ваше благородие, во всем этом разобраться. Так поступить, как хочу, не удастся, не дадут; но и так, как до сих пор жил, туды-сюды шататься, тоже не могу. Куда деваться, ума не приложу. У нас в сотне в последние дни гражданской присказка такая ходила: «В воде черти, в земле черви; в Харбине разные, на Кубани — красные; в лесу сучки, в городе крючки; лезь мерину в брюхо, там оконце вставишь, да и зимовать себе станешь». Вот сейчас впору так и сделать.

Ротмистр Бреус, затаившийся в сенцах, услышал скрип шагов на дорожке, ведущей к баньке. Напрягая все свои мышцы и подтягивая дверь кверху, чтобы не скрипнула, он вершок за вершком приоткрывал ее, а когда шаги послышались совсем рядом, выскользнул наружу и, резко размахивая пальцем перед лицом, боясь, что Дигаев гаркнет во всю свою луженую глотку, жестикуляцией велел тому молчать, пропуская его в дверь, на секунду склонился к уху атамана.

— Тихо, — прошептал он, — послушайте, есаул, о чем наши казаки-разбойники разговаривают, это имеет к вам прямое отношение. А меня совсем не касается. Не забудьте потом как-либо планшетку из баньки вызволить. — И он, осторожно прикрыв за собой дверь, тихими шажками удалился по направлению к дому.

Шумного, обычно резкого в движениях Дигаева будто подменили. Он весь напрягся, ловко, по-кошачьи тихо подобрался к внутренним дверям и застыл вслушиваясь.

— А как ты говоришь, Савелий, тебе сделать не дадут? — поинтересовался сотник Земсков.

— Дык по-хорошему мне бы пустить коня наметом до первой большой станицы, поискать домишко с красным флагом на коньке и идти сдаваться. Так, мол, и так, дорогие земляки, слухайте со вниманием: хотите казните, хотите милуйте, но нагулялся я по заграницам, уморился, хватит, хорошего помаленьку. А там на выбор: хотят, пускай сажают, отсижу что положено, а нет, то готов кровью завоевать право на жизнь. Нехай на фронт посылают, во мне сейчас злости много скопилось, я германцам покажу, как казаки оружием владеют. Пошшупаю им кости шашкой. Может, где в войсках и сынка своего, Ванюшку, встречу. Только пока что сомневаюсь, решусь ли я на такой шаг. Да боюсь, что и есаул с Сиплым меня так просто не выпустят, их благородие уже давно на меня косо смотрят… Тш-ш-ш… Показалось или действительно ветерок по ногам?

— Да чего ты хочешь, если на дворе ветер, то и в дверь прорвется. Свежий воздух — это хорошо, Савелий, особенно после парилки. Я раньше после бани любил в холодную речушку бросаться или в чистом снегу покататься, ох и освежало! Но уже лет пять, как боюсь. Радикулит схватит, так никакими растираниями потом не спасешься, пока не сломает, не повыгибает тебя вдосталь. А что тебя касается, казак, так и вправду они тебя сейчас попросту не отпустят. У нас ведь каждый человек на счету, из семерых на Магалифа и Настю полагаться нельзя; в прапорщике неизвестно как душа держится, а баба, особенно злая на весь мир, она и есть баба. Вот и остается нас пятеро разбойников.

— Чего же это вы, ваше благородие, так сурово о нас гутарите? Какой я, к слову, разбойник? Другие, может, и бандитствуют, а я простой казак.

— А чего бы ты хотел? С кем живешь, тем и слывешь. Так вот лучше ответь мне, Савелий, много ли за тобой грехов гражданская накопила?

— Особых грехов вроде бы и нет. В бою бил, как и все. Дык то честная битва. У красных задача была меня в навоз пустить, а у меня своя цель — как раз наоборот. А в деревнях я не шалил, я народ всегда жалел, как вспомню свою станицу, так вся злость тает. Люди везде одинаковы.

— Так чего тебе тогда бояться? Вполне, парень, могут тебя простить. А ежели на фронт допустят и геройство проявишь, так, гляди, еще и медальку какую заработаешь. Не стыдно будет и в станицу вернуться. Ищи момент, станичник. Ты ведь первый раз в России после гражданской оказался?

— В первый!

— Когда же такая удача у тебя еще появится?

— Это вы верно, Николай Анатольевич, подметили.

Я к вам давно приглядываюсь, хороший вы человек, ваше благородие, простой, ни чины вас не испортили, ни жизнь наша суетная, заграничная. Откроюсь уж вам как на духу. Только предупреждаю, скажете кому — откажусь, отрешусь и объявлю, что это вы меня сами с панталыку сбивали.

— До чего ж тебя, Савелий, запугали, голову заморочили. Ты уже никому не веришь.

— А кому верить, ваше благородие? Если у нас каждый друг на друга при случае напраслину возведет? Перегрызлись все в Хайларе, как псы цепные. По душам поговорить и то не с кем. Ну, да это я так, к слову. А главное в том, что я еще в Хайларе задумал, коли возьмет меня есаул в этот поход, то не уеду я больше из Расеи. Спытаю счастье. Это вы верно сказали, последняя у меня возможность уйти домой. А сами вы как, ваше благородие, решили? Назад вернетесь?

— Мне, Савелий, куда как проще, я ведь все-таки офицер, со мной ни есаул, ни ротмистр не посмеют говорить, как с нижними чинами. Бежать я не стану, не дворянское это дело. Поеду до Якутска, помогу атаману найти золотишко. Там же, в Якутске, пускай и делит все честь по чести. А когда моя доля будет уже при мне, что захочу, то и сделаю, человек я вольный и от всех обязательств свободный.

— Тоже до Парыжу задумали, ваше благородие? Следом за ротмистром?

— Для меня роднее Земляного вала в Москве ничего на свете нет. Никакой Париж с ней не сравнится. Не напрасно же каждый русский мечтает хлеб-соль покушать, в Москве святой колокола послушать. Я, брат, другое задумал. Возьму свою долю богатств и в Якутске к властям явлюсь. Позвольте, скажу я им, вручить вам сумму немалую, надеюсь, она вам пригодится — у американцев танки и самолеты купите. Подсчитают они, сколько я безвозмездно отдал, глядишь, и простят меня за все, что в гражданскую надурил.

— Так уж и безвозмездно, ваше благородие?! Это же вы им откуп предлагать собираетесь.

— Ну и что? Деньги, особенно в золоте, и в Советской России немалую ценность имеют, не забывай, станичник, там ведь сейчас не коммунизм, а социализм. Совсем ты, смотрю, политически не подкован.

— Я, может быть, и не подкован, Николай Анатольевич, но в том, что вы говорите, прореха. Они у вас поинтересуются — а где, мол, господин бывший белогвардейский сотник, остальное добро? Вы ведь нам только часть возвращаете. Что вы на это им ответите?

— А то и отвечу, что могу распоряжаться только своим. Моя доля: что хочу, то с ней и делаю, а до остального мне дела нет, пускай сами выясняют. И вообще, Савелий, мудрствуешь ты, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

— Дык то дареному. А вы собираетесь у них драгоценности забрать и им же как дар возвратить. Что-то у вас, Николай Анатольевич, концы с концами не вяжутся.

— Что ты мне можешь предложить, Савелий? Чтобы я все найденное вручил большевикам? Не забываешь ли ты о моей офицерской чести? Быть предателем я не могу. Но оставлять на полпути своих товарищей не стану. Они рассчитывают на меня, и я сам знал, на что иду. Только теперь с ними невтерпеж стало. Дойти бы, а там — взяли, поделили, разбежались, по мне, так лучше и не бывает.

— Дык нашу банду, Николай Анатольевич, не сегодня завтра начнут отлавливать, как бешеных собак.

— Какую банду, Савелий, выбирай выражения! Если это банда, так и мы бандиты.

— А так оно и есть. Вы об этом и сами гутарили только что. Да вспомните-ка: убили ведь проводника среди белого дня ни за что ни про что? Как это называется, новым освободительным походом? А пока до припрятанного барахла доберемся, еще не одного человека жизни лишим. Без дуростев не обойдемся. Вы поглядели бы, как есаул на деда Гришаню зыркал, когда тот в Якутск ехать отказался. Так бы и зарубил его, но пока чего-то побаивается.

— Может быть, ты и прав, Савелий, может быть… — Сотник Земсков задумался и не торопясь принялся одеваться. — Поглядим, как дальше события будут развиваться; одно тебе скажу, что на своей земле я больше не пролью ни капельки крови. С меня хватит. А ты подумай, может быть, тебе не следует торопиться, подождем, а там вдвоем… а?

— Я же гутарил, Николай Анатольевич, в точности пока не знаю, как буду поступать. Подожду маленько. Обдумать все надо, стал быть!

Из сенец вдруг ударил резкий порыв холодного воздуха. Савелий вскочил с лавки и, широко открыв дверь, так, чтобы свет от лампы освещал подальше, выглянул.

— Никого, ветер балует, — успокоил его сотник Земсков.

Когда Земсков и Савелий Чух вернулись в избу, Дигаева там еще не было.

— А есаул где? — громко поинтересовался сотник Земсков. — Мы ему тут планшетку принесли, закружилась, видно, от пара голова, все барахло растерял.

— Чудно, — ни на кого не глядя, бросила Настасья, — за этой планшеткой уже двое бегали, и ротмистр Бреус, и сам Дигаев, а принесли вы.

— Ты ошиблась, Настасья, я хотел было сходить за ней, по свернул к лошадям, а есаул и вовсе по нужде отправился.

— И вообще, бабе в казацкие дела лезть нечего, — почему-то сердито, с вызовом, вмешался Ефим Брюхатов.

Земсков с Савелием переглянулись…

Со двора, впустив в избу густое, клочковатое облако морозного воздуха, вошел Дигаев. Насупившийся, чем-то недовольный, он прошел к плите и, выдвинув ногой табурет, присел, прислонившись спиной к теплой стенке.

— Я чего, твое благородие, спросить хотел, — издалека начал дед Гришаня, — ты мою кобылку на конюшне видел?

— Видел твоего заморыша, дед, видел. Если ты мне собираешься предложить поменять ее на нашу лошадь, то пустое дело, дураков нема.

— Погоди трошки, положим, мил человек, ругаешь ты ее зазря, животная она хоть куда, а по нашим местам и получше твоих коняг. Это же якутская, северная лесная порода. Она тебе в любой мороз без конюшни выдержит и на подножном корму чуть ли не всю зиму проживет. А что волосатая да вроде неказистая, так мне же ее не на выставку.

— Не расхваливай, дед, менять все равно не буду.

— Да кто тебе сказал, язви тебя в почки, что я менять собираюсь? Ни в жисть. Но вот подумай сам, я тебе план нарисую, расскажу, как до Якутска добраться и как там до самого того места выйти, — должен же и ты меня каким-то образом отблагодарить? Думаю, что должен, хоть что-то русское в тебе осталось!

Ты же знаешь, твое благородие, я и сам из казаков. Лошадь моя меня вполне устраивает. Но если бы ома ожеребилась хорошей полукровкой, я не был бы против. Понял? Это я тебе на благодарность такую намекаю.

— Так ты чего, дед, от меня хочешь?

— Не иначе, есаул, как он вам самому предлагает его кобылку оприходовать, — засмеялся ротмистр Бреус, — а ты уверен, дед, что от есаула породистый жеребенок будет? — Тут Бреус перехватил полный ненависти взгляд Настасьи, которым та одарила Дигаева, и поперхнулся.

— Неуместные шутки, ротмистр, — взвился Дигаев.

— И верно, твое благородие, неуместные. Под тобой ведь жеребец арабский ходит! Ну так нехай он мою кобылку покроет. Ему в удовольствие, мне в радость, и ты со мной сквитаешься.

— Да я, дед, уж найду способ с тобой сквитаться, — двусмысленно протянул Дигаев, — не беспокойся.

Но дед Гришаня, как будто не слыша его, продолжал:

— Скрестим их, и появится у меня хорошая верховая лошадь. Будет на чем молодость вспомнить.

— Ты бы ее лучше на бабке вспомнил, — оскалился Ефим Брюхатов.

— Милок, — приподняв кудлатую бровь, спокойно на него поглядел дед Гришаня, — у меня волчья желчь есть, тебе не пригодится?

— К чему она мне? — опасливо поинтересовался Брюхатов.

— А вот если пару крошек ее человеку мужеского пола в еду положить да при этом сказать тайные слова, дак у него вся мужская способность отсохнет, через то и баба из дому выгонит. Ты меня правильно понял? Я за твое здоровье сильно беспокоюсь, а то ты меня уже раздражать начал. Вон Володька Магалиф не даст соврать, мы с ним в одном полку служили, злопамятный я, жуть какой. Помолчи хучь трошки, будя!

— Чего же так, дед, всем остальным шутить можно, а мне и посмеяться запрещено? — обиделся Ефим Брюхатов.

— Вот ты, конский лишай, над остальными и шути, а меня, последний раз предупреждаю, не моги трогать, осерчаю, язви тебя в почки, понял?

Брюхатов промолчал.

— Я тебя спрашиваю, милок, ты меня понял?

— Да понял, понял… — боязливо отодвинулся подальше от деда Брюхатов.

— Так как, твое благородие, по рукам? Мы тогда с Савелием завтра днем всю операцию и проделаем. Сегодня я бы лошадок травками нужными подкормил, живительного зелья налил бы им, а то твой жеребец отощал в дороге, подрастерял маленько детородной силы.

— Эх, дедуля, — вмешался ротмистр Бреус, — я бы на твоей стороне был, кабы нам завтра не в дорогу с утречка.

— А что, — неожиданно согласился со стариком Дигаев, — почему бы нам и не уважить нашего сотоварища? Нет, станичники, как хотите, но мне кажется, что ради доброй услуги деду Гришане мы на денек могли бы и задержаться. Как, орлы?

— Да можно бы, — тут же согласился Бреус. — Дорогу получше разузнаем, коней подкормим, сами отдохнем. Когда теперь нам в теплой избе спать, кому это ведомо? А от этой нодьи у меня скоро одна сторона тела обуглится, а вторая вечным льдом станет.

— Коли дедушка просит, — льстиво глядя на Гриша ню, произнес Ефим Брюхатов, — обязательно надо выручить его кобылку, наше благородие.

На том и порешили. Когда казаки начали было укладываться спать, дед Гриша ни поинтересовался у своей старухи:

— Слушай, Прасковья, ты шерсти набила?

— Да есть пары на четыре, Гришаня. — И вытолкнула ногой из-под лавки здоровый, казалось бы, неподъемный мешок, но он повиновался малейшему движению ее ноги, и было понятно, что в нем что-то легкое, воздушное. — Если еще нужно, так погоди, я тебе и на пятую пару перебью. Остальное в подклети, сам возьми. А может, сегодня не будешь? Все-таки гости в курене?

— Дак что же, Прасковья, упускать такую возможность? Баня протоплена, воды там хватает, тепла тоже. Пока гостюшки дрыхнуть будут, я дело и сделаю, завтра отосплюсь. Настилать валенки ты будешь, али мне самому?

— Выстели, Гришаня, ты сам, а я к завтрему опару поставлю, хлебца испечем и себе и казакам в дорогу. Давно свеженького хлебца не ели? — ласково спросила старуха, глядя на Савелия Чуха.

— Давненько, бабуля, я уж дык и вкус забыл. А что это ты, батя, делать собираешься на ночь глядя? Уж не валенки ли валять? — повернулся он к Гришине.

— Точно, их, а ты что, знаком с этим ремеслом?

— Да как сказать, у меня батя вальщиком был. Это у него вроде забавы считалось. Однако и забава в хату копейку давала. У нас в семье шесть детей было, из них только я мужик, а остальные девки. А на них, как знаешь, земельный надел был не положен, так что цену рублю в хате знали. Коли дозволите, поглазею, как у вас валяют, поучусь.

— Да чему у нас учиться, сынок? В тайге живем, в кулак жнем, пню кланяемся, лопате молимся, — хитровато блеснул глазами дед, — коли не лень, пойдем.

— Ну так и я с вами, если не возражаете, — вскочил сотник Земсков, — никогда не видел, как валенки делают. В Хайларе о такой науке и не слыхивали. Поехали, дедуля, с нами, там морозы тоже бывают сильные, цены твоему товару не будет, с руками оторвут.

— Чего ж, сынок, ехать за семь верст киселя хлебать? У меня и здесь они не залеживаются.

Взяв мешок с шерстью, они вышли. Дождавшись, пока старуха ушла в клеть, есаул подошел к Ефиму Брюхатову:

— Иди, Сиплый, посиди с ними, послушай. Мы вот с ротмистром Бреусом сегодня уже столько интересного услышали, что я теперь ума не приложу, что делать. Может, и ты что-нибудь интересное узнаешь.

Ефим Брюхатов скорчил было недовольную мину, собираясь наотрез отказаться, но Дигаев коротко сказал:

— Надо! Потом все объясню, не теряй времени, да мотай там все на ус.

— Бог в помощь! — с радушием, на которое только был способен, пропел Брюхатов, входя в предбанник.

— Аще бы не бог, кто бы нам помог, — сердито глянув на умильную физиономию вошедшего, ответил дед Гришаня и недовольно добавил: — Тесно что-то у нас стало. Кто не работает, двигайся к стенке, по лавкам.

На столе, притулившемся возле крохотного, расположенного чуть ли не у самого потолка оконца, был расстелен широкий кусок грязного, густо-коричневого полотна, на которое дед Гришаня раскладывал шерсть, старательно ровнял ее заскорузлой мозолистой ладонью. Потом он скрутил полотно в трубку и начал катать по столу.

— Давай, дедуля, помогу, — вызвался Савелий Чух.

— Сиди, помогальщик, и до тебя очередь дойдет.

Пошаркав еще немного по столу, он подозвал Ефима Брюхатова:

— Ну-ка, милок, порастряси жир, порадей чуток.

Когда Ефим Брюхатов уже засопел от напряжения и третий раз поинтересовался у Гришани, не хватит ли, тот молча отстранил казака, развернул полотно и, критически оглядев его, завернул сбитую кошмой шерсть, отчего она стала напоминать гигантскую унту, только какую-то расхлябанную, разношенную. Потом снова поочередно катали дед с Ефимом, и Гришаня время от времени осматривал свое творение, добавляя изуродованными многолетней работой руками клочья шерсти. Затем, перевязав унтину из шерсти бечевкой, дед Гришаня мочил ее в каком-то едком растворе.

Для валяния он затащил еще один стол в парилку. И вскоре многострадальная унта оказалась в кипящем котле, а оттуда уже — на втором столе умельца.

— Ефим! Милок, поотдохнул трошки? Подь сюда! — позвал дед Брюхатова. — Погляди, что я делать буду, а гам меня сменишь, — улыбнулся он. — Только чего же ты во всей этой сбруе маешься? — Он поддел обкуренным коричневым ногтем ватные синие штаны Сиплого. — Раздевайся догола, милок, скинь шаровары, поработаем, а потом сполоснемся от трудового пота. Что, взопрел? Это тебе не лозу рубить, раз — и готово, у нас дело сурьезное.

Подвязав фартук из обезволосенной конской кожи, дед Гришаня принялся катать вытащенный из кипятка валенок, и было непонятно, как же это он умудряется не обжечь руки.

— Савелий, навязался помогать, так тоже не сиди, тащи из сенцов водицы, не жалей ее, в реке воды много. — Дед, не останавливаясь, забыв об отдыхе, мял валенок, уплотняя, сбивая его, и наконец стало заметно, что это уже далеко не рыхлая, податливая шерсть, прилипающая к одежде легкими, невесомыми хлопьями. Скругленным, замысловато изогнутым поленом дед Гришаня выправлял носок валенка и снова мял, крутил, волочил по столу, а потом, снова опустив его в кипяток, вроде бы равнодушно поинтересовался у Ефима Брюхатова:

— Ну, как, милок, настилать валенки будешь в предбаннике или здесь со мной управляться изволишь? Мужик ты, смотрю, еще здоровый, у тебя все ладно должно получаться, ты только силы не жалей, на кой ее тебе для закордонщины беречь? Ну, наделаешь еще пару китайчат и все, язви тебя в почки. А валенками пол-Сибири одеть сможешь.

Ефим Брюхатов, уже давно понявший, какой каторжной может оказаться эта ночка, просительно посмотрел на старика:

— Ты, батя, погоди немного, я к есаулу схожу. Он ведь меня ненадолго отпустил, сказал, что я ему зачем-то в избе буду нужен. Пойду спрошу, сам понимаешь — атаман, ему перечить нельзя. — И он с непонятной робостью направился к двери, а оказавшись в предбаннике, и одеться-то толком не успел, скорее выскочил во двор.

— Ваше благородие, делать мне там нечего, — повеселевшим голосом доложил он есаулу. — Над валенками они там пыхтят. Это такая работенка, что не особенно разговоришься. Да и от колдуна злющего лучше бы подальше держаться.

— Ладно, их теперь все равно не устережешь, если захотят тайком перемолвиться, всегда найдут такую возможность. Мы и так достаточно знаем, — буркнул Дигаев и отошел к ротмистру Бреусу:

— Что вы думаете, Сан Саныч, о том, что мы с вами слышали?

— Да я, признаться, есаул, ничего особенного и не слышал, если помните, предоставил эту возможность вам.

— Опять в тень уходите? А мне расхлебывать?

— Вам это по чину и по должности — атаманом артель крепка. Хотя если хотите знать, то все пошло шиворот-навыворот с того вечера, как вы у прапорщика Настасью выиграли. Никак не уразумею, неужели вам мало баб в Хайларе было? Зачем было рушить святое солдатское братство?

— Бросьте вы эту красивую фразеологию, ротмистр. Я что же, по-вашему, лишен страстей? Или похож на заводную куклу? Ну сорвался, понимаешь, сорвался! Чего же вы в тот момент молчали? Подошли бы и по-товарищески предостерегли, коли вам так дорого это братство. Я ведь сначала понарошку к предложению этого психа, наркомана несчастного отнесся. А потом думаю, дай проверю, до какой же черты он все человеческое потерял? Да и сам натворил дел.

— Как говорил поэт, — глубокомысленно заметил ротмистр Бреус, — горечь, горечь, вечный искус окончательное пасть… Если хотите совета, есаул, так поворачивайте всю нашу шайку-лейку обратно. Только совет это праздный и необязательный. И вы и я понимаем, что обратно ходу нет, те же страсти не позволят, мечта о деньгах и страх, что с вами расправятся те, кем вы посланы.

— Пустое говорите, никем я не послан. У нас компания «Дигаев, Бреус и К°».

— Пусть будет так, не расстраивайтесь, есаул, из-за моего неуместного предложения. Меня во всем этом, как я вам неоднократно докладывал, интересует только одно — мой пай. И вот во время получения я сумею проявить и твердость духа, и характер, и все, что вам будет угодно. Ибо деньги мне заменят все: и отчизну, и семью, и прошлое.

— А что же все-таки теперь с сотником Земсковым и Савелием Чухом? Они при первом же случае к красным перебегут! Боже мой! Было нас семь спаянных общей задачей человек, а теперь полный развал.

— Не разыгрывайте античных трагедий, есаул, наш развал точное зеркальное отражение того, что происходит во всей белой эмиграции. Я бы на вашем месте делал вид, что ничего не знаю. Поднимать сейчас скандал — чем он кончится? Мы окажемся в меньшинстве! Приглядимся, подумаем, попланируем, время еще есть. Главное, никого из этих голубчиков не упускать из поля зрения. А сейчас, извините меня, есаул, мне пора спать, сегодня я окончательно понял, что должен быть собран и, как никогда, здоров и бодр.

А в баньке сотник Земсков и Савелий Чух, воспользовавшись возможностью, торопливо расспрашивали деда Гришаню и о Советской власти, и о жизни в России, и о последних новостях с фронта.

— У нас в армии новые знаки различия введены, — с гордостью рассказывал дед Гришаня, — теперь у всех родов войск погоны.

— Это, выходит, как в наше время были? — поинтересовался Савелий.

— Примерно такие. Только, конечно, куда красивше. А армия наша гонит фашистов так, что они убегать не успевают. Вот, к слову, недавно под Сталинградом триста тысяч с гаком фрицев в плен взяли. — Гришаня сказал об этом так, как будто с его легкой руки Красная Армия едва ли не ежемесячно одерживала такие победы. — Крепка у нас армия, скажу я вам, станичники. Вам такая и не снилась. Ну и мы, тыловые граждане, значит, ее всячески поддерживаем. Вот как вы думаете — для кого сейчас валенки со мной катаете, язви тебя в почки? — Старик хитро улыбнулся и пояснил: — Для фронта, для солдатиков, вот для кого. Таким-то валенком, — постучал он по заготовке, — не грех германцу и под зад поддать, верно? Я не только валенки, я и все деньги наши со старухой — пять тысяч — сдал в фонд обороны.

— Что, отобрали, что ли? — поинтересовался сотник Земсков.

— Зачем же отобрали? Ты, Коля, просто несознательный элемент, да у нас сейчас и рабочие, и колхозники, и директора фабрик — все сдают деньги или золотые побрякушки в фонд обороны.

— И верно, дедуля, чего это я удивляюсь? Ведь во времена Минина и Пожарского тоже сдавали ценности на оборону страны. Сами сдавали, наверное, и вас не заставляют.

— А тем гражданам, — продолжал дед Гришаня, — которые сдадут особенно крупные суммы, так тех письмами или телеграммами благодарит сам Сталин. Понял? Это тебе не фунт изюму, от Сталина телеграмму получить!

— Вот как! — со смыслом посмотрел сотник Земсков на Савелия Чуха. — А ты, Савелий, говорил, что красные не оценят серьезный денежный вклад. — И он тут же перевел разговор на другую тему: — Скажи, Гришаня, а как здесь к нашему брату, белогвардейцу, относятся? У нас рассказывали, что все лагеря ими забиты.

— К кому как! Ежели белая кость, золотопогонник, да над простым народом издевался, стрелял-мучил, того и до тюрьмы могут не довести, шлепнут сразу же после суда. А меня же, к примеру, и недели не держали. В жандармах я не служил, в полиции тоже, никого не вешал, а если и принимал участие в боях, так как и все.

Савелий с удовлетворением хлопнул кулаком по столу:

— Значит, не преследуют?

— Да ить, мил человек, за что меня преследовать? Посмотрю на тебя, вроде бы ты толковый мужик, работящий, уважительный, а вот таких простых вещей не понимаешь, язви тебя в почки. Я ведь работаю, а не на дурняшку хлеб лопаю. Понятно, в гражданскую войну проявил я некоторую несознательность, раза два бегал от красных к белым и наоборот. Но это до тех пор, пока не понял, что большевики лично ко мне претензий не имеют. А позже, как только после возвращения из белых войск домой узнал, что казачки атамана Семенова среди заложников и мою Прасковью высекли принародно на сельской площади, так и вообще успокоился. Вы лучше скажите, чего вы все меня пытаете? Уж не в бега ли от своего батьки есаула хотите уйти? Если так, то тикайте, тикайте зараз, не мешкая. Объясните властям, по какой причине пришли из Хайлара, в ноги упадите, пообещайте трудом и кровью доказать, что вы не хуже остальных. И поверят. Должны поверить!

Отваляли уже к утру. Старик Гришаня определенно схитрил. Одному бы ему с таким количеством шерсти и за сутки не справиться, а втроем и поваднее и быстрее работается.

— Ну вот, ваш первый вклад в оборону готов, — удовлетворенно сказал старик, развешивая готовые валенки на стене. — Завсегда могу засвидетельствовать об этом где угодно. А сейчас, станичники, идите в избу, отдохните трошки, прихватите у сна еще часика по три, я попрошу старуху не будить вас.

Проспали сотник Земсков с Савелием Чухом даже не три, а не меньше пяти часов. Проснулись от того, что громко хлопнула входная дверь и где-то за стеной расхохотался Сиплый. Не торопясь оделись и, прихватив в сенцах ведро с водой, вышли во двор слить друг дружке — умыться.

За забором слышался глухой, по снежному насту, перестук лошадиных копыт, приглушенно и как-то непривычно мягко, призывно ржали лошади. Отставив ведро с утонувшим в нем деревянным ковшиком, Савелий Чух направился к воротам:

— Погодь маленько, ваше благородие, сейчас солью, дай хоть одним глазком поглядеть, каков Буян в деле.

Не удержался и сотник Земсков.

На большой овальной полянке возле заимки, уже утоптанной, неслись друг за другом две лошади. Маленькая светло-серая кобылка, ростом в метр тридцать с небольшим, убегала от жеребца, словно нехотя, отчего даже ее грива, свисавшая в правую сторону, временами взлетала, но не развевалась как при быстром беге.

Была она явной, никудышненькой дурнушкой, судя по всему, прожившей недолгую, но бурную жизнь. Об этом свидетельствовало и правое ухо, наполовину урезанное, отчего оно казалось замшелым подгнившим пнем. И красный правый глаз. И старое, едва видное тавро, поверх которого было выжжено свежее, отчего оба они потеряли свою четкость. В придачу ко всему ноги невесты косолапили вовнутрь. Но все это не умаляло ее достоинства — возможность стать родоначальницей нового семейства. В глазах разгоревшегося страстным пламенем арабского жеребца, невесть как попавшего не только в эти глухие таежные края, но и в руки своего хозяина, она была самой желанной. Чуть повыше ее ростом, метра полтора в холке, с характерными для этой породы короткими линиями, с шелковистыми, вздымавшимися волной от легчайшего движения гладко вычесанными гривой и хвостом, он носился по площадке, егозя вокруг знающей себе цену кобылки, и от страсти с его верхней губы, несколько перекрывавшей нижнюю, срывались хлопья пены. Иногда он взгромождался на нее, но срывался, тоненько ржал и, снова догоняя, какое-то время скакал рядышком, бок о бок.

— Будь ты неладен, — бормотал дед Гришаня, — опять сорвалось. Ну, размазня иностранная.

— Давай, давай, Буян, — визгливо-резким смешком подбадривал жеребца Ефим Брюхатов, и казалось, что у него самого из уголка рта течет струйка слюны, — покажи этой замарахе, на что хайларский удалец способен.

Умерив прыть, кобыла перешла на шаг, и только тогда конь, задрожав мелкой подкожной зябью, дорвался до нее.

— Ай да мы, — не сдерживаясь, гордо стукая себя в грудь, засипел Ефим Брюхатов, — гля-кось, Савелий.

— Чего же ты, кобель вонючий, сравниваешь себя с чистым животным? — с усмешкой повернулась к нему Настасья. — Тебе с твоим атаманом только сильничать, да и то больше на пыхтенье и пар исходите, чем на дело.

— Ну, Настя, ну, баба злющая, я до тебя доберусь, я тебе косу выдеру за язык твой. Ни стыда в тебе, ни совести. Какого же ты хрена пришла глядеть такое? Стоишь рядом с мужиками да еще рассуждаешь о чем-то. Моя бы жена от позора удавилась, со стыда пунцовой бы стала, а тебе хоть бы хны, развратница.

— Шутишь, Сиплый, — понимающе улыбнулся прапорщик Магалиф, — о твоем борделе при хайларском трактире все мужики знают. А деньги за свидания, если я не забыл, твоя раскосая супруга собирает. Ты не припомнишь, вы с ней вместе или она сама таксу установила? Ей-богу, дороговато берет, особенно за тамошних туземок. А Насте не грози, я ведь не всегда под балдой бываю, иной раз, если при трезвом уме, и к ответу тебя призвать могу.

— Да ты шо, мозгляк, угрожаешь мне, али как тебя понимать?

— Помолчи хучь трошки, Сиплый, — не выдержал Савелий.

— Господа, господа, к чему ссоры, — подошел к ним ротмистр Бреус. — Сиплый ничего обидного сказать не хотел, верно, Ефим? И прапорщик, насколько я понял, никому не угрожал, это досадное недоразумение.

Ну, улыбнитесь друг другу, и снова мир! Не мешайте прекрасному зрелищу.

— Ты, ваше благородие, как судья из той сказки: прав медведь, что корову съел; права корова, что в лес зашла. Его спрашивают: «Так разве ж так судят?» А он в ответ: «И вы правы!» Видал, как бывает, язви тебя в почки? Гляжу я на тебя, ваше благородие, и думаю, ты как масло на воде, все хочешь сгладить, а отчего так?

— О людях беспокоюсь, дед Гришаня.

— Не-е, это ты о себе думаешь, ежели среди вас какая склока поднимется, она сразу и по тебе ударит, а ты осторожный, но, как я понимаю, куда опаснее, чем этот пустобрех Сиплый, а? С тобой по доброй воле лучше не связываться.

— Вам виднее, дедуля, вам виднее. Для меня главное — душевное равновесие, так сказать, внутренний комфорт.

— А ты глупой, — повернулся дед Гришаня к Ефиму Брюхатову, — напрасно девку обижаешь. На Дону и здесь, в Забайкалье, испокон веков все станичные детишки случки наблюдали, и у собак и у лошадей. И хуже от этого не становились, потому что это закон природы. Да и подумай, как лучше узнать об этом греховодном деле, от которого дети рождаются? Можно собрать мальцов, и ты перед ними выступишь, расскажешь, для чего и как это делается. Но ты ведь так расскажешь, милок, что все испохабишь и салом вымажешь, после этого кто из мальцов не стойкий, как подрастет, к тебе в бордель ударится. А можно тебя в сторонку убрать, чтобы чуток чище было, а шпингалетов не гонять, если увидели что, так и пускай у природы учатся, язви тебя в почки.

— Верно вы, Гришаня, подметили. За границей такое зрелище считается непристойным, низкопробным, разве только среди лошадников или собачников, но там специалисты, — поддержал деда ротмистр Бреус. — Зато все сексуальные вопросы там уж представят и так и этак, уж до чего только не дошли. — Ротмистр засмеялся тихим сладко-раскатным смешком, припомнив, видно, до чего там дошли. — А в России признаков надвигающейся сексуальной революции что-то незаметно. И в этом, не могу не отметить, — цельность и чистота нашей прародины, верно, есаул?

Дигаев вяло отмахнулся и, не желая вмешиваться в разговоры, отошел к Чуху.

— Савелий, займись жеребцом, смотри, не запали его. Накорми, напои, почисть, утомился мужик.

— Да чего же я сам не знаю, ваше благородие? Все будет в порядке, не извольте беспокоиться. Мне Буян как свой, уж о нем я позабочусь, — и, прихватив коня за недоуздок, Савелий Чух повел его во двор.

А дед Гришаня, к которому присоединился сотник Земсков, потрусил за расшалившейся кобылкой, которая по сравнению с приуставшим племенным жеребцом вроде бы еще была полна сил, любви и озорства и не давалась в руки хозяину.

Собрались все вместе уже за поздним завтраком. Громко шваркали ложками, кто помягче — деревянными, пожелтевшими от времени, кто звонко — оловянными, груболитыми, темно-серыми.

— Ты чего это, девка, такая хмурая, — склонилась над плечом Настасьи бабка Прасковья, — али обидел кто? Или нездорова?

— У меня все хорошо, бабушка, это вам показалось, — тихо ответила женщина.

— Она, Прасковья, пирожка, наверное, хочет.

— Нет у нас сегодня пирожков, что-то я и не подумала. Каких хотела-то, девонька?

— Гороховичков. Не хмурься, девка. Хороши пирожки гороховички, да и я их не едал, а от дедушки слыхал, а дедушка видал, как мужичок на рынке едал. Охти-хти гороховики: солоны, велики, а с руки нейдут. — Дед Гришаня разошелся, приподнялся с лавки, показывая и тех, кто в его воображении ел, и какими огромными были пирожки.

— Ах ты, шут гороховый, Гришаня. Девку потешить решил, а я и вправду поверила. И на старости лет не уймешься, все бы тебе кого-нибудь разыграть.

— Да нам с тобой, старуха, униматься поздно, не те года.

— Какая я тебе старуха? Прасковьей меня кличут. Прасковьей, ишь придумал чего. А ты, Настюшка, бросай-ко свою гоп-компанию. Да зачем они нужны тебе, эти мужики? Все старые, лысые, потертые, вроде мой-то даже и покрепче. И Володька твой не находка, верно, лет на пятнадцать постарше тебя, не меньше. Помню, два десятка годов назад он ни кола ни двора не имел, так, думаю, и сейчас не имеет. Верно говорю, девонька?

— А почто ему капитальные хоромы, — расходился дед Гришаня, — три кола вбито, бороной накрыто, и то дом, хотелем прозывается, угадал я, Володька?

— Угадал, дедуля, угадал. Будут деньги, и хоромы найдутся.

— Оставайся, Настенька, у нас, — уговаривала Прасковья так, будто в избе, кроме них, никого больше не было, — чего тебе по тайге с этими охальниками шататься? Они ведь, по глазам вижу, и обидеть могут почем зря. А у нас ты мне заместо доченьки будешь. Мне в старости радость и подмога, и старик наконец, глядишь, остепенится.

— Да ты у меня сама, Прасковья, шальная с сопля-чьих лет. У нас в селе думали, что замуж выйдет — остепенится, а она и потом вприсядку за свекровью, за моей матерью, значит, ходила. На виду у всей деревни.

— Ну и что с того, что вприсядку по деревне ходила? А ты бы хотел меня в монашеском платке видеть? Вот, Настюшка, наша бабья доля, никак мы своим казакам угодить не можем. А они нас все завтревами кормят. Дескать, наряды будут завтра, своя изба — завтра, гроши — завтра, только расходы сегодня. И до старости доживешь, так он последнее возьмет и куда-нибудь отдаст, в какой-нибудь фонд. Полгода назад собрал все, что скопили на черный день, и куда, думаете, люди добрые, дел? В фонд обороны для победы над германцем сдал. — Старуха говорила вроде бы с осуждением, но всем было понятно, что она очень довольна Гришаней и даже гордится им.

— Места получше деньгам не нашел, что ли? — удивился Ефим Брюхатов.

— Что же это ты, станичник, так щедро Советы сбережениями одариваешь? — недовольно поинтересовался Дигаев. — Может быть, ты, Гришаня, уже и в их большевистскую партию вступил, признавайся!

— Не, если бы даже попросился, не взяли бы, — улыбнулся дед, накручивая клочок своей бороды на палец, — у них там все сознательные, грамотные, а я в гражданскую с вами якшался, а всей грамотешки — два класса церковноприходской школы, какой я, к бесу, большевик. Загашник свой мы с Прасковьей не Советам отдали, как ты говоришь, а на славную победу всего народа в борьбе с иноземным захватчиком.

— Ишь как излагать научился, как по писаному, прямо-таки мозгодуй — агитатор!

— А по-моему, он правильно поступил, — послышался голос сотника Земскова, — я, господа, думаю, что мы с вами после окончания кампании тоже бы должны выделить какую-то сумму для победы.

— Вы, сотник, хоть понимаете, о чем говорите? Они нас разбили, родины лишили, а мы им сумму?

— Да не им, не им, правильно ведь вам дед Гришаня сказал, а своему народу, который кровью истекает. И почему, есаул, вы сделали такое удивленное лицо, как будто впервые услышали о добровольных пожертвованиях для разгрома германцев? Вы ведь читали в Хайларе наши эмигрантские газеты, помните, что во многих странах истинно русские люди вносят денежные вклады в это святое дело! Чтобы для вас не было новостью, предупреждаю, что и я последую этому примеру после того, как получу свой пай. Отправлю, к примеру, почтой в адрес Государственного банка России.

— Ошибаетесь, господин сотник, никуда и ничего вы не направите. Наш поход согласован с руководителями Главного бюро русских эмигрантов в Маньчжоу-Го, которые ждут нас в Хайларе, деньги вручим им, а уж они выделят нам то, что сочтут нужным.

— Это что-то новое, ваше благородие, не на таких условиях мы собирались в поход.

— А ведь и верно, есаул, что-то вы сегодня хитрите, какие такие руководители? — лениво поинтересовался прапорщик Магалиф. — Коли деньги им, так пускай они и рискуют, роются под Якутском на глазах у энкэвэдэ.

Есаул Дигаев понял, что ляпнул лишнее, и попытался неловко, но категорически выкрутиться:

— Драгоценности найдем, а там решим, как с ними поступить, может быть, действительно большую часть разделим, но я никому не позволю ни копейки отдать Советам! Кто попробует сделать это, станет моим заклятым врагом! Даю слово чести!

— А я даю слово чести, что буду распоряжаться со своей долей так, как сочту нужным, — не уступал сотник Земсков. — И никому не позволю вмешиваться в свои дела.

— Господа, ну что это за отдых? — взмолился ротмистр Бреус. — Эти вечные споры, всеобщее недоверие и недоброжелательство, мне это начинает надоедать. Зачем нам заранее делить шкуру неубитого медведя? Давайте тихо и мирно делать свое дело. А если нам повезет, думаю, что каждый достаточно зрел и мудр для того, чтобы правильно распорядиться своим капиталом. Мне совершенно не по душе замыслы сотника, но в конечном итоге он сам волен поступать, как ему заблагорассудится. Если сотник не собирается предавать нас, то, по-моему, пускай он хоть сам идет воевать с немцами, меня это не касается.

— Земсков, господин Бреус, никогда и никого не предавал! — гордо ответил сотник.

— Вот и отлично, так о чем же спор, господа! Предлагаю выпить по мировой чашке чаю и готовиться к завтрашнему походу.

— А я пойду вздремну, — протяжно зевнул прапорщик Магалиф. — Гришаня, сколько на твоих серебряных? Как они у тебя, все тикают? Господа, я когда-то нашему другу Гришине подарил чудесный брегет. Вы можете не поверить, но каждый час он играет мелодию «Боже царя храни», а каждые полчаса мазурку Шопена. Гришаня, не жмоться, покажи брегет, если ты и его не подарил своим комиссарам.

— Подарить не подарил, но и сохранить, сынок, твой подарок не сумел. Лет пятнадцать назад в Якутске потерял, а может, и спер какой фармазон, там их хватает.

— Эх ты, Гришаня, такую штуковину не сберег. Я как сейчас помню надпись на задней крышке: «Прапорщику Магалифу от атамана Семенова за верную службу». Это, господа, атаман мне вручил после первых своих переговоров с японцами, на которых я был при его особе переводчиком.

— Да, Володька, светлая у тебя голова была, не хуже того брегета с музыкой.

— Почему же была, Гришаня? Она и есть, — похлопал Магалиф себя по худощавому остроскулому лицу. Жидкие истончившиеся русые волосы венчиком окаймляли огромную плешь, которую неловко маскировала длинная прядь, уложенная поперек головы.

— Я ведь, Володька, тебя и другим помню, красивым, бравым парнем, таким, каким ты в наш полк пришел. И куда все это подевалось! Гляжу теперь на тебя, в чем и душа держится, поди-ка, только на своем непомерном честолюбии и жив.

— Нет, Гришаня, уже и честолюбия не осталось, так, невесть что держит меня на этом свете. Раньше вот Настя удерживала, а теперь и она отвернулась.

Настя, ничего не ответив, демонстративно поднялась из-за стола и вышла.

— Значит, обидел ты ее здорово, сынок, если такая девка от тебя отвернулась. Оставался бы ты, Володька, действительно у нас, окрепнешь на вольном воздухе, подхарчишься, о своем гашишном марафете забудешь. С Настей помиришься, подлечу я тебя травками, как вашего Буяна, и дождемся мы с Прасковьей от вас внучонка. Оставайся, парень, в этом-то и есть твой последний шанс.

— Нет, Гришаня, там, где я сейчас живу, деньги правят бал. Деньжата, а еще лучше деньжищи. Заведу себе частную курильню, и, пока буду в кайфе, вы выясняйте свои отношения сами — и белые, и красные, и черные. А я уже выдохся. Нужно было мне с тобой в двадцатых годах оставаться, когда ты мне предлагал, а сейчас поздно.

— И точно, дед, вредное ты существо, все подбиваешь моих казаков от дела отойти. Смотри, кончится мое терпение, не погляжу, что у тебя прошлое бело, поучу разуму.

— Поздно, милок, меня чему-то учить.

— Ну, тогда давай-ка мы с тобой посидим над картой, помаракуем, ты мне путь-дорожку до Якутска подскажешь.

— Что ж не подсказать, это можно.

Дигаев расстелил на столе карту и склонился над ней, изучая рельеф местности.

Женщины, о чем-то тихо переговариваясь, мыли в большом тазу с горячей водой посуду, ротмистр Бреус, усевшись поудобнее у окна, листал потрепанный, державшийся на последних нитках томик Маяковского, найденный им здесь же, между лампадками у иконы; остальные разбрелись. Гришаня быстро сориентировался по карте, но говорил потом, почти не глядя в нее.

— До устья нашей речушки выйдешь, твое благородие, а там сразу в наледь уткнетесь. Не пугайся, как помнишь, это дело у нас в Сибири нередкое. Лед там толстенный выпучило, по нему и бронепоезд можно пустить, прошел бы без боязни. Тарынг минуете — это так наледь якуты кличут — и держитесь правой стороны безбоязненно. Километров через пяток с гаком встретится тебе, твое благородие, тёбюлех, протока, значит. Вот в нее ехать не моги, опасное дело. И островом напрямик путь сократить не удастся, там такой колодник, что и лошадей поизувечите, и сами не скоро выберетесь. Крупные деревья уже осели на землю, сучья потеряли и превратились в колоды, там только лешему и ходить. Пойдешь основным руслом по левой стороне. А как на деревьях, что нависают над рекой, увидишь коржаву, ну, большой иней, значит, кухту на деревьях, так сразу в сторонку бери, потому что там вас опарина подстерегает. Местечко такое на реке есть, оно не замерзло, так как внизу глубокая яма и оттуда ключи с напором бьют, но его чуток ледком затянуло, а после давешней вьюги, глядишь, и снежком сверху занесло, лучшей западни на нашей реке нет, берегитесь ее, твое благородие.

Дед Гришаня, неловко тыча задеревеневшим от тяжелой работы указательным пальцем в карту, еще долго показывал Дигаеву удобные для похода участки тайги, диктовал приметы, по которым можно было уточнять дорогу, и рассказывал о неожиданностях, которые подстерегали незнакомого с местными условиями путника в тайге.

— Карта у тебя, твое благородие, хорошая, вроде бы не врет, но все поправки мои заруби на носу, потому как карта — это теория, а без практики даже тебе, хоть ты в нашей тайге и пошастал немало, — трудновато придется.

Откуда-то из клети послышался разгневанный голос Прасковьи, и дед замолк, прислушиваясь.

— Кого-то из ваших костерит старуха, — довольно сказал он Дигаеву. — Что-то, видать, нашкодили.

Дверь в избу растворилась, появился Ефим Брюхатов, за которым шла Прасковья с большой стеклянной банкой в руках.

— Ну, что же это, мужики, такое? Думала, что раз вы с моим стариком служили, то не будете в доме по сусекам рыться. А тут не успела оглянуться, как этот мордастый банку с медвежьим салом уволок. Вот ворюга, прости меня господи. Да ты бы попросил меня, отдала бы тебе сало и, может быть, еще чего, так нет — сам полез шукать.

— Ну что ты, Сиплый, — недовольно спросил Дигаев, — уж и упереть с толком, без шума не смог? Да на что позарился, нашел что взять. Гришаня нас и так пообещал припасом на дорогу снабдить. Вот не дал бы добром, тогда бы ты и собирал трофеи. Все тебе неймется.

— Да ничего я брать не собирался, вот тебе бог, — перекрестился Сиплый. — Смотрю, банка какая-то стоит, дай, думаю, погляжу, что в ней такое. А старуха расшумелась.

— Ай-яй-яй, — соболезнующе покачал головой дед Гришаня, — злые люди доброго человека в чужой клети поймали, это что же делается на белом свете?! — И, повернувшись к Ефиму, уже суровым тоном спросил: — Кто тебя, урода, зародил на свет! Ты знаешь, что в тайге с ворами делают? Не слыхал? Я тебя, падлу, сейчас заставлю все это сало сожрать, тогда долго помнить будешь.

— Может быть, он и правда просто посмотреть хотел? — вступился ротмистр Бреус.

— Вернетесь вы к себе домой, ваше благородие, а у вас по горнице такой смотрельщик узлы собирает, что скажете, как его назовете? То-то же. Все, милок, иди, но на этот раз я обязательно тебя накажу, ты уж не держи на меня за это зла.

В тот день Ефим Брюхатов, опасливо поглядывая на деда Гришаню, ни в обед, ни в ужин не притронулся ни к чему съестному, только чайку попил, да похрустел сухариком, достав его из своего сидора. А на ночь завалился спать не с краю, как всегда, а на кошме между есаулом Дигаевым и ротмистром Бреусом.

— Что, Сиплый, — посочувствовал ротмистр Бреус, — опасаешься старого колдуна? Ну и правильно, такой чего угодно может подсыпать в еду, и надо же было тебе его сердить.

Дед в это время на крыльце давал последние напутствия Савелию Чуху:

— Ты, как только до Якутска доберешься, так и иди сразу в областной Совет, а еще лучше так сразу в НКВД, просись на прием к товарищу Квасову: дельце, стал быть, есть; он в свое время мною занимался, толковый мужик, с пониманием. Привет ему от меня передашь, дескать, дед Гришаня велел передать, что скоро весточку подаст. Только ты с ним, милок, не темни, рассказывай все, как попу на исповеди; хотя я, прости господи мои прегрешения, — перекрестился старик, — дважды был на исповеди, а правды батюшке так и не сказывал. А для чего сказывать? Господь и так обо мне и старухе все знает, а попу скажи, тот попадье ляпнет, от нее все село узнает. Понял все?

— Понял, Гришаня…

В это время дверь скрипнула, на крыльцо, почесываясь, в просторной рубашке и в заправленных в белые носки шароварах вышел есаул, и Савелий Чух без какого-либо перехода затарахтел:

— Вот и сказывает он мне, ночь-то темна, лошадь-то черна: еду, еду, да пощупаю: тут ли она…

— Что полуночничаете? — перебил его рассказ Дигаев. — Секреты у тебя, Савелий, какие-то появились, с чего бы это? Уж не у деда ли надумал остаться?

— Какие секреты, ваше благородие, мы тут знакомых общих вспомнили, уж насколько страна огромная, но пересекаются иногда стежки.

— Ну-ну, недолго здесь треплись, засветло в дорогу выступаем. — И он, помочившись прямо с крыльца, чем вызвал явное неудовольствие Гришами, вернулся в избу.

— Это о чем ты только что рассказывал, милок, всурьез или шутейно? — поинтересовался дед. — Я что-то не понял.

— Да я это для маскировки, чтобы есаул чего не подумал, у него нюх острый, не дай бог что пронюхает, добра тогда от него не жди.

— Чую я, сынок, что тебе от него и так добра не будет. Он только на крыльцо вышел, а меня уже чем-то холодным обдало, злой он мужик, ненавистный, опасайся его.

— Ладно, дедуля, уже немного осталось, потерплю до Якутска.

— Ты вот что, сынок, до Лосиного зимовья с ним дойдешь, послушаешь, не изменил ли он планы, да цидульку мне маленькую напиши, как дальше двигаться будете, есть ли какие перемены. Положишь ее на оконный наличник в горнице, он там высокий, не видать чужому будет.

— Исполню все, дед, как велишь…

Проскакали полдороги до того места, на котором оставили попутчиков, и вдруг Ефим Брюхатов негромко вскрикнул. Есаул Дигаев придержал жеребца и, оглянувшись, увидел, как бледный, с крупными каплями пота на лбу Сиплый, зажав обеими руками живот, вдруг перевалился в седле на бок и, оказавшись на снегу, торопливо стал расстегивать полушубок, добираясь до ремня брюк.

— Дедова, дедова работа, — дрожащими от страха губами произнес он минут через пять, — ведун проклятый. Ну, вашбродь, удружил ты мне по-товарищески.

— Не трепли лишнего, я тут при чем? — зло огрызнулся Дигаев. — Это ты с ним все чего-то поделить не мог.

— Ага, — жаловался Ефим Брюхатов, — у самого кишка тонка оказалась, чтобы постоять возле деда с винтарем, так меня послал?

— Я у него по клетям за медвежьим салом не ползал, сам напросился, и зачем оно тебе нужно было, ненасытная утроба?

— Что ты сказал, вашбродь?

— Туг на ухо стал с поносу?

Но Ефим Брюхатов уже ничего не слышал, он снова сидел возле своей лошади.

— Да ты что делаешь, Сиплый? — расхохотался Дигаев. — Так ведь скоро ни к тебе, ни к твоему жеребцу будет не подойти из-за вонищи.

Ничего не ответив, Ефим Брюхатов забрался в седло и медленно поехал следом за есаулом, уже не обращая внимания на его слова и прислушиваясь только к тому, что происходило у него внутри.

Пока догнали отряд, Ефим Брюхатов еще раза три присаживался под придорожные кусты, привычный розоватый оттенок на его щеки в тот день больше не вернулся, а сам он был как в забытьи и только все шептал что-то, еле шевеля губами, — похоже, что молитву припоминал.

— Ну как, нашли табачок? — спросил Дигаева ротмистр Бреус.

— А как же, — похлопал тот по вещевому мешку, — все на месте.

— Старик, ваше благородие, ничего не велел передать, — подъехал ближе Савелий Чух, — как он там?

— Ты так спрашиваешь, Савелий, как будто года два Гришаню не видел, что с ним за час-другой сделается? Здоров, как твой жеребец.

— А что это от вас, есаул, керосином вроде пахнет? — повел носом сотник Земсков.

— У Ефима Брюхатова живот схватило, вот ему дед и поднес шкалик керосинчику с настоем сибирских трав.

— Ты гляди, а я и не знал, что это горючее брюхо лечит, — удивился Савелий Чух.

— Лечит это зелье, казак, все лечит, — облегченно вздохнул Дигаев, поняв, что вопросов больше не будет и само объяснение, считай, позади.

Тропу прокладывали прямо по льду, кое-где перекрытому сугробами или припорошенному снегом, а порою и гладкому, до синевы выметенному ветром, но и такие места были не очень страшны, так как лошади были подкованы по-зимнему. Русло реки петляло большими меандрами, как кишкой. Но идти напрямик, выпрямляя путь, Дигаев не велел:

— Успеем спрямить, станичники, этот участок дед Гришаня велел идти рекой, так сподручнее.

Заметив впереди бёлёгёс — остров на реке, который огибала протока, — Дигаев сверился с картой и велел отряду идти с одной стороны, вдоль колодника.

— А вы, сотник, пройдитесь рысью по этой протоке, где-то там тропа может быть, о которой дед говорил, да вот отметить мы с ним то место позабыли. То ли здесь, — размышлял вслух Дигаев, — то ли у следующего острова. Не ровен час проедем. Поезжайте, сотник, не теряйте времени, мы не торопясь тронемся. Да держитесь ближе к правому берегу, чтобы дорожку не прозевать. Дед сказал, что там кедр стоит, а на нем большая затесь. Скорее!

— А ты, Чух, чего застыл? — набросился он на казака, прислушивавшегося к разговору. — Лучше бы приятелю помог, глянь, опять его схватило, немощь одолевает. Скажи на милость, Сиплый, опять приспичило? Ну чем же ты обожраться умудрился?

Ефим Брюхатов отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и с помощью Савелия полез с коня.

— Вы знаете, ротмистр, Сиплый утверждает, что это дед Гришаня на него порчу напустил, — доверительно пояснил есаул Бреусу. — А мне кажется, что никакой порчи нет, никакого колдовства быть не может, просто у Сиплого оказались какие-то уж слишком слабые нервишки. Мнительным он стал до ужаса, дед пригрозил, а этот и нюни распустил.

— Кто знает, может быть, мнительность тому виной, есаул, а может быть, и действительно Гришане известно что-то такое, чего нам не понять. Я вот в заговоры никогда не верил, пока сам не испытал однажды. Было это, помню, в июле двадцать первого года под Владивостоком, есть там такое место — Седанка. Я, как вы понимаете, у атамана Семенова служил. Вышли мы с отрядом на Седанку, а там вдруг нас перехватывают каппелевцы. Дескать, территория наша, нечего здесь шмыгать. Это нам, семеновцам, есаул, они такие слова говорят. Изготовились к бою. Тут япошки неведомо откуда появились с уговорами, нельзя, дескать, господа, с помощью оружия отношения выяснять, вы ведь все под одним белым флагом воюете. Но нам уже не до них. Скажу вам, что бой тот мы, к сожалению, проиграли. Почему? От японцев помощи не дождались, они только ракеты осветительные в воздух бросали да залпами вверх стреляли для устрашения тех и других; а каппелевцев собралось столько, сколько ни в одном бою с красными не было, потому мы бой и продули. Впрочем, история эта длинная, поучительная, я как-нибудь ее вам подробнее расскажу, а сейчас только один факт. Задели меня тогда по предплечью шашкой. Кровищи вытекло столько, что мне аж дурно стало. Кистью руки пошевелить не могу, ну, думаю, не хватало еще гангрену подхватить, тогда вообще пропаду. Приятель меня на коня и в сопки, к озеру, было там небольшое такое озерко. Приводит в избу к старушонке. Не ахти какая на вид, но ведь с ней не детей крестить. Помоги, говорю, бабушка, озолочу. Мне, отвечает, твоей позолоты не нужно. Раздевайся догола. Разделся, здоровой рукой срам прикрываю. Она меня травками, настоями, потом пошептала что-то нечленораздельное, позыркала на меня глазами так, что у меня волосы встали дыбом. А там и заснул я. Утром проснулся — рука тряпкой перевязана, боли не чувствую, только зуд противный, знаете, такой бывает, когда рана уже зарастает. А через три дня и повязка уже не понадобилась, вот только рубец остался, на постое покажу. Так что вполне может и дед Гришаня эту науку знать, взгляд его помните? Тяжелый такой, пронизывающий…

— Поть-поть! — зло прикрикнул он на собак.

— Стой, стой, Беспалый! Да ты что! Я же пошутил, я проверить тебя хотел, наш ты человек или нет! — задыхаясь от бега, от страха остаться на реке, где на каждом шагу его подстерегала смертельная опасность, кричал Дигаев. — Я же сам с фронта, раненый, изувеченный, а ты меня здесь бросаешь…

Услышав последние его слова, Беспалый затормозил остолом, отчего нарты заюлили из стороны в сторону, а на льду остался глубокий, прерывистый след от металлического наконечника.

— А если фронтовик, чего же ты так проверяешь, паря? Ну, ты даешь, а ведь чуть тебя еще пару раз не отходил, как сволочь последнюю. У тебя что, и докумет есть, что ты с фронта?

— А как же, а как же, Степа! Хочешь, покажу сейчас, хочешь, как до берега доберемся.

— Ладно, я тебе верю, только ты мне больше таких проверок не устраивай. Злость глаза застлала, чего это, думаю, он со мной о царе, о немцах беседы ведет. Я к такому не привык.

— Фу, Степа, тебе перед армией еще бы выдержке поучиться, Вдруг ты во фронтовую разведку попадешь? Там нужно уметь выслушать, сдержать себя, на провокацию не поддаться, а если сразу же кулаками размахивать начнешь, так и себя раньше времени раскроешь, и товарищей подведешь. Это же тебе не драку у пивной в Якутске устраивать. Расстроил ты меня как, Степа, враз раны заныли. Дай спирту глотнуть чуток. — И, не вспоминая больше ни о чахоточном брате Беспалого, ни о брезгливости, Дигаев наскоро обтер горлышко бутылки и, обжигаясь, жмуря глаза, сделал несколько долгих глотков. Захватив рукой кусок рыхлого, заледенелого снега, он затолкал его в рот и только тогда вдохнул воздух, поморщился, сокрушенно качая головой; это надо же, из-за своего языка едва не остался один-одинешенек в этом угрюмом и опасном белом пространстве.

— Ну, полегчало? — с пониманием поинтересовался Беспалый. — А ты в каких войсках служил?

— В кавалерии, Степан, в кавалерии, в специальной, в засекреченной части, о ней, видишь ли, мало кто знал. Нам задания поступали с самого верху. А ты меня остолом, змей такой.

— Ладно, не бранись, кто ж тебя знал. Я с детства вспыльчивый, как вижу какую несправедливость, так не могу себя сдержать.

Беспалый заметил, что одна из собак хитрит, совсем не тянет свою лямку, и ловко запустил в нее остолом, отчего пес взвизгнул и заметно налег на постромки, разделяя труд товарищей. А Беспалый, подхватив с земли упавший остол, подбодрил упряжку криком.

— Ты, паря, заметил, как тот пес, с белым пятном на ухе, старается отлынивать от работы, перекладывая ее на собратьев? Но как только ему достанется пару раз остолом, так умнеет на глазах. Вот такого паршивого пса в любой артели найти можно, и уговорами на него не подействуешь, ему вздрючка нужна.

— Намекаешь на что или к слову?

— Какие намеки, паря, мне на фронт, а тебе теперь в тылу нужно будет оборону крепить. Не думал еще, куда на работу, аль уже пристроился к делу?

— Думаю, на курсы бухгалтеров поступить. Или в милицию подамся, как думаешь, примут?

— Как не примут? Захочешь, так примут, но лучше бы тебе в милицию не ходить, парень.

— Это почему же мне туда пути заказаны?

— Ты не обижайся, но глаза у тебя не добрые, злые. Может быть, это от ранения, в себя еще не пришел, а может быть, таким и родился, кто его знает. В милиции, особенно в наше время, когда везде горе, нужно к людям в душе сострадание иметь, стараться понять каждого: что толкает его на грех, как ему помочь, предостеречь и только потом наказывать. Я вот такого пса белоухого уж как ни крутил в упряжке, все места он у меня перепробовал, и кормил его отдельно, вдруг, думаю, мало ему, ослаб, потому не тянет. А как убедился, что ленив он не в меру, так и к наказанию приступил. Так то пес, а человека понять труднее. Иной раз он, может, от тоски в драку лезет, так ты ему отлуп дай и попробуй выковырнуть у него занозу, поговори по душам. Так ты не сможешь, жестокий ты мужик, иди лучше на курсы бухгалтеров.

— Подумаю над твоим советом, Степан, а пока дайка бутылку, я за курсы бухгалтеров выпью глоток.

Еще несколько раз Дигаев прикладывался к бутылке, пока не осталось в ней жидкости лишь на донышке. Зато не крутило больше его душу от страха перед коварной дорогой, не боялся уже ни полыньи, ни трещины во льдах. Спирт придал храбрости, но и ловкости заметно поубавилось, поэтому все чаще Беспалому приходилось поддерживать Дигаева в рискованные моменты, заботясь не только о дороге, о собаках и нарте, но и о пассажире, которого заметно развезло.

Солнце приблизилось уже к краю окоема, сделалось большим и не таким ярким. Из воды, скопившейся на подтаявшем сверху матером льду или проникшей через трещины, появился наслуд — тоненький, свежий ледок. Собаки лапами пробивали его и до крови царапали подушечки лап. И вскоре, оглянувшись назад, можно было увидеть длинные окровавленные цепочки собачьих следов. Беспалый все чаще и чаще вскакивал и, ухватившись за ремень, тянул нарты вместе с собаками.

— Отчего кровь? — пьяно поинтересовался Дигаев и, не дождавшись ответа, одобрил. — Правильно, так их, тварей, пускай поживее бегут.

— Нет, — задумчиво повторил Беспалый уже с полчаса назад высказанную мысль, — нельзя тебе в милицию, никак нельзя. А вот братка мой где угодно мог работать. Он ведь и туберкулезом заболел перед войной из-за своей доброты, паря. Геологи у них в районе осенью заблудились. Не вышли в назначенное время, хоть плачь. Поискали их поблизости, радиограммы по округе дали, никто не признается, что видел их. А братка мой подговорил еще двух старателей, да и подался с ними в тайгу, к тому месту, где геологи должны бы быть. И нашел ведь одного из них! Вывел к якутам в кыстык, это у них так зимний дом называется, — пояснил Беспалый, — а второй все таки пропал. Вот тогда же братка промерз до того, что вскорости у него и началась чахотка. А кто его заставлял этих геологов искать, если уже и их начальники успокоились? Братка тогда уже из школы ушел и комсомолом заправлял. Вот и сидел бы себе в теплом кабинете, писал бы распоряжения за столом, покрытым кумачом, нет — он в тайгу. Как думаешь, правильно он поступил? Молчишь? Ну и правильно, а то еще ляпнешь что, так опять тебя остолом учить придется, — согласился Беспалый, глядя на дремлющего в пьяном забытьи Дигаева, и продолжал рассказывать вроде бы для себя: — А брату в больнице пришлось долго лежать, потом в родные края насовсем перебрался с женой и ребятенком. В школе работал. Не могу, говорит, на пенсии сидеть, когда весь народ воюет. Вот оно как, паря.

По реке с посвистом потянул сивер, небо постепенно затягивалось тучами, из которых посыпал бусенец — снежная морось, становилось морозно.

Миновали Табагинский елбан — высокий, гладкий мыс на берегу, а когда солнце уже ушло за горизонт, осветив краешек туч алым цветом, постепенно переходящим в размытый зеленоватый оттенок, собаки ускорили бег, почуяв берег, запахи человеческого жилья.

— Табага, — тормошил Беспалый Дигаева, — проснись, говорю, паря, в Табагу приехали. Ну, вояка, чего за бутылку хватался, если пить не умеешь? — Но Дигаева от выпитой почти что в одиночестве бутылки спирта развезло окончательно, он никак не хотел просыпаться. Это и спасло Степана Беспалого…

Ночевал Дигаев в доме матери Беспалого, а наутро, едва открыв глаза и окатив холодной водой раскалывающуюся от боли голову, пошел голосовать проходящим на Якутск автомашинам.

Погода в Якутске в двадцатых числах апреля сорок третьего года днем была вполне весенней. Столбики градусников пересекли плюсовые отметки. На улицах, пробивая застарелые оплывающие сугробы, текли ручьи, на особенно оживленных — трудно было даже пройти из-за больших луж и грязи. К слову, грязь была легкой, песчаной, и просыхало в городе быстро. Отвыкшие за зиму от солнца, теперь заливающего город теплом, горожане расстегивали пальто, нежились, не торопясь в помещения.

Дигаев брел по широким улицам, постепенно привыкая к городу, в котором последний раз ему довелось побывать в девятнадцатом году, в смутные колчаковские времена. Странное совпадение — и двадцать четыре года назад он нередко бродил по городу в таком же смурном, болезненном от попоек состоянии. В те далекие дни улицы возле жилых домов были загажены так, что барыньки или бабенки из состоятельных брезгливо морщили носики, отмахиваясь платочками. Впрочем, делали они это, только завидев мужчин, в остальное время вонь была для них привычной.

Вдоль дорог бежали деревянные тротуары, основательно сбитые поперечными короткими плахами. Длинные доски опирались на бруски, и, если те подгнивали, доски пружинили, прогибались не в такт шагам, заставляя семенить ногами или переходить на дорогу.

Как и прежде, Якутск был в основном деревянным. Дома одноэтажные, бревенчатые, рубленные в венец. Множество двухэтажных: с балкончиками, антресолями, как на городских барских усадьбах, с непомерно огромными окнами, украшенными резными разноцветными наличниками, сверху напоминающими геральдические короны.

В колчаковские времена обыватели не любили открывать ставни, и Дигаеву как-то невдомек было, что в малоэтажной деревянной столице могут быть такие красивые здания, построенные в свое время прочно, со вкусом, с высоченными, чуть ли не в два человеческих роста, потолками в просторных комнатах, от которых Дигаев, проживавший много лет в клетушке на окраине Хайлара, уже и отвык. Он со злой завистливостью оглядывался по сторонам, сравнивая свою нынешнюю иноземную родину с Якутском, и понимал, что последний отличается в лучшую сторону. Уж, казалось бы, такой пустячок, как печная труба, но если в Хайларе ее могло венчать дырявое проржавевшее ведро, то здесь он против воли залюбовался высокими искусно украшенными красавицами трубами с затейливыми флюгерами по бокам. Даже водостоки домов, обычно неприметные, здесь казались признаком достатка; уж каких только стоков он не заметил: круглые, трех- и четырехгранные, с затейливой резьбой по жести, с вензелями и венчиками, а вдоль крыш — даже с жестяными вазами, чеканными розанами. Они крепились к стенам замысловато кованными фигурными крюками, а те концы, из которых стекал свежун — снежная талая вода, — внизу изящно выгибались и, переметнувшись подальше от стены дома, иногда даже на другую сторону тротуара, склоняли над бочками морды неведомых глазастых ящеров, раскрывших пасти, утыканные вырезанными по краям зубами, а кое-где даже с расщепленным жалом. Вот, оказывается, сколь щеголеватой и нарядной оказалась северная столица огромного края.

— Успокоились, суки, — тихо шептал Дигаев, подмечая все новые и новые изменения в облике города, — неужто забыли, как мы здесь похозяйничали, — захихикал он, припоминая двадцатые кровавые годы. — Сейчас бы здесь красного петушка пустить, ох и забегали бы вы все, засуетились.

Оно и верно, почище любого нашествия или вторжения деревянный город до сих пор боялся пожаров, которые были здесь частыми гостями, опустошая немалые районы и плодя многочисленных погорельцев.

Дигаев остановился у газетного стенда:

— «Социалистическая Якутия», двадцатого апреля сорок третьего года, — прочитал он вслух, и, хотя ничего в этом предосудительного не было, испуганно оглянулся. — Ишь чего захотели: социалистическая…

Он читал о том, что в ночь на семнадцатое апреля советские самолеты произвели налет на города Данциг, Кёнигсберг и Тильзит, в течение двух часов бомбили военно-промышленные объекты этих городов. Только три самолета не вернулось на свои базы. И он поежился, в душе порадовавшись, что не оказался сейчас в этом самом Тильзите, а мог бы, мог бы и оказаться, сдуру, как он теперь понимал.

Очередное объявление привлекло его внимание: «Два шофера на легковые автомашины М-1 требуются Уполнаркомзагу СССР по ЯАССР, справляться: Ленинская, семьдесят три, в часы занятий». Он раза три повторил непривычные, труднопроизносимые слова — Уполнаркомзагу, ЯАССР — и подумал, что вполне мог бы устроиться здесь на работу шофером, и даже на легковую машину. «Нет уж, — остановил он себя, — карлите вы здесь сами, а я достоин лучшей участи».

С другой стороны стенда висел небольшой плакат, отпечатанный на серой газетной бумаге: «Горючее нужно фронту. Экономьте каждую его каплю! Сэкономив триста кг жидкого топлива, можно обеспечить горючим один советский танк на суточный бой с противником!» Еще раз оглянулся и, никого не заметив, с наслаждением сорвал плохо приклеенный плакат, как будто этим он мог помешать суточному бою танка с противником.

Он брел по Набережной и с удивлением прочитал, что теперь южная ее половина называется улицей Николая Чернышевского. Вышел на когда-то хорошо знакомую ему Большую и увидел, что она носит имя Ленина. Но вот на бывшей Соборной Дигаев заметил табличку: улица Нестора Каландарашвили, и изменить после этого его настроение к лучшему было уже невозможно. У Дигаева было такое ощущение, как будто его публично оплевали, надругались над ним. Как же это так — именем Каландарашвили назвали целую улицу! Того самого красного, который помешал так хорошо начинавшейся было карьере Дигаева.

Тогда, в девятнадцатом году, путем сложных интриг, в которые он вовлек всех своих мало-мальски влиятельных приятелей из контрразведки, то бишь осведомительного отдела штаба Иркутского военного округа, Дигаеву удалось получить должность заместителя начальника каторжного централа в селе Александровском. Он получил туда направление одновременно с досрочным присвоением очередного звания. О чем другом ему еще можно было мечтать! Однополчан направляли на фронт, а он из Якутска ехал в райские кущи, где при желании можно было и деньжат припасти на будущее, и без особой опасности расти в чинах и званиях. Вот так и было бы, не попадись на его пути командир красного партизанского отряда Каландарашвили. В сентябре, ровно через месяц после того, как Дигаев приступил к исполнению своих обязанностей, переодевшись в белогвардейскую форму, Каландарашвили с отрядом прибыл в тюрьму, и, пока Дигаев разбирался с предъявленными ему поддельными документами, караул был обезоружен. Четыре сотни освобожденных заключенных так и не удалось разыскать. Дигаеву это стоило разбирательства на офицерском суде чести, из войсковых старшин он был разжалован в есаулы, каково?

Дигаев и к покойнику сотнику Земскову долго испытывал теплые чувства именно из-за того, что тот, задержавшись в Сибири с остатками колчаковцев, был свидетелем гибели командующего войсками Якутской области и Северного края Нестора Каландарашвили. В марте девятнадцатого года неподалеку от деревни Табаги (в которой Дигаев, перебравшись через Лену на собачках, ночевал только вчера) на узкой протоке колчаковцы устроили засаду и подстерегли меньшую часть отряда и штаб командующего. Никого не пощадили белогвардейцы, даже с десяток крестьян-ямщиков порубили. А теперь благодарные горожане увековечили память о герое-грузине.

«Ну и ладно, — мстительно подумал Дигаев, — зато я сегодня за час одолел эти тридцать восемь километров от Табаги до Якутска, а тебе, партизан, уже никогда не преодолеть их, так-то!» — Ущемленное было самолюбие и тщеславие удовлетворились этим доводом, и Дигаев, уже не останавливаясь, зашагал к Кружалу — рынку, который примостился между улицей Собранской и Зеленым Лугом. Собранская почти не изменилась. Справа тянулись добротные высокие деревянные дома, притаившиеся за остроконечным тыном. А напротив высились магазин и дом купца Кушнарева, который, не дожидаясь полного разгрома белогвардейцев, прихватил ценности и сбежал в двадцатых годах в Японию.

«Вернусь домой, — подумал Дигаев, — нужно будет с Кушнарева бакшиш выбить за хорошую новость: стоит, мол, твоя собственность, хозяина дожидается. Авось тряхнет мошной, старый скупец».

Кружало было похоже на какую-то старинную крепость времен покорения Ермаком Сибири. Массивные, на века построенные торговые ряды с крохотными оконцами на антресолях у лавок, с подъездными путями из толстенных плах на опорах с четырех сторон опоясывали базарную площадь. Но в то же время, когда Дигаев проходил мимо Кружала, там было тихо и пустынно. В сорок первом и сорок втором годах лето в Якутии было знойным, засушливым, высохло все на корню, поэтому зимой на сорок третий год было очень голодно. В торговых рядах толкались несколько старух, предлагавших кое-какое старье, но спросом оно не пользовалось, и бабки возвращались к голодным внукам, шныряя по соседям в поисках картофелины или пригоршни овса. Снабжение было никудышным, и продовольственные карточки во время закрытия переправы через Лену отоваривались плохо.

Дигаев пробежал через переулок и остановился возле домика, притулившегося у забора церкви Предтечи, огромного каменного здания с замысловатыми карнизами, высоченными колоннами у входа и балкончиками у основания главного купола. Оглядев церковь, с пониманием почесал бороду: за прошедшие двадцать лет ему раз десять пришлось читать в хайларских и харбинских газетенках о том, что храм и взорвали, и сожгли, и перестроили под жилой дом для большевистских лидеров.

Дигаев прошел узенький дворик и, звякнув щеколдой, оказался в темных холодных сенях.

— Галя-я-я! — крикнул для приличия, входя в незапертую комнату.

Хозяйки не было. На деревянной тахте, покрытой домотканым цветастым ковриком, прислонившись к стене, полулежал Владимир Магалиф. Вид его был неопрятным, неухоженным, лицо заросло многодневной рыжеватой щетиной. Уставившись бессмысленными, потухшими глазами в стену напротив, он вяло перебирал четыре оставшиеся струны на гитаре с щеголеватым голубым бантом на грифе и, словно зациклившись на одном аккорде, монотонно пел скабрезные частушки:

На горе — кудрявый дуб, Под горою — липа. Ванька Маньку повалил — Делают Филиппа.

— Здравия желаю, Вольдемар! — с деланной бравадой воскликнул Дигаев.

К его удивлению, ответа не последовало. Все так же, не переводя на него взгляда, Магалиф тренькал на гитаре, старательно выговаривая слова очередного куплета:

Из колодца вода льется, По желобу сочится. Хоть и плохо мы живем, А по бабам хочется!

— Что с тобой, станичник, или признавать не хочешь? — подойдя к нему вплотную, подтолкнул валенком Дигаев.

— Вашбродь! Не трогай ты его, — выглянул из соседней комнаты Ефим Брюхатов. — Не в себе Володька, третий день пьет не просыхая, горе себе придумал.

— Да в чем хоть дело? Повзбесились вы все здесь, что ли? — шагнул Дигаев в горницу Брюхатова.

А следом за ним несся негромкий, тусклый голос бывшего прапорщика:

На горе стоит береза, Тонкий лист и гнутый. По твоим глазам я вижу, Что ты чеканутый…

— Настасья его бросила. Бросила и сбежала, вроде бы с медсанбатом резерва, его на фронт из этих краев снарядили. Ну, стерва она, вашбродь, мужик кормил, поил ее, в люди хотел вывести, а она и от него, и от нас утекла, не попрощавшись, как кошка бездомная.

— Да, — с горечью плюнул Дигаев в сторону печки, — возле нас ей самый дом был. А на что он пьет? — кивнул головой в сторону музыканта.

— Кто его знает, денег вроде нет, а каждый день с утра пьяный приходит.

— Вы здесь, однако, от безделья скоро таких дел наделаете, что потом сообща не расхлебаем. А где Бреус прохлаждается? Распустил он вас, как я погляжу.

— Здесь я, есаул! — раздалось от порога. — С благополучным прибытием.

— Тс-с… Бреус, тут тебе не Хайлар и не тайга, — погрозил пальцем Дигаев, — на время все чины и звания следует забыть. Ни в коем случае. Чтобы я больше этого и не слышал. Все поняли?

В городе Калязине Нас девчата сглазили. Если бы не сглазили, Мы бы… —

не успокаивался Магалиф.

— Бреус, Брюхатов, какого черта вы его не угомоните? И где это он набрался народного творчества? Выходит, черт знает по каким притонам здесь шнырял.

— Не обращайте внимания, Дигаев, это он теперь так настроение выражает. Немного попоет, а там и баиньки, — успокоил Бреус. — Вы лучше расскажите, как добрались.

Участников дальнего перехода было не узнать. Ефим Брюхатов настолько спал с тела, что, казалось, уменьшился в объеме раза в два. Тройной подбородок, окладистые щеки хомячка пропали, только вытянувшаяся морщинистая кожа напоминала о них. Вместе с толщиной Брюхатов потерял и всю свою осанистость, представительность, вообще же он очень ко времени был похож на тяжело переболевшего человека. Его самоуверенный голос уже не рокотал к месту и не к месту, и казалось, что даже тембр его сменился, изредка позволяя угодливые интонации.

И только Бреус оставался самим собой, как всегда, он был гладко выбрит, аккуратно подстрижен. А сочетание широких галифе, старенького кителя с потемневшими следами от споротых погон да очки в металлической оправе придавали его внешности вид демобилизованного воина, занимающего небольшую руководящую и вполне интеллигентную должность.

— Вы, Бреус, выглядите так, как будто никогда не покидали этих краев, — одобрительно поглядел на него Дигаев.

— Уважаемый Дигаев, способности к мимикрии у меня врожденные. Но это только внешне, моя суть всегда и везде остается прежней. Итак, каковы наши планы? Могу доложить, что за эти дни мы с Брюхатовым прекрасно изучили интересующую нас местность.

Дигаев и Бреус разложили на столе карту, рисунки деда Гришани, напоминавшие детские каракули, и склонились над бумагами.

— Та-а-ак-с, — приглядывался Бреус, — пожалуй, здесь несколько иначе, чем на местности. Погляди, пожалуйста, Ефим, кирпичный завод должен быть между Чучун Мураном и озером Ытык-кель, а здесь он несколько в стороне, верно?

— Да вроде бы так, Сан Саныч, — тупо уставившись в чертежи, согласился Ефим Брюхатов.

— У нас два ориентира, — продолжал Бреус, — известно точное описание дороги по тропе от часовни Чучун Мурана.

— Что за часовня, были там? — поинтересовался Дигаев.

— А как же, драгоценный наш Георгий Семенович, — успокоительно похлопал Бреус Дигаева по руке, — везде были, все знаем, доложу вам без лишней скромности. Построена часовня из балок, имеет дверь и окна, наверху установлен большой деревянный крест в два человеческих роста, не меньше. В приличной сохранности, только нам ведь там не жить, она для нас важна лишь как отправная точка. Но этот путь длиннее, хотя и малолюднее.

— Я бы им и пошел, — подал голос Брюхатов, — тихо, безлюдно, а если кого встретим, то раз… и нет комарика.

— Вы как думаете, Сан Саныч?

— Думаю, что мы просто обязаны прислушаться к мнению нашего дорогого друга Ефима, — витиевато ответил Бреус, — с той лишь разницей, что мы воспользуемся этой дорогой, уже возвращаясь со своими сокровищами. Вот тогда-то нам действительно нужно будет опасаться чужих глаз. А на дело я бы советовал идти через озеро.

— Поясните, Сан Саныч, — попросил Дигаев.

— На озере Ытык-кель в наши любимые двадцатые годы стояла архиерейская церковь. Там же была и летняя резиденция архиерея. Она была нашим вторым ориентиром. Но, как ни жаль, все эти постройки тогда же и сгорели.

— Значит, этот путь отрезан?

— Почему же, Георгий Семенович? Место пожарища до сих пор хорошо заметно, от него и двинем. Да куда мы гоним, станичники? У нас. в запасе еще не меньше десяти-пятнадцати дней. Вы ведь, Георгий Семенович, — обратился Бреус к Дигаеву, — установили срок операции сразу же после ледохода. Еще сто раз успеем отмерить, прежде чем аккуратненько так, — показал Бреус длинными тонкими пальчиками, — отрежем.

— Нет, господа, — задумчиво барабанил по карте Дигаев, — столько времени ждать не стоит, давайте рискнем завтра к вечеру, а там, если не успеем покинуть город сразу, то перепрячем золотишко. Так-то оно спокойнее будет, не оставляют меня дурные предчувствия. Да и нам в Якутске нелегко отсиживаться будет, попадем под толковую проверку документов, вот наша липа и не выдержит. Посудите сами, станичники, по дороге мы маленько наследили, понимаете, о чем я говорю? Вдобавок ко всему вы еще и Настю проморгали. А вдруг болтанет где-нибудь лишнее, она ведь много знает, очень много… Хорошо бы даже сегодня покопаться в наших подземных закромах, но похоже, что Володька сегодня уже не очухается.

— Это верно, — захихикал Ефим Брюхатов, — ему выпитое не в пользу. Завтра до опохмелки на человека не будет похож.

— Тебе, Ефим, задание, — приказал Дигаев, — чтоб завтра с него глаз не спускал. Не упусти этого слабака, не то опять зальет глаза и вместо дела частушки нам будет исполнять. Вы, может быть, к его концертам за эти дни и привыкли, а меня от них с души воротит. Ничего, недолго мне еще его шуточки терпеть, пускай только место уточнит, ягненочек, а там разберемся что к чему.

— Пора бы, а то, вашбродь…

— Я же тебя, Ефим, по-человечески предупредил, нет больше в Якутске ни ваших благородий, ни ваших сиятельств, трудно запомнить, что ли?

— …А то, Георгий Семенович, — без запинки поправился Брюхатов, — возимся мы с ним, как черт с писаной торбой, не понять, за что ему такие привилегии. С местом вон и то без него разобрались.

— Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь, Ефим, у нас в сотне так донцы любили говорить, — усмехнулся Бреус, — вот выкопаем ящички, тогда будет ясно, разобрались мы или нет. Но ты прав, в общем уже знаем, что к чему.

— И то правда, — успокоился Ефим Брюхатов.

— Пока ты завтра, Ефим, будешь Володьку стеречь, мы с Сан Санычем ломик с киркой поищем да лопат парочку, чтобы во всеоружии быть. Как пишут большевики в своих газетах, проявим, товарищи, трудовой порыв и отметим его социалистическим соревнованием.

Только убрали со стола бумаги, как в дверях появилась хозяйка.

— Галя, голубка, да ты ли это! — раскрыв руки для объятий, пошел к ней навстречу Дигаев. — Постарела-то как, батюшки мои!

Они обнялись без чувств, отдавая дань традиции и тем отношениям, которые были между ними когда-то.

— А какой красоткой, станичники, была Галя четверть века назад! Неужели я вам не рассказывал?

А как пела под гитару! Галя, не ту ли твою гитару Володька насилует своей похабщиной? Эхе-хе, куда все ушло!

— Да и ты уже, Жорик, в преклонных годах, — поджала губы женщина, — чего меня обсуждать, вон зеркало, глянь хоть одним глазком, если не боишься, что от огорчения давление подскочит. — И, не простив ему унижения и бестактности, зло спросила: — Так ты нынче в бандитах ходишь? А был когда-то в благородиях… тожеть, видать, солоно пришлось.

— С чего это ты взяла, что я бандит, Галя?

— Так нынче с револьверами под гимнастеркой только урки ходят или лягавые. На милицейского или военного ни ты, ни они, — кивнула она на Ефима Брюхатова и Бреуса, — не похожи, значит, урки. Да мне без разницы, лишь бы вы за постой платили хорошо да меня ни во что не втягивали. Время тяжелое, раз уж как любовники не сгодитесь, так живите в квартирантах.

— Обиделась на меня, Галя? Так я обидеть не хотел, прости меня, дурака.

— Бог простит, Жорик, да изволь сегодня за квартиру деньги отдать за месяц вперед. Четверо вас, по двести рубликов с брата.

— Ну и дерешь ты, Галя, как в гостинице.

— Так если у меня что не устраивает, вы и переезжайте в гостиницу. Там, конечно, документы потребуют, но у таких молодых ребят они всегда есть.

— Сдаюсь, Галя, сдаюсь на милость победителю. Забыл за эти годы твой язычок, вот и напросился, каюсь.

— Ну то-то, — чуть-чуть смилостивилась хозяйка, — значит, как с деньгами?

— Дозволь, Галя, завтра отдать? Все будет в лучшем виде, к вечеру.

— Гляди, Жорик, у меня память хорошая, к вечеру напомню.

Когда женщина вышла в другую комнату, служившую и спальней, и кухней, и кладовой, чтобы приготовить ужин из припасов гостей, Дигаев недовольно пробурчал Ефиму:

— Вот старая карга, наловчилась сразу же за глотку хватать. Ну посмотрим, может быть, завтра уже и не до нее будет.

— Не стоит с ней отношения портить, Георгий Семенович, она баба толковая, еще не раз пригодится, — не согласился с ним Брюхатов.

А Бреус уже выскочил следом за хозяйкой, предлагая ей помощь по хозяйству и без меры рассыпая дежурные, ни к чему не обязывающие комплименты, с помощью которых быстро восстановил у Гали хорошее настроение.

К вечеру следующего дня, задолго до того как солнцу склониться к закату, компаньоны двумя парами вышли из дому. По бывшей улице Правленской, а ныне Петровского, они дошагали до Вилюйского тракта и, покинув чистенький дощатый тротуар, выбрались на тракт, вмиг оказавшись у глубокой огромной лужи. Бреус поначалу старался идти на каблуках, боясь выпачкать до глянца начищенные хромовые сапоги, но потом и он махнул рукой на их чистоту, дорога и дальше не обещала быть лучше.

Впереди размеренно шагали Ефим Брюхатов с Магалифом, они попеременно несли грязный мешок, в котором были закручены шанцевые инструменты, ломик и изрядный моток манильского троса. Шагов через двести следом за ними брели Дигаев и Бреус. У последнего за плечами был небольшой сидор с продуктами, который он прихватил на всякий случай.

Добравшись до обугленных покосившихся столбиков на месте бывшей архиерейской дачи, Ефим Брюхатов с Магалифом присели, дожидаясь остальных.

— Ну, чего расселись, станичники, — недовольно покосился по сторонам Дигаев.

— Домов дальше нет, Георгий Семенович, значит, бояться некого, можно всем вместе идти, — успокоил Ефим Брюхатов, — так повеселее будет, глядишь, и мешочек, хе-хе-хе-с, поможете нести.

— Мешок несите с Володькой по очереди, а у нас руки должны быть свободны, видел в конце Правленской милиционеров конных? Вот то-то же, бдительность терять нельзя.

Выждав минут десять и оглядевшись, нет ли кого поблизости, пошли вместе дальше. Бреус, который шел последним, двумя ударами топора сбил заранее заготовленные жерди в сажень и теперь, накручивая ею шаги, подсчитывал расстояние.

— Перестраховываешься, Сан Саныч, — упрекнул его Магалиф, — что же, думаешь, мы теперь кладбище не найдем здесь? Да вон оно, — показал он рукой в сторону взлобка, на пути к Чучун Мурану.

— Может быть, и найдем, — не стал спорить Бреус, — но лучше проверить, там теперь два кладбища, старое и новое, так не ошибиться бы.

Крохотные кладбища, скрытые ельником от нескромных взглядов, примостились по соседству, разделялись они неглубокой, заросшей кустами лощиной. Сейчас лощина еще не освободилась от снежного забоя, скопившегося здесь с зимы.

— Тысяча двести саженей, — подвел итоги Бреус, — значит, на нижнем. — Он внимательно огляделся. — Теперь вы уточняйте место, Вольдемар, где-то здесь должна быть сросшаяся лиственница, а я ее не найду.

Магалиф прошел по небольшому пятачку:

— Вроде бы вот в том углу, — нерешительно показал он.

— Но там же вообще ни одного старого дерева, — засомневался Дигаев, — ты, Володька, не ошибаешься? Подумай хорошенько, вспомни, ты ведь тогда меньше пил, да?

— Меньше или больше, разве в этом суть? Я пить и сейчас не люблю. Кто обещал, атаман, что в Якутске достанешь на закрутку-другую? Вот и сдерживай слово.

— Будет тебе несколько ампул морфия, устраивает? — успокоил его Дигаев. — Но и ты нас не заставляй работать попусту. Не забудь, и тебе копать.

Магалиф еще покрутился между осевшими холмиками и снова вернулся к тому же месту:

— Здесь!

Бреус с сомнением покачал головой, но спорить не стал:

— Здесь, так здесь, за работу, станичники. Кто первый начнет?

— Как кто? — удивился Дигаев. — Володьке и начинать, это его право и честь первооткрывателя, так сказать. Ефим! — повернулся он к Брюхатому, — помоги нашему герою, а потом мы вас сменим.

Ефим Брюхатов приготовился было спорить, но, поглядев на собранного и решительного Дигаева, потянулся за киркой.

Легко дались только первые тридцать сантиметров, а дальше пошла твердая, замерзшая за зиму земелька, которой, несмотря на солнечную сторону, нужно было долго оттаивать. Ефим Брюхатов с силой колотил киркой по мерзлоте, но та поддавалась неохотно.

— Оттаивать ее нужно, — тяжело дыша, предложил Ефим. — Давайте распалим костер? Тогда в два счета осилим.

— Опять про конную милицию забыл? — поинтересовался Дигаев. — А они и энкэвэдэ сюда быстренько приведут. С чего это в таком месте костры, лопаты? Ты думай, Ефим, прежде чем говорить.

— Ну, тогда подмените, пора мне перекурить, — отбросил кирку Ефим.

Поворачиваться в яме двоим было неловко, поэтому Дигаев, сбросив шубейку, с уханьем и кряканьем тяжело долбил грунт, а мелкие осколки, скопившиеся на дне, чистенько сгребал и выбрасывал наверх Бреус.

Поменялись еще пару раз. И уже всем досталось нелегкой заботы.

— Вот если бы меня сейчас поставили на Александрийский централ, так я бы знал, как побольше досадить каторжным. Они бы у меня, сукины сыны, весь световой день долбили мерзлую землю. Так бы ухайдакались, что никаких революций не пожелали бы устраивать.

— Не вы первый, Георгий Семенович, это открыли. А как вы думаете, кто строил самую длинную и сложную в мире трансконтинентальную железнодорожную магистраль до Владивостока? В основном ваши каторжные и строили. Но, как убедились на собственном примере, хватило у них сил и на революцию.

— Ну а если, к примеру, нас в Якутске схватят, так что с нами сделают? — поинтересовался Ефим Брюхатов. — На каторгу, что ли?

— За вами, Ефим, столько грешков и старых и новых, — засмеялся Бреус, — что на пощаду вам рассчитывать нечего. А так как каторги у большевиков нет, они отменили ее, остается одно — поставить вас к стенке и пропеть «аминь!».

— Какие же, Сан Саныч, такие грешки вы за мной знаете, за которые меня можно к стенке?

Устав с непривычки от тяжелого физического труда и уже не особенно веря в удачу, Дигаев отшвырнул лом в сторону:

— Хватит болтать, Ефим, бери лом.

— Я полчаса уродовался, а вы и пяти минут не подолбили. С чего бы это, Семеныч?

Не сдерживаясь, Дигаев, едва переводя дыхание, ответил:

— А хотя бы из уважения к тому, что я о тебе знаю. Столько, Ефимушка, знаю, что хоть здесь поймают тебя, хоть в Хайларе прознают частицу, а конец один будет — вышак.

— Ну, это еще доказать надо, Семеныч, доказать. А если на то пошло, то я не меньше про тебя знаю, да и остальные тоже.

— Станичники, да что с вами? До золотишка штыка на два земли осталось, а вы, как старухи торговки из-за места на рынке, разругались. Не совестно? И торопиться надо, солнышко скоро сядет, а нам еще отсюда топать.

Ворча что-то, Ефим Брюхатов полез в яму.

Еще минут через двадцать Бреус вытащил из земли подопрелый кусок шитой золотом парчи, потом еще… забелели кости.

— Ну, Володька, отдубасить бы тебя этим ломиком! — кричал наверху Дигаев. — Почище шахтеров уродовались, а толку нет, а все из-за тебя, обормота, просил ведь, подумай получше, не торопись. Вместо драгоценностей попа какого-то откопали или монаха.

В наказание за ошибку Магалифа заставили засыпать яму. Равнодушно, так ничего и не ответив, он неловкими движениями сбрасывал грунт в яму, и Бреус с подчеркнутым дружелюбием и охотой принялся помогать ему.

— Шабаш, господа гробокопатели! — радостно объявил Дигаев. — Теперь марш-бросок в казарму, а завтра снова мародерствовать.

— Я, Георгий Семенович, уже столько лет знаю вас, — старательно выбивая полушубок, отметил Бреус, — но никак не могу привыкнуть к вашей лексике: что ни слово, то грубость, как вы можете?

— Дело, Сан Саныч, не в словесной шелухе, а в сути. Ну как еще можно назвать то, чем мы с вами сегодня занимались по вине нашего непутевого сослуживца?

— Ну, например, назовите нас искателями жемчуга, — кокетливо предложил Бреус.

— А ведь точно, Семеныч, как это мы раньше не подумали, — постучал себя по голове Ефим Брюхатов, — раз поп, значит, и жемчуг внизу должен быть, нужно было еще пару раз копнуть да земельку порасчистить. Жемчуг-то масенький, не зная, и не заметишь.

— Боже мой, — деланно ужаснулся Бреус, — куда я попал, в этом обществе каждого тянет к открытой уголовщине. Давайте поторопимся, а то уже сумерки, пока доберемся до своего уютного гнездышка к милой Гале, и так увозюкаемся по уши.

Оставив в ельнике инструменты в мешке и сидор Бреуса, они поспешили в город.

На другой день, теперь уже после обеда, они снова отправились к Чучун Мурану.

И снова, наморщив лоб, бродил по полянке Магалиф, прекрасно понимая, что еще раз ошибиться ему уже нельзя. Но внимание его было рассеянным, а мысли витали где-то совсем в другом месте. Машинально он уселся на пенек, едва заметный в сухих будыльях травы, и, закрыв глаза руками, застыл.

— Вольдемар, так где это место, по-вашему? — спросил Бреус, пытаясь вернуть его к действительности.

Магалиф молчал. Не ответил он и на окрик Дигаева, которому надоело ждать неизвестно чего.

— Тише, Георгий Семенович, — успокаивающе замахал руками Бреус, — дайте ему прийти в себя, разве вы не видите, что он после ухода Настеньки сам не свой, боюсь, как бы не кончилось все это плохо. — Затем, отойдя с Дигаевым на приличное расстояние, он добавил: — Боюсь, что в нынешнем своем состоянии Вольдемар не сумеет правильно распорядиться со своей долей сокровищ.

— С этим психом это сокровище еще нужно найти, — недовольно ответил Дигаев. — А если найдем, то в беде ни его, ни деньги не бросим.

— Да уж надеюсь, — понимающе улыбнулся Бреус.

Вдруг Магалиф встал и с удивлением, словно не понимая, как он очутился здесь, стал озираться по сторонам, будто и не замечая компаньонов.

— Вольдемар, — окликнул его Бреус, — вы кого ищете? Если нас, то мы здесь. Вы еще не вспомнили это место? — Тут Бреус бросил взгляд на пенек, с которого поднялся Магалиф, и радостно закричал: — Так вот же это раздвоенное дерево, вот оно, глядите на пенек!

И все они минут пять разглядывали старый пень с двумя спиленными стволами, расходящимися под углом, толковали о породе дерева и о его примерном возрасте.

— О чем говорить, — остановил споры Дигаев, — копать нужно, а там видно будет. Если ошиблись, — он покачал головой, — здесь работы… до лета хватит.

И снова летели в стороны мелкие смерзшиеся комья, менялись в яме усталые «искатели жемчуга», с трудом одолевая неподатливую северную землю.

В глубине показался уголок плотно пригнанного ящика с остатками облупившейся зеленой краски.

— Есть! Нашел! — заорал Ефим Брюхатов и, отбросив ломик, попытался руками отгрести грунт. Но куда там, тот словно закаменел.

— Пусти, Ефим, я теперь сам. Помогу тебе, — напористо сказал Дигаев.

— Ага, разбежался тебя пускать, как же! — возбужденно ответил Ефим Брюхатов и показал Дигаеву фигуру, свернутую из трех пальцев. — Когда просил подменить, так никого из вас не допросился, а вот нашел — и всем сюда захотелось. Теперь уж сам отрою.

И он с удвоенной энергией задолбил землю, старательно отгребая ее и выбрасывая старым печным совком, позаимствованным у Гали без ее на это разрешения.

Прилег на край ямы Дигаев, пожирая глазами каждую отвоеванную пядь, склонился Бреус, выбрав местечко посуше. И даже Магалиф подошел к разверстой земле и, по-наполеоновски сложив руки на груди, гордо, с демоническим блеском в глазах наблюдал за действиями расторопного Ефима Брюхатова. А тот, обколов со всех сторон ящик, нагнулся над ним, поставил ногу поудобнее и с силой рванул вверх. Без толку. Еще раз. Еще… Вдруг от неожиданности он с силой ударяется спиной о стену, со стоном распрямляется и подает наверх крышку давным-давно сломанного, подгнившего ящика.

— Вот черт неуклюжий, — не может сдержать себя Дигаев, — отломал. — Он с недоумением оглядывает обломок и отбрасывает его. — Копай, копай дальше, чего встал?

Ефим Брюхатов все еще охотно продолжает рыться и удачливом углу, но там пока ничего больше нет. Он углубляет все дно ямы и находит еще пару древесных обломков. Рассмотрев их, подает наверх и следом выбирается сам:

— Хватит с меня, что же я, проклятый…

Его место занимает Дигаев. Он расширяет площадку ямы, вгрызается ломиком в стены, углубляет дно.

Наверху Бреус топориком, а где и руками разминает крупные комки земли, рассматривая их и отбрасывая в сторону. В одном из комков его пальцы сквозь подтаявшую в руках землю нащупывают что-то твердое. Он молча очищает попавшийся ему овальный предмет концом мешковины. Внимательно разглядывает и громко кричит:

— Поглядите, что я нашел!

Ефим Брюхатов тянет к нему руки, но Бреус не отдает ему находки:

— Так гляди, Ефим, я еще сам не разобрался.

Наконец, нащупав какую-то кнопку, он с силой давит на нее и просовывает конец перочинного ножа в образовавшуюся щель. Следует еле слышный щелчок — и в руках Бреуса раскрывшийся брегет с потускневшим циферблатом и застывшими стрелками. Бреус уже смелее очищает его овальный корпус, пытается покрутить заводные головки. Наконец одна из них сдвигается с мертвой точки, и стрелки начинают туго поворачиваться. Вот большая — минутная — достигает шестерки, и… на старинном заброшенном кладбище слышится неуверенная, с длинными паузами, но в то же время серебряно-чистая мелодия мазурки Шопена. Через несколько секунд она затихает, растворяясь в легком сибирском ветерке.

— Позвольте взглянуть, Бреус, позвольте… — настойчиво протягивая руку, едва не вырывает брегет Магалиф, в глазах которого впервые за последние дни появляется некая осмысленность.

Он осматривает часы, а потом, без разрешения взяв из рук Бреуса перочинный нож, начинает старательно очищать крышку от налета и остатков ржавчины, перемешавшейся с землей. Вскоре становятся заметны отдельные буквы, и Магалиф еще яростнее работает кончиком ножа, однако двигает им осмысленно, стараясь не повредить буквочек, из которых уже рождаются слова.

— «Пра-пор-щи-ку Мага-ли-фу, — медленно читает Вольдемар появившуюся на серебряной крышке надпись, — от атама-на Семенова, — и, уже не глядя на текст, по памяти быстро заканчивает, — за верную службу». — Он на минуту задумывается, а потом кричит Дигаеву, безмолвно наблюдавшему из ямы за происходящим: — Финита ля комедия, господин есаул! Думаю, что искать там больше нечего. Вспомните, я рассказывал, что перед расставанием подарил эти часы деду Гришане, а дед признался, что потерял их в Якутске пятнадцать лет назад. Потерял, когда выкапывал сокровища…

— Теперь все понятно, — разочарованно говорит Бреус, помогая Дигаеву выбраться из ямы. — Даже если бы мы перекопали всю эту сопку до самого Чучун Мурана, ни золотишка, ни драгоценностей бы уже не нашли, дед Гришаня давным-давно их отсюда изъял. Вот старая бестия! Поэтому он и не хотел ехать с нами сюда! Да и чего ехать, если он заблаговременно перепрятал сокровища и, видимо, сбывает их крохотными порциями, вот на хлеб-соль ему и хватает. Думаю, господа, что нам немедленно нужно ехать к деду Гришане, пускай-ка этот скряга поделится с нами. Если уж так получилось, нужно принять его в долю, вот все мы и будем довольны.

— Куда ехать, куда? И зачем? — с тоской вздыхает Дигаев.

— Опоздали мы к деду, — подтверждает Ефим Брюхатов с явным сожалением.

— Как опоздали? — недоумевает Бреус. Но тут же на секунду замолкает. — А… вот оно в чем дело… Когда, Дигаев, вы догнали нас в тайге и от вас попахивало керосинчиком?.. Выходит, что… — никак не может выговорить главного Бреус.

— Вот именно, вот именно, — кивает головой Дигаев, — тогда-то мы с Ефимом и спалили избу, со стариком в придачу.

— Не мы с Ефимом, — старается оправдаться Брюхатов, — вы самолично все это, Семеныч, задумали и осуществили, никого не спросив и не посоветовавшись. А я что? Я в этом деле пешкой был, неразумным исполнителем. Хоть ведь предупреждал вас по-человечески, что нужно было эту избушку на курьих ножках снизу доверху перетрясти.

— Так поехали, чего тянем! — слышится голос Магалифа.

— Куда поехали, Вольдемар, что вы предлагаете? — интересуется Бреус.

— Как куда, к старику. Дед Гришаня все расскажет, вот посмотрите, с ним нужно только по-дружески потолковать, по-приятельски, а он мужик щедрый, я по полку помню.

— Сгорел Гришаня, вместе со своей Прасковьей сгорел, — внятно, как глухому, поясняет Бреус, держа прапорщика Магалифа за плечо.

— Позвольте, как сгорел? И откуда вы такое можете знать, ведь мы все время находились вместе?

— Вы, прапорщик, как будто не в своем уме, ничего не слышите, ничего не видите, как можно? Ведь только что есаул Дигаев и Ефим Брюхатов признались, что сожгли деда, когда возвращались за забытой махоркой. Ну, теперь наконец-то вы поняли, что случилось?

— Значит, золото пропало… старик сгорел, а больше никто ничего не знает? Чего же мы перлись на край света? Чего же ради я из-за вас всех и этого проклятого золота Настю потерял?! Из-за миража все потерял! — Магалиф нагнулся, не спуская глаз с Дигаева, пошарил возле себя и, схватив штыковую лопату наперевес, как винтовку, бросился на него с хохотом.

Дигаев лишь в последний момент увернулся от удара, ошарашенный даже не столько внезапным нападением, сколько этим ужасным, неуместным здесь хохотом.

Промахнувшись, Магалиф замер на месте, оперся на лопату и согнулся, сотрясаясь от истеричного, громкого смеха, который изредка прерывался сильной икотой. Потом он перевел дух и оглядел напарников:

— Значит, Гришани нет, сокровища пропали, Настя исчезла, а вы все живы? Нет, нет-нет-нет, — закричал Магалиф, — не бывать этому! — Размахивая остро заточенной лопатой, как дубинкой, он снова бросился на Дигаева. И на этот раз тому бы несдобровать, если бы Ефим Брюхатов не подставил ногу. Магалиф споткнулся и упал ничком. Падая, он рассек себе голову о боковину острия лопаты, на миг потерял сознание. Когда очнулся, на нем уже елозили Дигаев и Ефим Брюхатов, скручивая руки и беспощадно избивая. Магалиф с необычной для его телосложения яростью и силой боролся с ними, вырываясь и воя на одной протяжной ноте.

— Бреус, — кричал Дигаев, — Бреус, быстрее топор…

— Да вы что делаете, господа, — суетился вокруг дерущихся Бреус, — прекратите сейчас же, мы же все свои, хватит.

— Падлы хайларские, — рычал распятый на земле Магалиф, время от времени вырывая руку или ногу для того, чтобы садануть врагов. — Не думайте, что вам все это сойдет. Не думайте!.. Как только вырвусь, так сразу же пойду в энкэвэдэ. Пусть… пусть меня засудят, но и вас, скотов, расстреляют.

Услышав это, Бреус поднял топор за самый конец топорища и брезгливо протянул его Дигаеву. Раздался дикий, предсмертный крик Магалифа…

Служебная записка

Первого августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года в горотдел милиции явился гражданин Карнаухов Григорий Савватеевич, он же Гришаня, вольный старатель ключа Алги. Карнаухов показал, что на заброшенном кладбище, находящемся возле горы Чучун Муран, при своем отступлении белогвардейцы закопали несколько ящиков с награбленными ценностями. Заявление им сделано из желания помочь рабоче-крестьянской власти и в признание совершенных им ранее, в силу малой грамотности и прежней несознательности, ошибок. Карнаухов добровольно указал место захоронения.

В присутствии свидетелей первая бригада под моим руководством произвела выемку означенных ценностей, которые действительно имели место быть в хорошо сохранившихся ящиках из-под артиллерийских снарядов. При раскапывании один ящик был случайно разбит, однако выпавшее золото было собрано. Прилагаю протокол о производстве выемки и опись изъятых сокровищ, которые были мною переданы по акту в Якутское отделение государственного банка.

Оперуполномоченный горотдела милиции Квасов.

«Огонек» раскинулся на двух террасах сопок, разделенных узким неглубоким ущельем, по которому шумливо неслась небольшая речонка, впадавшая через несколько десятков метров в реку Юдому. Жилые дома, магазин и несколько административных строений разместились ближе к реке, а сам прииск, на котором трудилось несколько сотен рабочих, находился километрах в десяти по ущелью.

За день до налета Витька Охотников, дебильный, вечно сопливый парень лет восемнадцати, подслушав разговор двух незнакомых рабочих, которые долго бродили по улицам, ожидая открытия магазина, бегал по поселку и, брызгая слюной, сообщал каждому встречному о том, что бандиты собираются брать кассу. Над ним посмеивались, подзадоривали, требуя деталей, и тут же забывали услышанное: мало ли что взбредет в голову дурачку.

Но вот на двух связанных бревнах Юдому переплыл охотник из зимовья, по наименованию ручья, на котором оно стояло, известного как Волчье. Охотник весь день искал вдоль берега свою лодку, угнанную налетчиками, которые к тому же еще избили и ограбили его. Все, что он говорил подвыпившим мужикам на берегу, уполномоченный прииска попросил его повторить в конторе, в присутствии двух-трех своих доверенных лиц.

— А что тут говорить, — недовольно косился на уполномоченного охотник, возвращение которого в тайгу на некоторое время откладывалось, — пришли ко мне в зимовье, для знакомства прикладом ребра пересчитали. Доставай, кричат, меха, которые скопил. А откуда у меня меха, если я только на охоту вышел? Еще и обустроиться толком не успел, так у них же никакого понятия нет. Потом забрали мою бердану и заставили на веслах переправлять всю их шатию на ваш берег. Вот я их в четыре приема и переправил. Тут Лысый, они его Гошкой кличут, у меня часы отобрал. Потом слышу, его на берегу атаман отчитывает: мы, мол, Гошка, на крупное дело идем, а ты, как шпаненок, на мелочь кидаешься. Тот оправдывается, дескать, по запарке часы взял, вроде бы и не хотел. Но часы мне так и не отдал. Потом они мне приказали лодку сразу не брать, потребовали, чтоб постояла чуток.

— Какое же крупное дело они замыслили, не помял? — уточнил уполномоченный.

— Кто их знает, мне они не докладывали, а спрашивать я побоялся, вдруг, думаю, еще схлопочу зуботычину, кому это понравится?

К ночи уполномоченный прииска организовал в поселке дежурство. Охрану несли человек тридцать рабочих с охотничьими ружьями. Не веря в серьезность опасений уполномоченного, они слонялись вокруг конторы и магазина, жгли костер на берегу. Утром разошлись, рабочего-то дня никто не отменял.

Часов в одиннадцать дня, когда рабочие были уже на полигоне, а в домах оставались только женщины и дети, банда действительно налетела на прииск. Налетчики обошлись без пальбы, без криков и конского топота. Несколько человек молча окружили контору и кассу, остальные вошли в помещение. Всех присутствующих согнали в одну комнату и велели лечь на пол, ослушаться безоружные люди не посмели.

— Кто кассир? — поинтересовался атаман Семеныч.

С пола, отряхиваясь, поднялся пожилой человек, низенький, хрупкий, как мальчишка, и, если бы не усталое морщинистое лицо, увенчанное седеньким чубчиком модной прически «под полубокс», никогда бы ему не дать его возраста — пятидесяти пяти лет.

— Давай ключи, чего ждешь, — протянул руку атаман Семеныч.

— Нет у меня ключей, — развел руками кассир.

— Как нет? — удивился бандит. — Дома, что ли, забыл?

— И дома их нет. Директор прииска в Якутск поехал, вот и забрал ключи с собой.

— Ты поскладнее ничего не мог придумать? — понимающе похлопал его по плечу приятель атамана — холеный, одетый в полувоенную форму мужчина в очках. — Отдай Семенычу ключи, и тебе ничего не будет.

Кассир смущенно улыбнулся:

— Вы правы, но что тут можно придумать? А если хотите слышать правду, то никакого ключа я вам не отдам. Я несу и за деньги, и за золото, и за чеки полную ответственность.

— Какая ответственность и перед кем, когда у тебя остались считанные минуты, чтобы выбрать, что важнее: твоя собственная жизнь или чужая казна?

— Как вы не поймете, что я не имею права отдать вам ключи, там ведь государственное золото.

— Нам оно и нужно!

— Но вы сами никогда не отдали бы ключи, отвечая за золото, — с наивной искренностью убеждал бандитов кассир.

— Бросьте его уговаривать, Сан Саныч, сейчас с ним Ефим поговорит или Гошка.

— Погодите, Семеныч, попробую уговорить. — И Сан Саныч снова повернулся к кассиру: — Вот я бы, милый ты мой, сразу отдал ключи, да еще помог бы отнести золотишко к лошадям. Оно у тебя как упаковано — в мешочках?

— Да, в мешочках, только зачем вам знать это? Этот сейф весит полтонны, значит, целиком увезти его нельзя и открыть без ключа невозможно.

— Ефим, — распорядился атаман Семеныч, — берите его с Гошкой, пойдем в кассу разбираться.

Потом из кассы раздались такие душераздирающие крики, что сотрудники конторы, лежавшие на полу в бухгалтерии, еще плотнее прижались к деревянным половицам, боясь, что и их оторвут для допроса. Крики кассира становились все слабее, а бандиты, судя по их раздраженным голосам, уже нервничали, боясь упустить время.

В бухгалтерии снова появился деликатный, вежливо разговаривающий Сан Саныч.

— Попрошу всех подняться с пола и встать вдоль стены, — скомандовал он негромко.

Дважды приказ повторять не пришлось. Близоруко сощурив глаза, Сан Саныч протер очки и пристально поглядел на каждого. И тот, на ком он задерживал взгляд, замирал, как перед ударом.

— Вы все слышали, как мучился ваш товарищ. Я сожалею, что у меня не было в достаточной степени свободного времени для того, чтобы переубедить по-хорошему его. За что он умер? Скажите мне, за что? За какие идеалы? За золото? Но взамен того металла, который мы заберем, рабочие прииска намоют еще. Разве из-за того он умер, что боялся потерять свою должность? Но он всегда сумел бы на вашей родине заработать в два раза больше, не будучи кассиром.

— Для чего это вы нам говорите, гражданин бандит? — зло улыбнулся уполномоченный прииска. — Мы к кассе не имеем отношения, и вы понапрасну теряете время. Если хотите, я дам вам совет.

— Какой совет вы мне можете дать, дорогой мой? Говорите!

— Вам бы лучше уезжать подобру-поздорову. Скоро обед, и часть рабочих вернется с прииска в поселок. Боюсь, что вам может не поздоровиться. У каждого второго рабочего сын, брат или отец воюет на фронте. А это золото предназначено для покупки оружия за границей. Мы не можем его отдать.

— Я не желаю слушать вашу агитацию. Вы, вы лично знаете, где находятся ключи от сейфа?

— Никто здесь этого не знает, — угрюмо поглядел на своих товарищей по несчастью уполномоченный. — И я не знаю, а если бы знал — не сказал.

— Сиплый! Ефимушка! — ласково позвал Сан Саныч палача. — Пойди, дружок, сюда, тут еще одному нужно крепость голосовых связок проверить.

Ефим с Гошкой схватили уполномоченного и, пиная его, потащили из комнаты.

— Не надо, не смейте, бросьте его! — закричала одна из женщин. Она сжала перед собой кулачки и вся дрожала от страха перед происходящим, заливаясь слезами.

— А что вы можете предложить нам взамен, дама? — устремил на нее внимательный взгляд Сан Саныч. — Вы знаете, где ключи?

— Не смей им ничего говорить, Дарья! Замолчи сейчас же! — рвался из рук бандита уполномоченный. — Прокляну, прокляну тебя, дочка! Молчи!

Женщина отшатнулась и замолчала. Тогда атаман Семеныч, появившийся в комнате, спокойно распорядился:

— Никуда его вести не нужно, Ефим. Вгони-ка ему шомпол под ребро, чтобы он скорее заговорил, а доченька пускай полюбуется, как отец умирает.

Атаман рассчитал верно. Дарья так ничего и не сказала, но пальцем она указала на корзину для мусора, стоявшую у входа.

Заперев служащих в комнате, бандиты шумной гурьбой ушли в кассу.

Девяносто килограммов металла — золота, пистолет ТТ и карабин с патронами — забрали бандиты из сейфа, а деньги и золотые чеки они, не считая, вывалили в мешок из-под зерна и унесли во двор вьючить на лошадей. Погрузив золото, бандиты повеселели. Они быстро рассчитались с радистом, оказавшим им сопротивление, разбили аппаратуру в радиорубке и подожгли избушку вместе с несчастным. Потом, пока Гошка с Ефимом угоняли из конюшни лошадей, остальные придирчиво отбирали на складе магазина продукты: ящики с маслом, мешки с мукой и сахаром, мясные консервы и сгущенное молоко.

— Черт знает что, — ворчал Сан Саныч, — я не нашел на складе ни одного зернышка кофе. Как можно так жить? Не пойму. За полгода я не выпил ни чашечки.

— Не переживайте, Сан Саныч, — гарцуя на коне, успокоил Семеныч, — скоро вы себе сможете позволить все, чего только вашей душеньке захочется, любую роскошь.

Ушла банда в сторону деревни Ытыга, вниз по течению Юдома.

Опергруппа Молодцова переночевала благополучно. Уже утром, незадолго перед тем, как тронуться с места, стоявший на часах Белохвостов, который уже года два благополучно скрывал свою близорукость, обходясь без очков, поднял тревогу и, не дожидаясь, пока остальные займут боевые позиции, на этот раз заранее указанные всем капитаном, выстрелил по бандиту. Не ударили в грязь лицом и другие, буквально изрешетив все кусты возле тропы. Развязке Молодцов уже не удивился. На месте убитого бандита лежал ствол трухлявого дерева, который, при хорошем воображении, издалека можно было принять и за вражеского лазутчика, как и случилось в действительности.

Но не бывает ведь нескончаемой череды несчастий и неудач. Даже в самое дождливое, скверное, холодное лето обязательно выпадет несколько солнечных погожих дней, которые скрасят настроение, пробудят веру в то, что и хорошая погода не за горами, нужно только набраться терпения и еще немного подождать.

Засветило такое солнце и в отряде капитана Молодцова. Уже на выходе из етёха, оставленного бандой утром, проклинавший жизнь Вахрамеев заметил вдалеке шевелящиеся ветви багульника. Пробежал глазами вдоль подлеска, ожидая зеленой ряби от ветра, но ветра не было. Пошептавшись о чем-то с капитаном, Вахрамеев с незадачливым Белохвостовым незаметно отстали, а еще через двадцать минут, завершив благополучное окружение сушняка, группа захватила в плен разведчика банды. На этот раз ошибки не было. Бойцы, как дети игрушку, разглядывали лошадь, на которую радист тут же навьючил рацию с ящиком аккумуляторов; рассматривали винтовку, будто надеялись увидеть какую-то незнакомую систему.

— Да вы чё, пленного бандита никогда не видели, что ли? — деланно удивлялся Вахрамеев, щедро отсыпая в огрызок газеты табак из кисета пленного и скручивая козью ножку. — Ну, кто еще желает закурить? Налетай, подешевело, табачок злой, бандитский.

— Вахрамеев, вы что делаете? — строго одернул его Молодцов.

— Как что, товарищ капитан, — невинно улыбнулся тот, — вы разве не видите, табачок курю. Может, и вас угостить? Так я с моим удовольствием.

— Закон не позволяет использовать имущество задержанного как свое, а вы уже все готовы поделить. Кто же так делает? Протокол следует составить, описать все, что при нем обнаружено. Займитесь-ка этим.

Говорить разведчик наотрез отказался, не помогали никакие уговоры.

— Чего это вы бандитскую морду уговариваете, товарищ капитан, вы дозвольте мне его пару раз по шее оприходовать, так враз расскажет и то, что знает, и чего не знает тоже, — не выдержал Вахрамеев.

Повеселевший после задержания бандита Молодцов самосуда не допустил, но стал разговорчивее.

— Как погляжу, Вахрамеев, вы не в ладах с законом. Ну где это вы видели, чтобы арестованного били, угрожали ему?

— Да как это где видел? У нас участковый уполномоченный пьяного на прииске поймает или воришку-несуна — под зад коленкой ему даст и приговаривает: «Когда же ты человеком станешь, непутевый? Сгинь с моих глаз!» Того как и не бывало.

— Ладно, Вахрамеев, иди занимайся своими делами, не мешай с гражданином беседовать.

— Ну, как хотите, товарищ капитан, а если понадоблюсь, кликните меня, я неподалеку буду.

Полдня маялся Молодцов с арестованным. В другое время и переживать бы из-за его молчания не стал. Пусть молчит, а там факты появятся, прижмешь ими немного — и заговорит. Но это в нормальной обстановке, когда задержанный уже сидит в камере предварительного заключения, сами тюремные стены на него давят психологически, и человек задумывается над неопределенностью своего положения, над непонятным будущим. А тут тайга. И до очередного сеанса связи с Якутском остаются считанные часы. О чем он будет докладывать? Вчера вечером, во время радиоконтакта с руководством, Молодцов вынужден был сообщить о том, что информация о поимке двух бандитов была преждевременной. После непродолжительной паузы его предупредили, что вопрос о нем, о Молодцове лично, будет решаться особо. Вот теперь бы и смягчить немного ситуацию, передать данные, рассказанные задержанным. Но тот молчит. У него характер. А у Молодцова, значит, характера нет. Он, понимаешь, может позволить себе молчание, а Молодцов — будь добр, доложи руководству два раза в сутки по рации, что сделано, обнаружена ли банда, какие меры принимаются для ее уничтожения. Капитан Молодцов задумался, вспоминая все свои ошибки за последние дни, и настроение у него становилось от этого все хуже. Наконец не выдержал:

— И черт с тобой, молчи. Расстреляю тебя сейчас без суда и следствия, так ты не обижайся, сам напросился.

— Как это расстреляешь, начальник? — растерялся бандит.

— А так, из винтовки. Ведь молчишь же!

— Не имеешь никакого права. Меня обязаны судить.

— А ты какое имел право, когда на прииске старика кассира пытал? Или когда радиста застрелил?

— Так то не я, гражданин начальник, — испуганно замахал руками арестованный, — то Гошка и Ефим, а радиста прикончил сам атаман — Семеныч. Я к тому касательства не имею. Избавь меня бог!

— Может быть, будешь брехать, что и в нас не стрелял, когда вы вчера по нас залп давали?

— Так вчера я не в вас, а по кустам стрелял. Семеныч крикнул «огонь!», я и стрелял. Я же ни в кого не попал?!

— Хватит разговоры разговаривать, в деда не ты, в радиста не ты, в нас тоже не ты. Вот и я о тебя руки марать не буду. Сейчас прикажу, и на свете на одного бандита меньше станет. Вахрамеев! — громко позвал Молодцов.

— Слушаю, товарищ капитан!

— Вахрамеев, полюбуйся на него — молчит удалец. Надоело мне его уговаривать. Не пора ли с ним кончать? Если я тебе сейчас, к примеру, прикажу, ты его застрелишь? — указал Молодцов пальцем на задержанного.

— А чего же не застрелить? Он, падла, со своими товарищами что на прииске над людьми вытворял? Они нас убивать будут, а мы с ними чикаться? Да я бы его еще во время задержания кончил, но вы велели живым доставить.

— Хорошо, Вахрамеев, не уходи далеко, скоро понадобишься. — Молодцов повернулся к бандиту: — Все понял? Говорить будешь?

— Незаконно вы поступаете, гражданин начальник.

— А что мне остается делать? С такими волками, как вы, жить — по-волчьи выть. Как фамилия, говори быстро.

— Порхачев Никита.

— Судим?

— Так точно, осужден нарсудом в тысяча девятьсот сороковом году по первой части сто сорок второй статьи Уголовного кодекса РСФСР к пяти годам лишения свободы.

— Так, — быстренько подсчитал Молодцов в уме, — значит, наказание не отбыл?

— Не успел, гражданин начальник, в мае прошлого года совершил побег из Хандыги.

— Один или групповой побег?

— Втроем ушли. Еще двое в банде остались, это я невезучий.

— Как попал в банду?

— Мы поначалу сами по тайге бродили. Потом одежонку раздобыли, знакомых нашли, веселее стало.

— Грабили, воровали?

— Да всякое бывало, гражданин начальник. Как на постой в тюрьму определишь, я тебе в красках свое жизнеописание нарисую, вместе со мной будешь плакать. И меня убивали, и на моих глазах резали, всего нагляделся.

— Хорошо, о тебе мы действительно еще успеем поговорить, отвечай, кто еще в банде? Когда и где познакомились?

— Всего в нашей компании десять человек. Мы было втроем собрались как-то у знакомого погулять, чаю-водки попить, а у него в то время на постое гости оказались — наш нынешний атаман Семеныч да с ним еще четверо. Ну, поговорили душевно, то да се, ага, чувствуем, вроде интересы общие есть. Семеныч нас расспросил, посочувствовал, вызвал на крыльцо покурить и говорит, долго ли вы будете по мелочи промышлять, ведь не сегодня завтра опять в тюрьму угодите. Идите, дескать, ко мне. Сделаем одно крупное дело — и до конца жизни будете обеспечены. Мои приятели, Виташев с Чефрановым, сразу согласились. А я его еще спросил, неужели он без нас обойтись не может? Большое дело, говорит, в одиночку не делается. Тогда и предложил нам налет на кассу «Огонька» устроить, ага.

Мы дали согласие. И сразу же прекратили разговор на эту тему, чтобы хозяин квартиры не узнал о нашем намерении. А тот, оказывается, рядом у двери стоял, все слышал. И стал проситься в компанию. Семеныч с нами посоветовался, верный ли парень, можно ли его брать. Поначалу мы уговаривали Шишкина — так его звали — не идти с нами. Дескать, у тебя жена есть, ребенок и документ в порядке: паспорт имеешь, военный билет, работай себе, пока в армию не забрали. А он отвечает, вот, мол, этого, дружки мои серебряные, как раз и боюсь. Заберут в армию, и погибну в далеких краях. А с большими деньгами я отсюда куда угодно уеду. «Ну гляди, дело твое, — сказал ему Семеныч, — только запомни, что обратно ходу нет». Вот так мы и порешили принять его в свою компанию, ага. Потом зашли в квартиру, и гулянка продолжалась. Но никаких больше разговоров о налете на кассу не было. Раз согласились, так и говорить больше не о чем. А позже, когда уже в тайге с Семенычем и его дружками встретились, то подивились мы — у них и лошади, даже с запасными, и оружие не хуже, чем в регулярной армейской части. И сами они какие-то вроде бы не наши. Мы такого даже не ожидали, ага.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил Молодцов.

— Говорят вроде бы по-нашему, а вот такое ощущение, будто они издалека приехали и не все, что у нас делается, понимают. Вот в тайге раньше, бывало, засидишься с артелью, не выбираешься в село год, а то и два, приедешь, а здесь новостей — пруд пруди. Там дом поставили, здесь новый указ обнародовали, ага, поссовет избрали, участкового сменили. Вот так же и они, только в ином размере. Мы с мужиками говорили, те подозревают, что Семеныч с друзьями шибко издалека к нам прибыли. Но то не мое дело, сами выясняйте. А уж злые они на весь белый свет, так и слов нет.

— Ты что же, себя добрым считаешь?

— Не добрый, но без необходимости бить там или убивать не стану. Для них же человека кончить, что петуху голову оторвать, ага. Я вот с ними ходил, а сам их боялся. Вдруг, думаю, не то скажу или не то сделаю, потом неприятностей не оберешься, никак перед ними не оправдаешься. Злодеи, истинный бог, злодеи, — откровенничал задержанный, не спуская глаз с Вахрамеева, ходившего неподалеку.

— Так ты бы ушел от них, чего же держался?

— А куда мне деваться было? Я ведь после побега хорошо знал, что не сегодня, так завтра меня поймают и снова за колючую проволоку отправят. А с ними все-таки на миру, попадемся, думаю, так все вместе, не так обидно будет.

— Но и здесь не по-твоему вышло, — с улыбкой посочувствовал Молодцов, — тебя первого поймали. Теперь за ними дело. Рассказывай дальше про своих злодеев.

— Они нам лошадей своих запасных во временное пользование дали. Но велели своих добывать не мешкая. По тайге старались пробираться тишком. По пути заехали на свиноферму, которая обслуживает Юрское приисковое управление. Семеныч сказал, что после налета на прииск нужно где-то отсидеться, чтобы чекистов со следа сбить, а потому, дескать, нужно свежим мясом запастись. На свиноферме мы подкололи трех порядочных подсвинков и тронулись дальше. У нас с собой были продукты, килограммов пять-шесть спирту; Семеныч время от времени разрешал нам выпивать, говорил, что это для крепости духа хорошо, ага.

— Ну да, — согласился Молодцов, — пьяным-то море по колено, ум пропили.

Порхачев натянуто улыбнулся, согласно покивав головой, продолжил свою исповедь дальше:

— Перед походом Семеныч дал наказ, что если кто чужой попадется нам навстречу, то мы должны его убивать, иначе он может сообщить о пути следования нашей банды, и нас переловят. Когда мы миновали свиноферму, попользовавшись там мясом, как я уже говорил, то нам навстречу черт вынес мужика. Первым Ефим его увидел и хотел застрелить, но Семеныч его остановил и скомандовал мне: «Стреляй!» Я хоть и был здорово выпивши, но ответил: «Ну его к черту!» Семеныч меня обругал, мы, говорит, все должны быть кровью повязаны, или ты его, или мы тебя самого, ага. Я тогда выстрелил из тозовского обреза и попал в лицо.

— Убил его? — удивленно переспросил Молодцов. — А говорил, что без дела никого не трогаешь. Не так ты, видно, прост, Порхачев.

— Да нет, — оправдывался тот, — пуля прошибла щеку, человек упал, но был жив. А Гошка, кажется, добил его топором. Я отошел в сторону, с непривычки-то тяжело, и уже не видел, как и куда припрятали труп. Ребята потом говорили, что его бросили под выскорь, значит, под дерево, вывороченное бурей с корнем. Ругал потом Семеныч меня — не приведи бог, ага. Рассказывать дальше или хватит?

— Рассказывай, а как же. Мне обо всех вас побольше знать нужно.

— Ну гляди, начальник, мне времени не жалко и терять теперь нечего. При переправе через речку Юдому мы зимовщика почистили. Гошке еще его часы понравились. А когда мы переправились на ту сторону, где «Огонек», то Семеныч послал меня на разведку. На прииске было все спокойно, я этот прииск хорошо знаю и раньше там не раз бывал, у меня там даже знакомые есть. К вечеру у конторы вдруг дежурство установили, мужики с топорами и берданками всю ночь ходили, бранились, что уполномоченный зря не дает им спать, из-за глупых слухов, а бояться некого. Я еще с ними возле костра покараулил, сидели — обсуждали. Мы, говорят, до утра походим, а потом айда на работу, про банду, видно, набрехали нам. Утром и вправду все на работу ушли, а я скорей за своей компанией. Спозаранку-то туман сильный был, так я чуть ли не заблудился. Долго плутал, пока мы не соединились. А часов в одиннадцать мы были уже на прииске.

— Для чего же вы кассира убили? — поинтересовался Молодцов.

— Да мы его не убили бы, — просто, как будто речь шла о чем-то привычном, ответил Порхачев. — Так он же нам ключи от сейфа не хотел отдавать, а золото там. Семеныч велел заставить его говорить, ну, ребята маленько перестарались. Ефиму с Гошкой одно удовольствие кровь пускать, ага. Я с Гошкой в одной колонии сидел, с ним и в побег уходил, ушлый хлопец. Когда уже с прииска вышли с добычей, Семеныч в разведку послал моего приятеля Виташева да еще одного молодняка, которого к нам накануне сам же Семеныч привел. Но они как ушли, так и с концом.

— Куда же они могли деться, Порхачев?

— А кто их знает? Если вы их не арестовали, наверное, сбежали они от Семеныча и его друзей. Когда меня в мужика заставили стрелять, так Виташев потом переживал, теперь, говорит, моя очередь, меня заставят кого-нибудь убивать, а мне непривычно; ну как я его убью, он ко мне ночью приходить станет? Не хочу я, говорит, на мокрое дело идти, лучше обратно в колонию вернуться, ага, пускай срок добавят.

А теперь из моих дружков один только Гошка у Семеныча остался, но тому там хорошо, они одного поля ягодки. Вот как бы только не переругались при дележке золота. Я, начальник, этого момента, скажу откровенно, боялся пуще смерти. Пустят, думаю, в расход, чтобы мою долю золота не отдавать.

— А где хранится золото?

— Его при себе везет Семеныч, Ефим и очкарик — Сан Санычем его кличут. Я с Гошкой поделился своими сомнениями насчет дележки, ага, а он мне говорит — не бойся, Никита, за свое золото я самому черту готов зубы выдрать, и этим выдеру. Веселенькое время у них скоро начнется, ей-богу.

— А ты чего развеселился? — удивился Молодцов.

— Так для меня уже самое тяжелое окончилось, хоть и арестовали, зато я жив-здоров, а им еще мук придется вдоволь хлебнуть и друг от друга, и от вас.

— Невысоко ты, Порхачев, своих бывших дружков ценишь, как же это так?

— А чего же мне их ценить, гражданин начальник? Раз с золотом связались — потерянные они люди.

— Ну а если я отпущу тебя на время и велю отнести к ним письмо с требованием сдаться властям и вернуть награбленное золото, ты пойдешь?

— Ни в коем случае! Не пойду, гражданин начальник, тут ты меня ни кнутом, ни пряником не заставишь. Я к ним с таким посланием приду, тут же они меня на тот свет отправят, ага. А если и не отправят, так я уже просто так не вырвусь, значит, снова мне начинать эту проклятую жизнь? Нет, я свое отбандитствовал, хорошего помаленьку. Ты только, начальник, не забудь, что я тебе сам, по первому же требованию дал чистосердечные показания.

— Полдня мусолил, это тоже чистосердечно?

— Так это я продумывал, с чего начать. А теперь тебе такие подробности выложил, что и поймать их будет проще. Неужели я за такую откровенность жизнь не заработал? Как думаешь, начальник, что мне суд присудит? Четвертак или вышку?

— Кто же это знает? Но о чистосердечных показаниях я в протоколе допроса напишу, черт с тобой. Но с условием, признавайся, куда они пошли и где ты с ними должен встретиться?

— В два часа пополудни я должен быть на той стороне Юдомы возле дюеди.

Молодцов знал, что дюедя — это глубокое термокарстовое озеришко, с крутых овальных берегов которого обваливается грунт, оголяя корни деревьев, которые склоняются к воде. По рассказам проводников, для этих мест они не были редкостью.

— Возле какой дюеди? — уточнил он.

— У той, что к востоку от зимовья сорок шестого километра.

Молодцов взглянул на часы — было уже три с четвертью.

— Ты, что же, сукин сын, специально тянул, чтобы назначенное время вышло?

— Запамятовал я, начальник. Не нарочно.

— Вот и я запамятую, когда тебе снисхождение нужно будет просить. Устроил здесь, понимаешь, полдня воспоминаний, а дружки, конечно, ни минуты не потеряли, ищи их теперь, тайга-то большая.

— Не по злому умыслу, — канючил задержанный, — из головы вышибло, что вам это интересно, про встречу-то я совсем забыл сказать.

Снова попавшему в затруднительное положение капитану принимать решения не пришлось. В это время их догнала отставшая половина группы, которую, к большому огорчению Молодцова, привел сам заместитель начальника ОББ майор Квасов. Он моментально оценил обстановку и, задав несколько вопросов капитану и пойманному бандиту, приказал:

— Через пять минут, капитан, отправляемся дальше, к переправе, а там, хотя мы наверняка уже опоздали, будем искать дюедю. Какие ни есть, а все-таки следы.

Пока нашли подходящую лодку для переправы, перегнали вплавь лошадей и за несколько рейсов перевезли людей и груз, прошло не менее пяти часов, а там уже и стемнело. Искать что-то в лесу в темноте было бесполезно, и Квасов, не подавая вида, что он недоволен этим, дал разрешение устраиваться на очередной ночлег. Пока увеличившийся отряд располагался для короткого сна, он присел рядом с бандитом у костра и долго расспрашивал его, уточняя фамилии, клички, имена и выуживая из рассказа детальки, которые казались ему особенно ценными для дальнейших поисков бандитов. Отказавшись давать показания сразу же после того, как его поймали, Порхачев сознательно дал банде возможность уйти от погони. Но, избавившись от мести бандитов, он приобрел неприязнь сотрудников ОББ. Майор Квасов ни словом, ни жестом не давал ему этого попять, но Порхачев инстинктивно чувствовал опасные последствия своего обмана и, желая подольститься к Квасову, охотно отвечал ему на все вопросы.

— О чем с нами говорил Семеныч? Да он не шибко разговорчив, разве что по делу приказать, а так он больше беседовал с Сан Санычем и Ефимом. А на нас, как мне показалось, смотрел как на людей второго сорта: убери, застрели, оседлай.

— Но вы, Порхачев, мужик наблюдательный, думаю, что-то из их разговоров запало вам в память? Куда они собирались вести банду дальше?

— Семеныч предлагал сразу же идти в сторону Якутска, но Сан Саныч был против. Нельзя торопиться, говорил, давай сначала погоню со следа собьем, отсидимся где-нибудь, а потом разобьемся по двое-трое и в Якутск. Как я понял, у них там знакомство хорошее было, с квартирой.

— Ну а дальше? Какие планы у них были на будущее? Не может быть такого, Порхачев, чтобы вы или ваши приятели не подслушали.

— Специально мы, конечно, не подслушивали, — хитро ухмыльнулся Порхачев, — а вот случайно было дело. Из Якутска они собирались куда-то домой. Где их дом, я лично не понял, но ребята подозревают, что они навострили лыжи в Маньчжурию или еще куда подальше.

— Знакомые у них в Аллах-Юньском районе есть? Кто конкретно? Где живет? — выспрашивал майор Квасов.

— Нет, знакомых у них здесь нет. Я теперь думаю, что они и с нами связались только потому, что мы эти края вдоль и поперек излазили, на каждом ключе есть с кем поздороваться.

— И о ком вы Семенычу рассказали? На кого можете полагаться?

— Гошка предлагал в деревню Чертово Улово заехать. У него там приятели живут, хвастался, что чуть ли не всем жителям деревни золотые зубы вставил и они его теперь как родного встречают. Но остальным его предложение не понравилось: деревня, мол, маленькая, о гостях в тот же день прознают, вопросы начнутся, участковый может заинтересоваться. Семеныч предлагал сплавляться по Юдоме до Усть-Маи. Теперь и не знаю, право, на каком варианте остановились.

Майор Квасов поинтересовался адресом Афанасия Шишкина, в доме которого во время пьянки банда сформировалась в своем нынешнем составе.

— Как, говорите, его жену зовут? Раиса? Сама из местных?

— Не совсем так, гражданин майор, она из Якутска, грамотная баба Афанасию досталась, после семи классов финансовые курсы кончила, республиканскую газету выписывает.

— А где работает? — поинтересовался майор Квасов.

— В Усть-Mae пристроилась, в золотоскупку. Я уже говорил как-то Афанасию: с такой бабой как за каменной стеной. Всегда боны достать может, а значит, и отовариться помимо продовольственных карточек, и рублишко какой-никакой от старателей перепадет. А он все недоволен, самому, мол, зарабатывать нужно, я в доме хозяин. Вот и зарабатывает теперь себе вышку, я правильно понимаю, начальник?

— Странно что-то, Порхачев, — задумчиво спросил майор Квасов, — у Афанасия Шишкина жена работает в золотоскупке, в самый бы раз вам не на «Огонек» налет делать, а на ее контору. Она ведь и время могла подсказать удобное, чтобы золота побольше было, и подходы указать. Объясните мне, в чем дело?

— Не вы, гражданин начальник, первый об этом подумали. Я с ним разговаривал на эту тему еще год назад. Но он только руками замахал, что ты, говорит, с моей бабой на эту тему ни добром ни худом не столкуешься. Она у меня скорее свое добро отдаст, чем хоть копейку у государства возьмет. Тут уж с ней ничего не сделаешь. Поэтому он и от Семеныча скрыл, где она работает.

— Как же тогда Раиса Шишкина согласилась, чтобы Афанасий в банду ушел?

— Она второго ребенка рожала у родителей в Якутске, на днях должна вернуться в Усть-Маю. Афанасий написал ей, что заключил договор и уходит на месяц охотиться, чтобы заработать детишкам на молочишко.

— Думаешь, она ему поверит?

— Кто ее знает? Однако поверит она или нет, менять что-то поздно, придется ей теперь одной мальцов растить.

— Ответьте-ка мне, Порхачев, на последний вопрос: у кого в поселке вы ночевали перед налетом на кассу прииска?

— Ни у кого я не ночевал, всю ночь бродил, погода хорошая, чего не погулять, верно?

— Да вы, оказывается, романтик, Порхачев! Но у меня есть свидетельские показания, что рядом с караульными вы находились только до двух часов ночи, а потом исчезли. И как бы вы это ни скрывали, рано или поздно я доберусь до истины, но вам от этого будет хуже.

— Ну ночевал, что тут запретного? У женщины был, но у какой, все равно не скажу, отношения она к конторе не имеет, и подозревать ее не стоит.

— Кем же она работает? Если хотите, чтобы она вне подозрений осталась, назовите место работы.

— Мамкой она работает в старательной бригаде, мамкой, но больше я вам ничего не скажу, она к моим бандитским делам непричастная, верьте слову.

— Пока поверю, а там видно будет. Молодая она хоть, скажи? Старая?

— Зачем же мне старая, гражданин начальник, если мне самому двадцать шесть от роду?

Наутро поднялись затемно, звезды на небе поблекли, но еще были вполне различимы. Без суеты собрались, поели и с первыми лучами солнца выступили в поход. До дюеди добрались быстро. Молча рассредоточились, окружили ее, но, как и следовало ожидать, банды там уже не было. Полянка за озерком была истоптана свежими следами подкованных лошадей. Под навесом высоченной лиственницы нашли остатки давным-давно погасшего кострища. По всему было видно, что бандиты останавливались здесь перекусить, почаевничать, но ночевали в другом месте. На нижней ветке лиственницы вяло покачивалась влажная от росы сатиновая зеленая тряпка. Майор перехватил взгляд Порхачева на эту тряпку и, прикинув, что она никак не могла оказаться на дереве случайно, тут же спросил:

— Что вам дружки сообщают при помощи этого знака?

— Какого знака? — прикинулся непонимающим Порхачев. — Не вижу я здесь никакого знака.

— Опять время тянете? Усугубляете вы свое положение, отказываясь помогать нам. Вчера банду упустили только потому, что вы сказали слишком поздно о месте и времени встречи, сегодня снова дурачком прикидываетесь. Думаете, суд это оценит в вашу пользу? Боюсь, вы ошибаетесь. Мы, конечно, и сами разберемся, что к чему, но вы потеряете свой шанс. Вам теперь не о приятелях думать нужно, а о целости и сохранности собственной шкуры.

— Да ладно, начальник, жалко мне, что ли? Могу и сказать, только за точность не ручаюсь. Мы с Гошкой уговорились, если я опоздаю и они меня ждать не станут, так это сигнал, в какую сторону будут путь держать. Если тряпка зеленая, от солдатской гимнастерки, значит, будут сплавляться вниз до Юдоме, а если черная — так в сторону реки Аллах-Юнь пойдут. Но заранее предупреждаю, договаривались мы с ним на бегу, боялись, что Семеныч заметит, как шепчемся, он этого не любит, поэтому я мог и перепутать.

Охотники из группы походили вокруг полянки, присматриваясь к следам, и сошлись во мнении, что от дюеды всадники поехали не в одном направлении, а врассыпную.

— Знаем мы этот приемчик, — понимающе усмехнулся майор Квасов, — сейчас вроде бы разъехались, а километра через два где-нибудь в заранее оговоренном пункте соберутся вместе.

Однако следы банды вскоре затерялись в тайге, и место встречи определить не удалось.

Собрав оперативных работников: Молодцова, Богачука и младшего лейтенанта Петра Афонского, — майор решил провести совещание.

— Двадцать минут потеряем, зато определимся четче, подумаем, как нам ошибки не повторять и что делать дальше. Никто не против? — Майор Квасов внимательно посмотрел в лица присутствующих.

Возражений не последовало. И тогда Квасов продолжил:

— Скажите, капитан Молодцов, как вас угораздило за такой короткий срок наломать столько дров?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, товарищ майор, — недовольно ответил Молодцов, избегая глядеть в глаза Квасову.

— Верно подметили. Только у вас есть и иные ошибки, связанные с нарушением социалистической законности. Да взять те же аресты в поселке. Я по заданию руководства наркомата лично проверил их обоснованность и скажу, что вы поступили необдуманно, грубым кавалерийским налетом. Из пяти обиженных вами людей всерьез разговор может идти только о стороже, да и того нужно обвинять не в пособничестве бандитам, а в хулиганских поступках, совершенных им уже после отъезда банды.

— Велика беда, пару дней посидели, — отмахнулся Молодцов.

— В том-то и дело, что велика. После их задержания остальные замолкли. И вместо того чтобы опираться на население, с его помощью быстренько разобраться во всех тонкостях, мы потеряли несколько дней. А что рабочие о нас подумают, глядя на ваше поведение? Вы же компрометируете наши органы! Предупреждаю, что такие поступки никогда не найдут поддержки ни в отделе, ни у руководства наркомата. Не удивляйтесь, что после вашего возвращения в Якутск последует наказание.

— Наказывать у нас умеют, а вы лучше бы спросили меня: «Молодцов, когда ты последний раз спал нормально?»

— К сожалению, всем нам мало удастся нормально спать или есть до тех пор, пока не уничтожим банду и не вернем золото в кассу. А как вы умудрились оставить оружие возле дороги и едва не угробить весь отряд? Я уже не говорю о том, что проморгали банду, но ведь вы чуть-чуть и своих не потеряли.

— Кого ко мне в опергруппу направили, вы знаете?

Они, кроме охотничьих берданок, ничего в руках не держали, заставь их маршировать, так придется, как в старину, командовать, чтобы поняли: сено — солома, сено — солома, левой — правой…

— Не утрируйте, Молодцов. В других опергруппах не лучше, на одного-двух оперативных работников несколько сугубо штатских. Война идет, поэтому рассчитывать на лучшее мы не можем, спасибо за то, что район этих сумел выделить. Но вот проследить за их поведением, подсказать, что нельзя бросать оружие и уходить черт-те куда, вы были обязаны. А вы вместо того, чтобы проверить часовых, выслать разведку, сами решили вздремнуть, вот и результат.

Молодцов, понимая, что обвинения майора Квасова справедливы, больше не спорил. Ему хотелось только, чтобы нравоучение как можно скорее окончилось и они отправились бы вдогонку за бандой. Но майора остановить было трудно.

— Не буду говорить о задержанных охотниках, такой грех действительно мог бы случиться с любым неопытным работником, но зачем же так поспешно рапортовать непроверенную информацию руководству? Ура, дескать, готовьте награды! А как безобразно вы допросили пойманного бандита? Вместо того чтобы тотчас заставить Порхачева назвать время и место встречи с бандой, вы едва не забыли спросить его об этом. Вчера вечером, как вы знаете, у меня был сеанс радиосвязи с Якутском. По моей рекомендации заместитель наркома подполковник Скирдин отстраняет вас, товарищ Молодцов, от руководства опергруппой. Новым начальником будет капитан Богачук, а вы поступаете в его распоряжение. Кроме того, для усиления группы с вами остается младший лейтенант Петр Афонский. Парень толковый, деловой, да чего его расхваливать, сами знаете. Человек он местный, якут, а значит, и с якутским населением легко сможет установить контакт. Что будем делать дальше? Низовья реки Юдомы перекрыты нашими сотрудниками, там бандиты не пройдут. Думаю, что они уже знают или догадываются об этом. Дальний бросок по тайге не входит в их планы, они хотят попасть в Якутск. Значит, у них один путь — к реке Аллах-Юнь. На это, кстати, и Порхачев намекал. Выходит, что и ваша дороженька лежит в ту же сторону. Банда оторвалась от нас часов на четырнадцать. Надо наверстывать упущенное. Подойдите поближе, товарищи, наметим контрольный маршрут по карте.

Согласовали маршрут, уточнили время связи, и майор Квасов собрался уезжать из группы.

— Вы ведь знаете, в районе несколько опергрупп, хотим перекрыть все пути, и если не удастся разбить банду сразу, сожмем кольцо. Мне везде нужно поспеть, чтобы координация действий была четкая.

— Товарищ майор, позвольте мне с вами поехать, — попросил Квасова капитан Молодцов. — Чего же мне после понижения здесь оставаться, неловко вроде.

— Правильно, — поддержал его Богачук, — если душа не лежит, пускай едет, а вы вместо него Семена Жарких пришлите.

— Давайте-ка, товарищи, анархии не устраивать. Семену Жарких своих забот хватает, у него индивидуальное задание, а вам, Молодцов, нужно исправляться там, где вы наделали ошибок.

Майор Квасов уехал, а группа направилась через тайгу к маленькой речушке Аканже, притоку Аллах-Юня.

Капитан Молодцов на низкорослой якутской лошаденке замыкал отряд и был доволен тем, что никто не видит его, не тормошит, не высказывает сочувствия. Себя он чуть ли не с детства считал невезучим, но, сталкиваясь с очередной неудачей, никогда не позволял, чтобы кто-то жалел его. В такие минуты он становился нестерпимо высокомерным. А вот в случае удачи кичлив был без меры. Порой он из кожи вон лез для того, чтобы выделиться, выполнить задание руководства первым, но нежелание посоветоваться, попросить у товарищей помощи нередко сказывалось на результативности работы. Если в первые годы коллеги стремились прийти ему на помощь, выручить, то, замечая непомерную гордыню и гонор вместо благодарности, становились осторожнее. При всем при том Алексей Молодцов оказался довольно слаб духом. Это качество, прежде не замечаемое им самим, стало давать о себе знать после кратковременной работы в службе наружного наблюдения. Однажды один из его подопечных набросился на него с ножом, зажав в тихом и безлюдном переулке. Ранение оказалось пустяковым, из госпиталя его выпустили уже через неделю, но Алексей Молодцов тут же попросил перевести его в другой отдел. Со временем происшествие это забылось, и Молодцов приспособился ловко уходить от опасных заданий, благо желающих проявить самоотверженность среди его коллег всегда было с избытком, а их отдел был в стороне от непосредственной живой оперативной работы.

Молодцов и в этот раз хотел бы остаться в Якутске, но ограбление кассы прииска было уж слишком незаурядным делом, поэтому руководство наркомата направило в помощь ОББ на разгром банды абсолютно всех мало-мальски свободных сотрудников из других отделов.

Капитан Молодцов ехал по тайге и постепенно успокаивался. Конечно, то, что его разжаловали и перевели в рядовые сотрудники опергруппы, сильно било по самолюбию и подрывало его авторитет. Но с другой стороны, зато и вся ответственность теперь переваливалась на плечи Богачука. Человек он был энергичный, незлопамятный и, конечно же, не вспомнит, как покрикивал на него Молодцов на прииске. Хорошо бы найти предлог, чтобы уехать в Якутск, но кто его знает, как получится, а пока нужно искать банду.

Молодцов мерно покачивался в седле и вскоре отвлекся от мыслей о преследовании, мечтая о том времени, когда он сможет вернуться в свой отдел по паспортной работе и потихонечку копаться в бумагах, без этой нервотрепки, утомительных скитаний по тайге и опасности, которая могла подстерегать их отряд с любой стороны. Взглядом капитан постоянно упирался в спину Вахрамеева, у которого высокий мерин, серо-яблочной масти, размахивая длинным хвостом, задевал по морде лошаденку Молодцова. А Вахрамеев ехал и все боялся, что капитан окликнет его и упрекнет в том, что из-за его неразворотливости ушли бандиты, да и самого капитана понизили в должности. Вахрамеев продумывал, что он ответит капитану, но на ум приходили слова все какие-то жалостливые. А надо бы ободрить Молодцова, сказать, что они еще смогут показать свою храбрость и исполнительность и что он, Вахрамеев, вовсе не хотел подводить капитана. Потом Белохвостов, ехавший впереди, передал Вахрамееву свежий, всего лишь двухдневной давности номер «Социалистической Якутии». Он перехватил повод в левую руку и, подбадривая мерина шенкелями, заглянул на последнюю страницу газеты. По ней вовсе не видно было, что страна воюет, напрягая все свои силы, а их группа пытается догнать уходящую банду.

— …В кинотеатре Горкино, — шевелил Вахрамеев губами, — новый звуковой документально-хроникальный фильм «Победа в пустыне»… В клубе НКВД премьера оперы «Катерина» в трех действиях. Касса с двух часов дня…

Якутск смотрел кинофильмы, разыгрывал кубок республики по футболу и обсуждал проблемы раздельного обучения в школах, которое вводилось с первого сентября сорок третьего года. И только о банде нигде ни словечка. Потому что город был уверен — дни ее сочтены.

Мужчина тоже перешел на громкий голос:

— Так кто же так объясняет, через реку? Перевези — расскажу. Мастеровой я, глядишь, и тебе пригожусь.

Старик ничего больше не сказал и ушел в деревню. Когда путник решил было, что дед не пожелал иметь с ним дел и удалился совсем, тот снова появился на берегу и большим ключом отомкнул здоровенный амбарный замок, освободив лодку.

— Спускайся по реке вниз, — велел перевозчик, — прямо не пройду, течение закрутит.

Мужчина взвалил на плечи большой и, видно, тяжеленный мешок с пришитыми лямками и пошагал к указанному месту.

— Чей будешь? Звидкиля прибыл? — снова не удержался лодочник.

— Ты, батя, как нерусский. Забыл, как в народных сказках говорится? Сначала накорми, напои, спать уложи, а потом и расспрашивай. А тебе бы сразу все знать.

— Так я ж и правда не русский — хохол. Тилькы в этих краях второй десяток лет. Час, сынку, такой, — налегая всем своим кряжистым телом на весла, невесело ответил тот. — Разный народ сейчас по тайге блукае, и добрый, и не приведи господи. Вон у тебя какой мешок, а шо в нем? Може, золото куда везешь, може, руду.

— Печник я, батя, печник.

— Та ты што?! — всерьез удивился старик. — А не брешешь, часом? Печников сейчас в Якутске не хватает, а ты сам к нам в глухомань подобру-поздорову прибыл.

— Так кому что нужно, отец, кому по городу рубли сшибать, а кому на природе поработать, подкормиться и опять-таки грошей скопить. А в городе сейчас какие корма? Одно название. Два неурожайных года было, забыл, что ли? Я вот из госпиталя вышел, врачи велели витаминов побольше есть, а где их найдешь в городе?

— Много балакаешь, хлопче, будто оправдываешься. А що касается жратвы, то с голоду пузо не лопнет, а только сморщится.

— Опять плохо, нелегко тебе угодить, батя, ты Же сам просил рассказать, а теперь упрекаешь. Тебе, может быть, помочь с веслами-то?

Старик некоторое время греб молча, выбираясь против течения вдоль самого берега.

— Та куды тебе в нашем Улове грести, тут и сила и соображение нужны. У кого думаешь на постой стать?

— Я без затей, пойду к тому, кто пустит.

— Так ты, хлопче, только ремонтируешь печи? Или и новые кладешь?

— Это кому как понравится. Но сам понимаешь, работа с материалом заказчика, у меня ведь при себе кирпичного завода нет. Ну, положим, по паре дверок, вьюшек, дымовых задвижек и прочей хурды-мурды я еще могу в крайнем случае из своего неприкосновенного запаса выделить, но большего с меня взять нельзя.

— Русские печи тоже клал? Или ты только по нынешним, варочным мастер?

— Это ты, батя, теплушку имеешь в виду? А чего же не класть, охотники на такие печи не перевелись. Но она же кирпича сожрет на четыре тонны, такую роскошь себе не каждый сможет позволить. Я, батя, и в хлебопекарне печь клал, а с ней не каждый справится. Опыт нужен, да и таланта немножко не помешает. Одному адвокату в Якутске до войны английский камин сложил. До сих пор благодарит. Если, говорит, посадят тебя или нужда припечет, обращайся, мол, всегда перед любым судом защищу. Понял, дед, как настоящего мастера ценят?!

— От брешешь, аж ухи вянут. У нас був такой в селе. Я, говорит, белку в око бью, чтобы шкурку не портить. А я как-то дывлюсь, а его баба эти самые беличьи шкурки выделывает, ужас та и тилькы! Пытаю ее: Тамара, ты не на сито их выделываешь? Обиделась, дуреха. Може, и ты так?

Печник промолчал: оскорбился или не захотел спорить — кто его знает.

Старик подогнал лодку к берегу и, поднатужась, вытащил ее нос на глинистый берег. Пока он звенев цепью, приезжий выволок свой неподъемный мешок на землю.

— Как же ты таку торбу из Якутска тащил? Пуп не розвязался? А кажешь, шо ты из госпыталя; шо ж ты там делал? Не детишек санитаркам?

— Недоверчивый ты, дед, какой-то, будто тебя всю жизнь дурили, да все уму научить не могли.

— Так оно и есть, хлопче, кто тилькы сельского дядька не дурит, кто тилькы с него не тащит. Потому и веры нет, а у тебя на морде написано, шо брешешь трохы.

— С чего ты взял?

— Боженька подсказал, понял? Когда у меня дети маленьки булы, нашкодят в хате, а я и подмечу. Откуда, пытают, ты узнал? А я на икону киваю: вот, говорю, кто мне рассказал все. Так они наловчились: як тилькы я з дому, они икону к стене отвернут, щоб боженька, значит, не подглядал за ними. Как это тебе нравится?

— Ты верующий, батя?

— Я, хлопче, тилькы себе верю да еще своей бабе, поскольку она уже стара, щоб дурить. А икона от батькив осталась. Висит и висит, хлеба не просит. Давай-ка теперь пидсоблю, — ухватился он за один конец мешка. — Так говоришь, що через тайгу ты один это пер? У меня кобыла в прошлом году в Улове утонула, так ты бы не нанялся ко мне вместо нее? Сил, бачу, хватит.

— Помогли мне подъехать, подвезли люди добрые, не все же такие въедливые и подозрительные, как ты. Тебе бы, батя, на работу в НКВД устроиться, большие бы деньги там огребал.

— Подывымося, може, кто туда и порекомендует. А чего ж тебе, хлопче, по селу шарахаться, людей пугать? Коли нам выпало познакомиться, то и пошли до моей хаты. Тилькы предупреждаю, спиртного я не приемлю и не люблю, когда в хате пьют. Идешь? Тогда давай руку на дружбу. Старыков я, Васыль. Переселенец. Теперь вроде бы на пенсии.

Печник, услышав его фамилию, будто что-то вспомнил и, чуточку замешкавшись, назвался, в свою очередь:

— А я Семен Жарких.

Добравшись до высокой избы-пятистенки, дед бросил ношу у крыльца и, подталкивая печника, вошел в дом.

— Мать! Где ты запропастылася? Глянь, кого я тебе привел, иди скорише, пока не передумал показывать.

Из смежной комнаты вышла пожилая женщина и, подойдя к Семену Жарких вплотную, стала, не стесняясь, разглядывать.

— Нет, не признаю, кто это, значит, давно не видала. Кто же это может быть?

— Совсем не бачыла, мать, — с торжеством сказал дед Василий, — а тилькы кто недавно жалився: печь, мол, дымит, под весь износился, рытвинами пошел, вот-вот все горшки провалятся. Сознавайся: жалилася? Лаялася?

— Ну чего уж ты при чужом человеке. Вдвоем останемся, так и выясним.

— Этот человек, мать, если не брешет, то печник.

— Батюшки, да где же ты его раздобыл? Да вы садитесь, отдыхайте, издалека, видно, шли, — засуетилась старуха возле Семена Жарких. — А ты бы кваску гостю поднес с дороги, пока я на стол соберу, — упрекнула она деда Василия.

— А чего это ты, мать, раскудахталась? Он же не в гости прибыл, а работать. Подывымося: як поработает, так и покормим, а то чего же харчи без толку на навоз переводить.

— Уймись ты наконец, не все ведь твои шутки понимают, еще обидится человек, тебя не зная.

— Если он вправду хороший — не обидится, верно, хлопче?

— Есть мне у вас и точно что рано, еще не заработал, давайте печь погляжу, — встал Семен Жарких.

Печь была еще горячей, и осмотреть ее изнутри Семену толком не удалось. Однако он понял, что справится с ремонтом, несмотря на то, что уже несколько лет не брал в руки кельмы.

— Ну а кирпичей маленько у вас в запасе есть, хозяева?

— Как не быть, — засуетился дед, — я хоть и не из куркулей, но хозяин, пойдем подывышься, — подтолкнул он парня, — может, с десяток обломков найдем.

— Да скорее приходите, отец, — наказывала бабка Анфиса, — долго ли мне здесь горшками пошурудить.

Дед Василий скромничал: в сарае у него лежала изрядная горка кирпича, заботливо огороженная горбылем. Семен Жарких взял кирпич, оглядел его, прибросил в руке. На боковой грани заметно выделялось клеймо кирпичного завода Атласова, который до революции снабжал едва ли не всю Якутию. Печник постукал кирпич, и послышался чистый металлический звук, он был хорошо обожжен.

— Да этому кирпичу уже лет пятьдесят от роду, — улыбнулся Семен, — а может, и поболе раза в два.

— Це точно, — согласился дед Василий. — Нам его на Алдан, было время, целую баржу из Якутска пригнали. Там тогда кафедральный собор после большого пожара разбирали, вот ушлые дядьки и пустили кирпич в распродажу. А шо, думаешь, раз старый — уже не годится?

Семен, мстя деду Василию за ехидство, неопределенно пожал плечами, не знаю, мол. Но сам он прекрасно понимал, что этому материалу цены нет, и, когда работал в строительном управлении, частенько имел дело с тугоплавким атласовским кирпичом. Но Жарких недооценил деда. Тот, выждав его реакцию, невинно заметил:

— У нас в селе старыми мастерами из этого кирпича все печи поставлены, а теперишние, не ведаю, може, его и негожим считают. — И, уже не сдерживаясь, негромко засмеялся: — Та ты, хлопче, не бойся, если не будет получаться, я тебе подсоблю, мы в селе ко всему приучены.

— Вы не так меня поняли, хозяин, — попытался оправдаться Семен, но потом махнул рукой и тоже рассмеялся.

Из сарая они пошли на берег реки, где разглядывали мелкие пещеры, которые появились здесь оттого, что местные жители копали себе глину на разные нужды. Глина была как по заказу, с незначительным количеством примесей — жирной.

— Ну, подывывся? — поинтересовался старик. — Пошли, поедим.

— Нет, дед, — уперся Семен, — поесть успеем, давай-ка глины во двор наносим да замочим ее. Слышал небось, что для качественного раствора глину заранее замачивают, за день, а то и за два?

Дед Василий с пониманием посмотрел на Семена и пошел домой за ведрами и лопатой.

Через час, когда в старой деревянной колоде они разбили крупные твердые комки глины, размельчили их поленом, как трамбовкой, и залили водой, от крыльца послышался голос Анфисы:

— Мужики, сколько же вас ждать можно? Идите за стол, все давно готово.

Они отошли к изгороди, Семен принес воды, а старик, стянув с себя рубаху, прихватил ковшик.

Ты чего это банный день затеял? — недовольно спросила Анфиса. — Руки бы ополоснул и хватит.

— Погоди, старая, дай пыль смыть, вся спина зудит. — Старик отошел в сторонку и, наклонившись, стал лить себе на шею и на тело холодную воду из небольшой деревянной бадейки. При этом он громко фыркал, отплевывался, и было заметно, что занятие это доставляет ему огромное удовольствие.

А Семен Жарких стоял рядом с ним и никак не мог оторвать глаз от еще крепкого, только у шеи дрябловатого тела старика, испещренного вдоль и поперек многочисленными рубцами шрамов.

— Где ж это вас так? — с нескрываемым удивлением спросил он. — Как будто гранатой или минными осколками шваркнуло. Досталось вам, дед Василий. Часом, не на первой мировой? В эту вроде воевать вы уже не должны были.

— Как-нибудь расскажу, если будет час, — отмахнулся старик.

— Уж он расскажет, — подтвердила с крыльца жена, — обязательно расскажет, скорее всего и не один раз. То-то я гляжу, раздевается, а он перед гостем похвастать маленько решил, дескать, не только тому кровь пришлось проливать.

— Замолчи, старуха, пока не поколотил, — грозно рявкнул дед.

— Вы что же деретесь дома? — неодобрительно посмотрел на него Семен.

— А как же ты думал? Все как у людей. Бей женку к обеду, вечером опять, не одлупцювавши за стол не сядь.

Старуха стыдливо прикрыла рукой рот, чтобы не заметны были щели от выпавших зубов, и засмеялась:

— Вы больше слушайте этого баламута старого, он вам наговорит. Вот я по тебе веником пройдусь, чтобы гостя в смущение не вводил…

Старик сделал вид, что в испуге закрывается от старухи руками, и натужным басом, подделываясь под голос попа, речитативом завел:

— От пожару и от потопу, а ще от лютой жены, господи, сохрани-и-и.

Рассерженная старуха хлопнула входной дверью.

— Пойдем скорее, Семка, а то если старая успеет розгневаться, то це буде надолго.

На столе в избе шел парок от вареной картошки, в миске громоздились соленые огурцы, прела перловая каша в чугунке. Семена Жарких уговаривать не пришлось, проголодавшись за последние дни, он с аппетитом ел, не уставая нахваливать все, что ему предлагали.

— Бач, як в госпитале Семка от домашнего отвык, вроде ничего особенного на столе нема, а ему все нравится, — довольно отметил старик.

— А наших вспомни, Василий, как приедут с прииска, так словно с голодного края, от стола не оттащишь. А уж вроде и Денис при должности, и Надюша при котлах продуктами заправляет.

— Так это, мать, не от харчей зависит, — уверенно перебил ее старик, — а от того, кто готовит. У тебя сызмальства навык имелся, оттого и смак и запах. А доньку Надийку ты все берегла, успеет, дескать, возле печи накрутиться, оттого ей сейчас и нелегко; представь себе, на такую ораву наготовить, да еще всем угодить. — Старик повернулся к Семену. — Доченька у нас поздняя, грешно сказать, родилась, когда мы с Анфисою уже по пятому десятку разменяли.

— Грешно тебе говорить, Василий, или нет, а с дочки пылинки сдуваешь, нарадоваться на нее не можешь. Ведь кровиночка его, — пояснила старуха Семену, — красавица. А так как дед и себя всегда красивым считал, вся их порода Стариковская такая нескромная, значит, думает, что доченька в него пошла.

Семен Жарких мельком глянул на хозяйку и подумал, что глаза Надежде достались от матери, такие же огромные, только у старухи они уже выцвели, пожелтели по ободку, устали от жизни.

— Сын наш, Денис Стариков, бригадиром у старателей на прииске «Огонек» работает, — пояснил хозяин. — Знаешь про такой? Тут недалечко, верст семьдесят с хвостиком, если прямо. Гарный прииск, про него даже в «Социалистической Якутии» писали, дескать, социалистическое соревнование на высоком уровне, работают старатели, себя не жалея. И нашего Дениса упоминали, даже фотография его бригады была напечатана.

— Одно слово, что фотография, — недовольно отметила старуха, — как мы с дедом ни вглядывались, а Дениса отличить не смогли, все там на одно лицо, темень.

— Это ничего, шо не розберешь, для того ж и подпись под ней, мол, передовая бригада Дениса Старикова на промывке. Кто грамотный, тот разберет.

— Денис и Надюшку к себе в бригаду перетащил, — с горечью сказала старуха, — мы было воспротивились, не хотели отпускать, да кто своему ребенку враг? Ей ведь к людям хочется, туда, где молодежи побольше. На прииске даже в военное время повеселее, а здесь, если война затянется, так и останется старой девой.

— Кто это тебе таку дурницу сказал, шо вона, проклятая, затянется? У Семки спроси, если мне не веришь. Чихвостим мы фрица в три шеи. Теперь до Берлина будет бежать без оглядки, как наскипидаренный.

— Когда война началась, Надюшка как раз школу закончила и уехала от нас, вот мне и кажется, что все это уже вечность тянется, — жаловалась старуху, — я так загадала: как только победим, так доченька домой вернется.

— Ага, держи карман шырше, як раз вернется. Девка шо пташка, открыл ладонь, пурх — нема ее. Разве шо жениха ей отыщем из нашего села.

— Ты бы думал, Василий, прежде чем говорить. Откуда в Чертовом Улове женихи? Мальчишки сопливые и те перевелись.

— Не горюй, Анфиса, не захочет она сюда ехать, так мы туда за ней тронемся, старики в доме всегда пригодятся. Я правильно кажу, Семка?

— Вроде бы правильно, дед Василий.

— Какой зять с тобой уживется, Василий? — всплеснула руками Анфиса. — Твои затеи да язычок только одна я и могу вытерпеть. Да и то с трудом.

— Не мели лишнего, Анфиса, не такой уж я плохой, як ты думаешь. А зять, если дочку полюбит, то нехай и до мене почтение имеет. Я ж твого батька терпел? Терпел! Уважение ему оказывал? Оказывал! А теперь припомни, как он меня встретил, какими недобрыми словами: ни в сыворотке сметаны, ни в зяте племени. Вот що мне в очи сказать посмел. А все оттого, шо был я из переселенцев-бедняков. Ну и шо с того? Прожили мы наш век неплохо, единственно, чего б я ще хотел, так это прожить еще стилькы, да пивстилькы, та четверть стилькы, а там и на погост можно.

— Ишь чего захотел, — охотно поддержала новую тему Анфиса, про себя радуясь, что Василий забыл о тесте. — Мне бы с первым внучонком понянькатъся, а там как бог даст. Жить сколько ты пожелал, так всем в тягость станешь.

— Это тилькы кажется, що в тягость, а как помрут батькы, детям их не хватает аж до собственной старости.

— Уж и израненный ты, Василий, и изрезанный, и обмороженный, и горелый, а никак тебе жить не надоест. Я иной раз присяду и чувствую, что устала.

Семен Жарких наелся и слушал стариков, жадно поглядывая на стол, где еще хватало и хлеба, и каши, и огурцов.

— Що, Семка, жалеешь, шо пузо не мешок и про запас не поешь? Ничего, мы еще завтра повторим, наедимся як следует, — шутил старик.

Анфиса еще и со стола не успела убрать, как входная дверь, брякнув кольцом, заскрипела, и в комнату просунулась старушечья голова:

— Василий, Анфиса! Есть в доме кто-нибудь? — поинтересовалась гостья, глядя на хозяев.

— А то ты не видишь, кума, — не удержался дед Василий.

— Ох да я не вовремя, соседушки, позже, наверное, забегу. Вон вы гостя потчуете, сами едите, вам, поди, не до меня сейчас, — раскланивалась старуха, не собираясь уходить.

— Ты чего хотела, соседка? — помешал развитию деревенской дипломатии Василий.

— Сказывают, что у вас печник поселился? — спросила та.

— И кто ж це сказывает? — удивился старик. — Со всего села один я с ним и балакав, никого не встречали, не говорили, а уже «сказывают». Это, часом, не ты, Анфиса, похвалилась? Правильно, кума, есть у нас печник, чего тебе от него треба? Признавайся, — по-хозяйски, как будто Семен Жарких принадлежал ему, поинтересовался Василий.

— Будто не знаешь, Василь, — жеманно отмахнулась соседка, — у меня ведь тоже печь дымит, трещинами пошла. Не глянете одним глазком? — просительно повернулась она к Семену.

— Посмотрю, — согласился тот.

— Посмотрит, — подтвердил и дед Василий, — но не сейчас, а после того, как у нас ремонт окончит. Верно? — поглядел он на Семена.

— Поглядеть и сейчас можно, — не согласился печник, — может, пока я у вас работаю, ей нужно материал какой раздобыть, вот у нее и будет времени с запасом.

В тот вечер Семен Жарких осмотрел печи в добром десятке домов деревни, перезнакомившись с ее жителями, которые уже загодя испытывали к мастеровому большое почтение. Да и то сказать, в сибирской деревне печь в доме — это как бы предмет культа. Можно обойтись без лошади, без коровенки и даже без огорода или сарая, но как прожить без печи? И стоило ей только слегка задымить, закапризничать, как женщины уже искали мастера, соглашаясь на любые его условия, лишь бы печник был знатный. Нередко хозяйки откровенно гордились тем, что печь у них клал не кто-то, а, к примеру, сам Никола Игнатьев, и потому она уже два года стоит себе, не принося никаких хлопот, знай только подмазывай ее стенки жиденьким глиняным раствором и не забывай подбеливать. Но война и здесь нанесла урон. Хороших и плохих печников забрали на фронт, а те, которых по болезни не взяли в армию, забросив вольный промысел, определились на работу на прииске. Мыкался народ в сибирских деревушках в поисках мастеровых, а разыскав, не жалел ни посулов, ни угощенья, стараясь предупредить каждое желание мастера. Не сделали исключения и для Семена Жарких, привечая и улещая его. Всем он обещал помочь по мере своих сил и времени, для каждого находил доброе слово, пока старательно оглядывал печи, простукивая кладки и исследуя топки. И в глухой деревушке, где люди не торопятся высказать свое мнение о человеке, пока не приглядятся к нему как следует, не посмотрят в деле, на этот раз вроде бы изменили традиции, подхваливая печника загодя.

С раннего утра Семен Жарких был уже на ногах.

— Ты, хлопче, не беспокойся, — подошел к нему дед Василий, — коли шо треба, то я тут, скажи.

— Ну и хорошо, — охотно согласился мастер, — вдвоем сподручнее будет, повеселее. Коли сам свои услуги предлагаешь, батя, давай мы с тобой на этих порах разделимся: ты раствором займись, а я печью. — И он выложил рядышком с песком грядку глины, начал старательно перемешивать ее, сильно ударяя лопатой.

— Понял, батя, как надо? Песку один к одному клади; жирная глина требует его побольше. Самое главное, чтобы раствор был без комочков, глины не оставалось, тогда и швы при кладке будут тонкие. Дело вроде бы нехитрое, верно? Но о важности его и говорить не стоит.

Дед Василий занялся раствором, правильно поняв свою задачу, а Семен, убрав печную заслонку, полез в варочную камеру русской печи и, устроившись на глухом ее поду, принялся осторожно выбивать неровные, в выбоинах, кирпичи.

— Это сколько же нужно было на такой печи еды приготовить, чтобы поверхность пода неровной, как волна, стала, — негромко бурчал он.

Анфиса, ревниво наблюдавшая за его работой и не уходившая, несмотря на пыль и сажу, повалившие из отверстия, все же расслышала, о чем он говорил.

— Ой, милый, сколько я на ней готовила, и сказать трудно. А до меня Васильева мать пекла, варила, жарила. Так что, гляди, три поколения наша кормилица повидала.

Семен еще и половины своей работы не сделал, как со двора вошел Василий.

— Готов, хлопче, твой раствор, можешь принимать.

Семен охотно выбрался из печи. Глубоко дыша и отплевываясь от пыли, вышел во двор, прихватил стальной лопатой глиняный раствор, который легко сползал с нее, не растекаясь, значит, он хорошо перемешан, и мастер удовлетворенно улыбнулся. А когда он отдышался и вернулся в горницу, из варочной камеры слышался спокойный ровный стук, и Анфиса, деловито принимая от мужа кирпичи, аккуратно укладывала их на пол.

— Ну, дорогие хозяева, вы, пожалуй, и без меня обойдетесь, — ободрил помощников Семен.

— Не нашелся бы ты, обошлись бы своими силами, — подал голос старик, — а теперь мы у тебя в подмастерьях. Ты только говори, что нужно, командуй. А уж мы все сделаем як велишь. Мы понятливые, не переживай.

Потом Семен Жарких тщательно готовил прочное и ровное основание под подовые кирпичи и, испытывая к одиноким старикам жалость и такое сочувствие, как будто были они ему родные, колдовал с кирпичами, стараясь придать поду небольшой подъем в глубь варочной камеры, чтобы Анфисе удобно было орудовать здесь ухватами. Руки Семена, вначале робко вспоминая утерянную ловкость, вскоре освоились, не боясь ушибов, задвигались, едва ли не с профессиональной ловкостью подбрасывая раствор и укладывая в ряд кирпичи. И ему было искренне жаль, что ни старик, ни старуха не поймут и не оценят того мастерства, которое вновь проснулось в нем; поди объясни им, что толщина швов между кирпичами здесь должна быть минимальной и не превышать одного-двух миллиметров. И ему этот минимум удается, удается, черт возьми!

И в военном училище, и на фронте, и, наконец, в отделе по борьбе с бандитизмом Семен Жарких, осваивая новое дело, всегда знал, что, кроме всего прочего, у него есть неплохая специальность, которая ни при каких обстоятельствах не даст ему пропасть с голоду, которая позволяет ему причислять себя к рабочему классу, поддерживать с ним незримые, но такие крепкие связи. И не потому это радовало его, что боялся не справиться с новыми вершинами и оказаться у разбитого корыта. Молодому Семену — предприимчивому и, чего греха таить, несколько самоуверенному — приятно было сознавать свои корни, свое рабочее происхождение, это были его тылы, крепкие основательные тылы рабочего человека, которого судьба перебросила на передний край борьбы — в милицию.

Покончив с подом, Семен присел на корточки возле печи, раскладывая инструменты, пока Анфиса убирала основную грязь, они с Василием негромко разговаривали, чувствуя друг к другу взаимную симпатию, которая проявляется у рабочих людей в совместном деле.

— Я, Семен, если ты не против, буду тебе помогаты и по другим хатам, — попросил старик.

— Мне-то что, помогайте, раз нравится, только зачем вам это? — удивился Семен, — Мало у вас своих забот?

— Я в будущее заглядываю, Семен, — задумчиво ответил хозяин, — ты сам подумай: скоро война окончится, в селе новые хаты начнут ставыты. Народ с фронта и с приисков потянется домой. Но если топором у нас каждый мужик владеет, то твое ремесло не всякому дано. Так я и хочу позаботиться о тех, кто еще свой дом не построил. Похожу с тобой, подывлюся, что-то в памяти и останется. В крайнем случае, если не смогу сложить новую печь, то хоть ремонтировать научусь. Як считаешь?

— Да научишься, батя, дело наше не особенно хитрое, это тебе не самолеты ладить.

— А что самолеты? Разве их не такие люди, як мы с тобой, роблять? Русич — мужик умелый: подывытся, попробует разок и будет делать не хуже других. Нам треба тилькы почаще назавтра загадывать, про запас, тогда совсем добре будет.

— И то верно, — согласился Семен.

— Послухай, хлопче, — вконец расчувствовался старик, — а чего тебе в городах по мостовым обувь стаптывать? Перебирайся к нам в село. Сейчас, конечно, не потянем, дядькив маловато осталось, а после войны построим тебе обществом избу — обживайся на новом месте. Дивчину найдем, женим, га?!

— Нет, батя, не стану врать, я в ваших краях недолго продержусь, скоро снова в Якутск вернусь.

— Ну, дывыся, — обиженно протянул старик, — пошто за тем гнаться, кто не хочет с нами знаться.

— Чего к человеку привязался, Василий? — вмешалась Анфиса. — Кому где любо, тот там и живет. Это тебя из Чертова Улова клещами не вытащишь, а ему, может быть, в городе пожить хочется. Пока молодой, пускай там потрется, народ посмотрит, а вот как на закат у него жизнь повернет, так, может быть, и сам в село запросится. Ты вспомни, как сам от города отказался. А ведь тебя тогда и начальство уговаривало, и я тебе советовала ехать, не послушался. Жили бы мы сейчас в городе — и Надюшка бы от нас на прииск не подалась.

— Ну вот, наступили тебе на больную мозоль, — недовольно поморщился Василий. — Хватит, Семка, сидеть, а то и на хлеб с квасом не заробымо.

И снова в работе незаметно бежало время. Семен затирал мелкие трещинки на поверхности печи. Крупные и глубокие щели он заделывал глиняным раствором, добавляя в него кирпичный щебень.

— Сейчас бы соли полкилограммчика, — вздохнул Семен, — ее, бывало, в растворчик добавишь, будто цемент схватывает, намертво.

— Соль нынче, хлопче, большая ценность, — пожаловался старик, — не скажу, шо у нас ее нет, однако на печь не напасешься.

— Ничего, обойдемся, — согласился Семен. Он ловко расчищал трещины, смачивал их водой, а потом, заполнив раствором, тщательно швабровал поверхность печи. — Дед! — не прекращая работы, позвал он, — а что это Анфиса говорит о том, что тебя в Якутск на жительство звали? Когда это было? Непривычно как-то вроде, простой деревенский мужик, а его из глухого села в город приглашают. Может, она для красного словца?

— И вправду было, — подтвердил старик, — это после того, как я свои отметины-шрамы получил. Тому уже лет двадцать, наверное. Анфиса, — позвал он, — напомни, когда я бандитов гонял на свинцовых рудниках?

— Когда ты их гонял, не помню, а вот тебя эти изверги хотели доконать в двадцать втором году.

— Тогда в Якутии последних белогвардейцев добивали, — спокойно, будто не слышал реплики жены, продолжал Василий. — Они никак успокоиться не могли, как осенние мухи: знают, шо не сегодня завтра из жизни уйдут, так особенно больно кусают. — Старик говорил неторопливо, с частыми паузами, и речь его стала много чище. Семен уже подметил: когда дед хотел, он мог довольно правильно говорить по-русски, не прибегая к большому количеству украинских слов. Да и мудрено ли, столько лет он прожил в Сибири. — Вот и к нам на рудник пишла такая банда, чекисты о ней узнали и поспешили ее опередить. Сообщили в рабочком, принимайте, говорят, товарищи, боевое крещение и встречайте их. С нами чекисты не остались, у них свое задание — на всякий случай вывезти с рудника запас динамита, чтобы он ни в яким рази в руки бандитов не попал. В той оперативной группе и было-то всего — чекист Квасов да два бойца из ЧОНа — частей особого назначения. Маловато орлов, прямо скажем. Поэтому в помощь им направили меня, как сочувствующего коммунистической ячейке. Выехали, а до Якутска шестьсот верст з лишком. На Алдане на нас первый раз напали, как мы тогда ушли, до сих пор не пойму, пидвезло, наверное. К тому времени весь цей район был уже в руках белобандитов, остановиться нам негде, как прознают, кто мы такие, так и не бачить нам больше белого света. Мне особенно себя жалко было, хоть я и сочувствующий, но ведь еду по своей доброй воле, остальные же — задание выполняют.

Опять-таки для них риск — дело привычное, а я, хотя господь меня силой не обделил, всю жизнь даже драки недолюбливал, ведь сила человеку не для того дана, чтобы он из себе подобных шкиру драв. Ну, делать нечего, терплю, дальше еду. Мороз в иной день такой, что плевок на лету замерзает, вот, ей-богу, не брешу. Когда решили, что вырвались наконец из района, в котором беляки шалили, зрадыв нас проводник, подвел нас наволочь к самой засаде. Вот здесь, понимаешь, парень, зимник проходил, — чертил дед Василий щепкой на грязном полу горницы, — по самому берегу озера, а справа над ним гора нависала пузом. Дали они из засады залп, враз чоновца сразили и половину оленей побылы. Мы в ризни боки подались, обороняться там негде было — место открытое, вторым залпом они бы нас всех прибрали.

— Ну и что, — торопил рассказчика Семен, — ушли?

— Что ты, хлопче, такой скорый? Ты уж слушай, як дило було, не торопи, а то мысль потеряю. Вначале они поймали чоновца, млоденький был парнишка, худеньке таке. Я уж потом узнал, как эти нелюди поступили с ним. Раздели догола и при пятидесятиградусном морозе заставили бегать по сугробам, да еще батогом подгоняли. А потом даже пули на него пожалели, забили палками до смерти. Понял, Семка, каки гадки люди по нашей земле в те годы ходили? В конце концов и меня с чекистом тем живьем захватили. Я в плечо навылет ранен, как кровью не истек — не понять. Он обморожен весь, уже еле рухався. Доставили нас в штаб банды и сразу же на допыт; рассказывайте, такие-сякие, мать-перемать, куда динамит везли. Чего рассказывать, и так понятно — в Якутск. Неделю держали нас в холодний. Шо я за эту неделю испытал, то словами не описать. Мужик я тогда был здоровый, так им особенно хотелось, чтобы я от боли закричал, завыл бы не своим голосом. Вот, мол, они по сравнению со мной мошки, а как укусить могут.

— И что вы, батя?

— А чего бы ты хотел услышать? Конечно, крычав не своим гласом. Все следы, которые ты на мне видел, тогда они и оставили. Особенно начальничек их отличался, есаул по фамилии Дигаев. Мне его вовек не забыть. Опытным бестией был, рассказывали, что он в тюрьме перед этим служил, а потом в белой контрразведке. Я, говорит, тебя учу не потому, что ты красным помогал, а потому, что мне в руки попался. Через неделю мы от них утекли.

— Как это можно было в таком состоянии сбежать? Опять вы за свои шуточки, дед Василий?

— Вот и они думали, что мы выкровылися та выкрычалыся и никуда не денемся, готовили нас для показательного расстрела. Сарай, в котором мы сидели, на замок закрыли, а часового даже не поставили, чего полумертвяков сторожить? А мы через сеновал и в горишне окно выбрались. Думаем, якшо вже умирать, то не од их ножей, болью захлебываясь, а уснуть в снегу, и вечная нам память. И вправду заснули. Хорошо уже так было, радостно, вот, думаю, как я беляков обманул, выбрал себе смерть спокойную на зависть. И вже ни раны у меня нэ болилы, ни грудь отбитая. Потом чувствую, словно иголки в меня впились, разом очнулся. Гляжу, вроде бы в чуме лежу на меховой подстилке, кумаланом у них называется, а на мне верхом якась баба эвенка, и ну трет меня, ну накручивает. В чуме жарища, но ноги-руки у меня отморожены, от тепла да от ее рук боль невыносимая. Потом напоила меня кисловатой настойкой с горечью, что-то поспивала надо мной, повыла, я и заснул.

Пробыли мы у эвенков не меньше месяца. Я в этом чуме, напарник мой по несчастью — в соседнем. К концу и вообще повеселело. Раны мои затянуло, старуха их чем-то смазывала, обмороженные места покраснели, пошелушились, почесались, и забыл я о них. Это сейчас, хлопче, эвенки нисколько не хуже нас живут, а тогда не позавидуешь им, брат ты мой. Зимой в чуме как натопят, так только успевают одну одежонку за другой с себя сбрасывать. Сначала зипун с себя скинет, это у их женщин вроде нашей шубейки, только яркий такой, охристо-желтый, а то и зеленый, как бутылка, бывает. Бисером зипун вышит, цветной тканью отделан. Потом баккари из оленьих камусов в угол летят, унты значит, — поймав недоумевающий взгляд Семена, пояснил дед Василий, — остальную одежду распахнут — и ходят, ну, прямо голисиньки, в чем мать родила.

— Ой, охальник ты, Василий, ничего другого рассказать не можешь, как про эту бабку свою. Знать, есть что вспомнить.

— Веришь, нет, Семка, ревнует Анфиса к моей спасительнице. Сколько лет прошло, сами в стариков превратились, а она все той простить чего-то не может, не пойму чего. Ты бы хоть призналась, Анфиса, а, Анфиса?

— Отстань ты, только у меня и дела, что ревновать тебя с утра до ночи.

— Ну, тогда я дорасскажу Семке ту историю. Глядел я на себя, Семка, к концу месяца-то и поверить не мог, что так люди живут. Цвет тела у меня, ну как кора у ракиты, светло-коричневый стал, на руках, груди белые полоски, словно бусы, — это пот тек и смыл грязь с кожи. Как сам понимаешь, не досталось им от царизма ни полотенцев, ни нижнего белья, а о постельном и не слыхивали. От вшей я так мучился, Семка, не пересказать! А хозяйке моей — ничего! В жизни такого не видел никогда, да и нет, видно, такого больше нигде на свете: хозяйка-то с ворота своего зипуна насекомую поймает, зубами ее прикусит и отбрасывает. Воздух в чуме ночью такой спертый, что дышать нечем. Я разок высунул голову наружу, под полог чума, так моя благодетельница меня обругала, воздух, дескать, холодный идет, захвораем. Тут она права, от сквозняков там вмиг чахотку приобрести можно было. Но ничего, постепенно привык я, выбирать-то не из чего. Дальше, мать, как — разрешишь мне рассказывать или опять обзываться будешь?

— Поглядим, что скажешь, — засмеялась Анфиса. Несмотря на то что она уже многократно слышала о жутких похождениях мужа, заинтересованности у нее сейчас было нисколько не меньше, чем в первый раз. Только ощущение ужаса пропало за давностью лет, и она со вниманием вслушивалась в неторопливый рассказ, иной раз как будто отделяя услышанное от того, что происходило все это с ее мужем Василием.

— А потом в тот же чум перебрался и сын хозяйки с молодой жинкою. Их стойбища белогвардейцы разгромили, отобрали оленей, сожгли кыстык — зимовье, значит. Короче, как у нас говорится, пустили по миру, других слов не придумаешь. Вот тут мне, Сема, потяжелее пришлось. Как только спать ложимся, молодые шкурой прикроются и прямо при мне своим делом занимаются.

— Да ты замолчишь когда-нибудь, охальник несчастный? Да ты что же такой срам рассказываешь?

— Я им тоже намекал, что это срам, — согласился Василий, — я уж и кашлял и вертелся, чтобы они поняли, не сплю, мол. Только им не до меня, словно никого и не было в чуме. А с другой стороны, ты вот, старуха, ругаешься, нельзя, дескать, о таком говорить. А шо, если так и было на самом деле? Если других условий к тому времени еще не придумали? Веками так жили, Семка, до тех пор, пока Советская власть не окрепла. Я лет десять назад разузнал по случаю адрес своей спасительницы и по-родственному с Анфисой, с сынком Денисом поехал к ней в гости. Приехал, жива, слава богу, хоть в чем уже душа держится: старая, больная. Поначалу не признала меня, а потом радости столько было, как будто я ее спас, а не она меня. И жила она уже в нормальном бревенчатом доме, чума давно в помине нет, внучата в школу бегают, только сынок по родственному завету в оленьих стадах Колымснаба Дальстроя работает.

— Хлебнули вы лиха, дед Василий, ничего не скажешь. А кто же вас в Якутск все же завлекал?

— Тот самый чекист, с которым мы динамит везли, а потом муки терпели. Он тогда в Якутске быстро в рост пошел, милицейским начальником зробывся. Я, каже, Василий, знаю тебя как стойкого человека, который ненавидит бандитов и может выжить в нечеловеческих условиях. Анфиса, — поглядел старик на жену, — подтверди, говорил он про меня такие слова?

— Было, — согласилась она.

— Без тебя, мол, пропадет якутская милиция не за понюх табаку, — лукаво посмеиваясь, продолжал старик, — потому приглашаю тебя в нашу столицу и обещаю в скором времени подыскать комнатушку для жительства.

— Чего же вы не поехали?

— Зачем мне его комната, если у меня здесь целый дом? И на руднике я не без крыши над головой жил. Скажу тебе честно, Семка, не лежит у меня душа к работе в милиции. Я человек вольный, а там дисциплина.

— Тут ты, Василий, привираешь, — не утерпела Анфиса. — С грамотешкой у него небогато, — пояснила она Семену, — вот и побоялся, что не справится в милиции.

— Если и так, то й що? И там, поди, не академики работают, захотел бы — выучился. Что ты за скверная баба, так и норовишь мне славы поубавить. Это ты, наверное, от зависти, тебя ведь в город на работу не приглашали, а ко мне доверие испытывают.

— Однако заговорились мы, — прекратил перепалку стариков Семен Жарких. — Еще разок печь пробелю — и принимайте работу. Топить ее не торопитесь, до зимы времени много. Денек постоит, потом ма-а-аленький огонь разведете, а топочную и поддувальную дверки настежь откроете. И так несколько дней протапливайте раза по два в сутки. Зимой будешь на ней греться, дед Василий, глядишь, и меня добрым словом вспомнишь.

Со следующего дня Семен и дед Василий стали кочевать со своим инструментом по селу. Меняли отдельные колосники, заделывали трещины, устраняли завалы в дымоходах и клепали заплаты на духовки. Работали дружно, как будто не один год были вместе. Все переговоры, как правило, вел дед Василий, которому нравилось давать односельчанам советы. Согласовывая оплату за работу, он старался и мастера, то есть Семена, не обидеть, но и возможности хозяев учитывал. Расплачивались больше продуктами: прошлогодней картошкой, топленым звериным жиром или кедровыми орешками. Мастер посмеивался, но деду не противоречил: пускай потешится старик.

— Ты бы, Матрена, муки печнику выделила, — настойчиво советовал тот в очередной избе.

— Где же ее взять, сосед? До нового урожая далеко, да и пока еще к нам завезут мучицу-то.

— А ты из тех двух мешков, шо тебе сынок с осени завез, выдели пару килограммчиков. Живешь ты, Матрена, одна, ешь мало, чего ждать, пока в муке черва заведется? Человек ради твоего тепла увозюкается, як бис какой, жилы рвать из себя будет. А ума скилькы треба, чтобы в твоей печи разобраться? Если человек заболеет, так его спросят, где болит, как он себя чувствует. Колет ли у него в сердце или пече в печинци, а печка, твоя молчит, поди догадайся, чем она хвора, отчего дымит и разгораться не хочет.

— Хорошо, Василий, — сдалась старуха, — только уж ты сам проследи, чтобы тяга была.

— У вас, хозяйка, печь особого ремонта не требует, — успокоил разволновавшуюся женщину Семен Жарких, — дымоход сажей забит, с этим мы быстро справимся.

— Что, Матрена, сынок на побывку скоро приедет? — отвлек старик хозяйку от печных забот.

— Не отпускают его нонче, Василий, ты же знаешь, поди, о том, что прииск банда ограбила.

— Краем уха слышал, но думал, шо брешут люди, ты что, и подробности знаешь?

— Как не знать, сосед, сынок обо всем подробно написал, жаль, что письмо затеряла, но я по памяти все расскажу. Налетела на них банда великая, человек в восемьдесят, никак не меньше. Всю охрану возле золотой кассы порубали, постреляли, золото в мешки и в тайгу спрятались.

— Что, и убили кого? — заволновался старик. — У меня ведь там дети.

— Ничего с ними не сделалось, — успокоила хозяйка, — сынок их видел уже после этого, сказывал, что Надюшка твоя к вам погостить собирается. А обиженных на прииске было много, человек тридцать убили да двадцать израненными лежат.

— Так, — перебрал пальцы на левой руке Василий, — ты, сусидко, всегда разив у десять преувеличиваешь, значит, було их около десятка, убили трех, а двух ранили. Як, Матрена, согласна с моей поправкой?

Семен Жарких подивился про себя житейской прозорливости деда, которого даже Матрена не смогла ошеломить своими цифрами. Слушая разговор стариков, он через вьюшку и задвижку трубы прочистил каналы и дымовую трубу.

— Ну, хозяйка, сколько ты сажи накопила, — передавая ей очередное ведро, доверху заполненное невесомо-воздушной грязью, посетовал он. — Так ведь и до пожара недалеко, нужно следить за дымоходом.

— Поняла, шо мастер говорит? Чуть было хату не спалила, старая, можно сказать, из погорельцев тебя в нормальные люди вернули, а ты двух килограмм старой муки пожалела, — ввернул старик. — Ну и шо дальше на прииске произошло?

— А чего дальше? Золота тонну на лошадей погрузили и ускакали бандиты в сторону Германии. Теперь в тайге за каждым деревом энкэвэдэ сидит, ловит их.

— Так если они в сторону Германии поскакали, чего же их у нас в тайге ловить? — уличал старуху на противоречиях дед Василий.

— Выходит, не все сбежали, часть здесь хоронится, — не сдавалась Матрена.

— Вот оно шо, — с каким-то одному ему понятным значением пробормотал старик, — значит, полно вокруг и казаков и разбойников, а мы сидим и ничого не видаемо. Це дило треба разжувати…

— Если у тебя, хозяюшка, печь при растопке будет дымить, так не расстраивайся, это еще не горе, — вернул Семен старуху к местным заботам. — В теплое время года такое бывает. Холодный воздух застоится в дымоходе и мешает проходу газов, поняла? Ты тогда сожги в печи стружку или солому, и она снова исправно служить будет. Давай сейчас попробуем, чтобы в следующий раз тебе не пугаться.

Семен Жарких уже для всей деревни стал своим человеком. Отбросив излишние церемонии, он мог зайти в любую избу, благо особого повода придумывать не приходилось, стоило только поинтересоваться печью, уже отремонтированной или еще требующей его заботы.

Вечером третьего дня в избу, где они работали, прибежала Анфиса и сообщила деду Василию, что у него гость.

— Кого это черт принес невчасно? — поинтересовался старик.

— Дружка твоего давнего, Гошку-зуботехника.

— Накорми человека, — распорядился дед Василий, — нам уже немного осталось, скоро будем. Скажи Гошке, шо я теперь при деле, печи ремонтирую. — И, повернувшись к Семену, добавил: — И что такое в свити происходит, объясни мне, Семен? Обычно к нам в деревню никого не допросишься, не доклычешься, а тут мастера спешат один за другим. Ты в наши края прыблудывся, следом за тобой зубодер. Кого еще ждать, ума не приложу, но чую, что продолжение будет. Знать бы тилькы, хорошее или плохое…

— Случайность, — отмахнулся Семен Жарких. — Ну, подумаешь, два специалиста заехали.

— Не скажи-и-и, хлопче, — не согласился дед Василий, — за всю мою жизнь в Чертовом Улове такого наплыву еще не было, это ведь тебе не Якутск и не Москва.

Задерживаться на работе в тот день не стали. Дед Василий первым вошел в избу. В открытую дверь Семен Жарких слышал, как хозяин с гостем поздоровались, и понял, что знают они друг друга неплохо, и отношения между ними за давностью лет нисколько хуже не стали.

— И где же печник твой? — поинтересовался Гошка. — Анфиса твоя сегодня не в духе, ничего толком от нее не узнал, говорит, вроде приятель твой? Откуда ты его привез, Василий? Давно он здесь?

— Ты, Гошка, часом, не в милицию перешел работать? — вопросом на вопрос ответил старик. — Все бы тоби знать. Увидишь хлопца, потолкуешь с ним, о чем захочешь — спросишь. Семка! — громко закричал старик, — ты де запропастывся? Иди в избу, не бойся, здесь все свои.

Семен Жарких вошел в горницу, слегка затемненную полуприкрытыми створками ставен, и со света не сразу заметил гостя. Оглянувшись по сторонам, он позади себя, у двери, увидел настороженно вглядывающегося в него Гошку Налимова. Нисколько тот за прошедшие годы не изменился, вот только вместо тщательно уложенных и напомаженных бриолином волос поблескивала лысина и щеки стянули несколько косых морщин.

— Знакомьтесь, гости шановни, — предложил старик чинно.

Гошка подошел к Семену Жарких, не торопясь протягивать руку. Пригляделся поближе и вдруг, коротко хохотнув, ударил себя по коленям.

— Да мы вроде знакомы, если не ошибаюсь. Семен, что ли? Жарких — ты? Чего не признаешься или не узнал?

— И точно знакомы, — прекрасно разыграл удивление Семен, — здорово, Гошка! Вот уж не думал тебя в этой глуши встретить. Ну в Якутске понятно, там каждый день на улице столкнуться можно, но здесь… это же надо такому случиться!

Гошка охотно пожал руку Семену и полез к нему обниматься:

— Вот так встреча! Это сколько же, Семен, я тебя не видел? Года три-четыре?

— Да как съехал ты, брат, в отдельную буржуйскую комнату, так и не виделись мы.

— Верно. Какими судьбами, Семен, ты в этот медвежий угол? Сам или поневоле? Где это тебе так черепок расколотили? Гляди, такой удар — и жив!

— Да как тебе сказать, Гоша, своя воля хуже неволи. В начале войны забрили меня в армию, отвоевал сколько смог, а после ранения демобилизовали. «Ты, — сказали, — со своей постоянной головной болью теперь на фронте не нужен». Вернулся в Якутск, там голодно. Вот и пришлось подаваться на кормежку в эти края. А ты откуда?

— И бывают же встречи! — не отвечая Семену, тормошил Гошка теперь хозяина. — Мы с Семеном, дед Василий, в одном общежитии проживали. Кровати бок о бок стояли.

— И то бувае, — глубокомысленно изрек старик, — чого быть никогда не може. Жили под одной крышей, а теперь у меня встретились, вот як. Значит, у вас и интересы общие, и поговорить есть про шо, пойду-ка я Анфисе на дворе помогу, а вы покалякайте. — Василий вышел.

— И много ты уже здесь продуктов заработал? — спросил Гошка.

— Хочешь, чтобы я с тобой поделился? — улыбнулся Семен. — Немало.

— Да если серьезно, то я бы не отказался. Только не думай, я не задарма, заплачу, как в магазине, будь спокоен.

— Да сколько тебе одному нужно, Гоша? Какие между старыми приятелями счеты? Бери бесплатно.

— Но ты все-таки не ответил, Семен, сколько дани с этой деревушки собрал?

— И картошка есть, и мука, и жир, они здесь не скупердяйничают. Если пожелаю, так и авансом взять могу. Только если у тебя, Гоша, деньги есть, ты у них и купить можешь, я зондировал почву, они и на шмотки поменять могут, и продать.

— Давай, Семен, я у тебя все оптом куплю, а ты здесь еще останешься и, что нужно, у них возьмешь, а?

— Ты что, Гоша, в торговлю подался?

— Нет, надо нам с тобой, Семен, по душам поговорить, откровенно, да только не на бегу, а обстоятельно. Давай так поступим: сейчас я у тебя все, что есть, заберу и у старика прикуплю маленько. И сразу уеду на зимовье, тут рядышком меня друг-охотник ожидает. Завтра приеду погостевать у деда подольше. Он когда-то просил своей Анфисе зубы вставить, вот мы по случаю с тобой и поговорим. Не возражаешь?

— Странно все это, Гоша, ей-богу, но спорить не буду, коли тебе так захотелось. Знаю, за тобой не пропадет.

— Вот это ты молоток, Семен, правильно дело понимаешь. Ты меня держись, не прогадаешь. Я сам жить люблю и другим дам.

Через час с небольшим Гошка, отказавшись от помощи, ушел в сторону таежной дороги, соединяющей Чертово Улово со всем остальным миром.

— Скажи, Семка, тилькы не бреши, вы с Гошкой договорились здесь встретиться, чи як?

— Как же я мог с ним договориться, если несколько лет его не видел?

Старик недоверчиво поглядел на Семена Жарких, но промолчал.

Действительно, на следующий день после обеда Гошка Налимов снова был в деревне. Он зашел в избу, в которой работал Семен Жарких с дедом, поглядел на их работу.

— Хорошо кирпич кладешь, — одобрил он, — словно бы и на фронте печки клал. А может быть, ты там в хозяйственном взводе был при начальстве? — пошутил он. — Какой-нибудь мужичок за свою бабу и огрел тебя кирпичом? Нет? Может, тогда тебе помочь чем?

— Побереги свои руки, Гоша, — отказался от помощи Семен, — ты по нынешним временам мастер редкий, зубные протезы делать — это не кирпичи класть.

Гошке похвала пришлась по душе. Покрутившись немного возле мастеров, он шепнул:

— Семен, шабашил бы ты сегодня пораньше. Понимаешь, разговор безотлагательный, а здесь ведь словом не перекинешься. Кончай побыстрее, я тебя на берегу буду ждать, возле лодок. Скажи деду, что выкупаться хочешь, на хрена ему все знать.

Через полчаса Семен, несмотря на протесты хозяев и молчаливое недовольство деда Василия, завершил работу. Они почистили инструменты, залили глину водой и налегке вышли из дому.

— Ты, батя, в избу иди, попроси Анфису, чтобы ужин приготовила, а я на речку сбегаю, окунусь разок.

— Берегись, хлопче, нашего Улова. Возле бережка поплескайся и хватит, не таки казаки, як ты, здесь с жизнью распрощались. Гошка на ужин тоже придет?

— Мне откуда знать его планы, дед? Его и спрашивай, да он ведь наверняка уже у Анфисы зубы проверяет.

— Нет от него в цей раз корысти, — недовольно сказал старик, — каже, инструментов с собой не взял, обещал позже заехать. Чего, пытаю, тогда сейчас прикатил?

Гошка Налимов поджидал Семена Жарких на берегу Аллах-Юня. Они отошли в заросли кустарника, присели на камешки.

— Я тебя, Семен, знаю давно и верю тебе.

— Спасибо, Гоша, только что это ты так серьезно начинаешь разговор?

— Видишь ли, то, о чем я тебе сейчас расскажу, ты никогда никому не должен говорить, не то и тебе и мне худо будет. Понял? — заговорил он с растяжкой.

— Пока еще не совсем, ты же о главном пока молчишь.

— Ты слышал о том, что на прииске «Огонек» взяли кассу с золотом и совзнаками?

— Только вчера Василий об этом от соседки узнал. Говорили, что тонну золота будто разбойники хапанули и в тайгу ускакали.

— Что еще болтала?

— Будто в налете участвовало чуть меньше сотни человек, и сейчас их по всей Якутии ищут, сегодня-завтра всех поймают.

— В общем, Семен, набрехала она. Я во время этого налета тоже там был. Золота мы взяли пудов шесть. И было нас куда меньше, а сейчас от десяти человек и вовсе пшик остался, да это не так плохо, сам понимаешь, доля каждого увеличивается. Хочешь нам, Семен, помочь?

— Да ты что, Гошка? Если поймают, меня же вместе с вами расстреляют. Я понимаю, ты хоть за свою долю рискуешь, а я чего же ради голову буду подставлять? Да и чем я вам помочь смогу? Даже не представляю. Нет, Гоша, извини, но на меня, друг, не рассчитывай. Я в Чертовом Улове продуктами запасусь и айда в Якутск на работу устраиваться, жить-то надо.

— Дурак ты, Семен! Да ты за короткое время с нами столько заработаешь, что потом несколько лет сможешь на боку полеживать и в потолок поплевывать. Ты что же думаешь, я о тебе не позаботился? Всех дел-то плюнуть и растереть. Золотом за услуги будем расплачиваться, понял? Зо-о-оло-о-ото-о-ом! А на него, друг ты мой, все на свете можно купить. У нас в отряде мужичок такой есть хитроватый — Сан Саныч, так он говорит, что при желании даже виллу во Франции можно купить.

— Зачем нам твоя Франция сдалась, — отмахнулся Семен, — и вилла тоже. Я здоровьишко подправлю и поступлю учиться. Будет диплом инженера, так не пропаду.

— И на время учебы тебе деньги не помешают, — успокоил его Гоша. — Короче, задача твоя простая: закупить нам побольше продуктов и втихомолочку перебросить нас на ту сторону, а там и об остальном поговорим.

— Золото пудами считаешь, а продуктов нет? Странно как-то.

— Об этом я тебе позже расскажу, поймешь, в чем дело, а сейчас говори, не морочь голову, не тяни за душу: согласен?

— Ради нашей старой дружбы продукты я бы еще мог купить или получить за золотишко в золотоскупке. А переправлять вас как? Собственного парохода у меня нет, лодки — сам видишь, мужики их, как псов, на цепь сажают.

— Это не помеха, приятель. Цепь и сбить при желании можно, а еще лучше, попроси ее у хозяев, дескать, порыбачить хочешь. Тебе они не откажут, ты ведь им услужил. Вот и переправишь нас.

— Чего же ты сам лодку не попросишь? Они и тебе ее дадут.

— Мне здесь открыто больше нельзя появляться, сейчас уйду, и с концом. НКВД меня по приметам уже знает, ищет, а башка у меня приметная, как назло, перед делом голову побрил. Мужики расскажут, что я лодку брал, вот и выйдут на наш след. И за продуктами мне в золотоскупку хода нет, могу спалиться. А тебе чего бояться? Ты перед законом чист, никого не убивал, золота не брал. Если даже поймают, скажешь, что мы тебя заставили или, дескать, не знал, что банде помогаешь.

— Так они мне и поверили.

— Поверили не поверили, а расплатимся с тобой золотым песочком, с учетом дороговизны военного времени. Это я тебе как друг обещаю.

— Не знаю… — все еще сомневался Семен Жарких. — Но если ты настаиваешь… Только вы мне сначала золотишко отдайте, а потом с меня требуйте, идет? — решился все-таки он.

— По рукам, Семен! Я ведь знал, что ты свою выгоду поймешь.

— Что у вас случилось, Гошка, почему вы без жратвы остались?

— Длинная история, приятель, чего ее вспоминать.

— Так куда же нам торопиться? А послушать все же интересно, а, Гошка?

— Мы от прииска «Огонек» через водораздел перевалили и вышли на эту реку, на Аллах-Юнь. Раздобыли большую лодку. Продукты в нее загрузили, сами расселись. Лошадям, конечно, места не нашлось. Так мы двух молоденьких кобыл на мясо зарезали, а остальных в тайге бросили, хоть и жалко было, но что поделаешь. Двинулись тихонько по течению. К тому времени нас уже семь человек оставалось, потому что двое от нас откололись и ушли по Ытыгской трассе, а приятеля моего, Никиту Порхачева, отправили в разведку, и он не вернулся. Может быть, заблудился или на переправе через Юдому утонул, кто его знает.

— А вдруг его милиция схватила?

— Вот этого я, приятель, и боюсь, Порхачев обо мне много интересного знает, как бы не развязал язык. Но вроде не должен он таких глупостей наделать, мы с ним вместе срок отбывали, вместе в побег уходили. Парень — кремень, раньше лишнего не болтал. Так и плыли мы по реке семеро. Хорошо плыли, спокойно. Пока нас волчье солнышко не подвело.

— Какое, какое?

— Волчье солнышко — это так среди блатных луна называется. В последнюю ночь сиверок потянул и утащил все тучи. А волчье солнышко светит вовсю, как часовой прожектором с вышки. И никуда от него не спрячешься. Мы уж и вдоль берега пытались плыть, и по середине реки, а все вокруг видно, как днем. Семеныч еще пошутил тогда, жаль, что подстрелить его нельзя, враз бы успокоилось. Хорошо сказал? — Гошка радостно рассмеялся. — Он, понимаешь, как поэт, говорит редко, но уж в самую точку. Вдруг слышим, окликают нас с берега. Кто, дескать, такие? Семеныч велел всем молчать и кричит в ответ: артельщики, едем на лотошное старание. Те велели нам грести к берегу. «Сейчас, — кричит Семеныч, — вот только чуток развернемся и к вам пристанем!» А сам шепотом приказывает: «Нажмите, станичники, может быть, пронесет». Куда там! Они стрельбу открыли, и пришлось нам схитрить: вроде бы разворачиваться начали, чтобы грести к их берегу, а самих, мол, течением сносит. Ушли в тень от ивы и к своему берегу, выбрались поскорее из лодки. Что тут делать будешь? Плыть дальше нельзя — обстреляют, а вступать с ними в перестрелку — без толку, так как ничего прицельного на их берегу не видно. Взяли мы оружие, золотишко прихватили и бегом вниз. Метров двести вдоль реки отбежали, глядь, скала над водой нависла. Мы на нее забрались. Лежим, наблюдаем, что дальше будет. Смотрим, с противоположного берега несколько лодок отплывают, все ясно — это за нами и нашим золотишком охотятся. Подпустили мы лодки поближе, а их как раз к нам течением сносит, и открыли огонь. Они как на ладошке, а нас с реки не разглядеть. Думаю, немало милиции и рабочих, которые с ними шли, мы в ту ночь положили.

— Так, наверное, и вам досталось?

— Нет, Сема, нам в тот раз повезло, вот только лодку пришлось бросить вместе с продуктами и разным барахлишком. Обидно, понимаешь, вцепились в хвост и рвут клочья. В лодке соленого конского мяса осталось два бочонка, центнера два с половиной, это же отборная вырезка; и сейчас, Сема, больно вспоминать. Ящик масла, целая канистра спирта, седла, уздечки — все пропало. А мы собирались чуть дальше отойти и коней раздобыть, снова конным броском в тайгу двинуть. Теперь если коней найдем — так упряжи нет. Невезуха.

Семен Жарких знал об этом происшествии от связного, который показал ему копию радиограммы, адресованной всем поисковым группам. Майор Квасов сообщал, что бандиты после столкновения с отрядом Богачука скрылись неизвестно куда, а также информировал о том, что руководство наркомата сурово отнеслось к этой неудаче. Потеря банды и даже следов ее, по мнению начальства, объяснялась неудовлетворительной деятельностью оперотряда и плохой разведкой — это уже касалось и Семена Жарких. Квасов требовал не допустить выход банды в сторону реки Алдана, для этого вдоль перекрыть все возможные пути отступления заслонами. Внизу листка простым карандашом Квасов приписал: «Семен! Возлагаю на тебя большие надежды. Без продовольствия, которое мы перехватили, они ринутся или в золотоскупку отовариваться, или в Чертово Улово к дружкам Гошки».

Ну вот, оказывается, дружков у Гошки в Чертовом Улове нет, и единственная его надежда на Семена Жарких…

Гошка заметно расстроился от своего рассказа:

— Понял, Семен, как нелегко золото достается? А тебе отстегнем без всякой опасности для твоей личности. Бери, приятель, пользуйся и вспоминай добрым словом своего кореша Гошку Налимова.

— Ты так рассказываешь, Гошка, что меня скоро слеза прошибет.

— Уважаю тебя, Семен, за юмор в трудную минуту. Теперь давай так с тобой договоримся. Я сейчас исчезаю. Если дед Василий поинтересуется, скажи, что не видел меня. А часиков в семь попроси у старика ружьишко, скажи, что поохотиться хочешь, и жди меня на этом самом месте в кустах. Я тебе золотишко принесу и маленько бонов за сдачу золота — это на продукты.

— Так мне старик и поверил, я ведь мест здешних не знаю, в охоте не силен.

— Ну и что? Потом пояснишь, что развеяться захотелось. И вообще, что тебе старик? Перейди, к примеру, жить к Матрене. Я у нее когда-то жил, заботливая старушенция и запасливая. Если у тебя что-либо сорвется, так я ее враз выпотрошу, каргу старую.

— Ладно, Гошка, попробуем.

— Одна попробовала — семерых родила. А нам делать надо наверняка, ясно? А то, сам знаешь…

— Грозным каким ты вдруг стал, Гоша.

— А я таким, может, всегда и был. — Гошка, оборвав разговор, исчез в кустах, не попрощавшись.

Когда Семен Жарких пришел домой, старики сидели за накрытым столом, но даже не притронулись к еде.

— Ты где загулял, Сема? — ласково спросила старуха. — Все уже остыло, пока тебя ждали. Иди умойся и за стол быстренько.

— А зачем ему умываться, Анфиса, он же тилькы с речки. Видишь, волосы мокрые и сам чистенький.

Семен Жарких понял свое упущение, но тут же нашелся:

— Не стал я купаться в реке, вашего Улова побоялся, но красота там какая! Посидел, отдохнул немножко и домой, здесь помоюсь.

— И правильно, Сема, река здесь коварная, не стоит в нее лезть. Иди скорее, умывальник полный, дед налил.

Старик промолчал, но было заметно, что он чем-то угнетен.

Поужинали быстро и непривычно молчаливо, без шуток-прибауток.

— Дед Василий! У меня к тебе просьба великая.

— Что за просьба? Кажы, коли в моих силах, помогу.

— Хочу по окрестностям с ружьишком побаловаться. Может быть, мяска раздобуду. У вас, говорят, для охотников места богатые.

— Так ты и охотник? Чего же молчал? Мы бы с тобой такой промысел устроили? Збырайся, я тоже скоро буду готов!

— Нет, дед Василий. Охотник из меня плохонький. Поброжу наудачу. От работы, от людей отдохну. Как говорят, пообщаюсь с природой, проветрюсь.

— Тебя нужно так понимать, шо не хочешь идти со мной, верно? — как всегда прямолинейно спросил старик.

— Я могу, конечно, и с вами, но для первого раза лучше бы одному. К ружью привыкну, чтобы перед вами не стыдно было, огляжусь.

— Все мне понятно, хлопче, не разжевывай, я ведь не мальчонка. Бери ружье и иди, тилькы не заблукай, места у нас урманные, дикие. Ты, часом, не знаешь, Гошка придет или совсем утик?

— Не знаю, дед Василий, мне не до него.

Вечером, сидя у карты, Жарких с Квасовым уточняли последние мелочи.

— Назначишь им место у реки и передашь лодку, пускай грузятся, самому ехать не следует. А на другой стороне вот к этой избушке, — показал Квасов на схеме, — велишь им приплыть, дескать, здесь их лошаденка будет ожидать, которую ты достанешь, и еще кое-какие продукты. Пойдут они кустами к дому, а мы вокруг засаду подготовим. Если будут переправляться двумя группами, возьмем их живьем, а если сразу все, то откроем стрельбу и заставим сдаться. Ты, как только их в лодку посадишь, так отправляйся вниз по своему берегу к нашим, метрах в пятистах мы и здесь засаду организуем, ближе нельзя, волки они стреляные, все вокруг обшарят, а рельеф для схорона неудобный, лес на берегу жидкий, хорошо просматривается. Накануне операции в три часа дня встретимся с тобой возле того места, с которого они будут отчаливать, оглядимся. Возражения есть?

— Да откуда им быть? В общих чертах верно, а по ходу дела соображать будем, — неуверенно ответил Семен Жарких, — всего не предусмотришь, хотя и хотелось бы.

Они распрощались, и Семен Жарких ушел к себе, рано утром ему предстояло выезжать в Чертово Улово.

К середине следующего дня, объехав деревню стороной, Семен Жарких оставил продукты в условленном месте, а затем, прошагав изрядное расстояние пешком, сунул записку, как договаривались с Гошкой, в дупло приметного дерева. В ней он докладывал о том, что выполнил часть задания, и назначал Гошке встречу. Теперь можно было вздохнуть с облегчением — все сделал незаметно для постороннего взгляда.

Уже не торопясь, радуясь хорошей погоде и даже прислушиваясь к голосам птиц, он вернулся к подводе. Лето было знойным, солнце как будто не покидало небосвода, но из-за постоянного прохладного ветерка жара нынче была щадящей, вполне терпимой. Семен вернулся на основной тракт и, неторопливо понукая лошадь, едва шевеля вожжами, поехал к деревне.

У Стариковых его ждал сюрприз. Да такой, что, знай он о нем раньше, еще подумал, стоит ли возвращаться в Чертово Улово. Когда он подъехал к избе, старики не вышли навстречу, наверное, копались в огороде. Зато, мягко покачиваясь на ходу, в простом сарафане на крыльце появилась… Надежда Старикова.

— Здравствуйте, — растерянно произнес Семен Жарких, на секунду застыв с колосниками, которые он выгружал из телеги.

— И вам доброго здоровьичка! — пожелала девушка, лукаво улыбаясь. — А мне батя с мамой все уши прожужжали о печнике, на которого все деревня молится. И откуда он такой только взялся, говорят. Я, кажется, знаю, откуда такие бравые строители берутся. Вам помочь?

Семен молча пожал плечами, хотел было что-то ответить, объяснить, но потом махнул рукой и принялся разгружать привезенные материалы.

— Догадываюсь я, о чем ты сказать хочешь, — как в душу глядела Надежда, — раз ты здесь в печниках, значит, так надо. Верно? Теперь и я тебя в другой должности вспоминать не буду, чтобы часом не рассекретить. Только кого же ты здесь ищешь? — понизив голос, задумчиво сказала она. — Родители мои проштрафиться вроде бы не должны, остальной народ в деревне тоже честный, уж не сватать ли вы меня приехали, как обещали?

— Я бы не против, — улыбнулся наконец Семен Жарких, — только тебе ведь, красавица, тридцатилетние не нравятся, а живой воды я ни на «Огоньке», ни здесь не отыскал, поэтому омоложение не состоялось. Зато уж как мне нравятся такие догадливые, как ты, словами не передать. Ты верно подметила, лучше пока никому не говорить, кто я такой на самом деле. Печником тоже быть неплохо, да? Вон сколько пользы я вашей деревушке принес. Где родители-то?

— Батя баньку топит, я ведь только сегодня приехала. А мама на огороде. Да они как раз идут, — поглядев в сторону двора, улыбнулась Надежда, сияя глазами, — тебя уж на расстоянии чуют.

— Семушка приехал, — радостно всплеснула руками Анфиса, — а мы с дедом думаем, куда ты запропастился? Не в Якутск же за товаром поехал. Небось проголодался, сынок? А это наша доченька — Надюша, — погладила она по плечу девушку, — помнишь, рассказывали? Вы не познакомились?

— Как не познакомились, мама? Уже минут десять вас ждем. Только он что-то молчаливый. Не пойму, всегда такой или только сегодня?

— Ты, свиристелка, помоги матери на стол накрыть, а мы пока железяки в сарай переносымо, — распорядился отец, — вам, бабам, сразу хочется все балачки переговорить. Вижу, Семен, с пользой съездил? Тебе как будто кто-то ворожит, — с удивлением заметил старик, — и где тилькы достал такую кучу?

— Люди добрые помогли, — отмахнулся Семен и крикнул вдогонку хозяйке: — Вы бы, тетка Анфиса, не затевали больших обедов, я наскоро перекушу и за работу, наверное, заждались меня здесь!

Семену и впрямь хотелось скорее приступить к работе. Он понимал, что дни его пребывания в Чертовом Улове сочтены, после ликвидации банды ему будет уже не до ремонта печей. А оставлять дело незавершенным, обманывать надежды сельчан ему не хотелось. Но тут же он поймал себя и на другом стремлении — посидеть возле Надежды, поговорить с ней о чем-нибудь или даже просто поглядеть на нее. Раздираемый внутренними противоречивыми желаниями, он засиделся за столом, постепенно развеселился, старался казаться остроумнее, чтобы произвести впечатление на девушку. Уже недовольно поднялся из-за стола старик, Анфиса убрала посуду, а Семен все тянул.

— Ты, хлопче, сегодня на себя не похож, — не сдержался хозяин, — то, куска не доев, на работу бежал, а то вдруг разболтался. Если тебе Надюшка понравилась, то ты так и скажи, но опять-таки кадрили танцювать лучше к вечеру. Нас старухи и впрямь заждались.

— Какой же ты, отец, неспокойный, все бы тебе конфузить кого, — упрекнула его Анфиса, довольная, что дочка приглянулась хорошему парню.

— Ничего, мать, всему свое время.

Работали в тот день быстро и сноровисто, время пролетело незаметно. По дороге домой Семен, уже не находя оправдания, а потому и не объясняясь, коротко бросил:

— Ты уж иди, дед Василий, я немного погодя приду, дело у меня есть.

— Яки это у тебя все дела, Семен? — не выдержал старик. — Боюсь я за тебя, хлопче, як бы ты во что-то нехорошее не ввязался, не одобряю.

— Ты, дед Василий, несколько дней назад рассказывал мне о том, как от белогвардейцев динамит увозил. И вспоминал фамилию Квасова, было дело?

— Рассказывал, так шо с того?

— Видел я вчера в поселке майора Квасова. Он тебе привет передавал. Сказал, что в случае необходимости я могу обратиться к тебе, дед Василий, с просьбой от его имени. Высокого он о тебе мнения, говорит, цены нет этому мужику.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул старик. — Вдруг ты этот привет сам придумал, тогда как? А меня подхваливаешь, шоб польстить?

— Скоро Квасов сам должен в Чертовом Улове объявиться, а чтобы у тебя и капли недоверия не оставалось, спроси свою Надежду потихонечку, чтобы никто не слышал, где мы с ней раньше встречались.

— Спытаю, непременно спытаю, — согласился старик, — вот стрекоза, и тут успела. А от меня ты якой помощи ждешь?

— Тебя, дед, попрошу разыскать мне к завтрашнему дню лодку побольше, чтобы человек пять вместить могла и скарб разный.

— Попробую, хлопче, найти. Только ответь мне на последний вопрос: Гошка, приятель твой, тоже секретное задание выполняет или нет?

— Почему ты спрашиваешь об этом, дед Василий?

— Не лежит у меня к нему сердце, хлопче. Этот мать родную продаст и не зажмурится.

— Раз не веришь ему, так и не верь, а мы с ним друзья поневоле. Как ты, батя, понимаешь, ему о моем знакомстве с майором Квасовым знать необязательно, оно ему очень не понравится.

— Хочу, Семен, предупредить тебя на всякий случай. В тот день, когда ты в поселок уехал, Гошка снова тут ошивался, кого шукав — непонятно, но и по бережку прогуливался, и за околицу выходил, вроде как бы осматривался.

Через полчаса Семен Жарких встретился на болотце с Гошкой.

— Давай отойдем в кусты, — предложил Гошка, — там нас Семеныч ждет.

Семеныч и впрямь появился, но только не оттуда, откуда они его ждали, а за их спинами.

— Чего испугались? — улыбнулся он. — Это я огляделся, нет ли за вами чужого глаза. Ну ты, сержант, молодец, оправдываешь мое доверие, — обратился он к Жарких. — Все точно привез, как заказывали. Теперь дело за лодкой; когда думаешь достать ее?

— Дня два нужно, Семеныч, ведь я только-только вернулся.

— Никаких двух дней тебе не будет, сержант. Лодка нужна завтра вечером. Я здесь зимовать не собираюсь. Пошли поглядим место, куда ты лодку подгонишь.

— Мы же его смотрели с Гошкой!

— А теперь со мной посмотрим, — тоном, не допускающим возражений, ответил Дигаев.

Уже смеркалось, когда они, побродив по зарослям, вышли на пологий берег, который Семен наметил для погрузки. Дигаев, внимательно оглядываясь, обошел окрестности.

— Вроде бы удобное место, сержант. Если даже пронюхает НКВД о наших планах, то засады им здесь устраивать негде, обзор для нас отличный. А вот противоположный берег, на который будем перебираться, мне совсем не нравится. Ты погляди, сержант, сам: бережок высокий, обрывистый, хоть и недалеко, но пока будем преодолевать реку, окажемся как на ладошке.

— Поэтому, Семеныч, я предлагаю сразу же юркнуть в тот распадок, откуда ручей бежит, и через кусты к баньке. Там я для вас пару лошадок приготовлю, уже договорился, и куль муки, который сегодня передать не смог.

— Поглядим, — недовольно сплюнув, ответил Семеныч.

— Чего потом глядеть, мне нужно заранее определяться, я ведь целый день на виду у деревни, а тут и лошадей отвести, и муку притащить, и лодку подогнать. Народ здесь неглупый, сразу поймут, что дело нечистое. Хотя мне все равно, что обещал, сделаю, а потом вы сами по себе. И я сам себе хозяин.

— Ты не заводись, сержант, я ведь обо всех нас думаю. Банька так банька. Завтра в десять часов ждем тебя, если какие-то изменения будут, так оставь днем записку, чтобы мы зря барахло не тягали, чай, неблизкий свет.

Они расстались. Но и на этом трудовой день у Семена Жарких не окончился. Не имея сведений о подходе опергруппы, он было собрался отправить с утра деда Василия к Квасову с запиской о намерениях бандитов. Но не успел войти в дом, как старик сам перехватил его.

— Тебя, Семен, приятель ждет у председателя поссовета. В дом не заходи, а огородами напрямки в баньку, он там уже часа два дожидается. Ты спать, як всегда, на сеновале будешь? Тогда велю Анфисе поставить внизу на табуретке кваску да картошки, изголодался ж за день.

— Не беспокойся, дед Василий.

— Осторожнее будь, Сема, — похлопал дед Семена по плечу, — гляди под ноги: ничего не найдешь, так хоть ноги не зашибешь. Я, может, тебе чем помогу?

— Дойдет и до вас черед, дед Василий.

В баньке у председателя поссовета Семена Жарких ожидал капитан Богачук. Встрече оба обрадовались.

— Ну, как ты тут, разведчик? Квасов тебя хвалил, нам, говорит, с этим парнем повезло, он уже у бандитов своим стал.

— Это, Витя, конечно, не совсем так, но близко к истине. Вроде бы они мне доверяют. Ты с группой? Я уж волнуюсь, не дай бог, опоздаете, а переправу бандиты требуют организовать не позже завтрашнего дня.

— Группа моя здесь, и даже усилена. В ней теперь, кроме меня, Молодцова и Афонского, четыре бойца войск НКВД и восемь гражданских, ты их по «Огоньку» должен помнить; всего пятнадцать человек, один пулемет.

— Маловато, Витя, людей. Квасов предлагал на обоих берегах засады устроить и по реке несколько пикетов, о тайге уж и не говорю.

— Я, Семен, распоряжаюсь только своими. Если Квасов тебе еще людей обещал, значит, слово сдержит. Как в банде настрой? Ты у них когда в последний раз был?

— С двумя только что встречался. С атаманом Семенычем и со своим давним знакомым, зубным техником. Гошка рад и не скрывает этого. Вчера выбрал минутку, когда атаман Семеныч местность осматривал, и аж захлебывается от восторга: поделили они наконец-то золото, и теперь каждый будет носить свою долю. Собирайся, говорит он мне, с нами, мы с тобой еще чей-нибудь пай урвем.

— Э, — усмехнулся капитан Богачук, — так они уже друг за другом охотятся?

— Отношения между ними пока терпимые. Но мне кажется, это до первой неудачи. Думаю, Гошка переоценивает свои силы. Белогвардейцы между собой сплочены, они ведь, наверное, за кордон хотят уйти, Гошка им золото на себе потаскает, а потом они его успокоят на веки вечные, если мы банду арестовать не успеем.

— Когда на месте сориентируемся, Семен?

— Хорошо бы сегодня, но идти далеко и осмотреться в темноте толком не сможем. Давай завтра к рассвету уже в путь.

— А чего так рано?

— Они, Витя, очень осторожные. И Семеныч, и Сан Саныч. Как бы завтра с утра наблюдение за рекой не выставили. Что ты хочешь — ведь профессионалы, а если что-нибудь неладное почувствуют, сразу же в тайгу уйдут. Где тогда их искать будем?

— Хорошо, уговорил. Завтра встану с петухами, только где этих петухов взять?

— Вы где расположились?

— В распадке между сопками, по дороге в поселок. Место тихое, вокруг ни одной живой души не сыщешь.

— Ты через деревню, Витя, больше не ходи, здесь люди все замечают. Обойди по тайге и сразу за кладбищем к реке выходи, там я тебя ждать буду. Найдешь дорогу?

— Я, Семен, лучше здесь заночую. Ты мне утром стукни, и вместе пойдем, а то всю ночь проплутаю черт знает где.

Рано утром, до рассвета, они были уже в дороге. Виктор Богачук с еще большей тщательностью, чем есаул Дигаев, осмотрел местность, заглянув за каждую ложбинку и под каждый куст.

— Место отвратительное, — сетовал он, — где же я здесь своих мужиков спрячу? Нет, на эту сторону надежды мало. Заброшу тут один секрет метров на триста-четыреста вниз. И вверху по течению пристрою своих орлов.

— Нет, — не согласился Семен, — так близко устраивать секреты нельзя. Я вчера поглядел, как Семеныч место осматривает, на триста метров он сам пробежится, не поленится.

Сошлись на пятистах метрах. По поводу противоположной стороны споров не было. Оба понимали, что именно там нужно брать банду, благо там и лес погуще, и обрыв дает немалые преимущества, и распадок можно пристрелять в два счета. Обговорили места контрольных засад и собрались в обратный путь.

— Если все будет благополучно, вечером увидимся. Проинструктируй людей, Виктор, чтобы ни веточки не оборвали, ни камешка не сдвинули. Я бандюг в лодку посажу, а сам потихонечку вниз по реке двинусь, если обстановка изменится, лодку все равно по течению понесет. Если вести будут, найдешь меня через моего хозяина, давнего дружка Квасова, тот, считает, что деду доверять можно. А если ты понадобишься, Виктор, где тебя искать?

Капитан Богачук задумался:

— Черт знает, что придумать. Лишних людей нет, чтобы возле тебя держать; сам буду между пикетами мотаться. Давай-ка, старший лейтенант, расположим наш штаб в баньке у председателя поссовета. Если Квасов приедет и мы к реке уйдем, тогда там связного оставим. Хорошо?

В тот день Семен работал только до обеда. Потом он осматривал лодку, которую раздобыл для него дед Василий, вычерпывал из нее воду, готовил запасные весла. Потом на берег павой приплыла Надюшка и позвала квартиранта ужинать.

— Я бы тебя, Семен, сегодня не кормила, не заработал, но мать все боится, что ты похудеешь. Пойдем к дому вдвоем, если не стесняешься. Старухи соседки все уши моей матери прожужжали: чего это твоя Надежда среди мужиков работает, а замуж все не выходит, может, те в ней порок какой отыскали? Вот я с тобой пройду, помозолю им глаза: есть, дескать, кавалер, который ко мне нежные чувства испытывает.

— Бойкая ты, Надюшка, за словом в карман не лезешь, вся в батю.

— Это понимать как критику или комплимент?

— Я уж столько комплиментов наговорил, что боюсь испортить тебя, зазнаешься, нос задерешь.

— А мне, может быть, очень даже приятно слушать их, — потупилась Надежда, — так что не экономь. Каждому любо, когда его по шерстке гладят.

В доме дед, улучив момент, передал Семену записку.

— От начальника твово, а мово дружка Квасова, — шепнул он.

Записка была короткой:

«Семен, я здесь. Приятеля твоего, Виктора, усилили. Береги себя. Все без изменений».

Семен дважды перечитал записку. Подумал, что Квасов волнуется не только за исход операции, но и за него, и ему стало чуточку грустно. За ужином, во время которого они с Надеждой сидели рядом, она рассказывала о прииске, о рабочих своей бригады.

— В других бригадах мамки все в возрасте, только я молодая. Кому ни скажу, никто не верит, что мамкой работаю, странно.

— Чего ж тут дивного, дочка, — рассудил дед Василий, — ты подумай, мамка — это значит и постирать, и приготовить, и за больным поухаживать. Поэтому на такое место женщины в возрасте идут, они за свою жизнь всему научились. Ты еще и половины того не знаешь, шо воны забыть успели. Тебя Денис по-родственному взял и мается с тобой, наверное, от мужиков укоры слушает.

— Нет, батя, тут ты ошибаешься. Старателям в бригаде очень даже нравится, как я готовлю. И постирать — долго ли? Помогают они мне все по очереди.

— Ничего, пока жениха найдешь, а муженек не позволит тебе там работать, правда, Семен?

— Я по семейному вопросу небольшой специалист, но думаю, батя, что ты прав, нечего ей в мужском обществе делать.

— Да ты, Семен, оказывается, ревнивый, — рассмеялась Надежда. — Тебе к расставаниям привыкать нужно, ты печник, а значит, часто разъезжать будешь, как суженую одну оставишь? — Она лукаво поглядела на него.

— Ты чего человека дразнишь, — вступился за Семена дед Василий, — люб он тебе, мабуть, да? От ты и раскривлялась.

— Отец, — укоризненно стукнула кулачком по столу Анфиса, — ты что такое говоришь? Не стыдно? Погляди, дочка покраснела от твоих слов. Тысячу раз тебе говорила, чтобы сдерживался. Что на уме, то и на языке. Верно, что простота хуже воровства. И ты, Сема, не обращай на деда внимания. Понравился ты ему, вот он и хочет тебя любыми путями возле себя оставить, и дочки родной не пожалел, в смущение ввел. Вот анчутка чертов.

— Я уже вашей Надежде делал предложение, но она мне отказала, старый, мол, я для нее.

— Да вы что меня сегодня до слез довести хотите? — рассердилась Надежда. — Какие такие предложения, если мы и знаем друг дружку всего несколько дней! Вон батя рассказывал, что он за мамой три года ходил, верно, батя?

— У, трепач старый, — покачала головой Анфиса, — чего это ты наговорил? А ты верь ему больше, дочка. Он ведь, как цыган, околдовал меня, в три дня окрутил и увез из дому. Отец мой так и не простил ему этого до смерти.

— Я ж тебя, Анфиска, в глазах детей хотел повыше поднять, вот, мол, какой она неприступной была. А ты все наши секреты расторохтела, ну так нехай тебе и хуже будет.

Посмеялись, а потом Семен начал собираться. Вышли с дедом на крыльцо.

— Если мне, батя, придется уехать, так ты остальные наши заказы сам выполни. Там дел немного, справишься.

— Надолго, Семен, уезжаешь? Хотя шо тебя спрашивать, все равно правды не скажешь.

— Скоро сам все узнаешь. Если не увидимся, так не поминай лихом, извини, если что не так.

— Ты это брось, хлопче, у меня и так с ночи сердце ноет, то ли к перемене погоды, то ли к неприятностям, господи, пронеси! Хочешь, я Квасова попрошу, шоб вин после всех ваших дел дозволил тебе у нас денек погостевать?

— Там, батя, видно будет. Однако мне в дорожку пора.

— Что, уже выходить время? — спохватился старик. — А я еще ружье не почистил.

— Да ты куда собрался? — удивился Семен.

— Меня, сынок, Квасов по старой памяти на фазанов поохотиться позвал. А я всегда готов старому другу помочь. Ты як же думал, Семка, если я старый, значит, и доверие утерял?

Семен, стараясь не привлекать к себе внимания, не прощаясь с женщинами, потихоньку выскользнул из избы и пошел к берегу. А на крыльце стоял старик Василий и провожал его добрым участливым взглядом.

На причале, как всегда в последние военные годы, было пусто. Старший лейтенант Семен Жарких отомкнул цепь, столкнул лодку в воду, стал загребать одним веслом, выбираясь по узенькому коридорчику между берегом и речным уловом, медленными, вкрадчивыми кругами гонявшим речную пену по взбугрившейся водной поверхности. Выйдя на речной простор, Семен опустил весла в лодку, и ее поволокло вниз по течению. Постепенно темнело, и уже труднее было рассмотреть отдельные деревья, росшие на крохотных лесистых островках близ берегов. За излучиной послышался всплеск — играл потайник — большой подводный камень возле берега, опасный для рыбаков, не знавших реки. Семен взял в руки весла. И вовремя, вдоль его стороны показался зеленец — берег с гладкой травяной поверхностью, иногда перемежавшейся россыпями речной гальки. Он затабанил правым веслом и тут же нажал на оба, заплескал короткими резкими гребками и ткнулся носом в песок, не торопясь вытянул лодку на берег. До встречи еще оставалось минут двадцать, и он, разминая ноги, прошел вдоль реки, внимательно оглядывая каждое деревце на фоне густеющего неба. Ветерок затих, и ни одна веточка не трепетала. Тихонько журчала вода. Замер и противоположный берег. Если бы Семен Жарких не знал, что сейчас на нем затаилось не меньше десятка людей и с минуту на минуту вечерняя тишина может разорваться грохотом выстрелов, свистом ракет и криками, он бы ничего не заподозрил в этом благостном спокойствии.

— Пора, — беззвучно прошептал он и негромко свистнул раз, потом еще дважды. И тут же затаил дыхание. Крона одного деревца дрогнула, и на берегу послышались чмокающие от влаги шаги.

— Кто идет? — тихим голосом спросил Семен.

— Это я, Ефим, не узнаешь, что ли? Здорово! Все забываю тебе сказать, Семен, с меня причитается за то, что ты нож у Виташева выбил. Если бы не ты, продырявил бы он мне мою шкуру, а она мне дорога как память о ее создателях: папе и маме. Все в порядке? Тихо?

— В деревне тихо, здесь вроде бы тоже.

— Вот и я думаю, кому мы в этот час нужны. А Сан Санычу неймется. Он и Семенычу покоя не дает, и всем нам. Пока мы с тобой болтаем, они небось уже весь берег облазили, все энкэвэдэшников ищут. Чего их искать, те по времени уже почивать должны. Темнота — это наше время, верно?

— Осторожность нам не помешает.

— Если бы осторожность, а то страх. Я тебе, Семен, честно скажу, что в жизни боюсь только одного старичка подколодного — Гришаней его кличут, ну, так тот с нечистой силой связан. А в НКВД берут простых людей, не стоит их пугаться. Гришаня предсказал, что перед смертью у меня на теле обязательно язвы появятся. Я сегодня к вечеру специально оглядел себя — и прыщика не нашел, слава богу, значит, мне еще долго жить. Ну, пойду Семенычу доложу.

Через несколько минут на берег вышла цепочка людей с грузом. Свалив его на землю, поспешили за остатками.

— Семен, — послышался голос Дигаева, — иди помоги нам, а по берегу пока Сан Саныч походит, прислушается, принюхается.

Потом укладывали в лодку продовольствие, рассаживались.

— Семеныч, — докладывал Жарких Дигаеву, — я, как и обещал, лошадок оставил возле баньки. Там же и куль с мукой. Но я смотрю, груза у вас так много, что вас и самих нужно будет запрягать. Во запаслись!

— Ладно, сержант, потом разберемся, кому из нас вьючной лошадкой работать, залезай побыстрее в лодку.

— Да вы что, Семеныч, мне ведь в деревню нужно. И так целый день от людей таился, все тишком да молчком, а мне ведь тут оставаться надо чистеньким. Я сейчас бережком, бережком и к себе. А вы лодку, как доедете, из воды вытащите немного, я за ней хозяина пришлю завтра.

— Сержант, не тяни время, сказано — без тебя не поедем, значит, так и будет. Ефим, Гошка, — позвал Дигаев, — помогите нашему снабженцу в лодку забраться.

Положение было безнадежным. Скрыться Семен Жарких теперь никак бы не успел, стреляли в банде неплохо. Ехать — значит, подставлять себя под пули своих же. Того, что бандиты заставят его переправляться с ними, он просто-напросто не предусмотрел.

Семен нехотя полез в лодку и присел на корме.

— Нет, сержант, на носу тебе будет удобнее, — услышал он ехидный голос Сан Саныча, и ему показалось, что тот злорадно улыбается, — так ты точнее нас к цели приведешь, не увидишь, так рукой нащупаешь.

— Ефим, Гошка, — снова позвал Дигаев, — ну-ка толкните наш корабль.

Бандиты нехотя выбрались на берег и, столкнув лодку в воду, полезли обратно.

Откуда-то нанесло туман, и он, вначале незаметный, легкий, начал сгущаться, размывая контур противоположного берега. Лодку сильно сносило, но Семена это не беспокоило, так как течение он учитывал в своих расчетах. До берега оставалось не больше десяти метров, и Жарких уже видел темный провал ложбины, по которой им предстояло подниматься к избушке. И в этот момент послышался раздраженный голос Семеныча:

— Эй, на веслах, притормозите маленько. Тише, орлы, вот так, а теперь пару рывков и поплыли вниз по реке.

Семен понял, что его план, согласованный с Квасовым и Богачуком, рушится, что атаман вносит в него непредсказуемые коррективы.

— Семеныч, — довольно громко, так что его было слышно и на берегу, сказал он, — нам здесь высаживаться нужно. Вон там в ложбинке наша банька.

— Потом попаримся, — спокойно ответил тот, — а сейчас плывем вниз.

Лодка, медленно разворачиваясь, стала отдаляться от берега.

Как потом оказалось, Дигаев о засаде не догадывался. Но удивительно подозрительный, он не верил никому и ничему, поэтому решил спуститься вниз километра на два, потом за лошадьми отправить кого-нибудь из бандитов, а то и вовсе отказаться от них. Эта предосторожность и спасла его.

Опергруппа, затаившаяся на берегу, услышала эти разговоры; ни для кого из ее участников не было секретом, что внизу по течению есть еще по пикету на обоих сторонах реки, но видимость из-за тумана ухудшалась, и потому надеяться на них было невозможно. И капитан Богачук, не сумевший различить голос друга, который на речном просторе утратил свою индивидуальную тональность, отдал единственно правильный приказ:

— Огонь!..

И сразу по реке стеганул стальной дождь выстрелов. Виктор Богачук, торопясь, рванул чеку гранаты и, мгновение выдержав ее в руках, швырнул в сторону лодки. Уже летели вверх осветительные ракеты, тут же исчезая в молочных клубах тумана. Грохотал с обрыва ручной пулемет, не имея перед собой точного прицела, стрелял по площадям. А лодку уже не видно было с берега, она исчезла в тумане, унося с собой банду.

Едва берег скрылся из виду, бандиты прекратили стрелять.

— Ну, падла, — тихо сказал Семеныч, — продать нас хотел! Я тебе сейчас шомпол в пасть воткну.

— Успокойся, Семеныч! — одернул его Сан Саныч. — Лодку осколками пробило, вода!

Фуражками, котелками они лихорадочно вычерпывали из лодки воду, но ее становилось все больше, и было понятно, что далеко им не уплыть.

— Давай к берегу, станичники… — шепнул Семеныч, — только тихо, чтобы ни вздоха, ни всплеска не слышал.

Неуправляемая лодка ткнулась кормой в берег в какой-то сотне метров от засады, но здесь шум и выстрелы казались далекими и неопасными.

— Быстрее, станичники, быстрее, пока они сюда не прибежали. Тащите этого мильтона, сейчас свежевать его будем.

Где-то неподалеку раздались выстрелы.

— Какого мильтона, Семеныч! — выскочив из лодки, на бегу негромко сказал Сан Саныч. — Бежим к тайге, а то нас сейчас самих свежевать будут.

Задыхаясь от быстрого бега, они карабкались на крутой берег. Наверху на секунду остановились.

— Чего ждем? Мать-перемать! — поправляя сапог, поинтересовался Ефим. — Все мы тут, Семеныч, в наличии. Семку-печника и Тюх-тюха убило, сам видел.

— Ну вот, Семеныч, — укорил Гошка атамана, — а ты хорошего человека в измене подозревал. Мильтон бы с нами на выстрелы не пошел. Вечная Семке память. Жаль только, что мы ему золотишко за услуги поторопились дать. — Он как будто вспомнил что-то, остановился и медленно, нехотя, словно его кто-то силой заставлял, пошел обратно.

— Ты куда, Гошка? — остановившись, с удивлением спросил Семеныч. — Уж не сдаваться ли пошел?

— Мы же долю Тюх-тюха в лодке забыли, пропадет золотишко, — со стоном ответил Гошка. — Надо забрать, атаман!

Где-то совсем рядом послышались голоса, враз отрезвившие Гошку, и он большими скачками, волоча следом за собой винтовку, побежал за Семенычем, и если бы кто-нибудь в этот момент смог взглянуть ему в лицо, то был бы поражен горестным, скорбным его выражением, Гошка страдал.

На следующий день Раиса Шишкина, неожиданно для многих, вышла из декретного отпуска и приступила к своей работе — в кассе золотоскупки. Когда она прибежала домой на обед, мать передала ей записку:

«Рая, надо тебя увидеть. Рая, обязательно, если можешь, то приди в избушку на сенокосе приискового управления, где десятником Зубровский Илья. Просит Гошка. Прошу обязательно прийти, нам нужно с тобой поговорить. И приди завтра обязательно. Привет от Афоньки, от него имею поручение».

Мать объяснила, что записку передал какой-то мальчишка, пообещав вечером прибежать за ответом. Пришлось Раисе вместо того, чтобы посидеть часок с детьми, бежать в условленное место к майору Квасову.

— Быстро работают, — прочитав записку, отметил Квасов, — посиди немножко, Раиса, я ответ составлю, а ты его своей рукой перепишешь.

Вскоре, старательно взбалтывая стеклянную чернильницу-неразливайку, женщина выводила:

«Гоша! Хотела бы я тебя увидеть, но беда в том, что ты далеко отсюда, а я не в состоянии выбрать время и возможность приехать. Сам понимаешь: дети, работа — разрываюсь. Живу я по-старому, нового ничего нет, так и Афанасию передай. Я догадываюсь, где он, в поселке много об этом говорят. Приезжай к нам, время выбирай сам. Я тоже постараюсь как-нибудь вырваться к вам. Рая».

К вечеру мальчишка пришел за ответом и попутно сообщил, что сегодня его батя — десятник Илья — принесет ей в скупку золото. И верно: перед закрытием кассы Зубровский сдал восемьдесят граммов золота. На половину вырученной суммы он закупил дефицитных продуктов и спирта.

Рассказала Раиса об этом майору Квасову в тот же день поздно вечером, когда он нагрянул к ней с молоденьким, крепким якутом.

— Ты мне, Раиса, говорила, что в Иркутске у тебя братишка учится, верно? Так вот — это Петр, знакомься, тезка твоего брата. С сегодняшнего дня он для всех соседей будет твоим братишкой, который приехал на каникулы недельки на две.

— А как же мама, Дмитрий Данилович?

— Мама у тебя человек умный, поговорим с ней, она все поймет. Это, Раиса, для вашей же безопасности. Ты не смотри, что Петр молодой, он у нас такой шустрый, что и с тремя верзилами справится. Брат твой ведь в Усть-Аллахе никогда не был? В Якутске Гошка с ним не встречался, видишь, все получается так, что лучше и не придумаешь. По соседству и другие наши люди будут, это на тот случай, если Гошка сам к тебе вздумает наведаться. Чтобы ты не беспокоилась, обещаю, что без твоего согласия мы его в дом не пустим, раньше перехватим. Но он может что-нибудь заподозрить и не прийти. Что тогда делать? Есть у меня хорошая мысль, только бы ты не побоялась.

— Согласна я, Дмитрий Данилович, я когда у могилы Афанасия сидела, так дала ему слово, что обязательно его компанию до суда доведу, пускай они не только за грабежи отвечают, но и за его смерть.

— Ну и правильно, Раиса. Ты ведь, помимо приема золота, выдаешь рабочим техснаба зарплату и продовольственные карточки?

— Да, раньше так было заведено. Но, может быть, за то время, пока я в декрете была, что-нибудь изменили.

— Не беспокойся, это не изменят. В число рабочих техснаба входят и сенокосчики, верно? Работают они километрах в пяти от угодий Ильи-десятника. Понимаешь, к чему я клоню? Не боишься?

— Боюсь.

— Ну и правильно, бояться — дело естественное, главное, виду не показывай, пускай бандиты думают, что тебе море по колено. Через два дня поедешь на покосы техснаба для выдачи зарплаты и продкарточек на вторую половину месяца. А на обратной дороге сделаешь крюк и заедешь к Илье. Как я придумал?

— Хорошо придумали, но вдруг они и меня убьют?

— Ты им, Раечка, только живая нужна. А возчиком на подводе с тобой поедет наш офицер. Он завтра в поселке появится.

Через два дня Раиса Шишкина отправилась в путь.

В телеге на побелевшей от древности кожаной подушке с вожжами в руках покачивался капитан Богачук. В латаных брезентовых штанах, в выпущенной поверх них рубашке и чувяках на босу ногу, он ничем не отличался от рабочих поселка, которым дела нет до внешней красоты или моды, лишь бы было удобно. На пышном ворохе соломы пристроилась Раиса Шишкина, обхватив пухлый портфель с деньгами и продовольственными карточками.

До сенокоса добрались быстро, еще быстрее обмяк портфель кассира, и, сложив ведомости с подписями, Раиса с облегчением вздохнула.

— Ты чего? — поинтересовался Богачук.

— Хорошо, что все выплатила, а то еще чего доброго отобрал бы Гошка портфель, как тогда быть?

— Они столько награбили, что сами тебе могут тысячи дать и не ойкнут.

Свернув на узенькую таежную дорогу, они поехали в сторону реки и вскоре уже были на сенокосных угодьях Ильи Зубровского. Десятник понял Раису с полуслова.

— Ты, девка, подожди здесь, травки летние понюхай, на солнышке погрейся, а я схожу позову кого надо.

Вернулся он минут через сорок и, отозвав Раису в сторонку, сказал:

— Пройдешь по этой тропинке, на опушке тебя приятель ждет.

Увидев стоящего в тени деревьев Гошку, Раиса негромко, но с возмущением сказала ему:

— Что ж ты, Гошка, вместе с моим муженьком наделал? Зачем вы в эту проклятую банду подались?

— Здравствуй, Рая! А ты откуда это знаешь?

— А чего не знать, Афанасий записку оставил: «Уезжаю на „Огонек“, вернусь через неделю с большими деньгами». А бабы по поселку давным-давно языками чешут, что на «Огонек» банда налет сделала. Что ж я, глупая, сообразить не смогу? Вдруг милиция о вас узнает? Затаскают ведь и меня по судам и следствиям.

— Попутал нас черт, Раюша, это верно, но возврату уже нет. Вы теперь с Афонькой богатеи! Ни в чем нужды знать не будешь, Раюша.

— А сколько моих нервов, сколько слез стоит это ваше богатство, вы не подумали?

— Афонька всем привет передает. Велел сказать, что скучает по тебе и хочет скорее увидеть маленького, — честно глядя в глаза, врал Гошка. — Мы отряд на две части пока разделили. Одни, вместе с твоим Афонькой, в тайге возле Чертова Улова ждут, а нам нужно на всех продуктов побольше запастись и документиков раздобыть. Твой мужик велел сразу же к тебе обратиться. У нее, говорит, продуктов за золото можно сколько угодно купить, был бы песочек.

— Купить можно, да кто золото сдавать будет? Кто продукты увезет? Сколько вас, много ли понадобится?

— Здесь четверо да в тайге ждет шесть человек.

— Сколько же вы прятаться собираетесь? Если оставшуюся жизнь в зимовьюшках просидеть, так и золоту не обрадуешься.

— Афанасий сказал, что как только подходящие документы раздобудешь, так он уедет куда-нибудь в Хабаровский край, а потом и тебя следом вызовет. Да чего это мы на бегу с тобой говорим? Давай метров двести с тобой пройдем, там нас ребята ждут. Перекусим, по сто граммов выпьем и обсудим все. Илья сказывал, что с тобой возчик, кто таков?

— Из новеньких он, откуда-то с Колымы к нам забрел. Я ему сказала, что Илья меня отведет к бабке-знахарке, после родов будто бы оклематься не могу.

Они сошли с тропинки и, пройдя немного по подлеску, оказались возле заросшего оврага, по дну которого тек слабенький ручеек, извиваясь между густыми зелеными зарослями мха. Потом из-за куста поднялся Ефим, махнул рукой — проходите, а сам снова исчез, присматриваясь, нет ли за ними нежелательного глаза. Когда вышли к костру, Семеныч и Сан Саныч уже приготовились к встрече гостьи. На куске брезента была выложена нехитрая снедь, пенясь и фыркая, поджаривалась на углях конина.

— Какая очаровательная гостья к нам пожаловала, — вскочил Сан Саныч, и окружающим показалось даже, что он пытался шаркнуть ножкой. — В кои веки увидеть миленькую женщину, — не унимался он, как будто был где-то на балу или офицерской вечеринке с дамами.

— Погоди, Сан Саныч, — успокоил его Дигаев, — дай человеку сесть, толком оглядеться.

Они галантно представились ей, Раиса слушала и боялась поднять глаза, чтобы они не увидели в них той ненависти, которая одолевала ее. Страх постепенно исчезал, по тому, как они лебезили перед ней, она поняла, что очень нужна им, и это сделало ее спокойнее, увереннее в своих силах. Вот только улыбаться она так им и не смогла, держась вежливо, но довольно отчужденно.

Бандиты, быстро уверовав в то, что Раиса будет помогать им не за страх, а за совесть, на радостях выпили и стали не в меру болтливы, хвастаясь благополучным налетом на прииск, своей смелостью и удачливостью. Изредка они припоминали поведение Афанасия, и сейчас он всем им казался милым компанейским товарищем. Им уже и самим не верилось, что они могли убить его.

Они наперебой принялись расспрашивать ее о положении в Усть-Аллахе, выпытывая, как много там милиции и солдат, что говорят о них и их нынешнем местонахождении.

Пробыла она у бандитов около двух часов. Затем получила около пятисот граммов золота для приобретения продуктов. Договорились, что в воскресенье она еще раз приедет к ним и привезет продукты и спирт сама.

Возле избушки десятника ее ждал капитан Богачук.

— Что так долго? — поинтересовался он. — Я уж беспокоюсь, хотел было за тобой пройти, да гляжу, они там секрет выставили, кажется, и меня из-за кустов разглядывали, рисковать не стал.

— Ну и правильно, — согласилась Раиса. — Они все осторожные. Один все время на карауле был, а остальные по очереди вокруг полянки шныряли.

Прошло несколько дней, и Раиса с тем же возницей отправилась в воскресенье к банде в лес. И снова все повторилось: уходил Илья, поджидал на опушке Гошка, и она сидела на полянке у костра, брезгливо морща носик, отказывалась от спирта, стаканчик которого уговаривали выпить ее новые знакомые.

Опьянев, они делились с нею своими планами на будущее.

— Для начала, прекрасная Дульсинея, раздобыв с вашей помощью документы, — разглагольствовал Сан Саныч, — мы доберемся до Якутска и поживем немного в человеческих условиях. Знаете, иной раз хочется и в баньке попариться, и в трактире музыку послушать, и за дамой поухаживать. Купим где-нибудь на окраине домишко. Если пожелаете, на вас его оформим, будете полноправной хозяйкой мужского пансионата, а это, так сказать, деньги, власть и всеобщее поклонение. Передохнем, подождем, пока НКВД успокоится, и поищем еще более уютные квартиры. Меня, знаете ли, сейчас влекут края, где живут похожие на вас восточные красавицы, с необычным для русских разрезом глаз.

— Это вы, наверное, на Японию намекаете или на Китай, — погрозила пальчиком Раиса, — так они вас там и ждут.

— Кто знает, может быть, и ждут.

Потом, вернувшись с караула, Ефим Брюхатов в два счета напился и начал развязно приставать к ней, уверенный в своей мужской неотразимости.

Раисе не нужно было изображать по отношению к нему чувство гадливости, оно никогда не покидало ее. Вскочив, она рванула валявшуюся рядом винтовку:

— Да я тебя, гада… — задыхаясь от ненависти, кричала она, вся дрожа, — сейчас пристрелю. Я тебе покажу, как потные лапы распускать. — И она решительно передернула затвор.

Ефим перекатился от нее за спину Дигаева, не понимая, отчего его грубоватое ухаживание вызвало такой взрыв гнева.

— Успокойтесь, милая, — вскочил Сан Саныч, силой забирая из рук Раисы ружье. — Успокойтесь, это он грубо, по-солдатски пошутил.

— Если вы еще посмеете ко мне приставать, — сердито говорила Раиса, — я больше не приеду к вам и палец о палец не ударю для того, чтобы помочь вам, жеребцам чертовым.

Приняв ее угрозу близко к сердцу, Семеныч и Гошка накинулись на Ефима с руганью, а тот, простуженно дыша и сморкаясь в рукав, отмалчивался, чему-то криво улыбаясь. Когда мир был восстановлен, Гошка принялся просить Раису, чтобы она попыталась достать для них чистые бланки военных билетов.

— Где же их можно раздобыть, Гоша, что с тобой? Не могу же я взломать сейф военкомата. Вот документы мужиков, которых демобилизуют на фронт, мне еще попадаются, иногда по неделе у меня в кассе валяются. Считается, что вместе с золотом и деньгами они в кассе в большей безопасности.

Гошке и Семенычу эта мысль понравилась, и они пообещали за каждое удостоверение личности расплачиваться с Раисой золотом.

— Сначала Афанасию достану, — заявила она категорично, — а потом уж вам.

На том и договорились. На прощание Раиса предупредила бандитов, что в дальнейшем она скорее всего перестанет бывать у них:

— Вы, мужики, поймите: транспорт доставать трудно, по работе загружена, дома детишки минуты свободной не дают. Поэтому теперь вы в гости приходите. Вечерком, как стемнеет, так и навещайте, никто вас не увидит.

Доводы были убедительными, и бандитам пришлось согласиться с ними. Пообещали они появиться у нее через недельку глубокой ночью, с тем чтобы сразу забрать документы, которые она сумеет раздобыть.

В квартире у Раисы уже несколько ночей подряд, кроме Петра Афонского, дежурили по три человека. Мать ее вместе с детишками отвезли к родителям Афанасия. Все было готово к приему гостей, хотя до их визита было еще далеко.

Но свои коррективы в план операции снова внесли бандиты.

В среду, в обеденный перерыв, когда Раиса торопилась домой, возле конторы ее перехватил Гошка.

— Да ты что, Гошка, взбесился? Среди бела дня по улице разгуливаешь, а вдруг тебя кто-нибудь узнает? Потом и на меня пальцами будут указывать.

— Не беспокойся, Раиса, у меня, как в разведке, все продумано. Ты погляди, сколько у вас на улицах чужих людей, я между ними пройду незамеченным.

И правда, с окружающих поселок приисков и ключей собрались рабочие, которых по очередному призыву должны были отправлять на фронт. Уже несколько дней они ожидали парохода и бродили по селу как неприкаянные, оторванные от своих дел и еще не привыкшие к мысли, что не сегодня завтра станут военными людьми.

— А у меня на голове волосы еще толком не отросли, — хвалился Гошка, — гимнастерка как взаправдашняя, чем я не демобилизованный? Пошли-ка к тебе в дом, меня ребята осмотреться прислали, завтра к тебе в гости собираемся.

Они подошли к дому, и Раиса изо всех сил хлопнула калиткой и громко спросила о чем-то Гошку, назвав его по имени. Она не хотела, чтобы Петр Афонский лишний раз попался на глаза Гошке, чтобы тот накануне визита бандитов не заподозрил неладное.

Вошли в дом. Гошка, держа руку в кармане, прошмыгнул по комнатам, заглянул в сенцы, прошелся по двору, оглядывая забор и калитку на огород. Кивнул головой в сторону чердака:

— Там что у тебя, Раиса?

— Пыль, да и только, — улыбнулась она.

И верно, чердак был таким пыльным, что, когда после ухода Гошки Петр Афонский спустился оттуда, его было не узнать: весь грязный, в саже и длинных липких обрывках паутины. Едва успев отряхнуться, он тотчас же убежал. Минут через тридцать он вернулся с майором Квасовым и капитаном Богачуком.

Майор показался Раисе усталым, измученным.

— Что, Раиса, — участливо поглядел он на нее, — конец твоим мукам приближается? Во сколько они должны завтра прийти, не сказал? Без тебя не могут нагрянуть?

— Так не договаривались, но Гошка знает, куда я ключ прячу, может и без меня наведаться. Раз уж он осмелел и по поселку днем ходит, то всего надо ожидать.

С вечера в доме, во дворе и даже на огороде затаилась тщательно проинструктированная засада. Люди напрасно промучились всю ночь, не появились бандиты и утром. Только в полдень, едва Раиса успела войти в дом, как во дворе звякнула щеколда: прибыли гости.

— Раиса! — донесся голос Гошки.

— Проходи, Гоша, чего кричишь? Вас только двое или остальные еще подойдут?

— Нет, двое, Сан Саныч с Семенычем не захотели днем идти, опасно, говорят. Ефим, обойди двор, в сарай загляни, в огород, нет ли чего подозрительного.

Ефим вышел во двор, а Раиса отправилась на кухню поставить чайник и почти сразу позвала Гошку:

— Гоша, пойди сюда на минутку.

Ничего не подозревавший Гошка вышел из комнаты и в тот же миг был схвачен оперативными работниками.

С Ефимом пришлось повозиться дольше. Он уже во дворе достал из кармана револьвер и взвел курок. Когда он, тараща глаза, не привыкшие со свету к темноте, осторожно вошел в сарай, капитан Богачук, не задумываясь, с размаху ударил резко по его руке с револьвером. Ефим взвыл от боли и выронил оружие. Богачук велел ему поднять руки вверх и выходить во двор, однако бандит сильно пнул его в живот и, выскочив во двор, кинулся к огороду. Под ноги ему бросился Петр Афонский, сверху уже прыгал капитан Молодцов, но очумевший от страха Ефим ничего не понимал и инстинктивно отбивался, сипло воя. Тогда капитану Богачуку пришлось успокоить его ударом рукоятки пистолета по затылку. Очнулся Брюхатов уже связанным.

К великому огорчению майора Квасова, золота при себе бандиты не имели. Оставив Ефима в прохладном сарае, чтобы он скорее пришел в себя, Квасов с Богачуком приступили к допросу Гошки.

— Ну, расскажи, Налимов, как ты оказался товарищем белобандитов? На что ты теперь рассчитываешь? Это они могли нашего Уголовного кодекса не читать, а тебе он хорошо знаком, сколько ты уже отсидел?

— Два года, — буркнул Гошка.

— Этого времени достаточно, чтобы узнать, что полагается и тебе и им за налет на прииск, за убийства, за пытки кассира, да мало ли вы художеств натворили! Сан Саныч и Дигаев все еще на сенокосе?

Гошка промолчал, опустив глаза.

— Я спрашиваю, — требовательно повысил голос Квасов, — есаул Дигаев и ротмистр Бреус еще на сенокосе?

— Откуда мне знать их чины и звания? Они мне не представлялись. Вы мне, гражданин начальник, политику не шейте. — И тут же смиренно добавил: — На сенокосе они, где же им еще быть.

— А золото где? Твоя доля золота где? Неужели ты им ее на сохранение оставил? Ни за что не поверю. Сам отдашь или искать придется?

— На хрена оно теперь мне нужно? Второй раз мне от вас все равно не сбежать. А если вышку не дадите, так на столько лет упрячете, что мне тогда вместо золота старческая грелка нужна будет.

— Это ты правильно рассудил, значит, не растерял еще весь здравый смысл. Так где же оно?

— По дороге к поселку в лесу закопал, это рядом с сенокосом.

— А хайларский трактирщик Ефим Брюхатов, замаравший руки кровью еще в гражданскую войну, тоже припрятал золотишко или доверил его своим белым командирам?

— Кто же свою долю другому доверять будет? Дураков нет. Тоже неподалеку от меня копался, наверное, там же где-то заховал. Не скажет, так найдете, я покажу, в какую сторону он «по большому» ходил.

Отгремел прощальный залп, засыпали землей прах товарища, все разошлись, а капитан Богачук никак не мог отделаться от воспоминаний. На площади его и нашел младший лейтенант Петр Афонский. Он еще только подходил, а Богачуку было понятно: что-то случилось.

— Все живы? — начал Богачук с основного.

Петр закивал головой.

— Бреус сбежал!

Богачук отвернулся, про себя посчитал до десяти, как ему когда-то советовал Дмитрий Квасов, чтобы не вспылить, не наговорить лишнего, пока не разобрался в деле:

— Пошли в кабинет, там поговорим.

Через несколько минут Петр Афонский рассказывал об истории, которая так хорошо начиналась…

Изрядно поводив сопровождающих по тайге, Сан Саныч все-таки вывел их к золоту. Находилось оно километрах в пяти от последнего бандитского стана, и нужно признать, что без Бреуса разыскать это золото не удалось бы. Оно было закопано на берегу аяна — небольшого высохшего староречья, обильно заросшего бескильницей, суедой и полынью. Бреус без чьей-либо помощи откопал сидор с упакованным в него песком. Когда Петр Афонский еще и сам принялся рыться в яме, Сан Саныч успокоил его:

— Здесь все до грамма, как только взвесим, убедитесь в этом тотчас же. — Он развязал вещевой мешок, достал из него мешочки с золотом и хотел было развязать один из них, но Афонский не позволил. Тогда Сан Саныч аккуратно сложил все обратно, затянул бечеву и уверенно бросил мешок себе за спину.

— Нет, нет, — остановил его Афонский, — золото понесу я.

— Пожалуйста, гражданин начальник, — согласился Бреус, — я ведь вам помочь хотел. — И он с сожалением поглядел на обвисший за плечами Афонского тяжелый сидор.

Найденное золото притупило бдительность младшего лейтенанта и бойцов опергруппы. Справедливо решив, что главное сделано, они расслабились и тихонечко шли обратно, о чем-то разговаривая. При переходе через полноводный ручеек им пришлось воспользоваться неудобным мостиком: двумя скрепленными бревнами, переброшенными с берега на берег. Первым мостки перебежал Афонский, за ним следом друг за другом шли боец опергруппы и Бреус, а далее остальные. Бреус ногой ударил конвоира по руке, в которой тот держал винтовку, и тут же спрыгнул с бревен далеко в воду по течению.

Пока замешкавшиеся бойцы что-то кричали и передергивали затворы, он забежал за толстое дерево, нависшее над ручьем, и вскарабкался на берег. Ни выстрелы, ни сами преследователи не догнали его в густом лесу.

— Что же ты со мной, Афонский, сделал? — удрученно спросил капитан Богачук. — Где теперь его искать прикажешь? Ладно, иди думай. Через час с Якутском говорить будем, посоветуемся.

Разговор с Якутском, который проходил с длинными паузами по вине радиотехники, был для Богачука не из приятных.

— Сегодня, — информировал капитан Богачук полковника Скирдина, — я послал в тайгу за золотом Бреуса младшего лейтенанта Афонского и с ним трех бойцов конвоя, которые сопровождали арестованного. На обратном пути, не доходя двух километров до поселка, когда переходили небольшой мостик, Бреус спрыгнул в ручей и скрылся в тайге. Поиски никаких результатов не дали. Принимаю меры к розыску.

— Золото нашли? — поинтересовался Якутск. — Если нет, то почему?

— В тайге Бреусом было спрятано и нами взято не двадцать килограммов, как он говорил, а девятнадцать килограммов сто восемьдесят три грамма.

— Руководство очень недовольно случившимся. Отмечая достигнутое вами, нарком сообщил в Москву, что последние бандиты задержаны, а после этого, буквально в тот же день, поступает сообщение о побеге. Надеюсь, вы понимаете, что это означает? Считаю, что Бреуса нужно изловить немедленно, повторяю, немедленно. Этого требует создавшееся положение. Лично примите все зависящие меры, поднимите все силы районного отдела милиции, актив, установите засады, прочешите окрестности, бандит далеко еще не ушел. Заставьте ротозеев поймать Бреуса живым или мертвым. Предупредите их, что они провалили дело и теперь пускай выправляют положение. Теперь сомневаемся, достаточно ли хорошо у вас налажена охрана других арестованных. Не сбежали бы и они, тогда все труды пойдут насмарку. Выполняйте. Заместитель наркома Скирдин.

Вот теперь Виктор Богачук куда лучше понимал майора Квасова, который нес на своих плечах непомерный груз ответственности за всю операцию на месте. Богачук рассылал своих людей на окрестные прииски, выступал перед активом и перед рабочими. Немало времени он провел и с арестованными бандитами, выпытывая у них сведения о привычках Бреуса, о его связях и редких знакомых.

После этих допросов полетело сообщение подполковнику Скирдину о том, что Бреус имел намерение пробраться в Якутск и отсидеться у своей знакомой, у которой часть банды квартировала весной нынешнего года.

Розыск Бреуса в Якутске организовали. Однако от капитана Богачука потребовали не ослаблять поиски бандита в своем районе. Какое там ослаблять! Богачук поставил на ноги весь район, и не было в те дни человека, который бы не знал, что по тайге бродит бандит без денег, без запаса продовольствия, без документов — а потому опасный вдвойне.

Дошла очередь и до бывшего десятника Ильи Зубровского. Богачук пригласил его на допрос и начал с откровенного вопроса:

— Вы не хотите, Зубровский, хотя бы немного замолить свои грехи и помочь нам?

— Дайте Зубровскому задание, гражданин капитан, и вы убедитесь, что в случае необходимости он даже реку Лену заставит течь вспять. Только не забудьте сказать об этом на заседании суда.

— И этот торгуется, — удрученно сказал вслух Богачук.

— Снимаю свое неуместное мелкоиждивенческое заявление, гражданин капитан. Я был-таки не прав. Если я хорошо выполню задание, вы и сами найдете возможность отметить мое старание, мне ли не знать вашего благородного сердца! Ведь это вы не стали сажать под стражу моего глупого сына Мишку, который, боясь мести со стороны преступников, оказывал им мелкие услуги. Когда сегодня я услышал от своего соседа по камере несправедливые слова осуждения в ваш адрес, я счел-таки своим долгом не согласиться с ним.

Богачук, удивленный его велеречивостью, дал ему выговориться, а затем спросил:

— Что вы станете делать, Зубровский, если встретитесь, к примеру, с бандитом, известным вам как Сан Саныч?

— Я бы не хотел с ним встречаться: он потребует от меня каких-нибудь услуг, а достойно оплатить не сумеет.

— Предлагаю вам, Зубровский, временно вернуться в свою избушку. Вместе с вами там будут жить наши товарищи. Не исключаю возможности, что в гости к вам нагрянет Сан Саныч, он ведь не знает, что нам известно о ваших связях с бандитами и что вы арестованы.

— Я тоже надеюсь на это, гражданин начальник, иначе он может неправильно понять мое поведение. Вы хотите, чтобы я вступил с ним в схватку?

Капитан Богачук улыбнулся:

— Вам нужно будет только заниматься своим хозяйством, почаще ходить по двору. А если он придет ночью, подать голос. Открывать двери и задерживать его будут уже наши сотрудники.

— Когда я смогу приступить к исполнению служебных обязанностей?

— Сегодня вечером.

— Превосходно, гражданин начальник, сегодня я смогу поужинать в уютной домашней обстановке, разделив хлеб-соль с вашими товарищами. Но обратите внимание, почему эти бандиты так льнут ко мне? Ведь это не я к ним приходил, а они ко мне. И вот снова собираются! Понимаю, сейчас я выполняю ваше секретное поручение, а вот раньше закон должен был оберегать меня от встречи с ними.

С того времени десятник Зубровский вернулся в свой домик, в котором вместе с ним поселились бойцы опергруппы. Зубровский оказался человеком покладистым, веселым, но совершенно непредсказуемым, что он и подтвердил дней через пять.

Поздно вечером, когда в избе уже был погашен свет, в двери громко постучали. Бойцы мигом заняли заранее продуманные места возле дверей и у окон.

— Кто там? — скованным от страха голосом спросил Зубровский.

— Это я, Сан Саныч, открой мне, Илья!

И тут испуганный Зубровский через закрытую дверь заорал Бреусу:

— Стой, бандитская морда! Руки вверх! Ловите его быстрее, граждане бойцы.

Младший лейтенант Афонский рванулся к дверям, лихорадочно отодвигая многочисленные засовы, аккуратно запертые хозяином на ночь. Когда он открыл дверь и выскочил на крыльцо, в стороне тропы слышался топот ног и звук раздвигаемых кустов; ночь была темной, и несколько десятков выстрелов в сторону убегавшего не достигли цели. Преследование тоже оказалось безрезультатным.

После этого засаду из избы десятника капитана Богачук убрал, о неудаче пришлось доложить в Якутск.

Через два дня в поселок приполз тяжело раненный несколькими ударами ножа старатель с ключа Дагор. После операции врач разрешил Петру Афонскому поговорить с ним несколько минут.

— Как ваша фамилия?

— Никишев я, Володька, на Дагоре работаю, на лотошном старании.

— Кто вас поранил, вы помните? Видели его?

— Чего ж не видеть, парень, я ему как человеку подхарчиться предложил, банку мы с ним на двоих раздавили… — больной хрипел, и видно было, что он не жилец на этом свете, — по голове меня чем-то оприходовал, а потом добить решил. Гад… Котомку увел, с одежонкой и документами…

Больше Владимир Никишев ничего в тот день не сказал.

Капитан Богачук тут же отправил Афонского на Дагор:

— Узнай, что он за человек, почему не на работе, куда собирался. Кто знает, вдруг он с нашим приятелем встречался?

Вернулся Петр Афонский с Дагора глубокой ночью и тут же пошел будить капитана.

— Что, до утра не терпело? — недовольно ворчал тот. — Я часа два, как прилег. Ну, выкладывай свои спешные новости.

Новости и впрямь были срочными. Старатель Владимир Никишев был призван в ряды Красной Армии и, получив на прииске полный расчет, отбыл в Усть-Маю, откуда на пароходе «Коминтерн» в составе группы мобилизованных должен был отправиться прошедшим вечером в Якутск.

Капитан Богачук взглянул на часы, «Коминтерн» уже пять часов был в пути. До Якутска ему предстояло плыть не менее трех суток.

— Ладно, Петро, спасибо. Если это Сан Саныч Бреус плывет на пароходе под фамилией Никишев, то ты свою ошибку исправил. Завтра утром дадим в Якутск шифровку, пускай встречают.

Через три дня в Москву, в Наркомат внутренних дел полетела шифрованная телеграмма следующего содержания:

«В дополнение к нашей 7251: несмотря на предпринятые меры, бандит Бреус ушел. Таким образом, из десяти человек, находившихся в составе банды, нами на сегодня задержано четверо. Убито трое, из них два участника убиты самими же бандитами. Двое от банды откололись, но по нашей ориентировке задержаны в Хабаровском крае. Итого девять. Бреус в розыске. Всего из похищенных восьмидесяти девяти килограммов семисот пятидесяти граммов нами у бандитов изъято восемьдесят семь килограммов девятьсот тридцать три грамма золота, сто тридцать тысяч рублей, из них тридцать тысяч в бонах, пятнадцать экземпляров нарезного оружия и прочее имущество.

Недостающие один килограмм восемьсот семнадцать граммов, по имеющимся сведениям, бандиты роздали своим пособникам. Дальнейший розыск ведем, следствие выявляет пособников, принимаются меры по изъятию у них остального золота. Более подробно о проведении ликвидации банды сообщим позже…».