Июньское солнце покатилось к зубчатой линии горизонта, высокоствольные деревья удлинили свои тени в восточном направлении. Порывистый ветерок будоражил тишину хвойного леса непонятными человеческому уху разговорами разлапистых веток, играл молодыми листочками ольхи, волновал таежным прибоем неокрепшую и сочную поросль травы на обширных черемшаных полянах.

Радуясь хорошей погоде, ветерку, разогнавшему надоедливых комаров, Маша оторвала взгляд от примелькавшейся черемши и посмотрела на небо. По солнцу определила примерное время — пора заканчивать рабочий день, возвращаться к зимовью. Медленно поднявшись с колен, девушка глубоко вздохнула и с облегчением выпрямила спину. Однообразная работа — сбор черемши — уже не радовала, как прежде. В глазах рябило от зеленовато-красных стеблей, тело разламывалось на части.

Девушки, расположившиеся в нескольких десятках метров друг от друга на поляне, тоже устали. Давно не раздаются звонкие песни, будоражившие тайгу в первые дни работы. Не слышно веселого разговора. Все медленнее движутся проворные руки, все дольше перерывы в работе, все чаще девушки поглядывают на лениво движущееся солнце.

Едва обхватив руками аккуратно сложенную черемшу, Маша хотела унести собранный урожай к общей куче, как вдруг неожиданный возглас Веры заставил ее остановиться:

— Ой, мамочки! Девчата! Посмотрите! Что это?

Путаясь в траве, подпрыгивая и кувыркаясь, от кромки пихтача на поляну под ноги людей выкатился мохнатый шарик. В нем без труда можно было узнать случайного гостя из тайги. Медвежонок!

— Какой хорошенький! — хлопнула ладошками Наташка, оказавшаяся к зверенышу ближе всех.

Услышав человеческую речь, медвежонок резко остановился. Прилег в траву, спрятавшись от подходивших к нему невиданных существ. Через несколько секунд, как будто опомнившись, резко вскочил и бросился назад в спасительную чащу. Но путь к отступлению уже был закрыт Верой. Бросился в другую сторону — навстречу бежит Татьяна. Поскакал в третью — там ноги Оли.

Побежал вниз — опять стоит человек! Медвежонку ничего не оставалось, как инстинктивно, подчиняясь заложенным еще в чреве матери рефлексам, спрятаться в траву. Прижавшись всем своим подрагивающим от напряжения существом к земле, звереныш вытянул когтистые лапки вдоль туловища, прижал ушки, уткнулся носиком в грудь и, не дыша, затих. Человек, прежде не видевший резвости хитреца, мог принять его за мертвого. Но маленькие бусинки коричневых глазенок с коварным блеском смотрели на приближающихся людей.

А живое кольцо постепенно сжималось. Девчата, осторожно приближаясь к детенышу, смотрели на прелестное создание с восторгом и восхищением:

— Какие маленькие коготочки! А носик-то словно пуговка! Укусит или нет, если его потрогать?

Потрогать и погладить медвежонка хотелось всем, однако никто не отважился. Страшно! А вдруг укусит? Все стояли плотным кольцом в метре от дитяти тайги, не решаясь подойти ближе. Самой смелой оказалась маленькая Наташка. Она сорвала длинную черемшину, взялась за основание стебля и, медленно подавшись вперед, большими листьями коснулась меховой шубки. Звереныш даже не шелохнулся, продолжая лежать в распластанном положении.

Осмелев, Наташка приблизилась. Протянула руку и коснулась шерсти, но, испугавшись собственного прикосновения, отпрянула.

Медвежонок продолжал лежать. Тогда девочка нежно погладила его по загривку. Молчит медвежонок. Ни движений, ни звука!

Вздох облегчения прошел среди девушек, все принялись гладить бурую шерстку обитателя тайги.

— А почему он один? — спросила Маша.

— А с кем ему быть? — настороженно спросила Вера.

— С мамашей, с медведицей...

Девушек охватил ужас. Они стали оглядываться на густую стеку деревьев. Все ожидали, что вот-вот раздастся треск ломаемых сучьев, тайгу огласит страшный звериный рык, а на них из курослепа вылетит разъяренная зверюга.

— Чего струсили? — заговорила Татьяна. — Да нет у него никакой мамаши... Я точно знаю! Если бы она была, то от себя не отпустила медвежонка никогда!

— А где же она тогда? — робко спросила Оля.

— Видели, у избушки череп медвежий валяется с костями?! Это мамаша и есть! Перед нашим приходом в избе староверы жили. Они ее и убили. А медвежонок убежал.

— Андрей говорил, что здесь медведица с медвежатами живет... — тихо вставила свое слово Маша.

— Ха-ха! Говорил! — нараспев продолжала уверять подруг Татьяна. — Он ее в глаза видел? Нет! Ну и что тогда говорить? Мишку надо взять домой, а то пропадет один.

— А зачем он нам нужен? Не дай бог, ночью медведица придет... — унылым голосом протянула Валя, за которой укрепилась слава первой трусихи.

— Ты мне еще поговори!.. Зайца и то боишься, а все туда же... — уже с некоторой ноткой серьезности оборвала ее Татьяна.

Девчата приумолкли, не решаясь противостоять девушке. А она, быстро переменив интонацию, как будто оправдываясь, запела ласково и тягуче:

— Видите, какой он маленький! Один в тайге пропадет, не выживет. Возьму его себе, если никто брать не хочет. Буду его кормить, а вырастет — будет дом охранять.

Она взяла медвежонка на руки, тот не сопротивлялся, и в окружении подрут отправилась к охотничьему зимовью, что находилось в нескольких сотнях метров от черемшаных полян.

— Маша! А почему мы его не взяли? Почет Таньке все достается? Почему она всегда все берет? — захныкала Наташка, теребя рукав старшей сестры.

Маша промолчала, приобняла сестру и повела за собой.

Молчат и девчата. Никто не перечит Татьяне, хотя в этом молчании чувствуется напряженность: правильно ли они сделали, что взяли с собой медвежонка? Был бы Андрей, он бы сразу сказал, что делать.

Но Андрей далёко. Еще утром он и Алексей увели небольшой караван из четырех лошадей, нагруженных мешками с черемшой, в Чибижек. Назад парни обещали вернуться только завтра, да и то не раньше обеда.

Сегодня девчата будут ночевать одни, без мужиков. Но никто и не боится. Так даже интереснее, таинственнее. А если кто-то и боится — ничего страшного. В староверческом зимовье есть большой деревянный засов. Можно закрыться от всего мира и поговорить обо всем на свете!

А медвежонок не сопротивлялся. Более того, почувствовав тепло и ласку, уткнулся носиком в грудь Татьяны и затих, как будто его носили на руках всю его маленькую жизнь.

Чем ближе девчата подходили к избушке, тем вкуснее и заманчивее напахивало приготавливаемой на костре пищей. В этот день дежурила Аня, а она была искусницей. Самый обыкновенный борщ или перловая каша казались отменными. А если поварское колдовство происходило в тайге, на свежем воздухе!..

— Почему так рано возвращаетесь? Суп еще не готов. Когда сварю — звякну крышкой... — недовольным голосом издали заворчала повариха, но ее перебили и не дали договорить.

— А мы медвежонка поймали! Такой маленький! Такой хорошенький! Будто игрушка! И даже не кусается! — звонко и весело прощебетала Наташка, опережая девушек.

— Да вы что сделали? Зачем вы его взяли? А если сейчас медведица прибежит? Она нам здесь ад устроит! — побелела лицом Аня, но тут же получила многоголосое оправдание, что череп и кости мамаши валяются в кустах, а детеныша бросать нельзя — погибнет.

Действительно, рядом с избой лежали свежие кости таежного животного. Видимо, невелики были познания девчат в области биологии, если они не могли отличить грозную клыкастую пасть хищника от черепа простого сохатого, недавно добытого охотниками по насту...

Медвежонок в избушке обнюхал вещи девчат, которые ему явно не понравились, разорвал старое ватное одеяло, перевернул ведро с водой, намочившись и как бы обидевшись на самого себя, забился под нары, свернулся комочком и затих. От пищи дитя тайги наотрез отказалось. Кусок ржаного хлеба был отбит лапой, а свежесрезанную и почищенную пучку звереныш просто обнюхал. Презрительно фыркнув, он отвернулся к стене.

— Проголодается — будет есть. Никуда не денется. А пока пусть сидит до завтра. Приедет Андрей — увезет его в поселок, — дала последнюю команду Татьяна, после чего все вышли из избушки к большому столу, сколоченному Андреем, где Аня уже гремела чашками.

Дружно затукали деревянные ложки. Ели быстро, молча и недолго, отмахиваясь от комаров. Не осилив и половины семейного котла, разобрали кружки с чернично-смородиновым чаем, к которому прилагался небольшой кусочек сахара.

Непонятное состояние тяжелым гнетом давило девичьи души. Подруги стыдились смотреть друг другу в глаза, поэтому торопливо оставляли стол и исчезали в черном проеме открытой двери.

Может быть, этому способствовала дневная усталость, может, присутствие в избушке медвежонка, а может, нарастающее отчуждение к гордыне Татьяны...

Но Татьяне все равно, как к ней относятся девчата. Она прекрасно знала себе цену. Знала, что всегда и везде была и должна быть первой. Ее слово — закон! Знала, что так было вчера, так есть сегодня и так будет завтра. К молчаливому ужинуотнеслась совершенно спокойно, не придавая косым взглядам подруг никакого значения.

— Надо мишку покормить. От такого суша он, конечно, не откажется, — наливая полную чашу, рассуждала сама с собой Татьяна. Разломив кусочки хлеба, перемешала еду и, торопясь, пошла вслед за девчатами.

Когда и она скрылась за дверью избы, Аня с тоской и опаской посмотрела на вечернее небо, на позолоченные заходящим солнцем горы, на темнеющий за поляной пихтач и с мольбой и жалостью в голосе попросила:

— Маша! Пойдем вместе к ручью сходим. Мне еще надо посуду помыть, а воды нет!

Маша как будто ждала этой просьбы. Не говоря ни слова, отставила кружку, встала и пошла вслед за подругой по извилистой тропинке к шумевшему в сотне метров от избы ручью.

— Ты подожди немного. Я сейчас песком ведро почищу, — сказала Аня.

Маша решила сорвать несколько жарков, в изобилии росших на полянке. Она с необъяснимым чувством вдыхала аромат таежных цветов и, улыбнувшись уголками губ, с хитринкой посмотрела по сторонам. В то мгновение она желала полного уединения. Она не хотела, чтобы сейчас за ней кто-то подсматривал, так как причина уединения была понятна и известна только ей одной. Это была ее тайна, к которой Маша не хотела подпускать никого, даже самых близких подруг.

Если не считать кричащего, свистящего, порхающего населения тайги, суетившегося в целях исполнения своих природных обязанностей, вокруг никого не было. Постепенно набирая высоту и тут же падая на тайгу, перебивали друг друга брачными песнями бекасы. Юркие мухоловки, опережая желтогрудых синичек, ловили многочисленных комаров. Беспокойный поползень тюкал клювиком по полузасохшей пихте. Где-то на горе, предвещая ночную охоту, ухнул филин. На краю поляны с небольшой цветущей рябинки склонил головку любопытный, наполовину облезлый дрозд. Но и он не удостаивал девушку своим вниманием, а, смешно повернув голову набок, смотрел куда-то в гору.

Маша посмотрела по направлению взгляда таежной птицы. Между кустов в молодой траве кралась большая коричневая кошка.

Сорвав крупный и яркий жарок, девушка поднесла его к губам и, отрывая лепестки, тихо зашептала:

— Любит — не любит. Любит — не любит. Лю... Кошка? Какая может быть в тайге кошка?!

Будто пламенем охватило голову. Жарок выпал из рук. Маша посмотрела туда, где видела крадущееся животное, но там уже никого не было.

Маша не верила в свою ошибку, как и не верила в обман зрения. Она видела ее! Глаза не могли обмануть!

Прошла минута, за ней вторая. Маша продолжала всматриваться, пытаясь увидеть то, что могло представлять опасность не только для нее, но и для всех девчат, которые даже не подозревают об этом. В глазах от напряжения зарябило.

Вдруг она увидела то, что ожидала увидеть. Из-за густого куста цветущей жимолости появился длинный и лохматый силуэт. Его медленные, настороженные движения парализовали Машу. Бесшумная перестановка лап, почти касающаяся земли грудь, полуоблезлый живот, изогнутое в крадущейся позе тело, нос по ветру — все это очень роднило животное с большой кошкой.

Но у животного не было хвоста, и нос, вытянутый треугольником, больше напоминал свиное рыло. Маша сразу же поняла, хотя до этого никогда не видела, что перед ней медведь! А если точнее — медведица, та самая, у которой они взяли медвежонка. Об этом она догадалась каким-то внутренним чутьем. Может, это и был внутренний голос, что всегда подсказывает, предупреждает, наталкивает человека на верное решение. Впрочем, тогда Маше было не до этого...

До медведицы было не менее полусотни метров, но девушке казалось, что хозяйка тайги совсем близко, что стоит только протянуть руку и можно дотронуться до этой страшной, опасной, облезлой шкуры. Зверюга кралась к избушке. Ее намерения были понятны...

Медведица не видела Машу, все внимание зверя было приковано к стоянке. Маша попятилась и, не глядя под ноги, забралась в разросшийся можжевеловый куст. Растение предательски затрещало под ногами. Медведица посмотрела на шум и просверлила испуганную девушку взглядом. Маша хотела закричать, но крик утонул в легких.

Неожиданно зверюга метнулась назад, в кусты, растворившись в тайге. Растворилась, исчезла... Скрылась так же бесшумно, как и появилась.

То, что Маша увидела медведя, Аня поняла по белому, без единой кровиночки лицу подруги, по отчаянным немым жестам и бешено вращающимся глазам. Получить какой-либо вразумительный ответ у сверкающих пяток подруги не представлялось возможным, поэтому Аня логично решила последовать примеру, не забыв при этом прихватить наполненное ключевой водой десятилитровое ведро.

Маша вбежала в избушку с криком:

— Медведица!

В первые секунды ей никто не поверил. Девчата подумали, что это шутка. Но когда вслед за Машей в дверной проем влетела Аня с ведром, развеялись все сомнения.

Будто стайка деревенских ласточек, собравшихся на зимовку, девчата сбились в дальнем углу избушки. Тишина повисла в стенах староверческого зимовья. Тусклый вечерний свет гнетущей сыростью едва пробивался в маленькое стеклянное оконце, умело вырубленное между кедровых накатов.

— Может быть, вы ошиблись? — насмелившись, прошептала Оля.

— А кто видел медведицу? — поддержала Вера.

— Маша видела!

— А ты сама ее видела?

— Нет.

— А может, это был бурундук? — попыталась хихикнуть Татьяна, но шутка не получилась, ее смеха не поддержал никто.

— Вы что, мне не верите? Говорю вам честно: медведица, настоящая, кралась к избушке, — подтвердила Маша. — Большая, черная...

— У страха глаза велики! — вновь съязвила Татьяна, насмешливо фыркнув.

После ее слов в избушке возникла неопределенная пауза, только комары звенели в темноте.

— Был бы Андрей, он бы сразу определил, что и как, и... если что — защитил нас всех, — раздался мечтательный голос забившейся в середину Наташки.

— А все ты, Танька! — вдруг раздался упрек Веры. — Зачем взяла медвежонка? Это, наверное, мамаша пришла за ним!

— А откуда мне знать, что он с мамашей? Я хотела как лучше... — попыталась защититься виновница.

— Как это не знала? А кто говорил, что у избы кости лежат?! Ты говорила, что у медвежонка никого нет... И вечно у тебя все поперек: то Андрея едва не убила, то медвежонка в избу несешь...

— Не собиралась я в Анд рюху стрелять! — взвизгнула Татьяна. — Я хотела только попутать. Если бы не Леха — дурак, то ничего бы и не было. Сколько можно объяснять?

Все еще пытаясь удержать верх над подругами, Татьяна повышала голос. Девчата молчали, и в молчании чувствовалась общая угроза. В этот момент что-то происходило. Татьяна понимала, что ее прочный авторитет и высокомерное влияние колеблются, как на болотистом зыбуне. Она наигранно вздохнула и совершенно безразлично, как будто ничего не произошло, заверила:

— А медвежонка вот возьму и выброшу' на улицу к его мамаше, если вы все так хотите!

— Вот возьми и выбрось! — съязвила осмелевшая от поддержки подруг Вера.

Татьяна полезла под нары и в темноте на земляном полу завозилась из стороны в сторону, поддевая снизу горбом колотые доски широченных нар:

— Миша, миша, мишенька! Иди сюда, милый мой! Где же ты?.. Дайте спички... Не видно...

Ей зажгли несколько лучин, приготовленных Андреем из сухого кедрового полена. Пламя осветило фосфорические глазки забившегося в дальний угол медвежонка. Татьяна взорвалась:

— Ух, куда забрался! Я же не могу туда пролезть! Наташка! Ты маленькая — достань чертенка!

Но девочка тоже взбунтовалась:

— Твой медвежонок — ты и лезь!

Татьяна зло скрипнула зубами, но делать нечего, стала продвигаться под нарами, собирая на одежду накопившуюся пыль. Добравшись до медвежонка, девушка протянула руку и хотела схватить звереныша за загривок. Неожиданный резкий выпад, четкое лязганье зубов и грозное ворчание остановили и испугали. Татьяна едва успела убрать руку от острых клыков. Глаза медвежонка налились кровью, маленькая пасть оскалилась, а шерсть на загривке вздыбилась. Было ясно, что звереныш приготовился к защите. Зверь есть зверь, и его поведение непредсказуемо, как горный ветер, меняющийся в любую минуту. И тем более непредсказуемо, если это медведь. Пусть он будет совсем несмышленым, но все же это медведь!

— Кусается, собака! Ну его к лешему! Надо — сам вылезет.

А за стенами избушки никаких бликов от костра. Огонь давно погас, и от всемогущего благодетеля остались лишь едва курящиеся головешки, дым от которых изредка наносил на избу стелющийся ветер-низовик.

— А посуда не мыта и не прибрана... — вспомнила Аня.

— И сахар с хлебом на столе лежит... Дождик пойдет — намочит... — с грустью добавила Маша.

Прошло совсем немного времени, какие-то минуты, а в избушке уже властвовало царство сна и покоя. В кромешной темноте слышались легкие вздохи и негромкое посапывание девяти усталых душ.

Как не хотелось Маше в этом году вновь оказаться в бригаде девчат — сборщиц черемши! Она ни за что не хотела идти в тайгу на далекий Пыхтун. Ей хватило прошлых лет, когда она три сезона жаркого июня провела на заготовке «второго» хлеба для старательской артели.

Казалось бы, чего проще — собирай в охапку повсеместно растущую друг на друге зеленку и подноси к общей куче. Работа несложная, нетрудная, не требует ответственности. Но однообразный процесс, длящийся от зари до зари в течение недели, ежеминутные поклоны к земле до боли в пояснице кажутся такими нудными и утомительными, что могут отвратить от подобного мероприятия кого угодно. Уже на третий день злосчастная черемша измотает, вытянет и заберет девичью силушку так, что к закату* едва добираешься до нар охотничьего зимовья и проваливаешься в глубокий, беспробудный сон.

Но на очередном собрании старателей Крестовоздвиженского прииска Маша узнала, что старшим над девчатами назначен Андрей, поэтому сразу засобиралась в «турпоход».

Маше нравился Андрей. Нравились его не по возрасту строгие черты лица, ясный, открытый взгляд голубых глаз, приветливая улыбка, спокойная, размеренная речь, его маленькие, аккуратно подстриженные стрелочки усов. Но особенно ей нравились его волосы: золотистые, вьющиеся. И все же от него веяло какой-то необъяснимой нежностью и теплотой. Широкие плечи, жилистые, натруженные тяжелой работой мозолистые руки, смуглое от солнца и таежного воздуха лицо придавали ему мужественный вид. При случайных встречах с девушкой он «грозно» стрелял глазами, приостанавливался и как-то особенно приветствовал:

— Здравствуй, Машенька.

У девушки захватывало дух, останавливалось сердце. Она краснела до кончиков ушей и, выдавив что-нибудь невразумительное в ответ, бежала прочь. А Андрей смотрел ей вслед, чему-то улыбался и шел дальше по своим делам.

Андрей был потомственным охотником из небезызвестного и уважаемого в Чибижеке рода К-вых. Он, как отец и два его дядьки, большую часть жизни проводил в тайге. Летом со сверстниками развозил на лошадях по приискам продукты, в поисках золотых жил наравне с мужиками бил шурфы, копал канавы, крутил вороток и отмывал в ледяных водах таежных речушек золотоносный песок. В межсезонье, в короткое от работы время, промышлял зверя и провел в юркой долбленке не одну ночь с режевкой, вылавливая из красавицы Шиндры килограммовых черноспинных хариусов. А ранней осенью, едва с берез облетали последние желтые листочки, вот уже второй год Андрей уходил на зимовку к далекому, дикому Тугурсуку, где с собаками, с обметом добывал редких соболей.

Во время отсутствия Андрея Маша не находила себе места. Она ждала, хотя сама не знала чего. Сколько бессонных ночей провела девушка в думах об Андрее, в мечтах и надеждах о будущем! Об этом ведают только сама Маша, орошенная слезами подушка да неизменная ночная спутница — бледнолицая луна. Она всегда мечтала, что все будет по-другому, когда вернется Андрей. Маша не раз представляла себе эту встречу, настраивалась на откровенный разговор, выучила наизусть все слова, что скажет ему. Девушка решила, что скажет о своей любви первой, а там будь что будет.

Проходило время. Андрей возвращался. Но при первой случайной встрече на улице, едва завидев его, встретившись с ним взглядом, Маша терялась и забывала обо всем, на что долгие дни набиралась решимости.

Догадывался ли Андрей, что она любит его? Об этом Маша не знала. Ну живет рядом какая-то девчушка, ну краснеет при встрече, ну избегает его. Что здесь такого? Зачем ему какая-то низкорослая, незавидная Маша, если рядом красавица, которая оказывает ему явные знаки внимания?

С красотой Тани не сравнится никто во всем Чибижеке. Высока, стройна. Черные, словно воронье крыло, волосы, заплетенные в толстую косу, перекинуты через плечо и свисают до бедер. Густые брови подобны скачущей по камням норке. Пушистые ресницы — что ость из беличьего хвоста. Зубы — что жемчуг. Ровненькие, белосахарные. Большие карие глаза тянут магнитом, завораживают и заколдовывают. Вполне естественно, что такая красота не остается без внимания. За Таней ухлестывают многие парни из деревни, да и старатели не проходят мимо, очарованные красотой девушки.

Маша много раз смотрела в зеркало на свое лицо, в котором, как она считала, не было ничего интересного. Простые голубые глаза. Выгоревшие на солнце русые волосы собирались жидковатой косичкой и едва доставали до пояса. Ресницы белые, редкие и короткие, а брови негустые и хуже, чем у всех девчонок в поселке. Единственное, что может привлечь, так это улыбка. Приветливая, чистосердечная и добрая. Даже мать Маши говорила, что за такую улыбку кто-нибудь свернет горы. Кто-нибудь, но не Андрей... Разве можно полюбить человека только за одну улыбку?

Таня и Маша были самыми близкими подругами. С раннего детства они постоянно вместе. Делили тряпичные куклы, играли в прятки, салки и доверяли друг другу заветные секреты. На зависть окружающим, девочки практически никогда не ссорились, хотя и имели совершенно противоположные характеры. Объяснялось это тем, что покладистая и уравновешенная Маша всегда и во всем уступала норовистой и высокомерной Тане, соглашаясь с подругой даже тогда, когда та была не права.

В пятнадцать лет кто-то впервые сказал Тане, что она очень красива. Девушка возгордилась и неузнаваемо переменила отношение к подруге, все еще остававшейся простой босоногой девчонкой с крысиным хвостиком за спиной. Не было дня, чтобы Татьяна как бы случайно не подчеркнула свое превосходство. Маша обиды не показывала, держала накопившуюся горечь в своем сердце. С обидой пришли недоверие и отчуждение. Девушки все еще оставались подругами, но отношения уже не были прежними. Маша замкнулась и больше не доверяла подруге своих тайн. Одной из таких тайн был Андрей.

Впрочем, Татьяна не хотела замечать отчуждения и старалась быть всегда рядом с Машей, может быть, так она подчеркивала свое превосходство. И свои секреты, как прежде, доверяла подруге.

Таня любила вспоминать о заезжем инженере Федоре, таком красивом, уважительном, предупредительном и удалом. Только Маше Таня рассказала о том, как поздними вечерами прошлого августа она тайком бегала в Рабочий поселок, как на сеновале у бабки Маланьи произошло в первый раз таинство близости с Федором. Это событие Татьяна восприняла как вполне нормальное явление и отнеслась к происшедшему с необычайной легкостью, как будто выбросила на помойку давно увядший цветок.

Для Маши поведение подруги — трагедия. Как так можно? С первым встречным, без любви? Впрочем, по поведению Татьяны можно было догадаться, что она в своей жизни вообще никогда и никого не любила.

Этой весной Таня призналась Маше, что влюблена в Андрея. Это признание для девушки — нож в сердце. Подруга не оставила ей никаких шансов на собственную любовь...

Таня так и сказала:

— Андрей будет моим и только моим! Он у меня уже в кармане... Ах, Машенька! Это настоящая любовь!

А знала ли Маша, что такое настоящая любовь? Со слов подруги, любовь выглядела как таинство близости двух тел. И еще Таня часто упоминала о том, что Андрей в эту зиму добыл девять соболей и выручил очень большие деньги, равносильные удачному сезону старателей золотого прииска.

Это было странно. Маша не понимала такой любви. Не понимала и поэтому старалась молчать, чтобы не выглядеть в глазах подруги посмешищем.

Когда шли на Пыхтун, девушка тоже молчала, вполуха вслушиваясь в пустые разговоры вышагивающей рядом Татьяны, и смотрела. Смотрела вперед, на него, Андрея, ведущего свой небольшой караван. Близкое и одновременно далекое присутствие любимого человека — как это приятно и волнительно.

Он что-то рассказывая, объяснял, показывал Наташке — Машиной сестренке. Короткие взмахи руки указывали на тропу, где остались следы зверей, на проплывавшие мимо горные цепи и хребты, на голубые распадки, в которых слышатся шум быстрых речек и игривых ручейков. В ответ раздавались звонкий голос девочки, торопливые вопросы и веселый смех. Урок природоведения не проходил даром. Объяснения Андрея Наташка воспринимала с интересом и присущим ее десятилетнему возрасту любопытством.

Недаром были выплаканы потоки слез. Не остались без внимания продолжительные, настойчивые просьбы и увещевания взять ее на черемшу. Желание девочки было выполнено только после того, когда за Наташку вступился Андрей. Он поручился за нее, однако не забыв перед этим взять с девочки честное слово во всем и всегда слушаться старших, а особенно Машу. Этот большой поход для Наташки был первым в ее жизни, поэтому девочка была на вершине блаженства. Она веселилась сама, веселила окружающих и с легкостью впечатлительной души передавала всем прекрасное настроение.

Как бы хотела тогда Маша оказаться на месте сестренки! Просто быть рядом с Андреем, смотреть на него, слушать рассудительные речи и любоваться, любоваться тем, кто ей не принадлежит и, может быть, не будет принадлежать никогда.

Андрей оказался внимательным и предупредительным проводником. Сказывалась таежная жизнь, в которой взаимопомощь, товарищество и братство — главные черты настоящего охотника. Да и девичий коллектив, где он впервые пребывал в роли старшего, принуждал исполнять обязанности более пунктуально, чем этого требовали обстоятельства.

Он часто оглядывался и смотрел на экспедицию, следил, чтобы никто не устал и не отстал во время пути. Если караван растягивался, останавливал своего коня и поджидал отставших, а по первому требованию девчат спешивался и объявлял перекур.

К прямому смыслу слова «перекур» Андрей относился отрицательно. Он не курил и к людям, не умеющим управлять своей волей и сознательно затягивавшим никотиновую петлю на собственной шее, относился с жалостью. А данное слово произносил просто автоматически, так как в разговоре старателей-золотарей оно всегда стоит на первом месте и имеет большое значение.

В противоположность Андрею Алексей, казалось, только и ждал, когда появится возможность пустить себе в легкие синий ядовитый дым. Услышав команду друга, Леха тут же останавливал свою норовистую кобылу и оглядывался по сторонам. Он искал глазами пенек или колодину, что могли ему помочь. Спрыгивать с кобылы лихо, как это делал Андрей, парень не умел: он сидел на лошади всего лишь второй раз в жизни.

С едва скрываемой завистью он поглядывал на товарища, который степенно и неторопливо перекидывал через гривастую холку Марата правую ногу, а затем легко и пружинисто спрыгивал на землю. Лехе было стыдно, что он такой неловкий и неуклюжий. Парень делал умное лицо, как будто соскочить с кобылы для него было обычным делом. Важно нахмурив брови, он медленно крутил головой, поглядывая на лукавых девчат, притихших в ожидании «концерта» и откровенно смеющихся ему в лицо.

Подражая Андрею, Леха резко дергал ногой вверх, чтобы соскочить на землю, но ступня, путаясь в уздечке, не подчинялась. Теряя равновесие, парень падал с кобылы, со смачным чавканьем тыкаясь лицом в избитую конскими копытами землю. При этом ноги никак не хотели высвобождаться из уздечки, и создавалось впечатление, что парень роет землю носом с необычайным удовольствием.

От дружного девичьего хохота дрожала тайга. По сторонам в испуге метались стайки дроздов и синичек, а от возвращающегося эха качались ветви пихт и кедров. Глядя на незадачливого товарища, безрезультатно пытающегося высвободиться из коварной ловушки, Андрей усмехался, но тут же подбегал к Лехе и помогал ему принять вертикальное положение.

— Чего смеетесь? Уж я вам покажу!.. — замахивался рукавом грязной телогрейки в сторону подруг Леха.

А уже через минуту он миролюбиво вытирал грязным рукавом свое лицо и добавлял:

— Вам бы так — и вы бы так!

Девчата смеялись еще громче, но Леха не обращал на них никакого внимания. Он лез грязной рукой за кисетом, присаживался рядом с Андреем и заворачивал самокрутку.

— Будешь курить? — всякий раз с усмешкой спрашивал Андрея, хотя и знал, что тот никогда в рот не брал зелья.

Так было и на первом привале, когда они вывершили горку за поселком и остановились на небольшой полянке. Возвышенность открыла широкие просторы, вид которых привлекал своей красотой и неповторимостью. Отвернувшись от Лехи, Андрей засмотрелся на знакомые очертания гор.

Рассвет прогнал ночную мглу и уступил дорогу солнцу, встающему из-за далеких мутных гольцов. Первые робкие лучи уже осветили горные пики Московского белка, смело выглядывавшего из-за туполобой макушки Кладей. Наплывы курумов окрасились малиновым цветом, стоящие ниже скалы семи братьев Екатериновского хребта чернели острыми макушками густого пихтача и отдавали леденящим холодом таежного утра. Из глубокого лога, в котором остался Чибижек, доносились звонкая перекличка голосистых петухов и прерывистый шум реки. Отчетливо был слышен равномерный стук топора — кто-то колол дрова по утренней заре. От маленьких, налепленных друг на друга кубиков домов отделялись едва видимые точки: хозяйки собирали в стадо медленно бредущую скотину.

Прерывистый ветер-верховик, все это время дувший в спину, еще радовал вкусным запахом свежеиспеченного хлеба и терпким дымом от печных труб, волновал запахом подрастающей травы, томил душу молодыми листочками трепещущих осин, берез и радовал глаз ритмично покачивающимися ветками пихт, елей и кедров.

Широко открывшийся вид тайги радовал Андрея и придавал сил. Зубчатые горы, синеющие лога и мутноватые, дымчатые дали будто магнитом влекли к себе человеческий взор. Андрей не знал, почему это происходит со всеми, кто хоть когда-то покорил «свою» вершину, взошел на нее и почувствовал не соизмеримое ни с чем девство высоты, свободы, простора и полета.

— Хорошо-то как! — сказал Андрей.

— Хорошо или хороша? — пыхнул дымом самосада в сторону Андрея с хитринкой в голосе Леха.

— Ты это о чем?

— Не о чем, а о ком! — многозначительно кивнув головой на Татьяну, ответил Леха.

— Не понял...

— Что не понял? Чего валенком прикидываешься? Думаешь, не видно, как твои глазки блестят? Да ты посмотри, посмотри. Не скрывай, что Танюху любишь! Все знают, что у вас шуры-муры...

— Кто знает? — дрогнул лицом Андрей и, ожидая ответа, «прилип» глазами к девушке, наблюдая, как она в сопровождении Маши степенно подходила к сидевшим подругам.

Когда она подошла, девчата отодвинулись, предлагая ей место. Татьяна, недолго помедлив, запрокинула голову, поправив качнувшуюся косу, как бы еще раз подчеркнула свою красоту, и, выстрелив сливовыми глазами в сторону Андрея, плавно присела на траву. Руки девушки потянули край юбки, прикрывая оголившиеся колени. Томный вздох усталости вырвался из пухленьких губ, а глаза-молнии вновь выстрелили в парней.

Конечно же Андрей чувствовал, что Татьяна к нему неравнодушна, что между ними что-то происходит. Какая-то невидимая связующая нить, идущая от Татьяны, крепнет и приближает его к девушке. Андрей заметил это уже давно, с начала весны, когда на посиделках в сельском клубе девушка впервые оказала ему явные знаки внимания. На танцах под гармошку девушка шла только с ним, улыбалась только ему. Все ласковые слова предназначались только для него. Все старания многочисленных ухажеров проводить до калитки отвергались, это право предоставлялось только ему. Однако этим правом Андрей ни разу не воспользовался, на что Татьяна качала головой и надувала губы. Но обида девушки была непродолжительной. На следующей вечеринке Таня вновь стремилась к уединению с Андреем.

Андрей понимал, какую цель преследует девушка, поэтому от слов Лехи покраснел, отвернулся в сторону, стараясь пропустить слова друга мимо ушей. Леха подливал масла в огонь:

— Все девки знают, вся деревня знает о вашей любви. Девчата мне все уши прожужжали. Один ты как телок мукаешь. Смотри — упустишь девку. А как хороша! Если шарфиком шею повязать — концы не повиснут, а лягут на груди... Эх! Так и хочется посмотреть, что у нее там под кофточкой!

— Ты это... того... Табакерку-то прикрой да за разговором следи, — почему-то вдруг заревновав, перебил его Андрей.

— Во! Наконец-то признался! — засмеялся Леха и, затянувшись самокруткой, дыхнул громко и шумно, как запарившийся жеребец.

— Ничего! Я тебя на черемше сосватаю, не пожалеешь!..

— Надо будет — без тебя сосватаюсь, — понизил голос Андрей, искоса посмотрев на девчат. — Докурил? Будет! Хватит колодину греть, пошли дальше.

— Как скажешь, командир, — охотно согласился тот и грозно «прорычал» на девчат: — Чего расселись? Поднимайтесь, пошли дальше! Время не ждет.

Но девчата не торопились подчиняться новоявленному командиру. Все знали добродушный, миролюбивый и спокойный характер Алексея. Девчата давно сделали Леху всеобщим козлом отпущения. Он стал объектом шуток, едких домогательств, насмешек, язвительных пересудов. Парень к подобным издевательствам уже давно привык, смирился и не обижался, а на колкости лениво и равнодушно отвечал:

— Пусть говорят, мне не жалко. Язык без костей.

В Лехе жила с рождения самая главная и непоправимая беда — лень. Он был настолько меланхоличен и медлителен, что мог делать любую работу днями, неделями. Мог проспать двадцать пять часов в сутки, просыпаясь только для того, чтобы поесть. А кушать Леха любил. Очень любил! Во время своего бодрствования он постоянно что-нибудь жевал и прекращал чавканье только для того, чтобы поспать или покурить. Вполне понятно, что свою работу он делал абы как. Никто не соглашался работать с ним не только в паре, но и в бригаде. Итог Лехиной лени был плачевен. Его отправили в бригаду девчат за черемшой. Парень три дня ревел маралом и смягчился лишь тогда, когда ему разрешили ехать на коне.

— Идти пешком! На Пыхтун?! Тридцать километров? Никогда! Не пойду! — распалялся он. — На коне? Тогда можно...

Но во время сборов, рано утром, перед самым выходом в тайгу опять вышла небольшая загвоздка — Лехе предстояло ехать на норовистой и капризной кобыле Липе. Ему казалось, что данный объект передвижения невзлюбил его с того момента, как только он вошел на конюшню.

Липа брыкалась, поворачивалась боком, задом, нервно крутила хвостом, косила глазами, скалила почерневшие зубы в явном намерении укусить Леху за ухо. Но это еще не все. Старший конюх дядька Митяй наотрез отказался выдать Алексею седло, мотивируя сей факт отсутствием материальных средств. По незнанию парень не придал этому обстоятельству никакого значения: какая разница, на чем ехать, в седле или на потнике? Лишь бы не пешком! Однако после первого километра пройденного пути Леха заметил, что извивающийся хребет кобылы необычайно больно режет и бьет из-под суконного потника, а свисающие ноги, не имея никакой опоры, наливаются свинцовой тяжестью.

Но Алексей героически терпел это неудобство, разумно размышляя, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. И пусть едет на кобыле всего лишь второй раз в жизни, пусть на ней нет седла, но он все равно поедет. Надо только взобраться на Липу под неотрывными взорами девчат, жаждущих продолжения концерта. Они язвили:

— Садиться на коня надо с правой стороны! Прыгай сзади! Хвост подними...

Но Леха не обращал на реплики девчат никакого внимания. Его косой взгляд был прикован к Андрею, который заученным рывком вскочил на Марата. Правая рука привычно поправила ремень плотно прилегающей к спине «тулки», а левая дернула сыромятную уздечку.

Повторить движения друга Лехе мешает несколько лишний вес. Да и зацепиться не за что — нет седла. Но это его не останавливает. Он не должен ударить в грязь лицом перед девчатами. Леха, присев как можно ниже, почти до самой земли, что есть сил оттолкнулся ногами.

Результат превзошел все ожидания!

Может быть, кобыла была слишком низка или Леха оттолкнулся слишком сильно, но свой полет парень запомнит надолго. Бесполезно стараясь зацепиться руками и ногами за воздух, издав невообразимый «хрюк», Леха вновь взрыхлил жижу под шарахнувшейся кобылой.

От восторженного визга девчат заплясали лошади. Сконфуженный Леха с убитым видом поднялся на ноги и, стараясь вытереться рукавом, размазал по лицу грязь. Но все же, не отступаясь от задуманного, парень опять схватил Липу за уздечку и покорил трудную высоту.

Покрутившись натертым местом, Леха обиженно фыркал на девчат и, ткнув кобылу пятками под бока, поехал за удаляющимся Андреем.

Следом, все еще смеясь, строились девчата и, растянувшись цепочкой, будто цыплята за курицей, пошли за торопливо идущими лошадями.

Не спешила только Татьяна. Она медлила, задерживала незначительными разговорами Машу и, поднявшись с земли в последнюю очередь, неторопливо замкнула шествие. Она знала, что через некоторое время Андрей остановится и остановит всех. Этим она еще раз хотела привлечь его внимание. Девушка знала, что он будет ждать, и от этой мысли ей было приятно. Татьяна рассчитала, что за постоянным вниманием начнется ухаживание, возникнут чувства...

На притихшие Саянские хребты неслышными, рысьими шагами наступала теплая ночь. Сгущающиеся сумерки плотно окутали тайгу. Быстро бегущие облака из глубины мрака несли сырость и прохладу. Влажный воздух, поднимающийся из-под перевала, предвещал дождь. Вот уже первые редкие капли с едва слышным туканьем забились о холодную, недавно освободившуюся от зимнего покрывала землю. С потоками воздуха наплывали дурманящие голову запахи талого снега, молодой, еще не окрепшей, но сочной травы-дурнины, упрямых дудок господствующей пучки, побегов маральего корня, рубцеватых листочков редкой березы и ползучей ольхи. В этот букет врезался терпкий привкус смолы кедров и пихт, удлиняющих свои лапы-ветки робкими светло-зелеными хвоинками из лопнувших от ласкового прикосновения теплого воздуха почек. Иногда доносился нежный девственный аромат таежных жарков, оранжевым платком накинутых на солнцепечные поляны.

С горы слышится рвущийся шум прыгающего по острым камням ручья. Его несмолкаемый разговор ласкает слух, успокаивает и зовет к размышлениям. Изредка вскрикнет дрозд, пикнет юркая мухоловка, тинькнет проворная синичка, чирикнет вездесущии поползень, с глухим трепетом порхнет с гнезда смененный подругой рябчик, бесшумной тенью мелькнет силуэт вылетевшей на ночную охоту совы. Где-то в черном небе невидимо поет свою запоздалую токовую песню быстрокрылый бекас. Он единственный, кто, противоборствуя законам прошедшей любви, вызывает из насиженного гнезда терпеливую подругу, что своей нежностью и теплотой согревает закованных в скорлупу яиц птенцов. То тут, то там раздается говорливая речь его вибрирующего хвоста, звонкое звяканье да резкий свист крыльев при наборе высоты. Однако напрасны и бесполезны старания раздухарившегося жениха. Никто не отвечает на его настойчивые призывы, никто не зовет его разделить ушедшую любовь. Но бекас неутомим. Он полон сил. Ему кажется, что вот-вот, на следующем круге, что-то должно произойти. И от этого самообмана наполняются силой крылья, чаще бьется сердце птицы и зовет, зовет его к небесам...

На поляне перед избушкой горел большой костер. Жаркие языки метрового пламени жалили наступающие сумерки, дарили тепло окружающим людям и своим танцем очаровывали, завораживали отдыхающие души.

Маша сидела в отдалении от огня и украдкой наблюдала за сидящим напротив Андреем. Она молчала и на вопросы подруг отвечала не сразу и невпопад.

— Ты о чем думаешь? — спросила девушку Татьяна.

— Да так... Ни о чем. Просто комары заедают, — быстро нашлась Маша.

— Садись поближе к костру — будет обносить дымом, — посоветовала Таня и, плавно повернув голову, вновь стреляла глазами в Андрея.

Андрей допивал вторую кружку густо настоянного смородинового чая. Капельки пота выступали на его лице. Андрей дотрагивался до лица рукавом куртки. Он подолгу задерживал взгляд прищуренных глаз на милом лице Маши. А когда их взгляды встречались, утолки губ нервно подрагивали, превращаясь в многозначительную улыбку. От этих взглядов у Маши замирало сердце, душу волновало необъяснимое томление, а руки мелко дрожали. Она не могла долго выдержать на себе этот взгляд, старалась смотреть на костер, на подруг, на темноту и еще куда угодно, но только не на Андрея.

«Почему он так смотрит? Зачем улыбается и что это значит?» — который раз задавала она себе неразрешимые вопросы и, стараясь найти ответ, искала его во взгляде Андрея. Волнение нарастало, и девушка была счастлива. Этот вечер принес ей первые минуты сближения с Андреем.

И пусть это сближение происходит в присутствии подруг, все равно! Пусть будет так! Она желала просто смотреть на него, чувствовать его взгляд на себе. Ей хотелось сидеть вот так всю ночь, чтобы он сидел за костром напротив и чтобы эти минуты складывались в часы, часы в дни, а дни в вечность...

Неумолимое время сгустило сумерки. Накрапывающий дождь перерастал в затяжную противную мокрядь. А это значило, что близилась пора расставания, чего очень не хотелось Маше.

Почти все спали в большом староверческом зимовье. Постепенно стих веселый смех девчат, негромкие разговоры и тихие напевы про молодость и любовь. Не слышится звонкого колокольчика Наташки, которая весь день провела рядом с Андреем: слушала, выпытывала, рассуждала и рассказывала сама обо всем на свете. За день общения с понравившимся ей человеком она выдала и восприняла столько информации, что подобное едва бы выдержал и перенес любой из самых терпеливых людей. Но Андрей выдержал. К вечеру они уже были самыми лучшими друзьями, потому что он ей все разрешал и доверял.

Где-то на перевале за черемшаными полянами забухала, заквохтала вспугнутая капалуха. Тревожно затрещали вездесущие дрозды, и сразу же, поддерживая их волнение, захрипели, зафыркали пасущиеся неподалеку стреноженные лошади.

— Пойду коней посмотрю.

Неторопливо сняв с сучка ружье, он привычным движением подкинул его на плечо и, бесшумно ступая, растворился в темноте.

Маша всегда поражалась походке Андрея, но до этой минуты она не могла понять, в чем заключается эта особенность. Что могло быть интересного в том, как он ходил? И только присмотревшись внимательнее, поняла: Андрей ходил совершенно бесшумно, плавно переступая. Он не шел, а плыл по воздуху, как крадущийся за добычей охотник. Впрочем, он и был хорошим охотником.

Как только стихли его шаги, Татьяна поднялась с земли, закинула за спину косу и, поправив на груди кофточку, хитро улыбнулась Ане:

— Пойду и я прогуляюсь!

Сладко потянувшись, Аня зевнула и, обращаясь к притихшей Маше, спросила:

— Ну а мы что, спать пойдем?

— Я еще немного посижу... — едва выдавила Маша неузнаваемым тихим голосом.

— Сиди не сиди, а сейчас уже ничего не высидишь и не дождешься! Танюха своего не упустит...

— Ты это о чем?

— Как это о чем? Думаешь, никто не видит, какими глазенками ты смотришь на Андрея? — понижая голос, опасаясь подслушивания, проговорила Аня и добавила: — Жаль мне тебя, Маша, но Андрей — птица не твоего полета. Лучше отступись, забудь. Смотри, сколько ребят на прииске — выбирай любого, все хороши! А Андрей уже давно Танькой занят... Так ты идешь спать или нет?

Так и не дождавшись ответа, Аня еще раз зевнула и, коротко махнув, скрылась за скрипнувшей дверью избушки.

Маша молчала. Не замечая ничего вокруг, она смотрела на огонь. Горькое чувство охватило девушку. Непроизвольные слезы выступили на глазах. Подкатившийся к горлу судорожный спазм перехватил дыхание. В голове беспрестанно бил победный набат, будто колокол передавал всей округе: «Вот и все, вот и все...»

Она не помнит, сколько прошло времени, отступившая реальность стерла границы уходящего и приходящего. Но вдруг совершенно неожиданно на ее подрагивающие плечи легла теплая охотничья куртка. Резко обернувшись. Маша увидела позади себя Андрея. Он смотрел на нее сверху вниз и, как всегда, улыбался уголками губ. Тяжелая мозолистая рука нежно коснулась головы девушки и осторожно, ласково погладила мокрые от дождя волосы:

— Замерзла, милая?

От непривычного слова «милая» огнем пыхнуло лицо и высохли слезы. Она не слышала, не видела, как и когда он пришел и повесил под навес ружье.

— Медведица балует с медвежатами. Она здесь живет, но коней не тронет — сыта. Корму много — трава большая, да и пучка уже по пояс, — говорил он просто так, как будто оправдываясь и объясняя самомусебе, а не Маше. За разговором незаметно, автоматически подкинул в затухший костер два полена дров и присел рядом, плечом к плечу.

Она не отодвинулась. Тогда, даже если Маша и захотела это сделать, то не смогла бы. Руки и ноги мелко дрожали, но уже не от холода, как это было несколько минут назад. Они были впервые в жизни так близко друг от друга: Маша чувствовала щекой его дыхание. Ей не хватало ни сил, ни смелости что-то сказать или о чем-то спросить: все слова утонули где-то глубоко, в сердце, и не находили выхода. В голове молниями носились сумбурные мысли: «Почему он здесь? Почему молчит? Где Татьяна?» Как будто прочитав ее мысли, он негромко заговорил сам:

— Танька где-то по тайге бродит. Ничего, придет, никуда не денется...

Он расшевелил небольшой костер. Огонь вспыхнул, обдавая жаром, осветил лица. Чувствовалось, что Андрей ждал этого момента, повернувшись к Маше, он заговорил очень серьезно:

— Наконец-то мы с тобой первый раз в жизни вместе, вдвоем и наедине. Как я ждал этой минуты! Я давно хотел с тобой поговорить, думаю, что ты тоже... Машенька, я догадываюсь, о чем ты думаешь... Я вижу это по твоим глазам! Когда ты смотришь на меня, я чувствую, что ты что-то хочешь сказать... Но почему ты боишься меня и убегаешь, будто белка от аскыра? Ты мне очень нравишься...

Маша вздрогнула, искорки взгляда метнулись к его глазам и тут же испуганно бросились в сторону, а он, несколько осмелев, продолжал:

— Я вижу, Машенька, я знаю, что ты любишь меня!

Маша едва не задохнулась. Ей показалось, что у нее остановилось сердце. Костер перекинулся на лицо и уши.

Слова Андрея для Маши приятны и желанны. Она не могла противиться и тем более бороться с истинными чувствами своей трепещущей души. Маша молчала, опуская голову все ниже.

— Вот видишь, я не ошибался, — продолжал Андрей после некоторого молчания. — И хочу сказать тебе, что... тоже тебя очень люблю!

Крепкие руки Андрея прижали ее к своей груди.

А потом был их первый, нежный, горячий поцелуй.

Андрей осторожно гладил рукой ее волосы, что-то шептал и не переставал касаться губами ее губ, щек, прикрытых глаз и горевшей огнем шеи.

Маша забыла обо всем на свете и желала только одного: чтобы эти минуты длились как можно дольше. Она уже не стыдилась небывалых прикосновений и, преодолев границу стыда, просто забыла об этом. Ее руки потянулись к Андрею, обняли его за шею.

Но эти прекрасные минуты были прерваны призывным криком Татьяны, плутавшей в темноте ночи в сотне метров от костра.

Маша дикой кошкой отпрянула от Андрея и, испуганно посмотрев ему в глаза, спросила:

— А как же Таня? Она же тебя любит!

— Ну и что в этом такого? Я же ее не люблю! Что мне она?

Из тайги вновь прилетело призывное «ау». Андрей ответил, и через несколько минут на свет костра не вышла, а вылетела мокрая, грязная и расстроенная Татьяна.

С каким злом она выстрелила глазами в сторону преспокойно сидящих у костра Маши и Андрея! А, увидев на плечах Маши куртку Андрея, заскрипела зубами. Не задерживаясь ни на секунду, она проскочила в избушку, специально оставив открытой дверь, после чего послышался ее злой и в то же время приторно-ласковый голос:

— Машенька! Пойдем спать!

Маше стало неловко оттого, что через дверной проем на них смотрят любопытные глаза девчат. Сняв с плеч куртку, девушка с любовью и надеждой посмотрела Андрею в глаза и, замерев на секунду, как будто прощаясь, убежала.

— Ты что же это, дорогуша, дорогу мне перейти захотела? — по-змеиному, зло зашипела Татьяна в ухо Маше. Но настойчивый шепот Татьяны, легкие толчки ладонью в бок, любопытные вопросы были очень далеки от Маши и в данный момент не имели никакого значения. Она молчала, счастливо улыбаясь в темноте, и думала о своем. На душе девушки было тепло и спокойно.

Легко рвется черемша! Толстые, с большой палец, стебли-палочки с широченными листьями звонко отщелкиваются под проворными руками девчат. Плантация красно-зеленых побегов так обширна, что едва видны чахлые пихты на противоположном конце поляны. «Зеленка» заполонила весь таежный лог, разрослась тут и там — негде ступить, заняла место под солнцем, успевая принять в себя все соки, цвета и прелести короткого лета.

Андрей торопил девушек, стараясь как можно скорее заполнить восемь конских вьюков, чтобы не позднее обеда вывести небольшой караван в Чибижек.

Наташка помогала изо всех сил. Как истинный контролер, определяющий качество работы своих подчиненных, она бегала между склонившимися девчатами и поучала их, как надо рвать черемшу.

О том, что этому немудреному ремеслу ее только что научил Андрей, девочка не говорила никому. Это был секрет. Она взяла с Андрея слово, что он больше никому не расскажет, как надо рвать черемшу, и теперь, пользуясь этим преимуществом, была на высоте, ходила по поляне и важно щебетала:

— Черемшу надо рвать против шерсти, на корень. Тогда она будет легко отщелкиваться. Да не так, а вот так! Дергай свободнее, сильнее, не рви, а наклоняй на корень. Эх ты, неумеха!

Наташка обошла всех несколько раз и уже принесла Андрею три «больших» охапки, но не подходила к Татьяне.

Причиной тому была утренняя шалость Наташки, поднявшейся раньше всех и наложившей «пепельный макияж» на лицо спящей красавицы. Надо было видеть Татьяну, когда она вышла из избушки на всеобщее обозрение. Смеялись все, за что девушка обозлилась на Наташку и пообещала отстегать ее крапивой. Так как шалунью за широкой спиной Андрея поймать было нелегко, то неотвратимое наказание злопамятная девица решила отложить до первого удобного случая. А пока ей ничего не оставалось, как с нахмуренными бровями выслушивать из уст девочки дразнилки:

— Танька-зола, расчумазая была. Черемшу солила и козла доила!

Почему именно Танька доила козла, было неизвестно и самой Наташке. Но она от своей выдумки не отказалась.

Подобной раскраске подвергся и истинный любитель мордовской борьбы с подушкой Леха. Но в противоположность Танюхе он нисколько не обижался на Наташку, а, наоборот, добродушно улыбаясь, стер сажу на уши и шею и нараспев сказал:

— Что с дитя возьмешь?

После сытного завтрака Алексей торжественно улегся в тени старого кедра и занялся кропотливым процессом сворачивания самокрутки. А когда табачный дым заклубился из ноздрей, для Лехи наступила блаженная минута вдохновения! Прищурив мечтательно глаза, вглядывался в таежные дали, что необозримыми просторами открылись с черемшаных полян, парень рассуждал о сотворении мира, о том, для чего человеку нужна черемша, и еще о многом другом, что может взбрести в голову на сытый желудок. И еще на сытый бок парень любил думать о своей мечте. Она — что голубая дымка на горизонте, скрывающая таинственные дали, — была окутана секретом, о котором знала половина поселка.

В прошлом году, побывав с продуктовым обозом в Ольховке, Леха впервые увидел чудо двадцатого века — аэроплан. А дело было в начале 40-х годов. Затаив дыхание, окрыленный вдохновением, парень часа три на цыпочках «нарезал» круги вокруг него, вдыхал аромат рассохшейся на потрескавшихся крыльях фанеры. К самолету подошел какой-то мужик в рукавицах до локтей и больших, как у налима, очках.

Пилот важно уселся в кабину за рычаги, запустил двигатель и растаял в голубом небе.

Напрасны были Лехины ожидания, что вот-вот самолет вернется назад, сядет на поляну и что он вновь сможет коснуться рукой зеленого крыла, — пилот не возвращался. Но Леха был готов ждать свою мечту хоть час, хоть день, хоть неделю. Может быть, он и дождался, если бы не жгучий кнут старшего в продуктовом обозе дядьки Миши. Кнут с режущим свистом прилип к хребту парня.

С той минуты Леха решил: «Буду пилотом!»

Он любил представлять, как сидит за штурвалом самолета и, покачивая крыльями, плавно пролетает над Чибижеком. Все девчата, естественно, бегут по дороге за тенью этой машины и слезно просят:

— Алексей! Сокол ясный! Забери нас с собой в полет!

Даже дядька Миша с сожалением цокает языком и, хлопая по своим ногам кнутом, качает головой:

— Эх! Какой конюх был — орел!

А Леха прощально плюет сверху вниз и привычным голосом руководит штурвалом:

— Но-оо-о-о! Поехали, милый!

Но более всего Леха любил блеснуть своими познаниями в области авиации. Внимательно посмотрев на чарующие виды открывшихся с высоты перевала близстоящих белков, он спросил Андрея:

— Как ты думаешь, сколько времени мне понадобится на то, чтобы облететь Лысан и Тихон?

Оторвавшись от работы, Андрей посмотрел на гольцы и оценивающим взглядом определил расстояние:

— На самолете не летал — не знаю. А вот пешком — за двое суток не обойти.

— Я думаю, что мне хватило бы двух минут! — не задумываясь, соврал Леха и сделал очень серьезное, многозначительное лицо бывалого воздухоплавателя.

Андрей посмотрел на напарника, качнул головой и продолжил обрезать охотничьим ножом листья черемши. А Леху понесло:

— Мне бы только узнать, где обучают на летчиков, тогда я обязательно выучусь! Тогда в Чибижеке будет свой аэроплан! Не надо будет возить черемшу на лошадях — я ее буду возить на самолете. Только успевай рвать и грузить!

— Интересно, а где же можно приземлиться? — спросил Андрей, показывая руками на необъятные просторы тайги, где шапки вековых кедров теснят друг друга, завоевывая место под солнцем.

— А вон, смотри, какой аэродром! — быстро нашелся парень, показывая рукой на огромную поляну в широком логу, где брал свои истоки Степной Сисим.

— Но там же кочки, бугры и ямы — самолет не сядет! — старался охладить «пилота» Андрей.

— А мы девок с лопатами да кирками отправим. Они за день площадку разровняют!

Андрей не стал больше переубеждать «бывалого воздухоплавателя», так как знал, что в часы воодушевления Леху переубедить практически невозможно. Он взялся за нож и принялся резать черемшу.

Леха, оставшись наедине с собственными мыслями, с головой утонул в светлом будущем, опять представил себя за штурвалом аэроплана и несуразно зашевелил губами:

— Чих-чих-чих! Тах-тах-тах! Ты-ты-ты-ту-ту-тууу-ууу-трррррр...

«Опять полет!» — подумал Андрей и посмотрел на девчат: слышат или нет? На первый взгляд показалось, что никто не слышал «тарахтения мотора». Стараясь оградить друга от девичьих издевок, он поспешил остановить Алексея:

— Леха! Иди от девчат черемшу подтаскивай. Им легче будет, да и делу помощь. Быстрее лошадей завьючим!

— Вот еще! Баба не лошадь. От работы не помрет. Надо — сами принесут!

Сказал тихо, вполголоса, для Андрея. Но девчата услышали. Тут же со всех концов поляны началась словесная атака:

— Летчик-налетчик! Ты с коня падаешь, а еще в самолет просишься!

— Таких сопливых, как ты, в летчики не берут!

— Штаны сшей запасные, а потом в летчики просись!

Бедный Леха, не зная, что ответить, сердито засопел, обиделся на весь белый свет и перед тем, как замолчать до конца дня, грозно выдохнул:

— Все девки — дуры!

Андрей больше не приставал к Лехе. Пусть лежит, помог бы завьючить лошадей да сопроводить груз в поселок. Поднимать тяжести — единственное, что он делал с некоторым удовольствием.

Недостаток умственного развития Леха с большим преимуществом восполнял силой, которой у него было более чем достаточно. В поселке все старатели-золотари наслышаны о его шутках. Он мог без особых усилий закинуть кузнечную наковальню на крышу кузницы, на спор завалить на лопатки годовалого быка или тащить по ухабистой дороге конскую телегу с десятью «пассажирами» на ней. Случай, связанный с бабкой Егорихой, конечно же помнят все.

От сварливой бабуси, за хромоту в простонародье окрещенной Дыб-нога, парню не было прохода. Завидев его, она верещала зайцем:

— Посмотрите на него — это идет настоящий лодырь! Трутень, увалень, лоботряс...

Леха терпел, понимая, что бабуся еще в прошлом веке «упала в колодец».

— Стар что млад. В поле ветер — в мозгах дым! — говорил он, избегая контактных отношений с Дыб-ногой, приветливо улыбался и проходил мимо.

Старуха долго плевалась вслед и кричала еще невесть что.

Так продолжалось долго, пока Егориха наконец не попалась Лехе под плохое настроение. Описываемые события происходили рано утром, когда парень спешил на работу. Может быть, он не выспался или не поел — история умалчивает — и на досаждающий крик старухи отреагировал молниеносно.

Схватив Дыб-ногу за шиворот, Леха подтащил опешившую старуху к стене ее дома, приподнял плечом три последних венца бревенчатого сруба и, просунув в образовавшуюся щель седую косу Егорихи, опустил стенудомика в нормальное положение.

Так как все мужики старательского поселка были уже на прииске, то на отчаянный призывный вопль «привязанной» бабки сбежались лишь дети, женщины и старики. Вполне понятно, что высвободить Егориху из заточения они не могли, хотя использовали все средства. Видя, что усилия по освобождению бабки из плена не имеют успеха, страдающий с похмелья дед Никита, в прошлом охотник, за бутылку пообещал дать деловой совет. Дыб-нога согласилась на сделку. Недолго думая, старожил схватил стоящий под рукой топор и с легким кряком отрубил Егорихе косу у самого затылка. Отчаянный вопль негодующей бабки долго витал над прииском.

Отношение к Лехе у бабуси переменилось до неузнаваемости. При встречах Дыб-нога приветливо улыбалась, здоровалась и осведомлялась о драгоценном здоровье парня. Леха не гордился своей проделкой, с Егорихой всегда здоровался и радовался удачному окончанию натянутых отношений, так как не видел за своей спиной злого взгляда бабки, которая на недосягаемом для его ушей расстоянии страдальчески шипела:

— У-у-у! Мерин необъезженный!

Лихо орудуя острым ножом, Андрей искоса наблюдал за Машей. Девушка рвала черемшу неподалеку, в каких-то двадцати метрах, и конечно же чувствовала на себе его взгляды.

Маша весело переговаривалась с подругами и, не обращая внимания на хмурую Татьяну, быстро набирала пучок за пучком, накладывая черемшу горкой. Она знала: чем быстрее наберется посильная охапка, тем раньше она подойдет к Андрею. Это означало, что еще раз он улыбнется ей, еще раз метнется искра из прищуренных глаз и еще раз его рука осторожно коснется ее руки.

Она собрала такую большую охапку, что не видела землю. Андрей вскочил, поспешил навстречу и хотел принять черемшу из руте в руки. Ладонь правой руки скользнула под стебли и совершенно случайно зацепила край приподнятой кофточки. Сам того не ожидая, Андрей почувствовал изогнувшуюся от неожиданного прикосновения гибкую талию Маши, нежный лоск кожи и девичью грудь. Он ощутил напряжение замершего тела, пожар метнувшейся к сердцу крови. Инстинктивно защищаясь, Маша прижала к себе охапку черемши, под которой находилась рука Андрея.

Лицо в лицо. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. Остановился мир, замерли движения, исчезли звуки...

Это продолжалось не более двух секунд, но Маше показалось, что их близость длится целую вечность, что окружающие девчата все видят и внимательно наблюдают за происходящим. Опомнившись, девушка отшатнулась от Андрея, и черемша посыпалась на землю.

Но девчата были заняты работой и даже не подняли головы. Леха мирно дремал под кедром. И лишь Татьяна, одна из всех, краем глаза наблюдала за Машей и Андреем.

О! Если бы кто видел, в каком бешенстве сузились глаза ревнивицы, как потемнело ее лицо! Что пришло ей в голову, когда именно в этот момент, как будто на беда, к ней подошла Наташка и без всяких умыслов, каверз и хитростей заговорила о чем-то? Что происходило в злой и мстительной душе Татьяны?

Быстро, резко и сильно замахнувшись, Татьяна ударила Наташку толстенной черемшой по щеке. Звонкий щелчок и хруст разлетевшегося на несколько частей сочного стебля, как удар хлыста, разнесся по всей поляне. Наташка завизжала от боли и, схватившись ладошкой за щеку, бросилась под спасительное крыло сестры.

— Ты что, совсем рехнулась, на ребенка руку поднимаешь? — сурово пробасил Андрей, вместе с Машей успокаивая захлебывающуюся слезами Наташку.

— Посмотрите, какие нежности! Да я ее легонечко, чуть-чуть, а она уже и разревелась! — протянула Татьяна.

Андрей мягко отстранил Наташину ладошку, и все увидели протянувшийся от левого уха до подбородка рубец, на глазах превращающийся из красной полоски в сливовую борозду.

Девчата подавленно молчали. Они видели, что Татьяна была не права, но вступиться за девочку никто не решался, так как авторитет девушки был неоспорим. Лишь один Андрей, едва не сжимая кулаки, продолжал защищать девочку:

— Ты что себе позволяешь? Думаешь, тебе все можно? Дома над родителями издеваешься, здесь — над подругами, да еще взялась детей бить?

— А ты что, в заступники записался? Какое тебе дело? Может, имеешь интерес? Может, Маруське под кофточку залез?

— А это уже не твое дело. Помни о себе, когда говоришь о других!

— А что мне о себе помнить? Мне нечего вспоминать. Мне никто под юбку не заглядывал!

Андрей, все больше удивляясь наглости и дерзости Татьяны, не удержался и сорвался:

— Ой ли? А как же твой хваленый инженер? Или он не в счет?

Татьяна так и подпрыгнула на месте. Лицо исказилось в гневе. Глаза превратились в узкие щелочки, губы вытянулись в тонкую линию, а ладони сжались в кулаки. Сверкнув глазами, взбешенная девушка, как развернувшаяся пружина, бросилась на Андрея, но пробежала мимо. Схватив с сучка ружье и направив на Андрея, Татьяна умело щелкнула курком и с надменной улыбкой зашипела:

— Так что ты там говорил про инженера? Кто тебе об этом рассказал? Случайно, не твоя драгоценная Машка?

— Ты что, Танюха?.. В стволах жаканы! Смерти хочешь?

— Я знаю, что там стоят пули! Боишься? Рассказывай, про что там тебе Машка напела!

— Машка не виновата. Ты сама языком чешешь без меры, направо-налево. Весь прииск знает об этом, а ты еще хочешь скрыть иголку в стогу сена... — говорил Андрей, одновременно ступая мелкими шагами навстречу наставленным стволам.

— Стоять! Не двигайся! Проси прощения на коленях! Быстро! Как собаку пристрелю! — почти закричала Татьяна, подкинув приклад к плечу и прицелившись парню в лицо.

Андрей молчал. Ни один мускул не дрогнул на побледневшем лице.

— Что стоишь? — немного помедлив, повторила Татьяна. — Я жду. И считаю до трех: раз...

Оглушительный выстрел разорвал насторожившуюся тишину. Гром, созданный руками человека, взорвал воздух и, испугав все живое, покатился в глубокий лог. Колкое эхо метнулось, ударилось о склоны гор и вернулось назад.

Подстегнутая ослепительным метровым пламенем пуля, невидимо вылетевшая из ствола, ушла в легкое, низко плывущее облачко. Дважды перевернувшись в воздухе, как тяжелая палка, под ноги Андрею упало ружье.

Вслед за ружьем, ткнувшись головой в мягкую землю, будто подрубленное дерево, свалилась без сознания Татьяна.

Леха, незаметно подкравшись сзади к девице, неторопливо потирал ушибленную ладонь. После нескольких секунд неопределенности он коротко сплюнул и как бы нехотя бросил:

— Я же говорил, что все девки — дуры...

Сквозь сон Маша слышит какие-то непонятные звуки, похожие на мычание коровы. Звук настойчив и требователен, раздается с определенными промежутками. Девушка не может понять, где она. Какие-то секунды, и она осознала, что находится в таежной избушке в окружении подруг. В темноте Маша осторожно проводит руками и натыкается на спящую сестренку. Она сладко сопит. Однако в размеренное дыхание спящих подруг вкрадывается более громкое мурлыканье, раздающееся непонятно откуда.

В семнадцать лет девичий сон самый чуткий. Маша, проснувшись полностью и присев на нарах, замерла, вслушиваясь в незнакомую убаюкивающую песенку.

— Ууу-уу-у-рмм! Ууу-у-у-уррмм! — слышалось где-то рядом, у самого уха. Сразу же за этой песенкой раздался ответный, более громкий призыв, как будто кто-то бубнил в пустой бочке:

— Урррмм! Пуфф-ффухх!

Девушка поняла: «Да это же медвежонок! А кто ему вторит?»

— Пуфф! Фухх! — раздалось снаружи опять, но уже громче и требовательней.

От легких ударов по стене вздрогнула избушка. Маша окаменела, от страха заколотилось, затрепыхало сердце, да так сильно, что, казалось, вот-вот выпорхнет из груди. Она окончательно поняла, что идут «переговоры» матери с медвежонком. Противный, скребущий звук вывернул душу — медведица попробовала стену на «коготь». Слышно, как трещали отдираемые от бревен щепки. Стена не поддавалась.

Затем мамаша ударила стену своим телом, и сильнейший удар разбудил всех девчат. В потемках послышались недовольные голоса:

— Кому не спится?

— Зажгите лучину! Спички на столе.

Опомнившись, Маша бросилась к столу по памяти и, быстро похлопав по доске ладошкой, нашла спички. Трясущимися руками достала одну из серянок, зажгла и поднесла пляшущий огонек к воткнутой в щели бревна лучине. Пламя перекинулось на щепу и растворило мрак ночи в зимовье, осветив недоуменные, заспанные лица.

— Что всполошились? — зевая, спросила Татьяна, но на ее вопрос никто не успел ответить.

Еще один удар, сильнее предыдущего, обрушился на стену. Зимовье дрогнуло, но стены и на этот раз не сдали. Срубленная изба напоминала маленькую крепость. Шесть кедровых кряжей, выложенных когда-то на совесть добросовестными и кропотливыми староверами, выдерживали натиск медведицы.

Девчата сразу же поняли, что происходит. В зимовье началась паника. Все бросились к противоположной стене, в суматохе толкая друг друга, наступая на упавших, спотыкаясь. Визг, крик, плач!

А медведица бьется все чаще, кидается на преграду, грызет клыками стену, царапает ее когтями. Только и слышится, как трещит отдираемая древесина. К протяжному стону и настойчивому фырканью добавляются шумный сап и грозный рык — хозяйка тайги начинала сердиться.

Вдруг все стихло: медведица перестала биться о стену. Очевидно, она меняла тактику нападения.

Прошла минута, за ней вторая, третья... Вдруг сухим звоном щелкнуло разбившееся стекло, и внутрь избушки просунулась оскаленная медвежья пасть. Грозный рев, частое клацанье клыков, тяжелое смрадное дыхание смешались с криком и визгом девчат. Слишком маленький выруб окна не пропускал медвежью голову внутрь. Но сообразительный зверь пошел на хитрость. На какое-то мгновение голова исчезла, а появившаяся взамен ее когтистая лапа стала рвать бревна изнутри, расширяя проход. Десятисантиметровые когти-крючья больше походили на пожарный багор, чем на звериную лапу. Они были остры, словно лезвие ножа, и резали древесные волокна, как сливочное масло. С каждым зацепом рвались большие куски щепы, но кедровые бревна держались. К правой лапе присоединилась левая. Медведица стала раскачивать стену, стараясь вырвать венец, но бревна были срублены плотно и точно и на старательные рывки зверя не поддавались.

Чувствуя крепость избы, медведица убрала лапы и вновь просунула смрадную пасть, ужасающим ревом выказывая свое недовольство. Зачавкали челюсти, предсказывая неминуемую развязку.

И тут Маша, освободившись от цепких объятий сестренки, схватила пучок лучин, подожгла их от горевшего пламени и, подождав, когда разгорятся, изловчилась и сунула полыхающий костер в широко открытую пасть медведицы.

Морда зверя мгновенно исчезла.

За стеной раздался ужасающий громоподобный рык. Машу будто подменили: быстрыми и точными движениями она разложила пучки на столе и замерла в ожидании.

Но черный квадрат окна был пуст. Обезумевшая от боли медведица, попробовав вкус пламени, больше не появлялась. Потерпев поражение, она вымещала зло и ярость на том, что попадалось на пути. Легкими пушинками отлетали по сторонам деревца и кустарники, вырванные с корнями. Глухими ударами катились вывернутые из земли камни, а на стены зимовья летела разгребаемая лапами земля. Было слышно, как с треском рвущейся ткани отдиралась кора векового кедра.

Хозяйка тайги бросилась крушить летний столик, наспех сколоченный Андреем. Под медвежий клык в одно мгновение попали не прибранные девчатами продукты и посуда. Ложки, кружки, чашки просто плющились в мощных челюстях, а съестные припасы разлетались далеко по кустам. На разгром летней кухни у медведицы ушло не более пяти минут. Однако это не удовлетворило ее, и хозяйка тайги вернулась к зимовью.

 — Ууу-у-у-р-р-рмм! — мяукнула мамаша.

Ей тут же ответил медвежонок. Услышав взывающий призыв родного чада, медведица с новой силой бросилась в атаку.

Вновь затрещали доски, с легкостью птичьего пера разлетались под натиском зверя прирубленные к зимовью обширные сени. Массивная кедровая дверь, преграждающая вход в зимовье, на некоторое время остановила зверя. Подпертая на крепкий засов изнутри, она не сдавала. Более того, плотно подогнанная в бревна дверь даже не шелохнулась под натиском звериных лап. Медведица рвала древесину, давила грудью, била лапами и старалась найти хоть какую-то щель, чтобы зацепиться. В ход пошли клыки, но успех был так сомнителен, что через некоторое время мамаша отступилась и, несколько успокоившись, отошла от зимовья на исходную позицию, обдумывая новый план нападения.

Наступила тишина и в избушке. Девчата замолчали. Все смотрели на Машу, которой стоило огромных усилий не сорваться, не закричать, как все девчата, не броситься под нары. Она понимала, что в этот раз их никто и ничто не защитит: ни его величество случай, ни молитвы, ни всемогущий Бог.

А хозяйка тайги сидела неподалеку от зимовья. Гневно вдыхая в себя запахи неприступного человеческого жилья, она искала возможность проникнуть внутрь. Медведица долго крутила головой, пока наконец-то ее внимание не привлекла крыша избы. Там, наверху, она еще не была. Поднявшись на кряжистых лапах, долго и осторожно ходила вокруг зимовья, пока не нашла самое низкое место. А уж запрыгнуть на покатую крышу для зверя было делом одного мгновения. Попробовав лапой легко оторвавшуюся доску, медведица удовлетворенно фыркнула. Теперь она не сомневалась, что добьется своей цели...

Под тяжестью зверя задрожали стены. Затрещала, застонала и прогнулась матка. С потолка посыпалась земля. Маша не ожидала, что мамаша додумается до такого легкодоступного способа проникновения в избушку. Девушка лихорадочно соображала, что делать. «Огонь!» Да, именно пламя — вечный спаситель человечества — было в данной ситуации единственным выходом, защитой от надвигающейся смерти.

Прежде чем приготовиться к защите, Маше предстояло навести порядок в рядах обезумевших от страха девчат. Подруги метались по избушке от стены к стене в поисках спасения. Прыгая по нарам, толкая друг друга с разрывающими душу визгом и криком, девчата искали защиты. Вера сидела в дальнем углу зимовья и ничего не понимающими глазами в исступлении смотрела на прогибающиеся под тяжестью зверя доски потолка. Татьяна лежала на нарах вниз лицом и, закрыв голову руками, визжала поросячьим визгом. Аня в поисках выхода старалась открыть засов на двери. А бесчувственная Надя упала за каменную печь, и видны были лишь пятки ее босых ног.

— Тихо! Остановитесь! Замолчите! — пронзительным голосом закричала Маша, едва пересиливая собственный страх. — Расступитесь, помогите Наде! — уже намного спокойнее проговорила Маша и встала на нары под тем местом, где вскоре должна была появиться медведица.

Треснула и отлетела в сторону не выдержавшая натиска зверя хрупкая доска. Победный рев медведицы ворвался в избушку. В запертых стенах зимовья, как в бочке, он казался глухим. И тут же в довольно широкую щель показалась лохматая голова озверевшей мамаши. Медведица замерла, рассматривая людей сверлящими глазками.

Можно было свободно, стоило только протянуть руку, дотронуться до большого черного носа, погладить бурую, прилизанную на плоском лбу шерсть и почесать за круглыми, насторожившимися ушами. Маше захотелось убежать, исчезнуть, раствориться где-нибудь, чтобы не видеть этих маленьких глазок, не чувствовать смердящего дыхания медведицы, не слышать свистящего сапа нервно подергивающихся ноздрей.

Она на всю оставшуюся жизнь запомнила цвет пены, противно свисающей с губ зверя, налившиеся кровавой злобой глаза, охристый налет гнили на оскаленных клыках.

«Вот она какая... Неужели это конец?» — думала девушка в оцепенении. Даже при всех устрашающих рассказах бывалых людей, когда-либо встречавшихся с медведем, она и представить не могла, что косматая голова зверя может быть такой страшной.

Но внутренний голос вывел Машу из оцепенения: «Действуй!» Резко взмахнув рукой, она поднесла горящий факел под ноздри медведицы. Огонь мгновенно опалил рот, глаза, уши зверя. Шерсть хозяйки тайги затрещала и вспыхнула до груди.

Медведица отпрянула и, не удержав равновесия, упала на спину. По инерции, перевернувшись через голову, она покатилась по крыше и глухо, будто наполненная смолой бочка, рухнула на землю. Душераздирающий рев, рык и вой покатились по ночной тайге. Но это уже не походило на угрозу. Это был голос поверженного зверя. От боли медведица каталась по земле, рвала ее когтями и сокрушала все, что попадалось на глаза.

Маша одержала свою вторую победу: она сумела защитить собственную жизнь и жизнь девчат. И пусть победа была пока невелика и незначительна, но это значило, что разум в сочетании с храбростью и смелостью намного превосходит слепую ярость и неукротимую мощь обезумевшего зверя.

Маленькое дитя тайги все еще находилось в стенах неприступного замка. Забившись в дальний угол, медвежонок звал мать, поэтому она не могла его бросить в беде и готовилась к новому нападению. Прошло немало времени, прежде чем схлынул поток возмущения. Постепенно стихали рев и шумное сопение, раздававшиеся то с одной, то с другой стороны избы, а затем послышались глухие, странные, содрогающие землю звуки.

Если бы видели девчата, какую огромную колодину перекатывала медведица! Кедровый кряж длиной более четырех метров и толщиной в полтора обхвата должен был разрешить проблему зверя. Сообразительная мамаша просто решила пустить круглое бревно под уклон, чтобы оно своей массой разрушило крепкие стены. Расчет был гениально прост: тяжесть сырого бревна, катившегося с пригорка, могла выбить дверь или даже угол зимовья.

Притащив кедровый кряж на край опушки, медведица толкнула его вниз. Стремительно набирая скорость, бревно покатилось, подпрыгивая на ухабах и кочках. Неизвестно, что могло произойти при столкновении кряжа с избушкой, если бы... Если бы не закон физики, известный всем. Окружность бревна в комле всегда имеет больший размер. Вполне понятно, что и покатится данное бревно не по прямой, как этого ожидала медведица, а поворотом, потому что больший диаметр кряжа будет всегда опережать диаметр меньшего размера.

Развернувшись на отрезке своего пятнадцатиметрового пути, бревно благополучно миновало человеческое строение. Медведица взревела от досады и негодования.

В зимовье, призывно попискивая, продолжал требовать помощи медвежонок, и это заставляло медведицу торопить события. В ее сознании жила предупреждающая мысль, что за ночью обязательно наступит рассвет. Медведица знала и видела: в дневное время суток человек обладает невероятными способностями. Он владеет таинством воспроизведения ужасающего грома и извержения стремительных молний. Хозяйка тайги боялась этого больше всего на свете. Инстинкт подсказывал, что таинство чаше происходит днем, и, значит, надо спешить.

Она вновь и вновь смотрела на избушку, но, не находя никакого решения, просто стонала от безысходности. Вдруг медведица вскочила и, угрожающе заревев, принялась драть землю когтями. Может быть, эти действия и натолкнули на мысль о вторжении в жилище человека из-под стены. Имея такие острые когти и половину жизни занимаясь «земляными работами», она легко справится с этой задачей. Было странно, что медведица не сразу додумалась до такого простого способа. Удовлетворенно «рюхнув», она неторопливой, уверенной походкой подошла к избушке.

Маша с тоской смотрела на пламя. Лучин мало, а до рассвета еще далеко. Если медведица предпримет очередную попытку атаки, придется поджечь сразу все...

Был бы топор — можно было натесать лучин из нар, но топор остался у костра. Можно настрогать щепки ножом, но он лежал вместе с продуктами на столе.

Маша прислушалась. Что-то происходило за стеной. От глухого, совершенно непонятного шума мелко подрагивало пламя, и нервно сотрясалась под ногами земля.

«О Господи! Медведица подкоп делает!» — мелькнула догадка.

— Вставайте! Быстрее! — закричала Маша девчатам. — Освободите нары!

Девушка бросилась разбирать нары там, где слышались шум и возня зверя. Прибитые доски поддавались плохо. Аня поспешила на помощь, к ней присоединились другие. Общими усилиями оторвали широкую доску и увидели медвежонка, торопливо делающего подкоп под стену навстречу медведице. Зверек, злобно фыркнув, испуганно оглянулся на пламя, гневно сверкнул глазами, чакнул зубами, предупреждая, что если кто дотронется, то сильно пожалеет.

— Что делать, Маша? Сейчас медведица докопает до нас... — едва слышно произнесла Вера, с надеждой взглянув на подругу.

Растерянно Маша смотрела на притихших подруг. Она и сама не знала, что делать. Теперь, когда детеныш совсем близко, медведица не остановится ни перед чем, возможно, и огонь не поможет осадить ярость хозяйки тайги. Было бы ружье — можно было ударить медведицу в голову, когда она простеет ее внутрь. Или топор... В подсознании всплыл случайный разговор и сказанная отцом фраза: «У медведя очень крепок лоб, но слаб затылок. Удара топора вполне достаточно, чтобы лишить зверя жизни».

«Опять же нужен топор! — лихорадочно соображала Маша. — Но топора нет. Нет ничего такого, чем можно нанести один-единственный и верный удар. Нет деревянного клина, нет острого камня... А каменная печь?»

Маша бросилась к каменке и, ухватившись за уложенные рядами валуны, стала их расшатывать. Вера быстро поняла ее замысел и поспешила на помощь. Дело заспорилось, под натиском четырех проворных рук камни зашевелились.

Наконец они нашли то, что искали: в предпоследнем ряду был замазан увесистый, средних размеров камень. Острым концом он напоминал грозное орудие каменного века. Маша взяла его в руки, приподняла над головой — по весу подходит.

«Только бы не промазать! Только бы ударить точно!» — как молитву заклинала она.

А медведица была уже близко. Показались грязные когти, гребущие глинистую землю. Медвежонок торопился копать проход навстречу. Не переставая жалобно уркать, он старался изо всех сил: зарылся в землю с головой и нагреб позади себя большую кучу земли. Не более чем через минуту он исчез из виду, провалился в землю, словно его и не было.

За стеной послышалось довольное урчание. Хозяйка тайги радостно, но степенно облизывала беснующегося медвежонка, который нетерпеливо суетился, подпрыгивал, стараясь дотянуться до груди матери и прижимаясь к ее животу. Она навсегда запомнит эту ночь, ночь ее позорного поражения. Теперь до конца своих дней медведица будет помнить, как ее безжалостно кусали острые языки пламени, и что творец огня — человек.

А это значило, что в ее поражении виновен только он. Затаив зло на двуногое существо, она будет ждать часа возможной расплаты. И когда наступит этот час, неизвестно, кто выйдет победителем...

Медведица уходила в тайгу, в свой родной дом, подальше от людей. Она была в своей вотчине и никого не боялась, с шумом ломилась через лес: «Это иду я — хозяйка тайги! Со мной шутки плохи!»

Когда все стихло, Маша разжала пальцы. С глухим стуком камень упал девушке под ноги. Тяжело вздохнув, она присела на краешек нар.

До зимовья оставалось не более сотни метров, и Андрею уже виделся дым таежного костра, слышался веселый девичий разговор, а чувствительный нос охотника предвкушал вкусный и сытный обед. Но Марат приостановил ход, предупредительно всхрапнул и нервно засучил ногами.

— Ты что, дружок, родного дома не узнаешь? — ласково потрепал коня по гриве Андрей.

То, что он увидел, нисколько не удивило. Медвежьи следы встречались в тайге практически от самого Чибижека. Однако отпечатки медвежьих лап находились слишком близко от зимовья. Спешившись и приподняв ладонь правой руки, что для едущего позади него Алексея означало «Стой!», он снял перекинутое через голову ружье и, крадучись, пошел вперед.

Из-за густого курослепа-пихтача еще не было видно избы. Покатая крыша зимовья появлялась тогда, когда человек подходил к зимовью вплотную. Звуки и запахи, которые мерещились несколько минут назад, оказались самообманом, и это озадачило Андрея. А вскоре он увидел, что отпечатков медвежьих следов при приближении становилось больше: прежние человеческие и конские следы были затоптаны. Все говорило о том, что медведь побывал здесь этой темной ночью.

Андрей медленно, шаг за шагом шел по разгромленной стоянке. В том, что разбой был учинен именно медведем, сомнений не было. Следы копей зверя были видны всюду, начиная со сметенного столика до прочных сеней, служивших человеку защитой от дождя и снега.

Было непонятно, как такое вообще могло произойти в весенне-летнее время, когда все звери (медведи в первую очередь) легко находят пищу, когда между человеком и природой действует негласный закон о мире?! Произошла трагедия! Да, именно трагедия, потому что расправу дикого зверя над безоружными и беззащитными людьми иначе назвать нельзя. Однако нужны были очень веские причины, чтобы нарушить этот закон. В такое время года их может быть только две: смертельное ранение зверя или опасность для жизни его детеныша.

Последняя мысль заставила взять себя в руки, сосредоточиться, быть бдительным и осторожным: затаившийся зверь мог броситься в любое мгновение. Не исключено, что сейчас он ждет последнего непростительного шага. Андрей взвел курки, маленькими и осторожными шагами продвигаясь вперед, он внимательно осматривал самые скрытые места. Глубокая яма, уходившая под стену избы, не оставляла сомнений — зверь там, внутри избушки. Может быть, именно в это мгновение он делает свое последнее страшное дело...

Ярость, злоба, гнев охватили сознание Андрея.

Он взорвался, негодуя от такой дикой наглости, и был готов растерзать медведя голыми руками. Не скрывая своего присутствия, он подошел к стене избы, пнул ногой по бревенчатому накату, вызывая зверя на смертельный бой:

— Выходи!

За стеной раздались какие-то неясные звуки, а через дыру в крыше осторожно выбиралось что-то неопределенное, походившее на лешего. Андрею некогда было смотреть, кто это и что. Перед собой он видел живого врага. Вот только стоит совсем немного приспустить мушку, и смертельный выстрел расставит все по своим местам. В последний момент Андрей все же успел рассмотреть, что на него смотрит не звериное обличье, а белое, хотя и измазанное грязью, лицо человека.

— Андрей! Андрюшенька! Не стреляй, милый... — слезно воскликнула Вера и спрыгнула в его объятия.

За ней, подталкивая друг друга, будто стайка впервые выпорхнувших из гнезда ласточек, вырвались на волю остальные девчата. Размазывая по грязным щекам слезы счастья, они обнимали и целовали его, как будто он спас их от смерти. Парню стоило больших усилий, чтобы удержаться на ногах и не упасть на землю от повисших на нем девчат. Все еще пребывая в неведении, едва уворачиваясь от бесчисленных поцелуев и пытаясь остепенить девчат, он приговаривал:

— Ну, будет! Перестаньте! Хватит! Что случилось?

Выкатил в изумлении глаза и подъехавший Леха. Поддавшись всеобщему настроению, он расчувствовался. Лапая девчат до хруста в суставах, он блаженно ревел маралом:

— Что же вы, милые мои! Не плачьте, я же с вами! Я вас всех спасу и защитю...

В чуткое сознание спящего Андрея вкрался негромкий подозрительный шорох. Не поднимая головы, он приоткрыл глаза, пытаясь рассмотреть неожиданный источник шума. Едва различимая на фоне близстоящих кустарников насторожилась небольшая темная тень. Две блестящие бусинки проницательных глаз смотрели на него. Угловатые ушки и гибкое, пружинистое тело — знакомый силуэт какого-то животного. Для полной ясности Андрею пришлось открыть глаза.

Сгруппировавшись, зверь стремительно отскочил в сторону и, изготовившись к побегу, вновь замер. Теперь Андрей без особого труда узнал в гибкой и проворной тени жителя сибирской тайги — соболя. Насторожившийся аскыр, определяя, что могло преградить ему дорогу, смотрел на человека.

Андрей улыбнулся. Теперь он отчетливо видел наполовину облезшую шкуру, нервно подрагивающий хвост и бездвижную мышь, зажатую острыми клыками соболя. По размерам и розоватым сосочкам можно было судить о настоящих проблемах заботливой мамаши, возвращающейся к своим детям с удачной охоты.

Увидев, что за ним наблюдают, соболюшка резко уркнул, привстал столбиком, закрутил головой из стороны в сторону, нервно засучил передними лапками. По всей вероятности, ему было очень интересно узнать, что такое большое и продолговатое лежит под огромным кедром, но беспокойство за оставленных без присмотра соболят звало к своему дуплу. Ему надо было спешить, а лежащий человек мешал. Как же поступить? Перескочить через человека, как через колодину, или обежать стороной? Второе решение показалось зверьку намного безопаснее, и, издав еще несколько коротких мяукающих звуков, юркая мамаша молнией исчезла в густом подлеске. Когда утихли последние шорохи от лапок убегающего соболюшки, Андрей закрыл глаза, но спать расхотелось. Неожиданная встреча и утренняя прохлада разогнали сон.

Он приподнялся на локте, осмотрелся. От промозглого ночного дождя остались только крупные слезы, которые были густо разбросаны по молодой траве, по ветвям обвисших пихт, кедров и кустарников. Густым молоком медленно плыл под гору туман. Он просачивался, растворялся в тайге и, как неизменный, никогда не обманывающий барометр, вел за собой ласковые лучи солнца. Приветствуя наступающее утро, пробовало свои голоса птичье братство.

«Сегодня будет отличная погода!» — подумал Андрей, выскочив из теплого собачьего спальника. От утренней свежести по телу прошел легкий озноб, и Андрей поспешил развести костер в надежде выпить обжигающую кружку смородинового кипятка. В умелых руках охотника весело пыхнули заблаговременно приготовленные сухие кедровые щепки. Огонь с живостью охватил дрова и горячими языками обжег закопченное днище котелка.

Услышав шум в стане людей, с черемшаной поляны призывно заржал Марат, проверяя местонахождение своего хозяина. Андрей негромко ответил, протяжным свистом подзывая своего любимца. На зов из глубины тумана послышался едва различимый шум, быстро перерастающий в глухие шаги. Четвероногий друг спешил к человеку. Не прошло и минуты, как из непроглядного молока большим черным пятном, напоминающим огромного сохатого, спешащего на зов сохатухи, выплыл черногривый жеребец.

— Как прошла ночь? Отдохнул хорошо? Комары не кусали? — спрашивал юноша Марата, ласково поглаживая по лоснившейся гриве. На дружелюбную речь конь ответил шумным храпом, трепетным поцелуем бархатных губ и настойчивым требованием склоненной головы.

— Ах ты, попрошайка! Как тебе не стыдно? Зачем в карман лезешь? Хлеба захотел? Знаю-знаю, что тебе надо! — приговаривал Андрей с улыбкой, поглаживая преданного друга. Не испытывая терпения Марата, он полез в карман и вытащил лакомство. С выражением истинного удовольствия конь стал жевать подсоленный хлеб.

Внезапно он приостановил свое ответственное занятие и, повернув голову, посмотрел за спину Андрея. Юноша резко повернулся. Улыбающаяся Маша тянула руку с куском подсоленного хлеба.

Умными глазами Марат вопросительно посмотрел на Андрея: «Брать или нет?»

— Возьми! — с улыбкой разрешил Андрей и нежно потрепал жеребца по щеке.

Конь потянулся вперед, вдохнул аромат предлагаемого лакомства, и кусочек хлеба исчез в его губах.

— Почему так рано встала? — удивился Андрей.

— А почему не спишь ты? — выстрелила она глазами и, смущаясь его взгляда, покраснела.

— Я? Не знаю... Вот чай кипячу... Что-то не спится... — не находя слов, пробормотал Андрей.

— Вот и мне не спится. Не хочу. Не могу спать... Такое хорошее утро! — подражая ему, ответила Маша и заговорила о Марате: — Какие у него губы мягкие. Как бархат... И совсем не страшные... А он не кусается?

— Ты что, лошадей боишься?

Маша неопределенно пожала плечами и покраснела еще больше. Он немало удивился:

— И никогда не сидела на лошади?

Маша отрицательно покачала головой и, смущаясь, задержала взгляд на лохматой ветке кедра, нависшей над головой Марата.

— Сейчас мы это дело исправим, — с улыбкой проговорил Андрей и, уже обращаясь к коню, добавил: — Ну что, дружок? Прокатим принцессу? Надо отрабатывать угощение!

С этими словами он снял с сучка кедра уздечку и накинул ее на голову Марата. Не успела девушка охнуть, как сильные и крепкие руки подхватили ее, а затем легко и бережно посадили на широкую спину коня. Тут же, будто по велению волшебной палочки, в руках девушки оказался повод. Боясь упасть, Маша вцепилась в него. Увлекая за собой Марата с наездницей, Андрей пошел вперед.

Для Маши это было незабываемое событие. От волнения захватило дух. Казалось, что она плывет или даже летит. Мокрые деревья и кустарники расступались, склоняли головы, пропуская идущих. Влажная трава стелилась под ноги, встречный ветерок кружил девушке голову. Размеренное покачивание идущего коня скрывало учащенный ритм трепещущего сердца, сбивало восторженное, рвущееся дыхание.

Трудно передать ощущения человека, впервые садящегося на лошадь. Он никогда не забудет мгновения радости и неповторимого блаженства. Маша улыбалась окружающему миру, утренней свежести, рассеивающемуся туману, лучам солнца, ярким жаркам на таежной поляне. Андрей будто прочитал ее мысли, отпустил уздечку и стал торопливо рвать благоухающие бутоны.

Маше хотелось, чтобы поездка не кончалась, и Андрей не мог не заметить этого. Он обнадежил обещанием:

— В поселке будешь кататься в седле!

Она благодарно кивнула в ответ и искоса посмотрела на большой букет жарков в его руке. Не зная, как приземлиться, Маша осматривалась вокруг. Андрей принял ее в свои объятия и замкнул за ее спиной руки, не желая отпускать драгоценную ношу.

От неожиданности девушка замерла. Она видела алый румянец на его щеках, чувствовала затаенное дыхание и учащенное биение его сердца.

Его глаза были так близко, что она видела каждую ресничку, все выгоревшие на солнце волоски на бровях. Недолго помедлив, Андрей дотронулся губами до ее губ, задержав их в продолжительном поцелуе.

— Отпусти! Уронишь! Упадем! — шептала она, а сама смеялась непрерывным детским смехом.

Но Андрей не отпускал. Он улыбался, обдавая ее лицо горячим дыханием. Недолго осмотревшись, он направился к опушке леса под шатер из зеленых веток могучего и разлапистого кедра.

Старый кедр встретил их гордым величием, таинственной свежестью, терпким запахом прозрачной смолы, выступившей из обломанного каким-то таежным зверем сучка. Отжившие положенный срок покрасневшие иглы, опавшие под ноги векового гиганта, настелили в корнях дерева мягкий покров. Природный ковер предлагал влюбленным блаженный отдых и защиту от завистливого и любопытного взгляда.

Андрей бережно опустил Машу на лесное покрывало и присел рядом. Он посмотрел в ее глаза, осторожно взял в свои ладони девичье лицо, обжег поцелуем трепетные губы. Андрей молчал, но сейчас и не нужны были лишние слова — сейчас говорили чувства.

Маша полностью предалась этом}' пламени. Она доверилась Андрею и захватившей ее любви. Преодолев границы скованности, девушка отвечала на ласки трепетными порывами нежности и чувственными поцелуями...

Луч солнца пробился сквозь толщу плотного тумана, упал на девичье лицо.

— Что же теперь будет?.. — едва слышно прошептала она. Андрей обнял ее, прижал к своей груди:

— О чем ты, милая? Все у нас с тобой будет хорошо. Теперь мы с тобой — одно целое... Ты — моя, а я — твой. Навсегда...

Зародившийся день разогнал туман. Торжественно-теплые лучи солнца согрели тайгу от мрачного ночного сна. Лесной мир заговорил разноголосицей птах, порхающих в поисках пищи, зашуршал тихой поступью осторожных зверюшек, снующих в поисках добычи, дрогнул ломающимся эхом от призывного крика бездомной кукушки.

Андрей позабыл про все на свете и ничего не видел, кроме любимых глаз и губ. Мог ли он в такой момент думать о чем-то или подозревать, что из-за непроглядных кустов таволжника за ними наблюдает пара завистливых и ненавидящих глаз — глаз Татьяны.

Весть о случившемся на Пыхтуне облетела Чибижек. Несколько дней старательский поселок обсуждал героический поступок обыкновенной, всем знакомой Маши, которая спасла от разъяренной медведицы своих подруг.

А Татьяна впервые в жизни узнала, что такое позор и унижение: она лишилась уважения, признания старшинства в девичьем кругу. Но самая главная потеря — Андрей. Его увели, украли, отобрали!.. Как какого-то теленка, как... И кто? Та, кого она считала своей подружкой! Та, кого она боялась меньше всего, на кого она никогда бы не подумала! Какая-то незавидная, невзрачная худышка-коротышка, на которую не посмотрит ни одна дворовая собака... Ах, Машенька! Ах, сучка! Нет! Она этого так не оставит! Она отомстит сопернице и вернет Андрея, чего бы ей это ни стоило! Она уже придумала, что надо сделать. Но... Прежде всего надо помириться с Машей, а уж потом...

Все пересуды и укоры в том, что она стала виновницей случившегося, для Татьяны ничего не значили. Она не считала себя виноватой, поэтому надменно и с нескрываемым презрением смотрела на обвиняющих. По мнению девушки, были виноваты все: вовремя не остановили ее и даже способствовали «приручению» медвежонка.

Первое время, стараясь не показываться людям на глаза, ожидая умиротворения возмущенных односельчан, она целую неделю не выходила из дома. Вечером, забравшись на чердак, наблюдала за проходившей молодежью через щель крыши. А когда в поле зрения попадались счастливые Андрей и Маша, скрипела зубами от злобы и ненависти.

Помириться с Машей Татьяне не составило особого труда. На предложение подруги детства незлопамятная девушка откликнулась сразу: она не видела причин для ссоры. Можно ли винить себя за то, что юноша полюбил именно ее, Машу, а не Татьяну? И в чем ее грех, если Андрей первый сказал об этом? А непростительный случай с медведицей... Что же, ошибки бывают у всех!

С возобновлением девичьей дружбы все встало на свои места: девушки были вместе, делали общую работу, помогали друг другу. Только вот поведение Татьяны резко изменилось. Появилась плохо скрываемая, настораживающая любезность и неестественное заискивание. Маша заметила эту перемену, однако не придала особого значения.

Андрей не удивился, увидев Машу и Таню вместе, — в жизни бывает все. Самые лучшие друзья ссорятся и вновь мирятся. Что в этом такого? Жизнь есть жизнь. В ней нет идеальных характеров, и люди не всегда приходят к единому мнению. И в том, что Маша и Таня вновь вместе, нет ничего предосудительного. Лишь бы Татьяна не мешала его отношениям с Машей, да Андрей и не допустит этого. Впрочем, у нее нет для этого никаких поводов. Андрею кажется, что Татьяна даже способствует их сближению и всеми силами помогает. Она никогда не задает лишних вопросов, в какие-то моменты служит посредником, а в вечерние часы молча уходит, оставляя влюбленных наедине.

Вскоре страсти вокруг Татьяны улеглись, и уже никто не вспоминал о прошлом с укором и осуждением. Что было, то было. А выводы из случившегося виновница должна сделать сама. Татьяна вернулась в «свою стаю», молодежь приняла ее сдержанно и настороженно.

И только Леха продолжал высказывать свое мнение, давая точную оценку поведению Татьяны и называя вещи своими именами. В один из вечеров, увидев важное шествие Татьяны в кругу подруг, он немало удивился:

— Что, крыса, вылезла из своей норы?

Татьяна покраснела от негодования, но на драку не решилась. Она отложила час расплаты на более удобное и подходящее для нее время. Словесная защита все-таки последовала:

— Вытри сопли! Следи за собой и за своей Анечкой! А то уведут, пока ты пузыри пускаешь! Да не забывай по утрам рожу мыть, а то Анечка не поцелует...

В последней фразе была истинная правда. Леха ухаживал за девушкой и стремился добиться поцелуя, потому что «тайно» был в нее влюблен. Конечно же об этом он никому не говорил, если не считать Андрея и еще нескольких друзей, которые прониклись уважением к Лехиной тайне. Вечером о его любви уже знала вся молодежь поселка, поэтому настойчивые «медвежьи ухаживания» парня вызывали у окружающих шутки и смех.

Стрела Амура пробила Лехину грудь в тот день, когда произошла история с медведицей. Наконец-то оказалась востребованной его «бычья» сила, и девчата, перепуганные насмерть, ни на шаг не отходили от своего мужественного защитника. Даже готовясь ко сну, они уговорили его лечь на нары в центре, чтобы, расположившись вокруг него, быть в безопасности.

Леха чувствовал себя глухарем, к которому после долгой зимы слетелись рыжеперые капалухи. Ревниво вслушиваясь в шорохи за стенами избушки, он гордо оглядывал отдыхающих девчат, охраняя их сон и покой. В то время ему казалось, что он может разорвать медведицу пополам, если, не дай бог, она полезет в зимовье. Но вершиной блаженства оказался момент, когда голова спящей Анечки совершенно случайно оказалась у него на плече.

Чувствуя неповторимое тепло девичьего тела, вслушиваясь в спокойное, размеренное дыхание, вдыхая запах растрепавшихся волос, Леха едва не сошел с ума от счастья. Впервые в своей жизни он был так близко к девушке!

Его охватило чувство нежности к Анечке, и мгновенно она заняла самое главное место в его жизни. В тот момент Леха мог совершить для нее самый немыслимый героический поступок: он был готов защитить Анечку не только от медведицы, но и от самого дьявола! Поймав себя на этой мысли, Леха ужаснулся неоспоримому факту — он влюбился. Влюбился! Вот тебе на! А ведь всегда говорил, что он и девушки — понятия несовместимые. Это ничуть не смутило Леху. Он ощутил себя самым счастливым человеком на свете! Теперь он понял: его жизнь обрела новый смысл!

Всю ночь он провел без сна, охраняя покой своей Анечки. Его сердце напоминало сердце разъяренного быка, а кипевшая кровь носилась по разгоряченному телу с быстротой горного ручья, спешившего вниз по гладким обкатанным камням. Стараясь не разбудить девушку, он боялся изменить положение тела. Пересиливая себя, Леха не замечал отекших от однообразного положения рук, ног, спины. Лишь под утро, когда в разбитом оконце забрезжил рассвет, он осмелился дотронуться ладонью до волос Анечки, за что тут же получил звонкую пощечину:

— Ах ты... Приставать вздумал?..

Но счастливый Леха не обиделся. Он не заметил рукоприкладства девушки. В ответ на удар ладошкой он осветился улыбкой, а губы еле слышно прошептали:

— Первый поцелуй!..

И вот теперь, добиваясь от Анечки настоящего первого поцелуя, Леха изо всех сил старался понравиться девушке. Он стал умываться по утрам, может быть, впервые в жизни расчесывал волосы. Стараясь быть на высоте, Леха самостоятельно стирал затасканные штаны и рубаху, и, наконец, произошло самое впечатляющее событие — бросил курить! Этого хотела Анечка. Пообещав ему свой заветный поцелуй, она намекнула:

— Как можно поцеловать табакерку?..

Леха все понял, поэтому отказался от вредной привычки. Однако сила притяжения к зелью оказалась сильнее его: после одного дня воздержания он старался курить втихаря и только до обеда. Ближе к вечеру, подготавливаясь к «ответственному мероприятию», изнывал от соблазна, забивал рот терпкими листочками смородины и дикорастущей мяты, жевал конскую травку.

Но Аннушка была непреклонна. Хитро улыбаясь, она не давалась в руки медведю, но и не отвергала его, кормила завтраками и обещаниями:

— Не сегодня, Лешенька. Потом... Ну, может быть, завтра или когда-нибудь!

Леха вывел собственную формулу успеха на любовном фронте — путь к сердцу возлюбленной лежит через ее хорошее настроение. Это открытие стоило ему нескольких бессонных ночей. Леха рассуждал: «Если Анечка будет весела, то до благосклонности — один шаг!» У девушки был веселый и легкий нрав, она смеялась над любой мелочью. Лехины забавы, шутки и баловство удавались на славу: он то старался кого-то копировать, то, шутливо балуясь своей удалью и силой, легко перекладывал в соседний двор бревна, приготовленные кем-нибудь на дрова. Но пиком его концертной активности была сценка «Ночной петушок», исполняемая с азартом и надлежащим артистизмом.

Среди молодежи конца тридцатых годов подобная злостная шутка была широко распространена. Глубокой ночью шалун подкрадывался к окну преспокойно спавших жителей и громко кричал петухом. На того, кто жил по природным часам — вставал и ложился с зарей, — подобный сигнал действовал безотказно. За окнами сразу же загоралась керосинка, и обманутые люди начинали новый трудовой день. Восторженная молодежь смеялась от души.

Особенно всех развеселила эта шутка, когда разыгрывали зловредного старовера деда Мирона, проживавшего на окраине поселка среди нескольких семей родственного клана. Соблюдая неукоснительные требования древних законов, по которым надлежит жить всему человечеству, дед Мирон был строг к себе и держал в кулаке всю свою большую семью. Как и все члены общины, он не пил, не курил, вставал с первыми лучами солнца. Как и многие люди его возраста, был он привередлив и необычайно сварлив. От грозного деда страдали все: и семья, и родня, и окружающие люди. Особенно доставалось поселковой молодежи. Деда возмущали «полуношное» хождение по улицам, громкий смех и отсутствие платочков на головах девчат. У староверов считалось непростительным грехом открывать напоказ свои косы. Дед Мирон, завидев прогуливающихся девчат, плевался и зло шипел:

— У-У-У, простоволосые! Комсомольцы проклятые! Креста на вас нет! Бог накажет!..

Защищая своих подруг, парни мстили деда. Одним из способов «вендетты» было петушиное пение, и главную роль здесь исполнял Леха.

Подкравшись под окно, он громко и заливисто кукарекал. В ответ на это в избе незамедлительно происходила надлежащая реакция. С шумным кряхтением дед Мирон слезал с печи, шлепал по полу босыми ногами, проходил к столу и, зажигая керосинку, баритонил:

— Бабка, вставай! Слышишь, петух поет? Пора корову доить!

Бабка вставала и будила невестку, которая топила печь и разогревала завтрак. Невестка будила мужа, он, нехотя вставая с теплой кровати, недовольно ворчал на темноту за окном. Бабка пинала спящую корову, та не понимала, чего от нее требуют в ночное время. Сам Мирон, теряясь в догадках о неопределенном времени суток и не изменяя своей привычке ходить на зорьке за ключевой водой, крался под горку к шумному ручью:

— Что-то темно сегодня... Странно! Все спят, и огней не видно... И собаки не лают!..

Но собаки залаяли на всю округу от неожиданного грохота покатившихся под горку ведер, выпущенных из рук деда Мирона. Дед летел вслед за ведрами, а спрятавшаяся за забором молодежь едва сдерживала смех, торжествуя победу. Леха спешил убрать с тропинки чурку.

Потом в староверческом доме начиналась перепалка: бабка ругала Мирона за то, что он, старый хрыч, не отличает ночи от утра. До рассвета оставалось еще не мене трех-четырех часов.

Эта шутка так понравилась Анечке, что Леха «пустил петушка» деду Мирону и в следующую ночь. Полученный эффект превзошел все ожидания. Невыспавшаяся бабка огрела своего возлюбленного ухватом по сутулой хребтине. Сам же Мирон рано поутру обежал весь староверческий клан, задавая один-единственный вопрос, который заставлял задуматься не только его:

— У вас по ночам петухи под окнами кричат?..

Но ни у кого петухи по ночам не голосили.

Озадаченный дед терялся в догадках еще больше, набожно крестился и, выпучив в испуге глаза, шептал посиневшими губами:

— Не иначе как знамение посетило!..

Леха был на вершине блаженства. Он уже несколько дней ходил в героях. Но самым важным для него было настроение его возлюбленной, которая вместе с подругами от души смеялась над проделками Алексея и не переставала одаривать многообещающими взглядами.

Третья ночь была решающей: Анечка пообещала одарить Леху поцелуем. Лишь бы только дед Мирон откинул что-нибудь посмешнее.

Андрей пророчески предупреждал зарвавшегося друга:

— Леха! Хватит, больше не стоит этого делать! Три раза в одно место камень не падает!

Но где там! Леха, ослепленный любовью и подбадриваемый толпой, гордо и вызывающе шел на очередной подвиг. Хрипло, протяжно и громко закукарекал он всем знакомую песенку.

Ответом была тишина. По всей вероятности, заспавшийся дедок не услышал залихватского голоса и не проснулся с первого раза. Подождав какое-то время, Леха повторил неудавшуюся попытку, прибавив своему баритону большее усилие. Но и после второго раза тишина не нарушилась, как будто за забором деда никого не было. Алексей помнил уговор: ему предстоит познакомиться с территорией деда с более близкого расстояния. Он осторожно, но грузно перевалился через забор и замер, прислушиваясь, не проснулся ли на своей печи вредный дедок.

Дед Мирон не спал и слышал все! И не только слышал, но в свете месяца прекрасно видел крадущегося парня. И не только видел, но уже выцеливал из косозатворой фроловки тридцать второго калибра в Лехин зад, желая излить накопившуюся обида двойной порцией крупной соли.

Леха не знал, что сегодня утром дед отрубил петуху голову, сварил его в пятилитровом чугунке и, насытившись безвинной птицей, засел в дозор в старой собачьей будке.

Парень, затаптывая босыми ногами уснувшие на ночь георгины, крался по цветочной клумбе и не подозревал о грозящем возмездии. Благополучно подобравшись к завалинке, под окна, где предположительно спал дед Мирон, Леха похлопал ладошками по карманам штанов и, пытаясь изобразить только что проснувшегося петуха, набрал в легкие воздуха. Но спеть заветную песенку не успел: его настиг хлесткий заряд.

Первые секунды Леха был полностью парализован и походил больше на застывшую сушину, чем на человека, у которого в заднице находилось тридцать граммов соли. Он пытался осмыслить происходящее: «Что бы это могло быть?» Казалось, что его огрели кожаным бичом, в конец которого была вплетена свинцовая картечина, разорвавшая ягодицы на портянки. Но лязг звонко щелкающего затвора Леха услышал отчетливо. Да и грохот выстрела не оставлял никаких сомнений. В тот же миг он представил себе, как старый хрыч своей костлявой, но проворной рукой досылает в патронник очередной патрон с зарядом соли. От этой мысли на лице несчастного парня выступил холодный пот...

Времени на раздумья не было, надо было срочно убегать. Схватившись за пылающие ягодицы, Леха, окончательно затаптывая корни обреченных георгинов, бросился к забору. Первые три метра Алексей преодолел благополучно. Но далее на дороге, будто часовой на посту, встал дощатый забор, на котором он минуту назад едва не оставил штаны. Прыгать в высоту и бегать с препятствиями Леха не умел. Да и высокая скорость не позволила вовремя сориентироваться. Парню ничего не оставалось, как брать тараном.

Почувствовал ли Алексей удар в грудь, воспрепятствовавший его стремительному галопу? Неизвестно. А вот забор — почувствовал. Он отлетел на несколько метров вперед, словно бежал не Леха, а трехгодовалый жеребец, впервые поставленный под седло.

Пока дед Мирон выбирался из собачьей конуры в намерении схватить «петушка» за кудри, ночной гость уже исчез. В поле зрения опешившего деда уже никого и ничего не было. Ничего, кроме восьми метров забора, валяющегося «железной дорогой»... А Леха чесал ногами дорожную пыль, на огромной скорости преодолевая каменистые метры поселковой улицы.

Последующие поиски подстреленного товарища не дали положительного результата. На голос Анечки и Андрея Леха не отвечал. Ему было некогда: он всю ночь просидел на поросячьем корыте, вымачивая место поражения. Чтобы его не нашли, он предусмотрительно укрылся в центре огорода и, выглядывая из картофельной ботвы на встревоженную Анечку, удрученно повторял:

— Вот это поцелуйчик!

— Что с ним случилось? — спросила запыхавшаяся Маша, когда они остановились на краю деревни.

— Подстрелили «петушка». Но нет ничего страшного. Через несколько дней рассосется, — ответил с усмешкой Андрей и наклонился к лицу девушки для поцелуя. Она не противилась.

— Ты сводишь меня с ума... А зачем я тебе безумная? — шутила она, вглядываясь ему в глаза.

— Ты и безумная будешь прекрасной! Для меня ты лучше всех! Ты нужна мне как воздух! Как солнце! Как вода! Как...

Андрей не договорил и вновь коснулся губами девичьих губ.

— И что же дальше? С чем еще ты можешь меня сравнить? — кокетливо пытала она.

— С чистейшим родником! С теплым, свежим ветерком! С белым пушистым снегом! С переновкой!

— С переновкой? А что это такое?

— Это новое снежное покрывало, покрывающее землю осенью и зимой.

— Брр-р! — передернула Маша плечами. — Такое сравнение не хочу!

— Почему?

— Потому что не люблю зиму. Люблю лето! Летом хорошо — все цветет, благоухает. Летом... мы с тобой вместе! — мечтательно отвечала девушка, увлекая Андрея за собой в сторону своего дома.

— Но теперь мы всегда будем вместе: и летом, и зимой! Всю жизнь! — сказал Андрей.

— А как это, всю жизнь? — стараясь показаться удивленной, как бы не понимая смысла сказанного, прошептала Маша.

— Потом скажу.

— Потом? Это когда? — настаивала она.

— Когда-нибудь, через некоторое время. Пусть это будет для тебя неожиданностью, подарком!

— Подарком — это хорошо. У меня скоро будет день рождения! — хитро улыбнулась Маша.

— Когда?

— Скоро. Через две недели.

У своего дома Маша проворно выскользнула игривым веретеном из крепких объятий Андрея.

— Ты что, Машенька? — недоуменно прошептал Андрей и вновь протянул навстречу ей свои руки.

— Так, просто... Остынь немного... — с отрезвляющей насмешкой в голосе ответила девушка и торопливо спряталась за калитку своего дома.

— Боишься меня, милая? Но... Но ведь у нас с тобой уже все было... — шептал он, стараясь открыть калитку.

— Да, боюсь, — как-то особенно тихо и подавленно ответила Маша из глубины двора. — А вдруг что-нибудь случится, если уже... Ты осенью уйдешь в армию, а что буду делать я?

Не дожидаясь ответа, девушка круто развернулась и убежала в дом.

Андрей долго стоял за воротами, ожидая возвращения Маши, но в тот вечер девушка больше не вышла.

Теплая летняя ночь дышала свежестью. Шум реки перемешивался с шумом листвы, трепещущей на деревьях. Бледный рожок зародившегося месяца повернул острые рога на ведро, предвещая хорошую погода. Мириады звезд, рассыпанных в бесконечности неизвестной щедрой рукой, мерцали и подмигивали идущему по ночной улице Андрею, как старому другу. Негромкая поступь его шагов не нарушала покоя спящего поселка, как не препятствовала его «отсутствию» в реальном мире. Он был далеко от звезд, не слышал бесшумных вздохов благоухающей земли.

Перед его глазами стояло милое лицо любимой Машеньки и ее глаза, на которых блестели искры слезинок. Он вспоминал ее слова, полные тревоги.

Андрей знал, что все беспокойства ее напрасны. Знал, что он и Маша — одно целое. Верил, что Маша не предаст его, как и он ее. И если их чувства так крепки и верны, то остается всего лишь поставить точку. Он решил раз и навсегда: они теперь будут неразлучны.

«Две недели... День рождения... — вновь и вновь повторял Андрей. — В этот день я попрошу Машеньку выйти за меня... А потом — как жизнь рассудит».

С запада потянуло теплым влажным ветром. От его резких порывов закачались и зашумели деревья, заметался рвущийся шум реки, зимней поземкой закружилась по дороге пыль. Сгустившиеся над Безымянкой грозовые тучи закрыли вечернее небо.

Стараясь как можно быстрее скрыться от надвигающейся непогоды, хозяйки резкими окриками разгоняли по пригонам вернувшихся с дневного выгула коров. Попрятавшись по конурам и укромным местам, умолкли собаки. В старательских домах хлопали двери и щелкали замочки окон. Поселковая улица быстро опустела и притихла, как в ночное время. И только ласточки черными молниями все еще метались низко над землей.

— Может, вернемся? Смотрите, сейчас гроза будет. Вымокнем, да и поздно, ночь наступает, — сказала Маша, искоса посмотрев на неторопливо вышагивающих подруг.

— Да ты что?! Уже недалеко осталось. Нас ждут, — торопливо ответила Татьяна.

— Но только недолго... Полчасика — и домой. Мне родители разрешили только до одиннадцати, — с робостью в голосе предупредила Аня и посмотрела на Машу.

— Как скажешь, так и вернемся. Только больше не плачь. Сама пошла, и нечего здесь ныть, — нахмурила брови Татьяна и ускорила шаг.

— А удобно ли? Скажут, девки сами в гости пришли! А что люди подумают? Плохо это все... — продолжала Аня, поглядывая на Машу.

— Ох и надоела ты мне! Не хочешь — не ходи! — сказала Таня, но, видя, что подруги продолжают идти, стала подбадривать девчат. — Не переживайте, все будет нормально. Посидим часок — и домой. Был бы Федя один, я бы вас никогда не позвала. А получается, что их трое, а я одна. Как это будет выглядеть? Некрасиво. А так их трое и нас трое, — хитро улыбнулась и подмигнула подругам Татьяна.

— Но только пусть ни на что не надеются! Мы идем только из-за тебя! — строго предупредила Маша.

— Да что ты! Они парни культурные, городские, интеллигентные, приветливые! Ничего лишнего! Просто посидите вместе с нами и все!

— А у кого день рождения? — поинтересовалась Аня.

— У Сергея! Ох и красивый парень! Стройный, высокий, черные кудри, с усами...

— А что, наши чибижекские парни хуже? — спросила Аня.

— Это ты про кого говоришь? Может быть, Леха лучше всех? Кроме него ты в своей жизни никого не видела! И я тебе скажу, что наши и городские — большая разница. Огонь и вода!

Маша смотрела на покрасневшую Аню, которая прикусила язык и растерялась, не находя слов в защиту того, кто казался ей настоящим, пусть немного грубоватым и неотесанным. Конечно, у Татьяны с Лехой старые счеты, это было понятно всем. Но зачем равнять всех парней? Это Маше было непонятно. Татьяна продолжала:

— Вот скажи, что может твой Леха? Он и не знает, как связать пару ласковых слов. Он не знает, как и с какой буквы начинается слово пожалуйста!.. Как верблюд над Честноковским проспектом. Только и знает, что курить да плеваться при всех!

Аня и Маша посмотрели направо, где над поселковой дорогой на высокой горе располагалась скала с таким названием. В действительности природное изваяние чем-то напоминало издали двугорбого верблюда, но никак не походило на Алексея. Однако это сравнение им показалось забавным, на что они отреагировали дружным смехом.

Завидев барак для приезжих, они взяли друг друга под ручки и пошли медленно, степенно, как гусыни, возвращающиеся от реки к дому. Казалось, что каждая из них хотела сказать: «Посмотрите, какие мы красивые и недоступные! Нам никто не нужен, и здесь мы оказались совершенно случайно!»

Однако каждая косым взглядом наблюдала за окнами, в нетерпении желая поскорее увидеть тех, ради кого они пришли этим вечером.

Их уже ждали. Из глубины барака за ними наблюдали три пары оценивающих глаз. Как только троица поравнялась с покосившимися воротами, дверь барака противно скрипнула, и на крыльце появился чернявый парень. Обворожительно улыбаясь, он приветливо воскликнул:

— Красавицы! Далеко ли путь держите?

— Гуляем от скуки, делать нечего, — как бы нехотя ответила Татьяна.

— Может быть, заглянете на огонек, составите нам компанию? Да, кстати! У нашего Сергея сегодня день рождения! — соблюдая приличия и не упоминая о тайной договоренности, ласкал девичьи ушки парень.

После приглашения девчата зашептались между собой, а Федя уже настойчиво подталкивал их к крылечку и, не переставая рассыпаться в любезностях, незаметно для всех ущипнул Татьяну за бок.

Перед девчатами услужливо открылась входная дверь, и подруги очутились в полусумрачном помещении, напоминающем мамаево побоище.

Перед глазами предстала неприглядная картина быта временных жителей: давно не видевший веника и тряпки дощатый пол, закопченные стены и печь, грязный стол, разбросанное на нарах постельное белье. Маше показалось, что она попала в какой-то погреб, где царствовали крысы. Окружающая обстановка была настолько мрачной и неприветливой, что девушке тут же захотелось убежать на улицу, на свежий воздух и не заходить в этот балаган никогда. Но пропустивший их невысокий щербатый парень уже закрыл за ними дверь и, улыбнувшись кривой улыбкой, протянул вперед руку:

— Добрый вечер, милые дамы! Пожалуйста, проходите, присаживайтесь к столу!

Последнее приглашение показалось Маше странным и каким-то неестественно торопливым — ни знакомства, ни приветствий, ни праздных пожеланий. Создавалось ощущение, что это не вечер в честь именинника в кругу приглашенных девчат, а очередная пьянка собутыльников. Краюха ржаного хлеба, разломанного руками, раскрытая банка тушенки да несколько молодых огурцов, сорванных втихаря с парниковой грядки у глуховатой бабки Маланьи, — вот и весь праздничный стол.

— Вы уж извините, мы только позавчера приехали и не успели обжиться. Сами понимаете — птицы перелетные, — суетился щербатый, рассаживая девчат на кедровые чурки, служившие стульями, и, смеясь неприятным, отталкивающим смехом, первым протянул руку для знакомства: «Ваня!»

«Что же ты, Ваня, хоть бы для приличия со стола грязь убрал! Да и руки надо помыть», — подумала Маша и, коротко кивнув головой на приветствие, резким жестом разогнала рой мух на столе.

Виновник торжества представлялся в последнюю очередь. Он приподнялся с нар и, поправив на себе модную косоворотку, обворожительно улыбнулся белозубой улыбкой:

— Для меня ваше присутствие — настоящий праздник! Думаю, что этот вечер запомнится нам всем. Сергей!

— Извините, Сергей, что мы без подарков. Но я думаю, что мы это исправим, — сказала Аня и посмотрела на подруг.

— Ну что вы! Какой может быть подарок! Самый прекрасный подарок — это вы! А тем более твоя прелестная улыбка... — подмигнул ей парень.

Маше речь Сергея показалась странной и настораживающей, однако Аня была в восторге.

Иван торопливо нырнул под стол и торжественно вытащил початую бутылку спирта:

— За день рождения надо обязательно выпить!

Маша и Аня отпрянули и, посмотрев на окружающих испуганными глазенками, отрицательно закачали головами. Но тут, забирая бразды правления, поддерживая парней, свое веское слово сказала Татьяна:

— Именинника обижать нельзя! Надо обязательно выпить! За знакомство, за здоровье, за продолжение дружбы, наконец...

От настойчивых просьб, приятных слов, сопровождавшихся обязательной и многозначительной улыбкой Сергея, Аня сдалась очень быстро, вместе со всеми стала упрашивать Машу.

— Только немного, — после долгих уговоров согласилась девушка.

Звякнула алюминиевая посуда. Содержимое кружки жаром обожгло губы, язык, горло. Маша задохнулась, не в силах что-либо сказать, но услужливо поднесенная Иваном берестяная чаша с водой помогла девушке.

Через какое-то время от выпитого по телу Маши покатилась хмельная волна. Голова закружилась. Руки и ноги наполнила приятная ватная теплота. Как будто само собой улетучилось нервное напряжение, стало легко и весело.

За столом быстро завязался непринужденный разговор. От легких шуток всезнающего Сергея небольшое помещение наполнилось звонким смехом расслабившихся девчат. Более всего это относилось к Ане. Стараясь заострить внимание именинника на себе, девушка от всей души заливалась над словами понравившегося ей парня. А Сергей увлекал девушек анекдотами, вставлял в свою удалую речь комплименты и многозначительно стрелял взглядом в Аню.

Маша смеялась вместе со всеми, с нескрываемым удовольствием поглядывая на окружающих. Ей нравилась эта небольшая компания, нравились шутки и теплота, которая появилась во всем теле. Все было очень хорошо, просто замечательно! Она радовалась вместе с Аней, с интересом слушала Сергея, и даже Иван, казавшийся ей суетливым и противным, теперь походил на обыкновенного, нормального парня. Лишь притихшие Татьяна и Федя реже всего удостаивались ее внимания.

Маша не замечала частых, косых взглядов Татьяны на себе. Она не видела, как та была довольна. Осуществлялась часть ее коварного плана: Маша была в обществе мужчин в вечернее время, и этому есть свидетели. Этот факт может стать причиной бесповоротного разрыва с Андреем.

Через небольшой промежуток времени предусмотрительный Иван вскочил из-за стола и, схватившись рукой за горлышко бутылки, забулькал по кружкам:

— Давайте выпьем по второй!

Маша торопливо убрала свою и наотрез отказалась:

— Все, хватит!

— Да ты что, Машенька! Уважай именинника!

— Поддержи компанию!

— Последний раз, Машенька, — наперебой заговорили окружающие.

— Нет! Все, хватит! Уже поздно, надо идти домой! — запротестовала Маша, вставая из-за стола.

— А куда идти, Маша? Смотри, сейчас будет дождь! — воскликнул Сергей и указал пальцем за окно.

И действительно, в серости сгущающихся сумерек метнулась молния, фосфорической вспышкой ослепив небольшой отрезок улицы рабочего поселка. Через пару секунд небеса расколол гром, от которого заплясало пламя в керосиновой лампе.

Пока Маша смотрела в окно на зарождавшуюся стихию, Иван торопливо плеснул в ее кружку спирт.

— Ну вот! А выливать и отказываться нельзя! Давай, Машенька, по последней, и больше к тебе никто приставать не будет, — певучим голоском протянула Татьяна и посмотрела на подругу лисьими глазами.

Маша послушалась и последовала примеру окружающих. Вновь полыхнуло пожаром, обожгло, расслабило и притупило. Раскрасневшаяся девушка чувствовала, что очень быстро хмелеет. Очертания помещения и силуэты людей поплыли в разные стороны. Руки и ноги не хотели подчиняться. Обрывки разговоров становились более громкими, быстрыми и резкими. Маше стоило огромных усилий держать себя в руках. Ей казалось, что подобное ощущение только лишь у нее, что она одна пьяна в окружении подруг и парней. Но, посмотрев вокруг, девушка поняла, что алкоголь завладел всеми.

Аня оказалась самой пьяной. Покачиваясь из стороны в сторону, не стесняясь Сергея и не обращая внимания на одергивания Татьяны, она смотрела только на него. С восторгом она ловила каждое слово Сергея. А он, чувствуя, что уже почти завоевал сердце девушки, продолжал рассыпать комплименты. Но вершиной лести было не соизмеримое ни с чем вранье о том, что он никогда не встречал такого милого и прелестного создания, как Анечка.

Для Ани комплименты — что радуга в феврале! Еще немного, и к сердцу девушки, как через невидимую пропасть, ляжет шаткий мостик коварства Сергея. Еще чуть-чуть, и Аня влюбится в опытного донжуана, ловко расставившего свои сети на очередную жертву.

Татьяна была на вершине блаженства! Все идет так, как хотела она. Этот вечер изменит ее жизнь. Сегодня она отомстит всем, кто насмехался над ней когда-то. Сегодня произойдет то, о чем она так долго думала. С сегодняшнего вечера сердце Андрея будет принадлежать ей и только ей. Пока же можно наслаждаться происходящим, наслаждаться лестью Федора, застилающей ушко девушки персидским ковром. Она счастлива видеть Машу и Аню сидящими в окружении малознакомых парней, да к тому же в нетрезвом виде. Она одержима мыслью, что приближается минута расплаты, поэтому трепещет от волнения.

Незаметно пролетел час, за ним второй. С улицы в окна заглядывала непроглядная ночь. Яростная гроза, недолго погремевшая над старательским поселком, под напористыми порывами холодного ветра ушла на восток. Скоротечный грозовой фронт оставил после себя младшего собрата: мелкий моросящий дождик слабыми шлепками стучал в мокрое стекло.

Веселье было в разгаре. Убогое помещение наполнилось неумолкаемым гулом и громким смехом. Не в меру расслабившаяся Аня уже сидела рядом с Сергеем и всем своим трепещущим существом тянулась к красноречивому красавцу.

Татьяна и Федя несколько раз выходили на свежий воздух, скрывая любовные чувства от посторонних глаз. Но всем и так было понятно, что парочка уединяется не для игры в салочки. Изрядно захмелевший Ванюшка во всеуслышание заявил:

— Что вы бегаете, как заполошные? Не стесняйтесь, можете целоваться здесь. Дело молодое, и без этого никак!

Татьяна попыталась изобразить невинное лицо, как будто ничего не происходит. Но Федор оказался намного проще и развязнее. Весело улыбнувшись окружающим, он взял в свои ладони зардевшееся лицо упирающейся Татьяны и поцеловал девушку долгим поцелуем.

Аня захлопала в ладоши и тайно скосила глаза на Сергея. Тот все понял и, не стесняясь, быстро обнял девушку и скопировал жест любви.

Ваня тоже не заставил себя долго ждать. Если целуются все, значит, он не должен оставаться в стороне. Он протянул свои руки через стол к Маше, но девушка, быстро оценив ситуацию, отпрянула и забила в колокол:

— Девчата, пойдем домой!

Но где там! Подруг невозможно было уговорить. Как можно идти домой, если все еще только начиналось. Татьяна не допускала мысли об этом. А Аня смотрела на Таню — раз она не уходит, значит, все нормально!

Иван догнал Машу у ворот.

— Маша! Подожди, надо поговорить! — торопливо заговорил он, а когда она остановилась, ухватил цепкими пальцами за рукав платья, привлек к себе и, насильно обняв, полез целоваться.

— Ты что? А ну отпусти! — пыталась оттолкнуться девушка от назойливого парня, дышащего ей в лицо смрадом перегара.

— Машенька! Да я же влюбился в тебя! Неужели ты этого не видишь? Да я для тебя сделаю что угодно! Горы сверну, только скажи! Я хочу, чтобы ты была навеки моей, да я на тебе жениться хочу... В город с собой увезу! — плохо слушающимся языком врал заученные фразы загоревшийся Иван. Руки парня, как кольцо удава, крепко прижимали, давили и уничтожали попавшуюся добычу. В то время как одна ладонь держала за спиной руку Маши, вторая торопливо металась по кофточке в поисках недоступного.

— Не надо, слышишь? — испуганно противилась девушка со слезами на глазах. Она хотела закричать, но ничего не могла выдавить, кроме слабой, едва слышной хрипоты.

Чувствуя себя победителем, Иван криво усмехнулся. Его руки ловко подхватили трепещущее тело, оторвали от земли и понесли.

— Куда ты? Не надо, отпусти... — плакала Маша, но он не слушал ее. Девушка лихорадочно искала выход. Противостоять насильнику можно было только хитростью, и никак иначе. Изменившимся, ласковым и немного кокетливым голосом прошептала ему на ухо решающую фразу:

— Отпусти, чего уж сопротивляться — сама пойду...

Обрадовавшись, Иван разжал руки и осторожно поставил Машу на землю.

Освободившись, девушка медленно пошла вперед, ступнями ног выискивая подходящий камень. А когда орудие было найдено, она присела, схватила булыжник и, резко выпрямившись, приголубила Ивана по светлеющему в темноте лицу. Не ожидая подобного поворота событий, парень в какую-то долю секунды уже лежал без сознания с раскинутыми руками. Девушка не стала ждать, когда Ивана вновь посетят трезвые мысли. Выбравшись на дорогу, она бросилась бежать в сторону своего дома.

Аня не могла противиться своему необъяснимому желанию именно сейчас, в эти минуты быть в обществе городских парней, умеющих держать себя на высоте, знающих, когда и что сказать, быть в меру веселыми и жизнерадостными. Она не желала покидать это общество и уходить от того, кто впервые ураганом ворвался в ее трепещущее сердце, кто мгновенно разрушил неприступные преграды к потайным уголкам восприимчивой души, кто не оставил и тени сомнения в наступлении прекрасного будущего и отрезал все пути отступления к безвозвратно ушедшему детскому прошлому.

Девушка хотела быть только рядом с ним, с таким красивым, умным, стройным. Именно в этот час Аня желала разрешения всех вопросов, возникших при их знакомстве. Она хотела услышать то заветное и единственное слово, от которого кружится голова. Она ждала мгновения, когда он, Сергей, раз и навсегда скажет, что она значит в его жизни и как ей жить дальше в этом бушующем, взорвавшемся мире страсти?

Аня была пьяна в прямом и переносном смысле этого слова. Она была пьяна от своей любви и от сильных, настойчивых объятий Бахуса. Девушка уже не могла противиться легким, но необъяснимо настойчивым просьбам любимого человека выпить еще чуть-чуть.

Притуплённое чувство осторожности на краткий миг возникло из глубины ее опьяненного сознания. Оно предостерегало, предупреждало. Но Аня тотчас заглушила это чувство успокаивающим объяснением о необходимости продолжения знакомства. Все будет хорошо! Все будет в рамках приличия! Аня верит Сергею. Верит, потому что любит!

Для себя где-то в глубине души Аня заметила, что алкоголь в какой-то мере способствует сближению с Сергеем. Она поняла это сразу, хотя и выпила в этот вечер первый раз в своей жизни, поэтому по вполне понятным причинам не знала той меры, что являлась для нее пределом. Теперь эта мера была давно преодолена.

Это была уже не та Аня, что пару часов назад, краснея от стыда, с волнением протянула свою руку для знакомства. Подражая Татьяне, с неукротимым бесстыдством обвивая руками склонившегося над ней парня, Аня с жадностью и какой-то необузданной страстью отвечала на горячие поцелуи Сергея. Все ее существо преступило границу былого стеснения.

Голова девушки кружилась, как в сказочном, прекрасном сне, на какие-то мгновения отключая от реального мира и не оставляя вокруг ничего, кроме горячих губ Сергея. Но когда из глубины подсознания все-таки пробивалась требовательная мысль о защите девичьей чести, она тут же глушила ее в ответных поцелуях.

В одно из таких мгновений она поняла, что происходит то, что переходит границы дозволенного. Она лежала на нарах с Сергеем, как и когда это произошло, память Ани не может восстановить. Непонимающим взглядом она осмотрелась вокруг и едва вспомнила, где находится. Ровный свет керосиновой лампы откидывал на почерневшие от копоти стены свои желтые лучи.

Его руки судорожно терзали ее обнаженное тело. Горячие губы целовали трепещущие плечи. Она слабо попыталась противиться натиску, но руки Сергея крепко сковали ее бесполезные порывы. Понимая, что погибает, Аня взмолила о пощаде, но он не слушал. Слезы безысходности, побежавшие по ее щекам, не могли остановить происходящего. Затаив рвущееся дыхание, она с ужасом ждала своей участи...

...Нескончаемыми каплями пульсирующего родничка текли слезы обиды, горечи и разочарования. Аня была раздавлена, уничтожена, растерзана и слепо смотрела куда-то в угол избы. В ушах девушки нарастал оглушительный звон, а изможденное мучениями тело наполняла острая, режущая боль.

Краска жгучего стыда обожгла ее вспыхнувшее лицо. Ане сделалось дурно. Она вскочила с нар и бросилась к дверям, на улицу, но непослушные ноги отказывались служить и разъехались в разные стороны. Аня упала на грязный пол. Повторная попытка не привела к успеху. Она хотела что-то сказать, но заплетавшийся язык не подчинялся, слышалось только мычание. За спиной раздался смех. Аня повернулась и попыталась хоть что-то объяснить знаками.

Сергей легко догадался, что хочет сказать девушка. Быстро вскочив, он схватил Аню и, пнув дверь, вынес девушку на крыльцо. Небрежно усадив ее на землю, Сергей отвернулся в темноту и с чувством некоторого презрения закурил папироску. Теперь Аня его интересовала меньше всего.

В темноте послышались тяжелые шаги. Сергей узнал, но все же предупредительно спросил:

— Иван, это ты?

— Я, кто же еще! — с тяжелым сопением отозвался сердитый парень.

— Ты что один? А где Маша?

— Убежала, сучка! Камнем по рогам врезала — едва очухался... Встречу — убью! — грозился Иван, но, услышав неопределенные звуки, изменил голос:

— А это кто на ветер лает?

— Анька напилась. Добралась до бесплатного... — ответил Сергей.

— Ну и что, как у тебя дела? — вторя ему, спросил Иван.

— Нормально, — после некоторого молчания удовлетворенно ответил Сергей. — Плакала девчонка...

— Да ты что? Ух ты! Молодец... Ну и что теперь?

— Как что? Хочешь?.. Тогда бери ее и неси, пока Танюха не увидела...

Иван не заставил себя долго ждать. Он взял ее на руки и, осторожно нащупывая в темноте ночи знакомую тропинку, понес девушку к сеновалу бабки Маланьи...

«Дадут коновода — ни Богу свечка, ни черту кочерга! И родятся же такие на белый свет, людям мучение, а ему благодать. Мужики не зря говорят, что ленив, как застоявшийся мерин. Может, его и правда кнутом огреть?» — злился Андрей, в раздражении поправляя на лошадях закрепленный груз.

Данные слова конечно же относились к нашему хорошо известному и знаменитому Алексею, который, не обращая внимания на нервничавшего товарища, точил лясы с бабкой Матреной. В том, что они остановились на Спасском прииске отдохнуть, виноват, конечно, Андрей: надо было проехать мимо столетней старухи, и сейчас они уже были бы во-о-он где!

Андрей посмотрел на таежные горы, на солнце, на старуху, на проклятого Леху и тяжело вздохнул.

Что для бабки время, расстояние и обязанности! Она свое прожила. Теперь целыми днями сидит на завалинке покосившегося домика и ждет, кто к ней подсядет для разговора. Ей интересно поговорить о жизни, о старине, о золоте. Так как все население прииска занято поисками желтого металла, свою драгоценную историю, берущую начало от царствования Николая Первого, Матрена рассказывала палевому длинношерстному коту, вальяжно развалившемуся у нее на коленях. Коту можно кое-что и приврать, ведь ему нет разницы, о золоте или о мышах говорит хозяйка. Все равно он ответит Матрене благодарным мурлыканьем, что воспринималось древней старательницей за факт явного согласия.

Появление Лехи для бабки Матрены было настоящим праздником. Она знала, что он никогда не проедет мимо, всегда остановится и выкурит в обществе словоохотливой бабуси свою знаменитую самокрутку. Процесс сворачивания и наслаждения отравой длился не менее получаса, и за это время бабка успевала наговориться всласть.

— Эх, милай! То ли дело было в наше время! Шишки кедровые — как ананасы! Соболя — черные! А золота скоко — ужасть! Бывало, копнешь лопатой да на лоток, а они — самородки — тараканами так и сыплются, так и сыплются! — говорила старуха, показывая свой изогнувшийся ноготь, сравнивала с ним самородки.

— Ой ли, бабка, врешь ведь! — выпуская из ноздрей дым, зажигал Матрену Леха.

— Вот те хрест! — торопливо крестилась та. — Не вру и тебе не советую. А вот помню, однакось, в одном месте шурх били, а от тэнь во каки голуби шли!

Бабка Матрена сжимала в кулак свои иссохшие и скрюченные от холодной воды пальцы и напущенно махала ими у Лехи перед лицом.

— Ой да не поверю! Где это такое было? — стараясь казаться хладнокровным, спрашивал Алексей в надежде выведать, где находится тот шурф.

— Ой ли? А ты, однако, парень с головой! Хочешь на дармовщинку соленый огурец скушать, — хитро прищурив маленькие глазки, хохотала бабка. — Где ты хош раз видал старателя, кто золотой шурх тебе покажет?

— А ты, бабка, тоже не дура! Хочешь, чтобы тебя в этом шурфе похоронили? Что же это ты говоришь, самородки по килограмму шли, а сама в рваном платье ходишь! Всю жизнь на золоте прожила, а в нищете помирать собираешься! — уже сочувствовал Леха.

— Э-э-э! Мал ты еще, однако, не знаешь мудрой пословицы, что на золоте да на соболях не будешь богатым, а будешь горбатым! — отвечала Матрена и смотрела куда-то вдаль, на далекий Екатериновский хребет, у подножия которого прошла вся ее жизнь...

Андрей начинал возмущаться: за бесполезными разговорами терялось драгоценное время. Дорога до Петропавловского прииска, куда им предстояло идти, была далека и тяжела. Лошади в ожидании стояли под грузом. Пора трогаться в путь, а бабка с Лехой все милуются пустыми словами, словно любовники. И неизвестно, сколько мог еще продолжаться разговор, если бы Андрей не схватился за кнут.

Завидев в руках товарища орудие шоковой терапии, Леха быстро выбросил недокуренную самокрутку, вскочил на ноги и, прощально чмокнув бабку Матрену в щеку, довольно проворно вскочил на своего мерина. Растроганная бабка, не видевшая мужских знаков внимания уже более шестидесяти лет, тоже вскочила с завалинки и, сбросив с колен возмущенного кота, уставилась на Леху. Казалось, поцелуй ее Леха еще раз, она бы точно сказала, где находится золотоносный шурф.

За Екатерининским прииском конная тропа сбежала к руслу реки и пошла по каменистой старице под тенью тальниковой прохлады.

Взглянув на воду, Леха оживился, закрутился в седле и, несмотря на свою меланхоличность, привстал на стременах, стараясь высмотреть в ржавой воде серебристые бока стремительных хариусов. Алексей был страстным рыболовом. Оказавшись рядом с водоемом, он менялся до неузнаваемости. Мгновенно исчезали лень, спокойствие и нерасторопность. В достижении своей заветной цели Леха становился заводным, предприимчивым и настойчивым. Вылавливая из глубины реки юрких черноспинных хариусов, рыжебоких ленков и большеголовых тайменей, он часами терпеливо пускал по струе свою мудреную, собственного изобретения снасть до тех пор, пока в прозрачной воде еще были видны осторожные тени рыбы. С его ловкостью и знанием дела могли сравниться лишь самые опытные и бывалые рыболовы. Он мог часами стоять по колено в холодной воде, продираться сквозь переплетения тальниковых зарослей, где сам черт ногу сломит, к желанным ямам. Без устали Алексей заводил и пускал по струе хитро сплетенную мушку-обманку в ожидании того момента, когда на крючке затрепещется волнующая душу и сердце добыча. В такие моменты он походил на застывшую перед броском рысь, на ожидающего появления мыши соболя, на замеревшего в стойке лисовина. При неудаче он не сердился, а лишь, рассеянно улыбаясь, корил себя. Когда же на снизке из тальникового прутика висела солидная гирлянда, парень с нескрываемой детской радостью, с чувством до конца выполненного долга важничал и неторопливо, с расстановкой хвалил себя:

— Вот это да! Вот это я понимаю улов! Есть на что посмотреть!

Но напрасно Леха в этом месте вытягивался в струнку в надежде увидеть добычу. Здесь невозможно было увидеть не только играющих хариусов, но и неглубокого, каменистого дна золотоносной реки. Как при весеннем паводке, по извилистому руслу непроглядной массой шла желто-грязная муть, что являлось одним из характерных свидетельств качественной работы старателей-лоточников, отмывающих золотоносную порода от грязи и песка вверху по Чибижеку и его многочисленным притокам.

Андрей, понимавший настроение и желание напарника, тут же взял на вооружение данное обстоятельство, что могло помочь дальнейшему быстрому передвижению к пункту назначения. Хитро прищурив глаза, он намеренно пошел навстречу Лехиному соблазну:

— Здесь ты ничего не поймаешь! Видишь, какая грязная вода? Если ты со старателями по приискам трепаться не будешь, на устье Калпы остановимся на час-полтора. Там вода чистая, рыбы много, вот и порыбачишь вволю!

Леха, окрыленный надеждой, растянул губы в довольной улыбке, но для виду возмутился:

— О чем мне со старателями говорить? Что они мне, родня? Да я и коня не остановлю — проеду мимо!

В воздухе запахло дымом, из-за поворота показались первые отвалы Николаевского прииска, берущего начало от устья небольшого притока с редким и незабываемым названием Карга. Почуяв человеческое жилье, лошади потянули воздух, застригли ушами и в надежде на предстоящий отдых пошли быстрее. Но Андрей осадил своего Марата убедительными словами:

— Не торопись, береги силы. Нам еще идти очень далеко. Здесь останавливаться не будем.

Умное животное, понимая своего хозяина, согласно дрогнуло гривастой шеей и с шумом всхрапнуло чувствительным носом. На это своеобразное приветствие откликнулись разномастные собаки, выбежавшие навстречу каравану от крайних землянок.

Двое бородачей, сидевших под летним навесом на толстых кедровых чурках, узнав Андрея, заулыбались.

— Андрюха! Ты ли это? А это под кем кобыла кряхтит? Леха! Вот те на, опять комаров поехал кормить? Давай-давай, пусть кровь тебе лишнюю выпьют, а то морда красная, видно, жизнь впрок идет. Кому продукты? Давай к нам на склад, а то у нас перловка кончается! — наперебой заговорили старатели, протягивая парням повидавшие и прочувствовавшие не одну тонну земли набухшие мозолями руки.

— Нет, мужики. Вам продукты завтра привезут. А нас с Лехой управляющий в Павловку отправил — успеть бы до вечера добраться. Назад пойдем — остановимся, — пообещал Андрей и взял в руки уздечку.

Продуктовый караван тронулся с места и, поспешно оставляя за собой очередные пяди изрытой конскими копытами тропы, скрылся за поворотом.

Однако дружелюбные приветствия старателей не закончились.

Так как прииск Николаевский-Карга славился довольно богатыми залежами золота, то на нем старалась многосотенная армия соискателей синей птицы удачи. Небольшая таежная речушка, как и вся пятидесятикилометровая пойма реки Чибижек, была изрыта многочисленными шурфами, штольнями и не поддающимися нормальному человеческому восприятию отвалами перемытой земли. Десятки, сотни километров водоотводных каналов и колод дополняли картину сибирского Клондайка. Одна-единственная конская тропа, или, точнее сказать, дорога жизни приисковых старателей, во многих местах проходила неподалеку от старательских сооружений. Люди, работавшие на шурфах, лотках, колодах, не могли пропустить без внимания никого из проходивших или проезжавших мимо. А уж если таковым являлся Леха, то тем более. Многие уже знали о событиях, недавно приключившихся с ним в поселке, поэтому язвили:

— Леха! Как петушок, поет?

— Много ли везешь для старателей соли в...?

Окрещенный Блаженным, что в понятии старателей подразумевалось как безобидный, Алексей отмалчивался и отводил глаза в сторону мохнатых кедров.

Из-за очередного поворота вновь пахнуло дымком незатейливого костерка. У огромного отмытого отвала расположилось наспех оборудованное становище старателей: приземистая землянка, летняя крыша и длинная смотровая водозаборная колода. Во главе колоды двое бородачей, проворно мелькая руками, крутили вороток, выдавая из неглубокого шурфа очередную порцию золотоносного суглинка. Еще двое, запустив в ледяную воду жилистые руки, разбивали и размалывали в колоде отмываемую землю. Неподалеку в густом пихтаче слышался стук топоров, видимо, еще несколько старателей подготавливали лес на крепи шурфа.

Андрей знал одного старателя и предупредительно поздоровался с Петровичем, еще не доезжая до участка. Тот бросил свое занятие и поспешил навстречу:

— Ба! Андрейка! Здорово живешь! Закурить найдется? — Андрей остановил Марата и неторопливо посмотрел на Леху, который с большой неохотой полез в карман за кисетом.

Завидев греющий душу старателя знакомый жест, все мужики поспешили за Петровичем и без лишних разговоров, как будто Петрович просил закурить для всей бригады, протянули натруженные тяжелой работой руки к Лехиному кисету. Завернув большие, по мнению Алексея, самокрутки, затянулись дымом и, как подобает, стали восхвалять табак и конечно же его хозяина. Лехина рожа расплылась в довольной улыбке, потому что так, как хвалили его старатели, его еще никто и никогда не хвалил.

Однако слова имели оборотную сторону. Задабривая простодушного коногона, старатели вытащили из кисета большую часть табака. С прискорбием обнаружив, что осталось всего лишь на несколько закруток, парень торопливо спрятал кисет.

По неписаному распорядку делать привал на половине пути караван остановился на двухчасовой отдых и обед в устье Калпы. Подогнав лошадей к большой перевалочной избушке, парни привязали уставших животных к коновязям, сняли груз и, протерев мокрые от пота спины травой, накрыли их тонкими суконными потниками. Пока Андрей разводил костер, Леха притащил из тайги несколько гнилых пеньков и нарвал огромную охапку разросшейся по поляне травы-дурнины. От уложенных в огонь гнилушек на сбившихся в плотную кучу лошадей повалил густой и едкий дым. Почувствовав временное облегчение, бедные животные едва не наступали в костер, который в данный момент играл роль спасителя от сотен, тысяч мокриц, ненавистных комаров и болезненно жалящих паутов.

Посмотрев на умильное лицо замеревшего в ожидании разрешения Лехи, Андрей улыбнулся и махнул рукой: «Давай!» Тот схватил топор и бросился к тальникам, надеясь отыскать необходимое для рыбалки удилище.

— Леха, стой! — остановил мечущегося по кустам товарища Андрей и на немой вопрос показал пальцем в сторону зимовья. Там у прирубленных сеней стояли три длинных, потемневших от времени удилища. Леха благодарно улыбнулся и, поочередно взмахнув каждым из них, выбрал нужное. Теперь оставалось подцепить мушку и леску.

Четыре мушки-обманки, которые считались богатством, сравнимым с графским состоянием, у него есть. С леской дело обстояло еще проще, так как в караване было шесть конских хвостов. Выбирай любой!

Посмотрев наметанным глазом, Леха подошел сзади к грязно-белой кобыле с весенним названием Верба. Погладив ничего не подозревающее животное по крупу, отчаянный рыболов намотал на кулак добрую прядь лошадиного хвоста и резко дернул. От боли кобыла присела, но тут же, выпрямившись, лягнула обидчика. Леха никак не ожидал такого поворота событий, удар пришелся в пах... Лицо парня перекосилось от боли.

Андрей не знал, смеяться или плакать. По тому, как быстро Леха пришел в себя, можно было догадаться, что удар копытом был слабым.

— Говорил тебе — никогда не дергай коня за хвост! Что, лень спросить нож? — с укором внушал Андрей незадачливому товарищу запоздалые уроки таежной жизни и аккуратно вырезал острым лезвием ножа несколько волосков из хвоста лошади.

Забыв про боль, Леха взял прозрачные жилки, связал их хитрым узлом и, попробовав снасть на прочность, удовлетворенно улыбнулся. Теперь оставалось только подвязать мушку и попробовать свое хитросплетенное орудие лова в прозрачных водах Калпы или Балахтисона.

Первый заброс мухи в Калпу принес обжигающую душу удачу. Не успела обманка коснуться воды, как вокруг нее закипела вода. Из глубины реки к мушке бросился блестящий косячок хариусов. После резкого рывка на конце бело-грязного волоса живым серебром затрепыхался пойманный хищник. Леха, окрыленный удачей, закинул снасть в живую струю таежной реки, и опять ответом был пойманный хариус. Счастливый рыбак кидал и кидал добычу на каменную косу.

Пять, семь, десять, пятнадцать, двадцать! Не прошло и пяти минут, а за спиной удачливого рыболова уже лежало столько рыбы, что ею можно было накормить бригаду- золотарей. Но Леха, как будто не замечая этого, в азарте ловил и ловил из глубины щедрой реки дары природы.

От зимовья к реке подошел Андрей:

— Леха, остановись, хватит! Зачем нам так много рыбы? Не съедим — придется выбрасывать. Не губи добро!

— Еще разок в Балахтисон брошу — и все. Надо же попробовать мой новый крючок!

Андрей согласно промолчал и, нагнувшись, стал собирать в котелок пойманных хариусов.

А Леха сунул руку во внутренний карман походной куртки и вытащил небольшую холщовую тряпку, в которой вместе с мушками лежал большой самокованый крючок, предназначенный для более крупной рыбы. Этот крючок Леха сделал сам. Купив в приисковом магазинчике большую портняжную булавку, он кропотливо нагревал, загибал и вытачивая жало на высокопрочной игле, пока его изобретение не приняло нужную форму. Процесс изготовления крючка занял два дня, и теперь, с Лехиной точки зрения, крючок сравнивался разве что с золотым самородком, отрытым дедом Беловым еще в начале века. Лехе казалось, что теперь он поймает самого большого ленка или царя таежных сибирских рек — коварного тайменя.

Улыбнувшись и осторожно подцепив крючок к конской жилке, он заспешил к большой реке.

Балахтисон в слиянии с Калпой был в несколько раз больше, шире и глубоководнее своего притока. Не всякая рыболовная снасть достанет до середины реки. Перейти реку вброд можно только лишь в августе или в сентябре, когда уровень воды падает до критической отметки. Можно и в конце июня перебраться на противоположный берег, но это будет стоить мокрых штанов и рубахи. Вода в реке имеет постоянную температуру, но для Лехи плюс семь — не проблема. Стараясь обрыбачить заманчивую противоположную сторону реки, где несколько внушительных валунов создали благоприятное улово для отстоя рыбы, он остановился для решения еще одной, совсем маленькой проблемы.

Все дело в том, что, как бы ни был хорош самокованый крючок, без наживки на него никто клевать не будет, как человек не будет пихать в рот ложку, в которой нет каши.

Остановившись на берегу. Леха задрал свою рубаху и оголил белоснежное пузо. Не обращая никакого внимания на мгновенно прилепившихся комаров и мошек, он терпеливо ждал более крупную добычу. Ждать пришлось недолго. Через несколько секунд появился большой паут — овод, который уселся на живой аэродром в надежде попить Лехиной кровушки. Однако ладонь парня ловко превратила таежного паразита в приманку для рыбы. Насаживая на крючок паута, Леха посмотрел ему на глаза и с удовольствием отметил:

— Зеленые. Июль будет жарким, солнечным. Покосы отойдут хорошо. Сено будет зеленым...

Холодная вода обожгла ноги выше колена. Не обращая внимания на обжигающие струи, он кинул снасть в заветный омут. Точно заброшенный крючок быстро побежал по поверхности воды и, обогнув один из бурлящих камней, завис над затишьем, где, по мнению опытного рыболова, должен был стоять самый большой во всем Балахтисоне таймень. Вопреки всем ожиданиям, из глубины реки никто не выскочил, как будто там никого не было. Второй заброс тоже не привел к должному успеху, что очень удивило и озадачило Леху. Он кидал снасть еще и еще, пока не добился своего. Из-под камня метнулась черная тень, которая молниеносно схватила предлагаемое «блюдо». Жидкое удилище изогнулось в коромысло и потянуло за собой растерявшегося рыболова. Волосяная леска натянулась гитарной струной, заметалась из стороны в сторону, зазвенела, разрезая напор быстрой воды.

Чувствуя силу попавшейся рыбины, Леха едва сдерживал руками мечущееся удилише. В какое-то мгновение, пытаясь оторваться от крепко схватившего жала, над поверхностью воды взлетела стремительная торпеда. Таймень!

Черный, под цвет дна, как обгорелое кедровое полено, невероятно большой — метр, не менее, — он взлетел над водой и, взметая в воздух фонтаны брызг, вновь упал в родную стихию. Конский волос перископом подводной лодки разрезал поверхность реки.

«Не давай слабины! Пусть он устанет, ослабнет. А вытягивать надо на косу...» — едва пересиливая волнение, стараясь быть хладнокровным, сам себе говорил Леха.

Таймень успокоился и, как бы чувствуя безысходность своего положения, медленно пошел под ноги человеку. Но тут под ноги уже торжествующему победу рыболову попался гладкий, обмытый течением реки камень. Леха поскользнулся и, не удержав равновесия, упал в воду. Дернувшееся удилище, с резким свистом описав полукруг, улетело далеко за спину. Из воды выскочил сорвавшийся таймень, прощально взмахнул растопыренными плавниками и громко ударил по воде хвостом.

Не веря в происшедшее, Леха торопливо вскочил на ноги и уставился на игривые волны реки, поглотившие самую большую в его жизни добычу. Это походило на стремительный полет улетающей синей птицы, только что случайно выпущенной из озябших ладоней. Может быть, это было самое большое разочарование за его восемнадцать лет. Увидев на конце лески нечто неопределенное, он поднял удочку и поймал рукой конский волос. На его конце болтался разогнутый крючок.

Леха замер, внимательно рассматривая свой непростительный брак, из-за которого случилось то, что он ожидал менее всего. Выражая всю ярость и негодование на самого себя, он стал хлестать удилищем по бугристой поверхности размеренно текущего Балахтисона. Парню казалось, что сейчас над ним хохочет вся тайга. В разорвавшемся на части сердце неудачника рыболова вспыхнул негасимый пожар обиды. Но ни протяжный волчий вой, рвавшийся из глубины души, ни топот босых ног по каменистой отмели, ни противный скрежет зубов не могли вернуть прошедшей минуты отвернувшегося счастья.

Между тем у зимовья происходили некоторые перемены. Леха увидел, что у коновязей стоят чужие лошади, а у костра суетятся незнакомые люди.

Впрочем, одного из них он узнал. Сашка Могильников, или просто Могила, был одним из многочисленных коноводов, развозивших продукты по золотым приискам. Трое других, приодетых в хорошую одежду и яловые сапоги, больше походили на городских интеллигентов, чем на простых работяг-старателей.

Рыжеволосый круглолицый парень с шишкой на лбу суетливо развязывал походный вещмешок с продуктами. Второй, широкоплечий, черноволосый, с аккуратно подстриженными усами, резал складным ножичком золотистую буханку пшеничного хлеба. Еще один, высокий, с кудрявыми волосами, подчеркивая свое главенство, руководил подготовкой к предстоящей трапезе. Повернувшись к елке, где на сучке висел кавалерийский карабин, он качнул головой в сторону оружия и что-то спросил у Андрея. Андрей заканчивал немудреное колдовство, связанное с приготовлением хариусов. На вопрос незнакомца улыбнулся и коротко ответил.

— Ба! Кого я вижу! Леха! — радостно воскликнул Могила. — Ты что такой хмурый? Никак, дома трусы забыл?

Даже не прореагировав на шутку, Леха подошел к зимовью и, приставив к сеням удилище, степенно показал разогнутую булавку:

— Таймень!.. Во какой!.. Как бревно!

— Видно, плохо крючок закалил. Ты где его держал, при каком температурном режиме? — сочувствующе взмахнул руками Могила.

— Как где? На кузне, у дядьки Михаила. Это он мне рассказал, как надо цвет выдерживать.

— Вот ты дурень, — Могила незаметно и хитро подмигнул окружающим. — Надо было его к юбке Надьки Раскладушки подцепить — глядишь, за неделю так натомится, никакими щипцами не разогнешь!

Леха недоверчиво посмотрел на Сашку и обиженно отвернулся. Все дружно засмеялись.

— На вот, Леха, выпей с горя! Пусть тоска долой пройдет! — проговорил кудрявый, наливая из фляжки в железную кружку спирт.

Леха посмотрел на Андрея — при перегонах коней с прииска на прииск пить в дороге у коногонов не принято. Андрей в это время снимал с костра пышущий ароматом ухи котел и на немой вопрос товарища разрешающе промолчал.

Леха взял кружку в руки и, сморщив лицо в кирзовый сапог, выпил содержимое. За ним последовали все сидящие. Андрей, поколебавшись, тоже выпил угощение.

Глухо затукали деревянные ложки. Ели быстро, но недолго. Кудрявый вновь забулькал по кружкам и опять предложил выпить. Раскрасневшийся Леха, не глядя на Андрея, торопливо схватил протянутую ему посуду. Андрей отказался:

— Я не буду. Дорога далека, трудна. Надо приглядывать за лошадьми и грузом.

— Ничего, доедем! — обнадеживающе воскликнул рыжеволосый. — Нам тоже надо в Петропавловский прииск. Вместе доедем, если что — поможем!

Все, кроме Андрея, выпили и стали хвалить наваристую уху.

— Эх, и хороша рыбка! — сказал кудрявый и доброжелательно улыбнулся: — Спасибо вам, парни! Накормили досыта. Давно мы не ели такого вкусного хариуса!

— Лехе спасибо. Это он у нас такой отменный рыболов! — Андрей посмотрел на товарища.

Леха покраснел, но, пребывая навеселе, не страдал от излишней скромности. Стал восхвалять свою удаль и мастерство в рыбной ловле. Сергей, Федор и Иван — а это были они, уже хорошо известные нам «герои» — с улыбкой смотрели на распалившегося хвастуна. Сашка не переставал поджигать самолюбие рыбака:

— Да ну! Не может быть! Врешь! Да у нас и рыбы такой нет!

— Не веришь? — уже орал Леха и, вышагивая по поляне, махал руками, показывая длину сорвавшегося тайменя.

Парни захохотали. Леха понял, что хватил лишнего, сдался:

— Ну, может быть, дайна поменьше, но рот — как котелок!

Сергей потянулся во внутренний карман за портсигаром и, достав дорогую папироску, прикурил. Лехе захотелось курить, но его кисет был пуст.

— Дай закурить, — робко попросил он и с нескрываемой надеждой посмотрел на Сергея.

— А свои где? — спросил Федор с укоризной. Леха вкратце рассказал о своем попустительстве.

Парни вновь рассмеялись. Сергей неторопливо и важно полез в свой вещмешок, достал две пачки папирос:

— Бери!

— А как же ты? — удивленно спросил Леха и робко протянул руку.

— У меня еще есть, — сказал Сергей.

— Я верну. Вот пойдем на прииск второй ходкой — привезу назад две пачки, — сказал Леха, прикуривая от костра.

От перекрестного воздействия спиртного и никотина Леха заговорил обо всем на свете. В большей степени это относилось к его слабостям и искушениям. Закатив глаза в безграничную синь неба, Леха говорил:

— Эх! Люблю я плотно покушать! А как поем — курить! А покурю — тогда поспать! И еще рыбачить люблю. Но только тогда, когда клюет!

— А девок-то любишь? — сквозь смех хитро спросил Иван.

Как будто о чем-то вспомнив, Леха, растянув губы в широченной улыбке, ответил по-детски, бесхитростно и откровенно:

— Люблю. Но только одну — Анечку!

— Анечку? Случайно это не ту, которая живет на Понуре? Еще у нее носик пуговкой и глазки голубые? — с живым интересом спросил Иван.

— Да, она. А откуда ты ее знаешь? — удивился Леха.

— Да так... Было дело... — посмотрев на товарищей, усмехнулся рыжеволосый.

— Да нет. Ты, наверное, ее с кем-то путаешь. Это, наверное, не она. Наши девчата честные, кроткие. Они никогда на твое «дело» не пойдут! — защищая честь сразу всех поселковых девчат, воскликнул взволнованный Алексей.

— Не пойдут? Да они только того и ждут, чтобы их кто-нибудь из городских или приезжих потискал. Что толку с вами, деревенскими? Пару слов связать не можете. А девка — она ушами любит! А мы эти ушки ласкать умеем... — многозначительно и довольно нагло проговорил Иван.

— Нет... Нет, этого не может быть! Моя Анечка не такая... — побледнел лицом Леха и посмотрел на Андрея испуганными, бегающими глазами.

Андрей насторожился. Иван, вспомнив о боли, причиненной ему Машей, заговорил еще жестче и злее:

— Не может?! Ха-ха! Да вот только позавчера я твою Аню на сеновал на руках носил! Не веришь? Сам проверь! Все они такие, сучки... И Ани, и Мани, и Тани....

Он хотел сказать что-то еще, но не успел. Разъяренным медведем Леха вскочил с земли и бросился на него с кулаками.

Иван даже не успел защититься. Леха нанес ему сокрушительный удар кулачищем в лицо. Захлебываясь кровью, Иван упал на спину. Леха хотел повторить свой «аргумент» еще раз, но не успел. Сергей и Федор коршунами набросились на него сзади и подмяли под себя.

Андрей бросился на защиту товарища. Завязалась жестокая драка. Сквозь глухие удары слышались резкие вскрики и грозные ругательства.

Сергей и Федор были на несколько лет старше Андрея и Алексея. Но превосходство силы и ловкости было явно на стороне молодости.

Предчувствуя свое поражение, Сергей кошкой прыгнул под елку и схватил в руки карабин Андрея. Заученно клацнул затвор, но выстрела не последовало: Андрей ловко вырвал оружие из рук и коротко, но очень сильно ткнул прикладом в лицо Сергея. Тот, лишившись чувств, пластом упал на землю.

Федор взмолил о пощаде. Сашка Могила, все это время наблюдавший драку со стороны, громко закричал:

— Мужики, остановитесь! Перебьете друг друга!

Эти слова были решающими. Андрей оттащил Леху от Федора и, заломив руки за спину, уронил на землю:

— Леха, все, хватит!

Алексей с пониманием воспринял слова товарища и, успокоившись, присел у костра.

Федор и Могила бросились приводить в чувства Ивана и Сергея. Первым приподнялся Иван. Он долго и протяжно стонал от боли, поочередно выплюнув на землю два зуба. Сергея отлили водой. Не в силах подняться, он крутил головой из стороны в сторону, прикладывал к окровавленному лицу ладони и, наконец, собравшись с силами, зло прошипел Андрею:

— Ты мне нос сломал. Теперь, сука, живи и жди! В зону пойдешь... Ты у меня будешь в Магадане лобзиком деревья пилить...

— Маша! А почему Аня все время плачет и плачет? — спрашивала сестру Наташа.

— Не знаю...

— А почему она все время дома сидит и нику да не ходит?

— Не приставай...

— А зачем она себе косу обрезала? А почему вы с ней вчера целый день в бане плакали?

— Тебе показалось. Мы не плакали. Это кот мяукал. Отстань... — темнела лицом Маша, стараясь отделить страшную тайну не только от сестренки, но и от окружающих ее людей. Всегда ласковая, нежная и словоохотливая Маша была хмурой и сердитой. Строгий взгляд прищуренных глаз из-под изогнутых бровей привел девочку в замешательство, и Наташка поняла, что сейчас к сестре лучше не приставать. Ухватив свою любимую, сшитую из тряпок куклу Варю с пучком приклеенных к голове конских волос, девочка нахмурилась и попятилась к двери:

— Пошли, Варя. Никто нас здесь не любит. Одна ты у меня осталась подруга — самая верная и самая надежная. А Машка нам больше не подрута.

Закрывая дверь избы, Наташка все-таки решила хоть как-то насолить сестре за обиду. Из сеней просунула голову назад и торопливо выпалила:

— Не хочешь говорить — грядки будешь полоть одна. Я тебе помогать не буду!

Девочка бросилась бежать на улицу и, опасаясь наказания, залезла в густую непролазную крапиву за углом соседского дровянника. Ее ожидания были напрасными: Маша не побежала вслед за ней и не стала искать проказницу. Наташка, успокоившись, стала отдирать от себя и от Варьки липкие шарики семян репейника.

На улице — никого. Не зная, чем заняться, Наташка посадила Варьку на камень и принялась кормить ее из палочки придорожной глиной. Но в этот день Варька была упряма, она не хотела есть кашу. Наташка встала и осмотрелась вокруг, решая, куда бы пойти.

И тут она вспомнила, что все ее ровесники сейчас разрешают спор, возникший между Колькой Ивановым и Сережкой Петровым: превратится Колька в коня или нет, если выпьет воды из следа от конского копыта? Сережка говорит, что может. Колька подобное превращение категорически отрицал. Сережка уже учился в пятом классе. Колька — всего лишь в третьем. Затянувшийся спор перерос во всеобщее обсуждение: всем было интересно, чем закончится дело. Девочкам очень хотелось узнать, кем будет Колька после превращения — конем или кобылой? Мальчишкам было интересно, где его будут держать на конном дворе или передадут в подхоз в Ольховке.

Поспорили на интерес. Со своей стороны Колька выставлял найденный в земле обломанный клинок, который, без всякого сомнения, выронил из рук убитый красноармейцами колчаковец. Сережка предлагал пустую жестяную коробку из-под леденцов монпансье, в ней бабка Акулина хранила письма сына, не пришедшего с Гражданской войны.

Обжигающая мысль о том, что превращение может произойти без нее, придала Наташке такой взрыв энергии, которому мог позавидовать любой человек во всем Чибижеке! Крепко зажав Варьку под мышкой, она выскочила на дорогу и засверкала пятками по улице.

Все ее сверстники должны были находиться у реки, где за высоким неприступным забором разместилась обширная понуровская конюшня. Девочка прибежала вовремя и успела принять участие в обсуждении важных вопросов: когда надевать на Кольку уздечку — до того, как он будет пить из конского копыта, или потом, после превращения. Сашка Лихоузов тряс в руках украденной на конюшне сыромятной упряжью, дожидаясь слова старшего над детворой.

— Потом... — сказал свое заключительное слово Сережка.

— А мы его поймаем? А вдруг рванет через забор? Кто его потом будет объезжать?

— Не рванет! Забор высокий! Да и конь будет понятливый, с Колькиными мозгами.

Сережа продолжал наслаждаться наивностью обманутых детей, а затем повернулся к Кольке и потребовал:

— Колька! Давай клинок! Превратишься в мерина — чем будешь отдавать? Копытами?

— А где банка из-под леденцов? — в свою очередь потребовал Колька, ухватившись за рубаху, под которой была спрятана обломанная шашка.

— Сказал вечером — значит вечером!

Колька скривил лицо, полез рукой под рубаху и при всеобщем восхищении передал в Сережкины руки четвертину полотна казачьей шашки. Взявшись за костяную ручку, Сережка торжественно поднял над головой легко добытое обманным путем оружие, со свистом разрезал воздух и, предусмотрительно спрятав клинок в штаны, коротко скомандовал:

— Ну вот. Теперь пей из копыта. Сразу же конем станешь!

Колька встал на колени и, склонив голову к отпечатавшемуся на глине конскому копыту, принялся пить грязную воду. Когда жижа исчезла, он гордо приподнял голову и, с недоумением посмотрев на Сережку, спросил:

— И где твое превращение?

— Наверное, след не волшебный. Пей из следующего копыта, — с иронией предложил Сережа, едва сдерживая смех.

Колька послушно продвинулся к следующему копыту, однако и на этот раз ничего не произошло.

— Ну и что? Может, еще одно копыто осушить? — спросил Колька, вставая на ноги. — Врешь ты все, это сказки, что можно в коня превратиться!

Сережка захохотал, закрутился волчком на одной ноге, затараторил распространенный в кругу детворы стишок:

— Обманули дурака на четыре кулака! А на пятый кулак вышел Колька-дурак!

— Обманул, да? Когда банку принесешь? — с обидой в голосе спросил Колька.

— Банку? Какую банку? Нет у меня никакой банки!

— Тогда давай назад саблю! — не унимался Колька.

— Что? Саблю? А ты это видел? — изменившимся голосом, с некоторой угрозой ответил Сережка и подставил под нос Кольке фигу.

— Дай! — более твердым голосом повторил Колька и ухватил обидчика за рубаху.

— Чего цапаешь? Не хватай, не твое! — сильно оттолкнул настойчивого пацана Сережка, отчего тот, не удержавшись, упал.

Но Колька оказался не робкого десятка. Быстро вскочив на ноги, он хлопнул Сережку кулаком по лицу. Сережка ответил ему тем же. Из Колькиного носа ручьем хлынула кровь. Девчонки завизжали от испуга. Мальчишки подбадривающе закричали.

На шум из бревенчатой сторожки выглянул бородатый сторож Ефим и угрожающе рявкнул на всю улицу:

— А ну! Уж я вас! Уши-то порву!

Перепуганная детвора бросилась врассыпную.

Наташка засеменила вниз по реке. Шумное сопение за спиной заставило ее бежать еще быстрее, но преследователь не отставал. Девочке казалось, что дед Ефим гонится за ней. В изнеможении, едва перебирая заплетающимися ногами, она осмелилась обернуться. Вместо бородатой рожи Наташка увидела раскрасневшееся, запыхавшееся, измазанное кровью лицо Кольки.

— Ты что это за мной бежишь? — падая на траву, сбивчивым голосом спросила Наташка.

— Я?! Очень мне нужно за тобой бежать! Я сам по себе. Это ты от меня убегаешь! — присаживаясь неподалеку, ответил Колька и вытер сочившуюся из носа кровь.

Искоса посмотрев на него, Наташка хотела ответить каким-нибудь колким и обидным словом, но, видя разбитое лицо и тусклые глаза, не стала злословить. Ей вдруг стало очень жалко его. Невидимая граница отношений между мальчиками и девочками, примерно десятилетнего возраста, лопнула, исчезла, появились нежность и искреннее сострадание.

— Тебе больно? — спросила она тихим, изменившимся голосом.

— Вот еще! Если бы не конюх, я бы ему показал! — бодро, по-петушиному ответил Колька.

— Вымой лицо в ручье, а то кровь-то так и хлещет! Всю рубаху испачкал!

Несколько удивившись неожиданной заботе, Колька с интересом посмотрел на Наташку, хотел идти к ручью, но она скомандовала:

— Сними рубаху. Дай ее мне.

Колька удивился еще больше и попытался отказываться. Она насильно стянула с него рубаху и, наклонившись над ручьем, стала полоскать в прозрачной воде. Колька в это время смывал с лица запекшуюся кровь, которая продолжала сочиться из разбухшего носа.

— Ляг на спину! — в очередной раз скомандовала Наташка. Колька вновь покорно подчинился ее словам, лег на землю и скосил глаза на новоявленного доктора.

Не находя необходимой тряпки, Наташка без колебаний оторвала у Варьки юбку, протянула Кольке, строго проговорила:

— Приложи, а то так и будет до вечера капать...

Колька безропотно подчинился. Приложив к носу тряпку, он силой воли заглушал бушующее внутри его мальчишеское самолюбие: «А почему она командует?»

— Ты зачем грязь из копыта пил? В сказки веришь? — после некоторого молчания с насмешкой спросила она.

— Нет. Хотел банку выменять, — хмуро ответил он.

— Зачем?

— А она хорошо солнце отражает. Хотел зайчиков пускать...

— Ох, и надул он тебя... — после некоторого молчания сказала Наташка. — И саблю отобрал, и банку не дал! А хочешь, Андрей придет из тайги, я ему скажу, и он отберет саблю у Сережки?

— Еще чего! Жаловаться? Да я сам Сережке по морде дам! Вот только подрасту немного... На будущее лето... — вспыхнув, подскочил Колька.

Наташка осторожно коснулась его плеча:

— Лежи, а то кровь опять побежит.

Колька лег на спину, удивляясь своей покорности.

— А хочешь, будем вместе зайчиков пускать? У меня есть два осколочка от разбитого зеркала, один маленький, а второй побольше. Я тебе дам тот, который побольше, — неожиданно проговорила она.

Не зная, что сказать, Колька промолчал. Подкрепляя паутинки добрых отношений, от которых на душе растекалось приятное тепло, он прищурил глаза и стал лихорадочно соображать, что бы такое подарить Наташке.

— А у меня есть целых восемь гильз от винтовки. Я ими в солдатиков играю. Если хочешь, я тебе отдам четыре штуки...

К дому Наташки они подходили вместе, как старые друзья. Простота и чистота детских душ делает чудодейственные, подчас недоступные для взрослых дела. В таком возрасте легко завязываются крепкие, чистосердечные отношения, которые могут длиться всю жизнь.

Но как можно Наташке пройти мимо неторопливо вышагивающей по поселковой улице хорошо знакомой нам Татьяны — надменной и гордой? Их отношения все более ужесточались, обострялись и грозили Наташке плачевным исходом. Но, несмотря на это, несмышленая девочка продолжала травить Татьяну, выставляя напоказ ее дурные стороны.

Наташка язвительно улыбнулась и, хитро посмотрев на Кольку, быстро затараторила:

Вечернее солнце скрылось за неоглядными макушками высоких гор. Вытянувшиеся тени принесли за собой прохладу, неторопливо поплывшую по глубокому балахтисонскому ущелью навстречу каравану. С каждым поворотом конской тропы, копировавшей изгибы прорезанного водой лога, ход становился труднее и сложнее. Болотистые мочажины топили лошадей по колено, каменистые отмели сбивали натруженные ноги уставших животных. Отвесные скалы-прижимы заставляли переходить караван с одного берега на другой, и на это тратилось драгоценное время.

Немногочисленные притоки-ручейки, несущие свою силу в Балахтисон, говорили об окончании тяжелого пути — река с каждым километром становилась все уже. До устья Павловки оставалось небольшое расстояние.

Наконец Марат закрутил головой, зашевелил ушами, с шумом вдохнул встречный воздух. Предупреждая Андрея о приближении к жилью человека, животное всхрапнуло и прибавило шаг.

Андрей почувствовал запах дыма, с облегчением выдохнул:

— Наконец-то пришли!

Как всегда, первыми караван приветствовали собаки. Предупреждая хозяев о приближении людей, они с лаем бросились к ногам лошадей, но, услышав знакомое приветствие, радостно закрутили крючковатыми хвостами.

Из приземистых землянок показались испуганные лица старателей. Узнав парней, золотари заулыбались, выскочили навстречу каравану, расспрашивая на ходу о чибижекских новостях.

Не останавливаясь, Андрей подъехал к большому бревенчатому складу и у коновязи спешился.

Их уже ждал управляющий прииском. В отличие от старателей, он был одет в более чистый, не испачканный землей, но заношенный до дыр пиджак, модное красноармейское галифе, сморщенные в гармошку яловые сапоги и видавшую Колчака, измятую в блин фуражку с алой звездочкой над козырьком.

— Почему так долго? Вон Сашка Могильников с поручными уже час как пришли. А вы где шлялись? — спросил он, помогая Андрею снимать с лошадей груз.

— У Вербы подкова отпала. Пришлось на ходу ковать, — не поднимая головы, соврал Андрей и понес вьюк с продуктами на весы.

— Ба! Леха! А это что у тебя под глазом? Никак, кто титьку подсадил? — воскликнул управляющий, приветствуя подъехавшего Леху.

— Сучком по глазу хлопнуло... — хмуро ответил

Алексей, грузно свалившись с лошади.

— Ну-ну... То я и смотрю, у аньжинеров тоже рожи синие. Никак, в дороге дрались? — настаивал управ и внимательно посмотрел на Андрея. — Андрюха! И у тебя не ухо, а пельмень! Тебе тоже сучком досталось?

— Нет. Меня слепец, зараза, хватанул. Жало, как у осы! До сих пор мозги кипят, — сказал Андрей и, переводя разговор на другую тему, поспешно спросил: — Продукты будешь принимать по описи или поверишь на слово?

— Конечно, по описи. Порядок есть порядок. Сейчас Михалыча кликну, и будем груз взвешивать, — сказал управляющий и закричал громким, пугающим эхо голосом: — Михалыч! Ходи сюда! Товар из Чибижека прибыл!

На его клич из землянки выглянул низкорослый бородатый мужик — приисковый завхоз, посмотрел на обоз оценивающим взглядом и тут же поспешил к складу.

Разгружать продукты вызвалось сразу несколько старателей. Золотари знали, что помимо продуктов привозит караван, они проворно сняли с лошадей тяжелый груз и, весело подталкивая друг друга явно нелитературными репликами, перетащили увесистые поняги к весам.

Михалыч неторопливо, выдерживая марку, тщательно взвешивал и записывал в накладную вес и количество привезенных продуктов. В ожидании своей минуты старатели терпеливо топтались неподалеку, пока наконец-то Михалыч не соизволил произнести радостную для людей тайги фразу:

— Спирт привез?

— Да, — сухо ответил Андрей и, улыбнувшись заволновавшимся старателям, добавил: — Двадцать литров.

Старатели наперебой заговорили:

— Михалыч! Кузьмич! Выдели горло помочить! Уж две недели всухаря сидим! У Гришки Сохатого вчера был день ангела! Отметить надо!

— У вас каждый день у кого-нибудь что-нибудь да случается. Вам хоть каждый час наливай по стакану — и будет праздник! — с напускной строгостью противился управляющий. Однако его капризы длились недолго: по лицу было видно, что он и сам не прочь поправить здоровье. Потоптавшись на месте около минуты, он расцвел в довольной улыбке и коротко взмахнул рукой:

— На всех пять литров!

Истосковавшиеся по людям, уставшие от тяжелой работы мужики закричали, засвистели на всю тайгу:

— Братцы! Кончай работу! Бросай золото! Айда в барак — пить будем! Гулять будем! Эх, Андрюха! Леха, золотые вы наши! Молодцы! Ай да парни — праздник привезли!

Андрей и Леха сразу же стали желанными гостями, лесными братьями и «мужиками одной золотой крови». Их обнимали, пожимали руки и зазывали на ночлег в любой из двух больших бараков.

Кто-то снимал с лошадей седла, кто-то накрывал мокрые спины уставших животных теплыми потниками, загонял их в небольшой пригон с летней, тесовой конюшней. Трое старателей тащили огромные охапки свежескошенной травы. Еще двое разводили едкие дымокуры, которые, обволакивая дымом лошадей, разгоняли мошкару и комаров.

— Андрей, подойди ко мне, — остановил парня управляющий после некоторого раздумья. — Карабин казенный?

— Да. Дядька Федор дал. Завтра хочу на беловскую мочажину заглянуть. Может, зверя добуду, к покосу не помешает, — ответил Андрей.

— Вот что я скажу. Поставь его на ночь в склад. Не дай бог, кто по пьянке стрелять возьмется! Пьяный старатель — дурак! Ничего не понимают. Затеют драку — и до смертоубийства. Мне потом отвечать. Утром пойдешь — заберешь. Если меня не будет, знаешь, где ключ висит. Впрочем, Тимоха все равно будет склад охранять, — проговорил Кузьмич и прикрикнул на сидевшего у склада на кедровой чурке часового: — Тимоха, сучий кот! Выпьешь стопку — под суд отдам!

Тимоха вальяжно встал и блаженно развел руками:

— Обижаешь, начальник. Как можно! Я же знаю, что там не только продукты лежат...

— Вот-вот, и я про то же! Заснешь — по роже получишь! И пристегни к винтовке штык! И делай так, как положено! Не сиди на чурке! И не кури во время несения караульной службы! Понял?

— Понял, начальник, — угрюмо ответил Тимофей и, взяв за ремень трехлинейку, повесил ее на плечо.

Управляющий убрал карабин Андрея в склад и закрыл бревенчатое помещение на большой амбарный замок.

— Ты смотри, Андрей, с золотарями сильно не пей. А то они напьются — обязательно морду кому-нибудь начистят. Особенно Сохатый — ох и дурак! А может быть, к нам в землянку ночевать пойдешь? — пригласил Кузьмич.

— Я знаю, что сегодня старатели загуляют. А переночевать — так мы с Лехой под елкой. И к лошадям поближе, да и воздух посвежее. Не привыкать!

А в крайнем бараке пчелиным роем гудел собравшийся люд. Торопливо подготавливаясь к непредвиденному празднику, золотари обставляли длинный тесовый стол немудреными яствами, большей частью которых были таежные закуски. Неизменным, повседневным салатом, щедро наложенным в огромную берестяную чашу, в центре стола гордо стояла соленая черемша. На кедровых дощечках, в избытке пойманный в Балахтисоне, лежал копченый, вяленый и соленый хариус. В железных чашках — огромные куски черной медвежатины и нарезанная тонкими ломтиками закопченная на талине красноватая маралятина. Двое старателей в брезентовых рукавицах сняли с костра ведерный жбан пыхавшей перловки. Кашу поставили на каменную печь в бараке и с присущей таежному человеку щедростью бросили в нее солидный, килограммовый кусок топленого коровьего масла.

От предлагаемых угощений Леха едва не подавился слюной. Проголодавшись за день тяжелого перехода, он схватил деревянную ложку и хотел наброситься на еде. Однако, посмотрев на терпеливо ожидавших торжественной минуты мужиков, несколько остепенился и, усевшись на лавку, немигающими, горящими глазами стал смотреть на тающее в перловке масло.

Наконец по железным кружкам забулькал спирт. Подчеркивая незыблемое правило старателя, наливали по половине кружки. Первую дозу полагалось выпить до дна, а уж потом — у кого на сколько хватит здоровья и сил. Силен старательский дух! Натруженное, закаленное тяжелой работой тело приучено к масштабному: если копать, то копать до тех пор, пока из уставших рук не выпадет лопата. Если тащить на себе землю, то тащить столько, чтобы трещала спина. Если идти по тайге, идти от рассвета до заката, а будет светить луна — идти при луне до полного изнеможения. И последнее. Пить спирт в таких дозах, при которых на минуту и более захватывает дух, а в венах останавливается кровь.

Андрею и Алексею налили так же, как всем, по половине кружки. Андрей хотел отказаться, но под суровыми взглядами мужиков прикусил язык, не смея что-либо сказать поперек старательских законов.

— Что же, братья! За золотишко, что еще не взято у матушки-земли! — коротко, но доходчиво произнес тост Сохатый. В два глотка осушив кружку, он брякнул ею по столу и неторопливо потянулся за куском медвежатины.

Гришка Сохатый восседал во главе стола, как и подобает человеку соответствующего положения — бригадиру, старшему и просто неоспоримому авторитету на прииске. На первый взгляд он выглядел лет на тридцать-тридцать пять. Но сам Гришка говорил, что это только видимость, потому что ему уже давно перевалило за сорок. Он был высок ростом — более двух метров. Как говорится, дал Бог! В избах и бараках

Сохатый ходил пригнувшись, стараясь не заломать буйной головушкой кедровую матицу или случайно не выбить крепким лбом подушку в двери. На улице Гришка выпрямлялся, ходил гордо, вразвалочку, с широко развернутыми плечами, явно чувствуя свою силушку. А силы у него было много! Деревянные кряжи и крепи — впору нести двоим мужикам — он же таскал один. Шурфовой вороток крутил только один. Землицу кидал наклепанной, наращенной лопатой. Прозвище Сохатый получил заслуженно, так как в сочетании со своей силой, несмотря на возраст, был всегда строен, поджар, ловок и крепко сбит. Мужики так и говорили: «Чисто зверь!» Конечно же у Сохатого были и имя, и фамилия: с рождения мать нарекла его Василием. Однако это имя в Сибири не прижилось, неизвестно почему его стали звать Григорием. Фамилию он видел только на бумаге, когда получал расчет за намытое золото. А мужикам-старателям фамилия была совершенно не нужна, так как в тайге фамилию не спрашивают. Гришка, как тысячи других простолюдинов, озлобленным и обиженным на весь мир, был сослан во времена раскулачки откуда-то с Украины. Однако злобу свою он никогда не выказывал, затаив боль и месть глубоко внутри себя. За годы скитаний по тайге с прииска на прииск Сохатый не обзавелся собственным углом и не смог найти единственную и верную подругу жизни. Все добытое за сезон золото — расчет — Гришка пропивал за зиму. Весной вновь шел в контору наниматься на сезонную работу. Как и все люди тайги, он имел скрытный, черствый характер, но в кругу своих не упускал возможности подшутить или просто отпустить «веское» слово в чей-нибудь адрес. Поэтому всем был понятен его вопрос, обращенный к Лехе, как к человеку, прибывшему из мира цивилизации:

— Что же ты, Леха, нам и бабы-то не привез? Пусть хоть какую-нибудь хромую или косую. Да и горбатая тоже ничего! Мы тут кроме медведиц никого и не видим! Что же ты, брат, не предусмотрел такого простецкого дела? Нехорошо, Леха, не уважаешь ты нас...

Мужики насторожились.

— У нас вон Семеныч год как в Чибижек из тайги не выходил. Помрет, а так женщин и не увидит! Надо было осчастливить мужика. Глядишь, после какой-нибудь зазнобы еще лет пятьдесят протянет! — продолжал Гришка.

Семеныч, дедок восьмидесяти лет, гневно сплюнул на пол и зашипел себе в бороду:

— Ух, Сохач, ну и язва же ты! Какие мне бабы в мои годы? Я себе уже колоду вытесал, помирать собираюсь...

Таежный старожил не договорил. Его слова утонули в дружном хохоте. Мужики были рады теме разговора, стали наперебой откалывать фразы поострее.

— Семеныч! Не прибедняйся! Ты еще о-го-го! — говорил один.

— А зачем ты тогда весной панты варил? — спрашивал другой.

— А к нему со Спасска Машка на переходную избу бегает. Каждую неделю!

— То я и смотрю, что он каждую субботу в своем чайнике маралий корень парит!

Досталось и Лехе с Андреем.

— А вы что, братцы, ржете как лошади? Наверное, уже всех девок в поселке огуляли?

— Леха, что такой хмурый, никак, три ночи подряд не спал?

Все ждали, что вот-вот и Леха взорвется, будет повод для продолжения увеселения. Но, к всеобщему удивлению старателей, парень отнесся к домогательствам с полным безразличием. Поглядывая через мутное стекло барака, отчаянный рыболов не находил себе места. До темноты оставалось не более часа, начинался отличный клев рыбы. «Сейчас вся мошка на воде... Хариус кормится на ночь... А я тут сижу...» — думал он.

Нет! Не выдержала душа рыбака! Несмотря на то что ему очень хотелось есть, Леха вскочил и, прихватив солидный кусок медвежатины, стал пробираться к двери.

— Леха! Куда на ночь глядя?

— Куда-куда, на рыбалку.

— Помощь потребуется — ори, спасем. Смотри, чтобы тебя какая-нибудь русалочка в вода не утащила! И от собак блох не налови. У нашей сучки Тайги их очень много!

— Да что ему наша Тайга? У него своих вшей полная башка, он и сам может на расплод дать...

Все-таки укусили Леху, задели за живое!

Он вспыхнул, загорелся, как пламя костра, затопал, замахал руками, в бешенстве исказил лицо и хотел что-то закричать. Из открывшегося рта вылетел непрожеванный кусок мяса, который угодил в глаз Тимохе. Совершенно случайно заглянувший на огонек часовой к этому моменту собирался приголубить вторую кружку со спиртом, но отскочивший кусок мяса плюхнулся в подносимую ко рту кружку.

Запустив свои грязные пальцы в спирт, Тимоха выудил мясо и наотмашь бросил в Лехино лицо, но снайперская точность явно подвела подвыпившего часового. Брошенная «закусь» приземлилась в чашку Мирона. Недолго думая, Мирон потянулся через стол к ухмыляющемуся Тимохе, чтобы отпечатать свой кулак на его роже. Однако Тимоха сидел далековато. Щедрый размах жилистой руки Мирона напомнил крестьянина, сеющего весной пшеницу. Зерна перловки густым веером полетели из чашки, залепляя старательские морды, бороды, волосы. Перловки хватило всем!

— Будя! — вдруг проревел Сохатый и ударил по столу с такой силой, что стоявшая на тесинках посуда подпрыгнула.

Мужики прекратили начинающуюся перебранку, которая обязательно превратилась бы в кровавое побоище.

А Гришка обвел всех несколько испуганными, округлившимися глазами и указал пальцем на стену, где висел небольшой портрет вождя мирового пролетариата. Под строгим образом товарища Сталина красовался неумело написанный на стесанном бревне лозунг: «Золото — достояние народа!»

Мужики оцепенели от ужаса и уставились на «святой лик» грозного современника. Портрет был залеплен масляной перловкой, которая желтыми дорожками стекала по строгому лицу на серый китель.

Могила торопливо бросился стирать перловку грязной ладонью. Перемешавшись с краской, масло и перловка дали неожиданный эффект: половина лица товарища Сталина превратилась в грязно-желтую массу, более походившую на золотоносную породу. Оставшийся целым правый глаз, казалось, стал еще строже и грознее.

— Ты что делаешь? Нельзя так, надо по-другому! — воскликнул Тимоха и, схватив в руки приставленную к стене трехлинейку, стал аккуратно штыком сбрасывать с портрета налипшие крупинки.

Однако его подвела координация. Пьяно покачнувшись вперед, Тимоха штыком проткнул портрет. Дырка как раз оказалась на месте правого глаза вождя мирового пролетариата.

«Куда я попал!» — холодея душой, подумал Андрей и незаметно, осторожно и тихо прокравшись за спинами старателей, выскочил из барака на улицу.

Потоптавшись у сеней, Андрей осмотрелся, раздумывая, куда пойти. После «сладкого ужина» хотелось душистого смородинового чая, но чаепитие могло быть нарушено непрошеным вмешательством какого-нибудь пьяного старателя. Единственным местом, где можно было насладиться красотой природы в одиночестве, был берег Балахтисона, туда и ушел Леха. Андрей взял свой вещмешок с продуктами, неизменный собачий спальник и пошел в сторону реки.

Окутавшая тайгу ночная мгла несла за собой неприятную прохладу и промозглую сырость. С запада над горами нависли свинцовые тучи. Злобно наседавшие гнус и комарье не давали покоя. Они проникали под одежду и беспощадно жалили Андрея до тех пор, пока из-под торопливо приготовленных дров не потянул густой едкий дым. Специально выбранные пихтовые поленья затрещали, искрясь золотистыми снопами. Пламя костра с живостью лизнуло сухое топливо и тут же положило костер на землю. Едва оторвавшись от пламени, дым поплыл вниз по реке. В притихшей тайге не слышалось ни единого посвиста укрывшихся перед непогодой птах.

— Будет гроза... — отметил Андрей, подвешивая на таганок небольшой походный котелок с водой.

Рыжевато-серая лайка, увязавшаяся за Андреем от старательских бараков, преданно смотрела в глаза человеку в надежде на какую-нибудь подачку. Вдруг она вскочила, закрутила носом и, насторожившись, замерла на месте. Ее взгляд был обращен в сторону вершины Балахтисона, откуда низменный ветерок наносил посторонние запахи. Прошло некоторое время, но собака не успокоилась, а, наоборот, нервно закрутила распрямившимся хвостом и зашевелила ноздрями.

По своему опыту Андрей знал, что четвероногий друг почуял либо чужого человека, либо осторожно подкрадывающегося зверя. Андрей отошел на несколько шагов от костра и стал внимательно всматриваться в сгущающиеся сумерки. Он искренне пожалел, что оставил карабин. В темноте послышался негромкий, успокаивающий собаку голос человека. От распевных, протяжных слов беснующаяся лайка успокоилась, взбрехнула более приветливо и, как бы призывая человека на огонек, неторопливо вернулась к костру. За ней из-за огромного ствола древнего кедра вышел человек. Андрей видел его впервые.

Это был мужчина среднего роста с обыкновенной, как и у всякого старателя, густой, достававшей до груди бородой, напоминавшей огромную лопату. На голове не видевшие расчески, скатавшиеся русые волосы. Прищуренные от яркого пламени костра черные бусинки глаз. Слегка припухлые, растянувшиеся в приветливую улыбку губы. Вытянутый овал лица. В нем не было особых, легкозапоминающихся примет.

Как и у всякого таежного люда, бродяги-сибиряка, на его ногах были искусно выдубленные в ольховой коре, просмоленные в швах кедровой смолой с небольшим добавлением дегтя сохатиные бродни. Плотные холщовые штаны и походная куртка наглухо оберегали от беспощадных кровососущих насекомых. На голове серо-грязная, прикрывающая шею и уши тряпка, чем-то напоминающая женский платок. За спиной — длинная берестяная торба. Для «гашения» звуков от ударов и веток бока торбы были обшиты маральей шкурой, что говорило о прямом отношении человека к охоте за таежным зверем. Плотная крышка исключала всяческое попадание какой-либо влаги внутрь емкости. Позади торбы — хитроумно подвязанный топор. В руках бродяга держал легкий таниновый посох. Все. Ничего лишнего и необычного. Так ходили по тайге десятки, сотни людей, видно, в этих краях мужик был не новичком. Из личного оружия на поясе бродяги болтался коротенький охотничий нож. Отсутствие ружья говорило о том, что с условиями отношений между чужими людьми, когда человек человеку только враг, пришелец ознакомлен не понаслышке. Конечно же ружье у бродяги могло быть, но он мог его спрятать под колодину задолго до подхода к стану с незнакомыми людьми. Одно из правил тайги гласит: «Не хвались силой своей!» И с этим правилом, похоже, незнакомец был знаком.

— Мир тебе, человек тайги! Добро у костра погреться? — остановившись неподалеку, проговорил бродяга приветливым голосом и, улыбнувшись белозубой улыбкой, посмотрел на Андрея.

— Здравствуй, мил человек. Присаживайся, огня не жалко. Сейчас чай закипит! — в тон ему ответил юноша, с интересом рассматривая незнакомца.

— Чай — это хорошо! Душу согреешь — жить легче! — обрадовался мужик и, сняв с уставших плеч торбу, присел напротив Андрея, с другой стороны костра.

Выдерживая необходимую, уважительную паузу, незнакомец некоторое время молчал. Но когда наступила минута для знакомства, он внимательно посмотрел на наплывавшие, заволакивающие небо тучи и незначительной фразой первым начал необходимый, разряжающий обстановку разговор:

— Однако сейчас будет гроза. Придется под елкой прятаться.

— Не сахарные, не растаем! — ответил Андрей и спросил: — Кружка есть?

— А как же! — радостно ответил бродяга и, проворно открыв свою торбу, достал легкую берестяную кружку, большой кусок вяленой маралятины и пару горстей поджаренных в русской печи сухарей.

Андрей в свою очередь тоже развязал котомку, выставляя к трапезе сахар, чай, соль, огурцы, пышные лепешки, сало и еще много того, что собрала ему в тайгу матушка. Искоса поглядывая на незнакомца, он отметил, каким взглядом мужик смотрел на свежие домашние яства, и про себя подумал, что бродяга «ломает тайгу» давно.

В котелке закипела вода. Андрей протянул руку и хотел снять с тагана кипяток, но мужик торопливо остановил его:

— Подожди! Не возражаешь, если я брошу корешок?

— Корешок? Что же, это дело хорошее, — согласился юноша и, приняв из его рук горстку высушенного маральего корня, бросил его в кипящую воду.

— Пусть душа сил набирается. Завтра по тайге будет легче бегать, — с улыбкой пояснил незнакомец.

— А как звать-величать тебя, молодой человек?

— Андреем, — коротко ответил юноша и протянул руку для знакомства.

— О-о-о! — довольно протянул мужик. — Чисто русское имя. А меня зовут Иваном

Андрей пожал цепкую руку бродяги и посмотрел ему в глаза. На расстоянии вытянутой руки глаза дядьки Ивана выглядели совершенно по-другому. Он поразился чистоте, ясности, спокойствию и уверенности голубого взора. Еще Андрей отметил, что мужик был намного старше годами, чем это казалось на первый взгляд. Об этом говорили многочисленные морщинки, частой сетью изрезавшие лицо.

— А как вас называть по отчеству? — поспешил спросить Андрей. По всей вероятности, уважительное отношение доставило удовольствие Ивану.

Он улыбнулся, но, видимо, не желая чинить границы при общении, ответил просто и без всяких колебаний:

— Да какое там отчество! Зови просто — дядька Иван!

— Добро, дядька Иван, — понятливо улыбнулся Андрей и с каким-то душевным спокойствием, возможно, передавшимся через крепкое рукопожатие, добавил:

— Ну, так что, дядя Ваня, чай пить будем? Угощайтесь, чем Бог послал. Наверное, проголодался за день. Сколько косогоров отмахал?

— Да как же их сосчитать, косогоры-то? В тайге верстовых столбов нет! — задумчиво произнес мужик и, как бы спохватившись, заторопился. — Хватит кипятить воду. С паром все соки улетят — вода останется. А воды можно и из речки напиться!

Расколовшееся надвое небо полыхало ослепительной вспышкой. Вслед за молнией заломившейся сушиной треснул хлесткий выстрел летнего грома. Набежавший теплый ветерок, пробуя свою силу, легко закачал ветви хвойных деревьев.

Увеличивая свою неуместную злость, он с яростной мощью набросился на крутосклонные горы. Угрюмый мир тайги зашумел, застонал под натиском бешеной силы. Раскачиваясь из стороны в сторону, заскрипели, затрещали черные стволы деревьев. Захрустели спичками отжившие свой век мертвые сушины. Колкими иглами закружились в бешеном танце желтокрасные хвоинки. От резких порывов метнувшегося против течения ветра на поверхности реки затрепетали противоборствующие волны, будто Балахтисон повернул свои воды вспять. От ослепительнобелых вспышек почернел, нахмурился окружающий мир, навевая мысль об окончании света.

Через минуту с запада послышался глухой неясный шум. Он быстро нарастал, напоминая стремительное приближение прорвавшейся сквозь затор расколовшихся льдин весенней паводковой воды, от которой нет спасения ни зверью, ни человеку. Первые крупные капли то тут, то там застукали по земле. Затем как из ведра на тайгу обрушился обильный и на удивление теплый дождь. Он споро зашлепал по благоухающей траве, зашуршал по трепещущим от ветра листьям, забулькал горохом по реке. Балахтисон закипел большими пузырями.

— А ты посмотри, парень, — довольно осмотрев нависшие над костром и людьми разлапистые ветки огромной ели, отлично защищающие стан от стихии, сказал дядька Иван. — Здесь нас не намочит до самого утра! Можно смело ночевать. Ты здесь случайно развел костер или знал, что будет гроза?

— Почему случайно? Еще с вечера гнус заедал. Слепому понятно, что будет дождь, — ответил Андрей, разливая по кружкам чай.

В темноте послышалось шумное пыхтение, треск ломаемых сучьев и тяжелая, торопливая поступь Лехи. Несколько смачных фраз, и вот из-за ближайших зарослей тальника появилась фигура до нитки промокшего рыболова. Он осторожно приставил гибкое удилище к стволу покачивающегося кедра, удивленно, но молча посмотрел на незнакомца, присел рядом.

— Нет рыбы... Старатели всю выловили... — недовольно проговорил он и вытащил из кармана куртки штук пять хариусов. — Вот весь улов...

— Я сегодня вверху Балахтисона рыбачил. Там рыба есть, и, можно сказать, много рыбы! — подзадорил Леху дядька Иван и шумно хлебнул из своей берестяной кружки.

— Где это, вверху по Балахтисону? — мгновенно вспыхнул Леха и посмотрел Ивану прямо в рот.

— За шиверами. Километров пять-шесть. Поймал на уху с десяток. А рыба там стоит. Спины черные — дна не видно!

Леха умоляюще посмотрел на Андрея. Андрей сразу понял, что хотел сказать товарищ, и без колебаний согласился:

— Хорошо. Завтра пойдем за шивера. У нас два дня в запасе есть, можно порыбачить.

— А каков ход? Что там, тропа, скалы, прижимы или завалы? — предусмотрительно спросил Леха, посмотрев светящимися глазами на дядьку Ивана.

— Как это, каков ход? — не понимая, переспросил Иван.

Андрей едва заметно усмехнулся и покачал головой. Но этого жеста было достаточно, чтобы дядька Иван сделал соответствующий вывод:

— Э-э-э, парень! Да я вижу, не любишь ты по тайге ходить?

— Почему не люблю?.. — попытался оправдаться смутившийся парень. — Был бы смысл идти... А что без толку ходить? Ноги-то не казенные!

— Ходить не будешь — ничего не будет! Рыба в торбу не прыгнет, марал в котомку сам не ляжет, соболь ворот не обнимет, золото без рук не отмоется! — неторопливо, нараспев проговорил дядька Иван и посмотрел на Андрея.

Андрей одобрительно качнул головой. Леха умолк, переключившись на разложенные у костра яства.

Из барака долетели обрывки заунывной старательской песни. Затем ее сменил резкий взрыв хохота, громкий разговор, и опять зародилась новая, но более веселая хоровая песня.

— А весело на прииске-то. Какой-то праздник или просто так мужики загуляли? — неторопливо пережевывая сдобу, спросил Иван.

— А у них всегда праздник, когда мы с Андрюхой спирт привозим! — пробубнил Леха.

После затянувшегося ужина Леха, как всегда, полез в карман и достал отполовиненную пачку папирос.

— Будешь, дядь Вань? — протянул мужику зелье.

— Нет. Не курю и вам, молодые, не советую! Если по тайге ходите — не балуйтесь отравой. Во-первых, когда в тайге табак кончается, для курящего никакая охота не мила! Да и зверя не добудешь. Зверь табак за версту чует!

— Мне по тайге не бегать. Для меня и рыбы хватит, — заключил Леха и, давая понять, что разговор окончен, затянулся папироской.

Андрею, наоборот, захотелось «почесать языком».

— Дядя Ваня, а ты сам-то из каких краев будешь? Что-то я тебя раньше в Чибижеке не видел. Может быть, ты ольховский? — спросил он.

— Нет. Я не ольховский. И то, что ты меня в Чибижеке не видел, тоже верно. Однако родился и вырос я здесь, в поселке. Род наш — старый, можно сказать, древний. Предки в эти края пришли еще при матушке Екатерине. Мой прадед такие самородки отмывал — как шишки кедровые! В те времена в Чибижеке много золота было, очень много! Дед говорил, что с лотка по три-четыре «таракана» отмывали. Но счастья от этого не было. Купцы все за бесценок скупали. А потом, как в тридцать седьмом государь Николашка издал указ о частном землепользовании, так они и вовсе обнаглели! Все фартовые участки застолбили, а нас — в рабы. Только за Петром Подсосовым тридцать шесть приисков числилось! Так у него была мода — своим детям на Рождество золотые прииски дарить. А дочек у него было три: Екатерина, Лизавета и Анна. Еще сын был, но сейчас не упомню, как звали. Вообще Подсосовых было много. В Минусинске жили, купечеством занимались. Говорили, что Подсосовых в городе целая улица была. А улица та — из конца в конец города. Только никто тех Подсосовых в Чибижеке не видал. Вместо них — полномочные да управляющие. Так вот я к чему свой разговор веда: не было никогда простому мужику счастья в жизни, наверное, и не будет!

Дядька Иван хлебнул из своей кружки. Глаза его засветились печалью и скорбью от несправедливости, испытанной за жизнь. По всей вероятности, желая высказать первому встречному накопившуюся в душе боль, поговорить с человеком после долгих дней скитаний по тайге, он с живостью продолжил:

— Вот скажи, как жить в этом мире, когда кругом коварство, хитрость и обман? В начале века мои деды заняли участок, небольшой ключ по Крестовоздвиженскому прииску. Скажу сразу: не без крови обошлось это дело. Моего дядьку с семьей бродяги порезали. И все из-за него, золота. Ну да ладно, дело прошлое. Только начали помаленьку обживаться, дома срубили, колоды вывели, шурфы закопали. Пошло дело, золото стали добывать. Прослышал о том Петр Подсосов, в Минусинске зафрахтовал этот участок, подарил дочке Екатерине. В одно лето приехал из города поручный с рекрутами, привез бумагу. А что в той бумаге отписано — один Бог ведает! Из нас никто грамоте не обучался, да и бумага по тем временам была как знамение. Неслышимый и незримый глас царя. А царь не кто иной, как сам Господь Бог! Так вот погнали нас с собственного прииска, как блудных собак. Наши дома пустили под склады, магазин да золотоскупку заняли. Понагнали из уезда кандальников, наняли бродяг и на наших же шурфах да колодах золото стали отмывать. Нам предложили либо работать на Подсосова, либо убираться с прииска. Делать нечего. Стали мы на купца горбатиться. Ну а сами конечно же всем родом стали средства подкапливать, чтобы, так сказать, себе прииск откупить. Копили долго — почти полвека. Наконец-то собрали нужную сумму, отправили моего тятю в Минусинск. До Минусинска из Чибижека на коне дней шесть ехать, не менее. А на дорогах по тем временам разбойников видимо-невидимо. Пришлось отцу тайгой пробираться, а это и того дольше вышло. Короче говоря, ездил наш тятя до осени, но прошение на прииск подал. В городе сам губернатор ему сказал: «Жди!» Ждали долго — четыре года! На пятый год тятя поехал в город, еще золотишко повез. И вот только тогда нам купчую отписали. Какой-то многоуважаемый гражданин Барисман отказался от прииска Любопытного, что в Тартаяке. Тартаяк от Чибижека — еще пол сотни верст. Глушь, тайга непроглядная. С продуктами еще тяжелее, чем в Чибижеке. Но делать нечего. Переехали мы ранней весной в Тартаяк. Но не все, половина рода осталась горб на Подсосова гнуть. К той поре сам Петр помер, а дочка его, говорят, состарилась. Ну а золото конечно же шло наследникам, хотя никто этих наследников и в глаза не видел. Один управляющий с заверенными листами. Ну да ладно, Бог с ними! Я про себя сказ веду. Перебрались мы, значит, в Тартаяк, стали понемногу обживаться. И хоть работали по-привычному, все равно дело пошло: забили новые шурфы, канавы провели, колоды наложили, работников нанимать стали. А после первой сдачи золота царю (налог государству) сам губернатор Минусинского уезда выделил нам несколько человек ссыльных. Однако мы их не обижали. Тех, кто свой срок отбывал, отправляли домой в хорошей одежде и сто рублей в карман клали. Так прожили мы лет двадцать. В Тартаяке отстроили небольшой поселок: смастерили бараки для рабочих, золотоскупку, магазин, дома крестовые. Жизнь была хорошей. К тому времени тятя помер, а мы с братьями все в свои руки взяли. Однажды прослышал я, что в Чибижек штуковину привезли — монитор называется. Струя воды бьет, землю отмывает. Сбегал в Чибижек — верно, есть такая штука. Канавами воду проводят, а потом трубами напор создают. И купить такую штуку можно не далее как в Минусинске. Задумали мы с братьями купить монитор. Поплыли на долбленках по Шинде, в Кизир, потом — в Тубу, до Курагина. От Минусинска, значит, до Курагина эту конструкцию на конях, на телегах доставили, а далее — уже на лодках. Все ручками, шестиками! От Курагина до Тартаяка около двухсот верст. Ну ничего, в пять дней управились, приплавили, установили. Стали золото мыть. Дело пошло куда лучше! Меня тут задумки посетили. Ну, думаю, раз такое дело, отправлю-ка я своих сынов да племяшей в Минусинск грамоте обучаться. Может быть, хоть кто-то из них человеком станет! Не все же медведями жить! Ан нет, не получилось. Как гром грянул! Приехали в восемнадцатом года алкаши с красными тряпками. Сказали, что власть сменилась и что все теперь общее. Как так, думаю? Я всю жизнь от мала в земле ковырялся, все горбом добывал и теперь свое имущество должен на лодырей делить? знал я «ту власть». В Чибижеке — первые тунеядцы! Их так и звали: Митька Непросыхай да Егор Спиртолей. Они за свою жизнь в руках лопату не держали и золота в глаза не видели. А тут на тебе! Все общее? И еще один с ними был, видно, главный, в кожане. Говорил, что из Минусинска. Да человек семь каких-то красноармейцев, видимо, такие же пьяницы. Все с револьверами да с винтовками. Меня, значит, с братьями, племяшами да сынами под замок в склад посадили. Из магазина и золотоскупки все выгребли. Арест, так сказать, наложили. Ну а сами-то принялись спирт лакать. Соответственно все работники и ссыльные к ним присоединились, на дармовщинку-то и уксус сладок! Долго они пили. Целую неделю! Нам с братьями на дню по два раза приходили в склад ребра ломать. На нас живого места не было — все синие! Благо хоть жен наших не было — ушли в Чибижек к родственникам. А когда про нас узнали, то пришли да втихаря подкоп под склад придумали, вызволили нас. Собрали мы кое-какие тряпки и в ночь сиганули на восток. Видимо, только утром спохватились «красноперые», погоню учинили, но не догнали. Ушли мы, значит, через белогорье. Три лошади, несколько баулов тряпок да золотишко кое-какое было в стороне зарыто. Вот и все, что было нажито за четыре поколения в Чибижеке...

Дядька Иван умолк. В его глазах было сожаление, но не злость.

В какой-то миг Андрею показалось, что на глазах у старого человека появились слезы. Однако, стараясь не показывать своей слабости, Иван, тяжело посмотрев на Андрея, продолжал:

— Шли долго, целый месяц. Не хватило ума, надо было переваливать за кордон и идти в Монголию. Так тогда многие делали, спасаясь от «красной напасти». Но что же, родина дороже! Русская земля — своя кровь и плоть! Уйти за пределы Сибири — значит продать родину... Пришли на море-Байкал. Думали, что там будет лучше. Но нет, везде кровь рекой лилась. Сын отца убивал, брат — брата... Первое время в тайге, староверческом скиту приют нашли: пять лет без греха прожили. Но и там новая власть застала. Скит сожгли, многих из староверов за неподчинение расстреляли. Тогда никакой власти не было: человек человеку зверь! Убивали за малую оплошность. От моего рода осталось только пять человек. Остальные либо биты, либо сосланы... Вот так вот... На прошлой неделе заходил в Тартаяк. Но не на глаза — со стороны, как зверь, посмотрел. Наш монитор работает, мужики золото моют. Обидно, а ничего не поделаешь... Под старость лет вот решил родных навестить, все-таки в Чибижеке у меня сестра и братья сродные остались. Может быть, слыхивал фамилию такую, Ч — вы?

— Как же! — радостно воскликнул Андрей. — Слышал. Они и сейчас на Крестовоздвиженском прииске живут. Так это в честь вашего рода улицу назвали?

— Так это, да! Наш род к концу прошлого века насчитывал более восьмидесяти душ!

— А ныне есть кто в живых?

— Да, наверное, две-три семьи осталось...

— А почему ты так говоришь, дядя Ваня, повидаться бы? Что, помирать собрался? — с интересом спросил Леха.

— Кто его знает — жизнь коротка! Смерть всегда застать может. И тогда, когда ты ее меньше всего ожидаешь... — задумчиво, с грустью в голосе ответил Иван.

— Ну, тебе-то еще рано! Ты еще молодой!

— Ой ли? Это только кажется! — с улыбкой проговорил Иван.

— А сколько тебе лет-то, если не секрет?

— Так вот подсчитай, сколько будет с шестьдесят первого. — Андрей и Леха пораженно переглянулись и от удивления открыли рты.

— Не может быть! Восемьдесят лет?! Не может такого быть!

— Хочешь верь, хочешь не верь! Мои годы всегда со мной!

— Как же ты в такие-то годы... один... по тайге ходишь?

— А что такого? Тайга для меня — дом родной! Она и кормит, и лечит, и путь-дорогу указывает. Она сама скажет, когда дома сидеть. Тайга любит сильных и здоровых! А ежели она меня пока голубит — значит, ходить можно!

— И давно ли ты, дядя Иван, вот так ходишь? Когда из дома вышел?

— Из дома-то? Так вот, почитай, как подснежник расцвел, так и пошел! — равнодушно ответил Иван и подкинул в костер полено.

У костра надолго воцарилось молчание. Парни с восхищением смотрели на Ивана. А он налил себе еще одну кружку и продолжил разговор:

— И как там сейчас в Чибижеке-то? Хороша ли жизнь? Много ли народу проживает?

— Людей-то? — переспросил Андрей. — А кто его знает! Может, тыща, может две. А может, и все десять! Лоточники с самого утра по реке сидят. В глазах пестрит! И мужики, и бабы — все моют золото. Но золотишка по руслу мало осталось. Если старатель в день один грамм отмоет — сам царь государь! Неделю живет беззаботно. Золото меняют в золотоскупке на боны.

Боны — это карточки такие, отпечатанные на станках, где и деньги печатают. Один бон — тридцать рублей. Только на рубли в Чибижеке ничего не купишь и не продашь! Хитро придумано: хочешь жить — мой золото! А на боны можно купить все, начиная с крупы и кончая хорошей обувью. На один бон можно ночь в ресторане отгулять. Ресторан на Безымянке давно отстроили. Магазины на всех приисках. Золотоскупки — тоже на каждом прииске. Две хлебопекарни. Одна на Понуре, вторая на Безымянке. Только вот с хлебом тяжело. Выдают по норме, четыреста грамм на рот. Муки недостать. Муку дают только охотникам, как поощрение. За одного добытого соболя — двадцать пять килограмм. Но так как соболей сдают в Ольховке, то и за мукой надо топать в Ольховку. Так-то ничего, жизнь понемногу налаживается. Те, кто работает на шурфах да на хорошей жиле, шикуют. Всю зиму в собачьих дохах пьяные по улицам под гармошку пляшут. Ну а те, кто на золото не попал, лапу сосут. Переселенцев много. Из колхозов бегут, говорят, что продотряды все зерно подчистую выгребают, жрать нечего. А тут как-никак за пару дней грамм золота отмыть можно. Ну а те, кто за соболем бегает, вообще золото не моют. За пару аскыров «купцы» такую цену дают — год на кровати лежи, ничего не делай, плюй в потолок и все равно сыт будешь. Мы с тятей в прошлом году за три месяца девять соболей обметали, так коня и корову купили. И продуктами семью на год обеспечили. Только вот с каждым годом соболей все меньше и меньше. Не знаю, как будет дальше, наверное, скоро всех выловят. Охотников с каждым годом все больше и больше, а обмет — сто процентов гарантии. Проловов не бывает...

Дядька Иван задумчиво подтвердил:

— Да... соболь сейчас дорог! У нас тоже так на Байкале. Соболий следок в редкость. Но если обметаешь — король! Я промыслом тоже сызмальства занимаюсь и знаю, как «купцы» на коленях стоят, готовы задницу целовать!

— А что, дядя Ваня, давно ли в Чибижеке золото моют? — спросил Андрей.

— А кто его знает! Мой прадед, которого я и в живых-то не застал, говорил, что, как он сюда пришел, здесь уже мыли. А он уже лет как сто назад умер. Дед мой говорил, что он застал то веселое времечко. С лотка всегда самородок выскакивал. Песок не брали, так как «тараканов» хватало. С каких пор золото отмывают, никто не знает. Мой прадед с желтолицыми встречался. Это же их исконные земли. Они здесь от начала веку хозяевали. Говорят, что, когда первые русские пришли, они недовольные были, противились, резали, давили мужика-бродягу. Да разве медведя от меда оттащишь, если он в улей залез? Но с луком и стрелами против пищали не попрешь! Отвоевали землю, прогнали тюрков. Однако сколько тут людей осталось догнивать, только господь Бог ведает! А сколько мужиков наши купцы порешили? Купцы-то поумнее да похитрее нашего брата. Где спиртом напоят, где товар гнилой подсунут, а где и нож в спину. Сколько только на моем веку людей в тайге сгинуло! В этих краях человеческих костей больше, чем золота! Даже со мной не раз бывало: начнешь по ключу пробу брать, глядишь, то череп человеческий выскочит, то просто кость... Жуть, да и только! Опять скелет в землю закопаешь, крест поставишь, а как звать-величать — не ведаешь. Так могилка безымянной и останется... Крест сгниет, могилка с землей сровняется, и нет никакой памяти, как и нет человека...

Незаметно утихла разбушевавшаяся гроза. Мелкий дождик невидимой пылью сеял из непроглядной тьмы. Иван медленно поднял голову:

— Завтра будет хороший день!

— Почему ты так решил? — спросил Андрей.

— Эк, человек! Да, я вижу, мало ты еще по тайге хаживал! Простых истин не знаешь. Видишь, ветерок с востока потянул? Верный признак, к ведру!

— Смотри-ка, а я и не знал...

— Век живи — век учись! — улыбнулся дядька Иван. — А не поставить ли нам с тобой еще чайку?

— Отчего же не поставить? Сейчас за водичкой сбегаю, — поспешно сказал Андрей и исчез в зарослях тальника.

За разговорами Леха впал в крепкие объятия сна и захрапел. Когда Андрей вернулся, дядька Иван с улыбкой заметил:

— Счастливый... Спит и в ус не дает! А я вот к старости плохо спать стал. К вечеру находишься — сил нет! А ляжешь, три-четыре часа — и все. Потом всю ночь звезды караулю.

Он хотел сказать что-то еще, но умолк на полуслове. Послышались тяжелые, неторопливо-размеренные шаги, шумное пыхтение, короткие ругательства. Кто-то шел на свет костра. Под давлением тяжелых ног треснула пара сучков, после чего возникла огромная фигура Гришки Сохатого. Он был сильно пьян.

— Андрюха! Ты чего это убежал? А я тебя потерял.

Сохатый грузно уселся рядом, удивленно и вызывающе посмотрев на дядьку Ивана, спросил:

— Леха? Не, не Леха... А ты кто такой? Откуда взялся?

— Из тайги пришел. Вот только недавно, перед сумерками, — ответил Иван и преспокойно потянулся за кружкой.

— Кто такой? Бродяга? Что тебе здесь надо? Чего шаришься? Вынюхиваешь золото? — грознее и строже спросил Гришка, уставясь немигающими глазами на торбу дядьки Ивана.

— Ничего не вынюхиваю. Проходил мимо, иду в Чибижек к родственникам.

— А к кому это ты идешь, ну-ка скажи?

Дядька Иван назвал фамилию, но Сохатый не унимался.

— Ты мне тут не заливай! Знаем мы вашего брата. Ходите, вынюхиваете, где золото есть, а потом по нашим шурфам копаетесь!

— Не надо мне вашего золота. У меня своего хватает. Сказал же — прохожу мимо. Остановился на ночлег. Вон и Андрейка подтвердит, — все так же спокойно ответил Иван и прихлебнул чаю.

— Андреем не прикрывайся, он еще молод, ничего не понимает. Мозги запудрить можно любому... Это он пусть тебе верит. А меня не проведешь. Таких, как ты, бродяг-нахлебников топить надо, камень на шею и в реет! Или душить на кедрах. А еще лучше — в шурф вниз головой! — закипал Сохатый.

— Да перестань ты, Григорий! Что он тебе сделал? — пытаясь утихомирить зарвавшегося мужика, заступился за своего дружелюбного собеседника Андрей.

— А ты молчи. Ты еще мал и глуп, ничего не понимаешь! Бродяги эти — воры! Их всех убивать надо! — проревел Сохатый и, грубо оттолкнув Андрея, схватил Ивана своей лапищей за грудь.

Обстановка накалилась до предела и теперь уже, конечно, никак не могла закончиться миром и согласием. От шума зашевелился и проснулся Леха.

— Убери руки, я сейчас уйду, — не теряя чувства самообладания и достоинства, сказал спокойно Иван.

— Нет! Никуда ты не уйдешь! Тебе пришел конец! Я тебя сейчас задушу! — шипел Сохатый, всем телом наваливаясь на Ивана. Его руки змеей перебирались к горлу опрокинутого навзничь человека.

Леха пошел на испытанную, крайнюю меру. Схватив голову Гришки, он стал заворачивать ее назад и вбок. Сохатый разжал руки и, молниеносно прокрутившись на месте на сто восемьдесят градусов, от боли выкатил стеклянные глаза и в бешенстве заревел:

— Ты что, щенок, на папку руку поднял?

Будто разжавшаяся пружина сработавшего капкана, Сохатый вскочил на ноги и, одновременно распрямив свою сильную жилистую руку со сжатым кулаком — кувалдой, ударил Леху точно в переносицу. Леха бесчувственно завалился в кусты. Все это произошло так быстро, что напомнило Андрею ускоренные кадры фильма, которые он видел в поселковом клубе. Но досмотреть сюжет не удалось. Его голова вздрогнула, как от неожиданного падения сверху кузнечной наковальни. В глазах мелькнула ослепительная молния. Окружающий мир перевернулся, замелькал и потух.

Сколько он пролежал «выключенным», Андрей не помнит. Тяжелая головная боль привела его в сознание. Он увидел Сохатого, который сидел на дядьке Иване. Руки Гришки были сомкнуты на шее обреченного человека. Иван уже не сопротивлялся, а просто хрипел и судорожно сучил ногами.

Не помня себя, Андрей быстро вскочил, побежал к костру и, схватив в руки горящее полено, ударил Сохатого по затылку. Сноп искр рассыпался фейерверком, озарил все вокруг и отпугнул по сторонам темноту ночи. На затылке Сохатого противным треском пыхнули скатавшиеся волосы. Напрягшееся тело замерло в оцепенении, обмякло и, повалившись вперед, упало на поверженного дядьку Ивана. Андрей быстро отвалил в сторону Гришку и стал давить трясущимися руками на грудь Ивану. Какое-то время тот не подавал признаков жизни. Но потом слабо захрипел, несколько раз тяжело вздохнул и наконец открыл глаза. Жив!

Короткая летняя ночь скоротечно растворялась в мутных бликах серого рассвета. На смену непроглядной мгле с небес лег густой светящийся туман, бездвижно окутавший притихшую после грозы тайгу. Мокрые деревья, кустарники и трава согнулись под тяжестью огромных прозрачных капель воды, алмазными слезами скопившихся на черных иголках разлапистых веток и потемневших листьях. В ожидании торжественной минуты появления солнца, как перед началом знаменательного парада, застыл влажный воздух. Еще не слышатся радостные голоса пернатых жителей тайги. И только неумолчный шум Балахтисона нарушает напряженную тишину. Но и он старается приглушить свой глас в плоти тумана. Кажется, что за тальниковыми кустами несколько человек ведут негромкий разговор. Время будто остановилось.

Андрей привстал на ноги и передернул плечами от прокравшегося в тело холода. Сон еще какое-то время склеивал глаза, но несколько всплесков ледяной воды прогнали дремоту. Вернувшись к костру, юноша привычно подвесил на таганок слезливо плачущий закопченными стенками котелок и положил на угли несколько поленьев.

— И что, дядя Ваня, надумал делать дальше? — присаживаясь на землю, спросил он у безмолвно сгорбившегося мужика и задержал взгляд на его осунувшемся, потемневшем за ночь лице.

Тот, вздрогнув от неожиданного вопроса, неторопливо перевел взгляд куда-то в густоту тумана, затем посмотрел на спящего Леху, на громко храпящего Сохатого. Медленно и с расстановкой заговорил:

— Неприветливо меня встречает Чибижек... Видимо, это был знак, что в поселке мне делать нечего... А если делать нечего — поверну свой след назад, домой... Ждут меня, наверное, а может, потеряли уже — полтора месяца, как по тайге шатаюсь. Бабка-то моя уже десять лет как померла. Осталась дочка, зять да внучка. Справная девчина! Машенька чуть помладше тебя.

— Машенька? — вздрогнув, переспросил Андрей.

— Да. А что, уже понравилась, как я рассказал? Хорошенькая она у меня, скромница — слова не дозовешься! А работу любит! Хотел бы я, чтобы она нашла такого же парня, как ты!

— Да ты, дядя Ваня, меня, никак, сватаешь?!

— А чем черт не шутит? Может, приглянется, присушит косой — не оторвешь! Хочешь, нет ли, пойдем ко мне в гости? Возьмем пару коней, оно дело-то побыстрее пойдет. В две недели уйдем в один конец, а может, и того мене. А там, глядишь, и жить останешься.

Андрей покраснел до кончиков ушей и, потупив взгляд, проговорил:

— Эх, дядя Ваня, и судишь ты, как портянку ножом режешь! Для тебя три сотни верст не расстояние. Месяц жизни — не время. Тайга — дом родной. Ты человек старой, бродяжьей жизни. Для тебя и власть не указ. Но времена изменились. Сейчас не так, как раньше, — куда захотел, туда и пошел. Как я могу идти? Привязанный я к работе. Убежишь — засудят! А к осени грозят забрать в Красную армию. И еще я хочу тебе сказать, только не обижайся. Есть у меня невеста. Тоже Машей зовут... Обязан я перед ней...

— Эк ты, какой проворный! — усмехнулся дядька Иван. — Это хорошо, что обязанность имеешь. Смотрю я на тебя и себя в молодости вижу. Такой же был. Со своей бабкой пятьдесят годков вместе прожили в любви и согласии.

Он умолк, по всей вероятности, вспоминая годы ушедшей молодости.

Потом заговорил серьезным, настороженным, но спокойным голосом:

— Послушай, что я тебе скажу!.. Спас ты меня сегодня... Спас от смерти! Если бы не ты — лежать бы мне сейчас с камнем на шее в Балахтисоне. Или под колодиной, пока медведь не сожрал...

— Да что ты, дядя Иван. На моем месте любой...

— Не перебивай, — сказал мужик с укоризной. — Так вот. В благодарность тебе за это отплачу добром. Чувствую, что в этих местах мне не бывать более, и передать по крови некому. Покажу тебе одно место...

Андрей сразу же понял, о чем идет речь. Понял, но не подал виде, как будто разговор шел не о золоте, а о рыбной яме, где после осенней шути скопился скатившийся на зимовку хариус. Однако, внимательно посмотрев по сторонам, Андрей приложил к губам палец и дал понять своему щедрому собеседнику, что у кустов тоже могут быть уши. Дядька Иван понимающе кивнул и продолжал разговор уже гораздо тише, почти шепотом:

— Местечко-то — наше, родовое. Еще прадед мой там ковырялся да потом по наследству показал деду. Дед — отцу. Отец — мне. Ну а мне-то показывать, как видишь, некому. Поэтому я покажу его тебе. Что ты на это скажешь?

— А что сказать-то? Кто же от такого подарка откажется? Никто! Я тоже не откажусь. А ты сам, дядя Ваня, потом не будешь жалеть о своих словах?

— Нет. Для тебя я жалеть не буду. Это я решил твердо!

— Хорошо. Я пойду с тобой, но только ненадолго. Послезавтра мне надо быть в поселке. Дядька Федор дал только два дня. Иначе...

— Эк, ты сказал! Да мы с тобой в один день управимся. Тут недалеко. Если сейчас поторопимся, то к вечеру будешь опять на прииске. А поторопиться надо бы. Скоро солнце встанет. Видишь, как птички распелись? Верный признак — к хорошей погоде. Чтобы марево не застать — пора в путь. Да и не хочу я... — дядька Иван недовольно кивнул головой в сторону спящего Сохатого, — не хочу я с ним больше видеться...

Андрей быстро вскочил на ноги и хлопнул ладонью себя по лбу:

— Эх, черт! У меня же карабин в складе под замком! Да и лошадь надо с собой брать, иначе управ будет лишние вопросы задавать — куда да зачем... Я быстро, дядя Ваня. В склад да за лошадьми. А ты пока Леху поднимай. Без него никак нельзя. Оставим его вверху на реке, пусть рыбачит.

На прииске не было видно каких-то признаков жизни. Уставшие и измученные работой, а более того вечерней посиделкой, превращенной в пьяный угар, старатели видели сладкие сны. Даже верные слуги человека, собаки, не желали покидать своих теплых, прогретых за ночь мест. Заслышав Андрея, они просто приподнимали головы, но, хватив знакомый запах, тут же сворачивались калачиками.

Перед продуктовым складом Андрей замедлил шаг, специально затопал и несколько раз кашлянул, однако предупредительного окрика часового так и не дождался. На свой страх и риск стал приближаться к складу.

Тимоха безмятежно храпел, отравляя воздух перегаром. Укутавшись в овчинный тулуп, он цепко прижал к вытянутому в струнку телу измазанную в грязи трехлинейку. Похоже, что уснул он в вертикальном положении, а после падения так и не смог проснуться.

Андрей долго и настойчиво пытался разбудить мертвецки пьяного Тимоху, но, кроме тяжелых вздохов и мычания, ничего не смог добиться. Ключей от склада у Тимохи не было. Это значило, что Андрею предстояло потерять драгоценное время.

Наполовину вкопанная в землю изба старшего управляющего стояла в самом центре временного поселка, за вторым старательским бараком. Андрей поспешил к ней по извилистой тропке, что вела мимо вытянутых бревенчатых срубов. Когда он проходил мимо барака, за окном метнулась темная человеческая тень. Андрей не придал этому значения. И Федор, и Сергей, и Иван могли быть этой тенью, потому что управляющий поселил их во втором бараке. Дверь избы управляющего, как всегда, была не заперта. Постучав в косяк для приличия, Андрей вошел. В приземистой избе царил хаос. Здесь тоже был праздник в честь знаменательного прибытия на прииск Андрея и Лехи. Стены бревенчатого сруба тряслись от неповторимого храпа трех спящих мужиков.

Разбудить Кузьмича не представлялось возможным. Андрей знал, что в такие моменты будить его не имело смысла. Где находятся ключи, Андрей знал: Кузьмич ему доверял и не единожды давал ключи от склада. В настоящий момент они висели на самом видном месте, на вбитом в стену гвозде. Там же висела портупея управляющего, и в кожаной кобуре торчала ручка вороненого револьвера.

Замок склада открылся без труда, с первым поворотом ключа. Однако подпертая задницей Тимохи дверь не открывалась. Андрей отвалил часового за ноги и вошел в прохладное и совершенно темное помещение склада. Он зажег спичку. Она осветила аккуратно расставленные у стены жестяные бочонки и деревянные, но обитые жестью ящики, в которых хранились продукты. Плотно закрытые крышки и тонкое железо отлично предохраняли запасы от мышей. В складе царил безупречный порядок. Завхоз Михалыч обожал чистоту и практически ежедневно мыл в складе проструганный пол. Андрей вытер свои кожаные бродни о половую тряпку и лишь после этого прошел к стене, где стоял его карабин под дощатыми стеллажами. Андрей ненадолго задержал свой взгляд на двух ящиках, стоящих на стеллажах. На приоткрытых, не забитых еще гвоздями крышках развернутыми усами торчали тоненькие проволочки, на которые крепились свинцовые пломбы.

«Золото», — равнодушно подумал Андрей и определил, что один из них полон — под пломбой, а во второй старатели еще будут домывать благородный металл до необходимого веса.

Догорающая спичка обожгла пальцы. Андрей встряхнул рукой, затушил огонь, но остаток спички не бросил на пол. Он знал о чистоплюйстве Михалыча, знал о том, что если тот сегодня днем найдет в складе мусор, то ему грозит самый строгий выговор — звонкая затрещина. Андрей положил огарок спички в карман и только после этого на ощупь зажег очередную спичку. Взяв оружие, он поспешно вышел из склада.

Закрыв дверь на замок, он уже хотел пойти к землянке управа, но, посмотрев на спящего Тимоху, не удержался от соблазна сочинить над ним какую-нибудь шутку. Подняв с земли винтовку, он вытащил затвор и положил его в карман тулупа, в котором спал Тимоха. Однако этого ему показалось мало. Ему захотелось сделать что-то такое, чтобы над его шуткой сегодня катался весь прииск и Тимоха надолго запомнил, что на посту спать нельзя.

Недолго думая, Андрей снял с часового кирзовые сапоги, штаны и кальсоны.

Надеть на Тимоху штаны было сложнее, но Андрей справился. Огромные, на два размера больше сапоги заскочили на ноги спящего караульщика быстрее, чем ожидалось. Затем Андрей отстегнул от винтовки штык и одним резким и сильным взмахом руки приколол Тимохины кальсоны к стволу близстоящей елки.

В землянке управа Андрей нашел чистый лист бумаги, карандаш и написал пояснительную записку: «Карабин взял. Пошел с Лехой по Балахтисону вверх на рыбалку. Андрей».

Записку оставил на столе. На записку положил ключи от склада. Затем, улыбнувшись, вытащил из кобуры револьвер Кузьмича и положил его рядом с ключами.

Из землянки Андрей вышел с «воздушным» чувством радости перед тем, что сегодня преподнесет ему и его друзьям новый день. Подкинув на плечо оружие, он негромко, призывно свистнул. Из глубины тумана радостным ржанием ответил Марат.

Чем выше по реке поднимался небольшой караван охотников за синекрылой птицей удачи, тем труднее и непроходимее становился путь.

Многочисленные прижимы, перекаты усложняли ход. За короткий отрезок пути Балахтисон разделился на многочисленные притоки, поэтому основное русло превратилось в большой, шумный, порожистый ключ.

Падающие в узкий лог горы всякий раз останавливали лошадей, но повидавший за свою жизнь бесчисленное количество труднопроходимых таежных троп дядька Иван всегда находил выход. Он торопливо спрыгивал со своего коня — Андрей предложил ему ведомого Карьку, — оценивающе оглядывал местность и сразу разумно находил проход через препятствие. Когда это было необходимо, хватал топор и, ловко размахивая им, прорубал небольшую тропу в непролазных зарослях ольшаника или ветровала. Андрей споро помогал ему, не переставая при этом удивляться крепости тела и силе духа коренного таежника. За свою непродолжительную жизнь он повидал много охотников, настоящих таежных бродяг, исходивших матушку-тайгу вдоль и поперек и, как казалось, знавших о диком мире Саян практически все. Но дядьку Ивана он, без всякого сомнения, мог назвать не просто охотником, а Охотником с большой буквы.

На всякий хитрый, лукавый вопрос Андрея у него находился простой ответ. На коротких остановках, как будто между делом, дядька неторопливо рассказывал Андрею о звериных следах, по которым легко угадывал пол, возраст и планы лесных жителей. Старый таежник обладал исключительной памятью. В этих местах последний раз он был более сорока лет назад, но все отлично помнил и мог безошибочно сказать, что будет за тем или иным поворотом реки. Андрей проникался к дядьке Ивану все большим уважением. Но все-таки не раз пытался подловить старожила на той или иной хитрости.

— А вот объясни мне, дядя Ваня, как ты определишь по следам, кто прошел, куда прошел и зачем? — спросил он, указывая пальцем на четко отпечатанное на глине копыто марала.

— Эк человек-голова! Мало ты еще по тайге хаживал! — ответил своей любимой поговоркой старожил и усмехнулся в борода. — Видишь, копыто зверя вытянутое, длинное и острое? Это прошел бык! У маралушки копыто много короче, круглее и тупее. Теперь посмотри, как и где идет зверь. По частникам да по полянкам. Обходит кусты и деревья. Какое сейчас время года? Июнь. У быков еще полностью не закостенели панты. Выходит так, что зверь боится задеть рогами за твердь. Вот и получается, что это след быка — пантача. Ладно ли я говорю?

Андрей согласно кивнул головой, однако, добиваясь уличения охотника хоть в каком-то незнании, задал еще один, более каверзный вопрос:

— А какого возраста зверь?

— Этому? Лет пять-шесть. Здесь опять надо судить по рогам. К продолжению своего рода марал полностью созревает на пятом году. До четырех лет рога зверя малы и низкорослы. На пятом — вдвое мощнее и выше. Зная примерный рост зверя и высоту его рогов, можно определить, где бы он прошел. Видишь наклоненную рябину? Четырехлетку под ней пройти очень легко. А вот пятилеток будет клонить голову, оберегая корону. Вот посмотри, здесь след обходит рябину стороной, потому что боится зацепиться пантами. Ладно ли я говорю?

— Ладно... — ответил изумленный простотой ответа Андрей, но через некоторое время задал вопрос уже о следах медведя.

— Смотри, дядя Иван, след медведя. Скажи, кто прошел, медведь или медведица?

— Эк человек! — вторил свое охотник. — Какое время года? Конец июня. Какой период у хозяев тайги?

— Медвежьи свадьбы на исходе.

— Правильно. А вот теперь сам сообрази, не маленький. Что делает самка, когда прошло время? — хитро прищурившись, спросил дядька Иван.

— Ну как что... Самца к себе не подпускает... — покраснев в цвет кислицы, ответил Андрей.

— Верно говоришь. Как возьмет самка свое, ни за что самца не подпустит. Кончилась любовь — и все тут! Сколько бы самец ни домогался — все бесполезно. Так вот, после гона она какое-то время ходит сжавшись, как высохший кирзовый сапог. Теперь смотри, видишь, задние лапы зверя накладываются неравномерно, поднутряют?

Действительно, задние лапы медведя накрывали передние не как обычно, след в след, а почти наполовину уходили внутрь, под идущего зверя.

— Так вот это и есть медведица! В этом года огулялась, а на будущий год, в феврале, глядишь, медвежонка принесет, а может быть, и двух! — хитро улыбаясь, закончил свой урок дядька Иван и при этом внимательно взглянул в глаза пария, будто хотел проверить, поверил ли.

В последующие минуты Андрей долго молчал, обдумывая слова старожила. Он впервые слышал о таком выводе, поэтому сомневался. Уж не байку ли ему преподнес старый охотник? Но, с другой стороны, это как-то походило на правду. Но тогда почему дядька Иван так хитро усмехался в бороду? Андрею было непонятно...

Закидывая в сторону чуб, Андрей встряхнул головой и поморщился от боли. Он улыбнулся, поблагодарив судьбу за то, что от удара старателя у него не отлетела голова. Он еще легко отделался — всего лишь одной шишкой. От рукоприкладства Сохатого у Лехи вообще под глазами растеклись сразу два огромных синяка цвета незрелой кедровой шишки.

С каждым поворотом реки они приближались к условному месту, где дядька Иван и Андрей решили оставить Леху. Показать Алексею место старожил категорически отказался.

— Поверь, Андрейка, словам старого человека. Тайна всегда бывает на одного. Если знают двое — это уже не тайна! — мудро рассудил он, но, немного помолчав, сказал: — Я тебе покажу золото одному. А ты, если хочешь, потом можешь показать кому угодно!

То «место», куда привел дядька Иван Андрейку, ничем не отличалось от сотен тысяч подобных полянок, раскиданных по Саянам. Как и везде, вплотную подступающие к ручью хмурые, порой неприступные горы. Такой же кедрач, перемешанный с высокоствольными елями и разлапистыми пихтами. Вымытый дождями и овеянный ветрами скальник, чередующийся с языками плывущего курумника. Нет никакой тени намека на то, что в этом месте когда-то мыли золото.

Но спокойный и невозмутимый старожил неторопливо подошел к стволу одного из кедров, снял с подветренной стороны дерева аккуратно вырезанную кору и, зацепив топором краешек искусно вырубленной ляды, открыл тайник. Заглянув внутрь дупла, дядька Иван удовлетворенно хмыкнул и стал вытаскивать из чрева дерева неизменные инструменты старательского искусства. Поочередно появились два самодельных кедровых лотка, две лопаты и тонкий носатый заступ. Инструмент был в полном порядке, будто его вчера уложили.

Подобные схроны широко применялись не только старателями-золотарями по всей Сибири, но и охотниками, и просто людьми тайги. Таким способом в кедрах могло храниться все что угодно — от инструмента и промысловых капканов до охотничьих ружей. Исключение составляли продукты: что сокрыто от человеческого глаза, отлично воспринимается чутьем таежного зверя.

Между тем дядька Иван знающе огляделся вокруг, подвел Андрея к краю полянки и, указав место неподалеку от ручья, сказал:

— Копай здесь, а я пока разведу костерок.

Подготавливаясь к привычной работе, Андрей снял с себя куртку, по-старательски сплюнул на мозолистые ладони и, ухватившись за заступ, начал аккуратно снимать дерн. Так всегда делали предусмотрительные старатели. Это было необходимо для того, чтобы по окончании работы верхними пластами земли скрыть следы человеческой деятельности от любопытного глаза.

От умелых действий парня «дело» поддавалось быстро. Не прошло и получаса, а он уже стоял по пояс в яме. Преодолев перемешанный с камнями суглинок, Андрей начал выкидывать на поверхность песочек. Однако с очередной лопатой породы, как результат давления подземных вод, из земли выступила грязная, бурая жижа. Внимательно следивший за старательским трудом Андрея дядька Иван взял в руки лоток и, подставив его под лопату, скомандовал:

— Брось лопатку, сейчас мы посмотрим, что у нас тут есть...

Андрей подцепил грунт со дна ямы и бросил на лоток. Дядька Иван подставил еще один, парень заполнил и его. Затем они подошли к ручью и, присев на корточки, стали отмывать золотоносную породу. Неторопливо вращая лоток по кругу, они сливали с грязью наиболее мелкие, легкие камешки пустого песка. С каждым забором воды в лотках оставалось все меньше и меньше грязи. Чисто отмытый песок постепенно переваливался через край. Наконец его осталось так мало, что под легкими волнениями воды он стал колыхаться, как перышко, кружившееся в воздухе. И в этом волнующем танце, в этой полоске пылевидного пламени появились едва видимые желтые крапинки. Золото! Эти крупинки были так малы, что взять их пальцами было невозможно. Но пальцы заменили тоненькие щепочки, которые помогли переместить частицы благородного металла на предусмотрительно запасенный дядькой Иваном кусок плотной материи.

Они набрали по второму лотку. Вновь, присев на корточки, торопливо отмывали землю. И вновь, как незабываемое природное чудо, в обоих лотках проявилось по нескольку крупинок. Золото отделили щепочками на ткань. Увеличивающаяся масса желтого металла радовала глаз.

— Как? Идет дело? — хитро подмигнув, спросил дядька Иван.

— Идет! И неплохо! — весело отозвался Андрей. — Наверное, пару грамм-то уже отработали. Впервые в жизни вижу такое богатое содержание.

— Эк человек! Это что! Закопаться бы поглубже, да вода давит.

Надо весной ковыряться, в апреле. Тогда дело пойдет куда лучше, — поучающе сказал дядька Иван и переспросил: — Что, еще по лоточку отмоем?

— Давай, — ответил вошедший в кураж Андрей и добавил распространенную среди старателей поговорку: — Хорошо лоток крутить, когда тебе золото улыбается!

Он подошел к ручью и, наклонившись над водой, стал крутить кедровую чашку по кругу, выплескивая с грязью ненужные камешки. Легкие камешки, переворачиваясь, медленно переваливались за край чашки на землю. Но один из них, как будто противясь законам природы, не желал поддаваться течению воды, лежал на месте. Андрей заволновался.

Отмывание самородка в какой-то мере можно сравнить с чудом, со сказкой о превращении служанки в принцессу. Изъятый из недр земли самородок облеплен грязью, глиной и еще невесть чем, поэтому походит на обыкновенный камешек, каких миллиарды. Но вот грязь отмывается, и самородок обретает незабываемую прелесть, красоту и очарование. В силу прочности и вечности человек наделил золото бесценными качествами, сделал символом богатства. А в первозданном виде самородки похожи на обыкновенные камешки, имеющие самую невообразимую и невероятную форму. Единственное, чем они отличаются от пролежавших рядом с самородком миллионы лет камушков, — это желтый цвет и гораздо больший вес. Андрей взял самородок на ладонь и показал дядьке Ивану.

— А-а-а! Вот наконец-то и «тараканчики» пошли! — воскликнул тот и, взяв золото, оценивающе покачал самородок в своих крючковатых пальцах. — Около десяти грамм, не менее. А может быть, и чуть более!

Своей продолговатой, вытянутой формой самородок действительно напоминал рыжеспинного таракана, но без усов и лапок. В длину он был около сантиметра, в ширину и того меньше.

— Лет пятьдесят назад мы с отцом на этом месте самородок отмыли. На сорок три грамма потянул! Да, было дело... — задумчиво проговорил старожил и протянул самородок Андрею:

— Бери, это твое. И песочек тоже.

— Нет. Я так не могу, давай делить пополам! — воскликнул Андрей.

— А что здесь делить? Да к тому же у меня есть, и мне большего не надо!

С этими словами дядька Иван полез рукой за пояс и вытащил небольшой мешочек, своей тяжестью подтверждающий, что в нем находится что-то потяжелее соли.

— Внучке, на свадьбу. На колечко да на сережки хватит, а большего мне и не надо, — с улыбкой проговорил он и спрятал мешочек.

Андрей посмотрел с благодарностью. Дядька Иван ответил таким же продолжительным взглядом и спросил:

— А ты куда самородок определишь? В золотоскупку или на черный день отложишь?

— Не знаю. В золотоскупку не буду сдавать. Откладывать тоже не имеет смысла — осенью в армию. А вот... — он улыбнулся загадочной улыбкой.

Ему в голову пришла неожиданная мысль. Теперь он точно знал, куда и кому пойдет этот самородок. Андрей вспомнил о Маше, о том, что скоро у нее будет день рождения. Однако о своей задумке он не сказал дядьке Ивану. А тот не стал настаивать. Он знал, что, если человек не хочет говорить, об этом не надо спрашивать. Просто, как будто о чем-то вспомнив, сказал предупреждающую мысль вслух:

— Все хорошо, но как бы самородок горя не принес... — Затем, спохватившись, заторопился: — А время идет! Давай будем ямку заделывать.

Андрей торопливо схватил лопату и стал закапывать шурф. Через четверть часа от работы не осталось никаких признаков. Яма была выровнена с землей и заложена дерном. Спустя некоторое время сама природа сокроет следы человеческой деятельности. Примятая трава поднимется вновь, и благоухающая «дурнина» сохранит тайну и богатство земли от случайного путника.

Дядька Иван уложил в дупло старательский инструмент так же, как и было, заделал его тесовой лядой и корой. Заметить схрон с расстояния не представлялось возможным.

— Вот, Андрейка, теперь это все твое! В тяжелое время на кусочек хлеба хватит. Пользуйся и вспоминай иногда дядьку Ивана! — медленно, с расстановкой проговорил старожил и протянул юноше руку.

Андрей крепко пожал ее и искренне выразил свою благодарность:

— Спасибо, дядя Ваня!

Немного помолчав для приличия, Андрей спросил:

— А что теперь, дядя Ваня, делать собираешься? Может быть, еще переночуешь с нами ночь, а завтра пойдешь в путь-дорогу?

— Что же, верно говоришь. День — к вечеру. Солнце горы закатом лижет. Что одному бока у костра греть? Даже поговорить не с кем. Ночуем. А завтра будет видно! — согласился старожил и вдруг, как будто о чем-то вспомнив, хитро улыбнулся: — Пойдем на реку. Может быть, Алексей ухой накормит. А завтра с утра на гору сбегаем. Ты, кажется, хотел к покосу копченки добыть? Так посмотрим, какой ты охотник!

Всецело окунувшись с головой в рыбалку, Алексей забыл обо всем на свете. Он забыл о том, что сегодня впервые в жизни остался один на один с тайгой. Если в течение часа после ухода товарищей он с опаской озирался и кочегарил костер дымящими гнилушками, то уже после первого робкого заброса снасти в Балахтисон забыл обо всем. Его поразило, что хариус кидался на мушку-обманку без промедления, и это предвещало отличнейший клев.

Перебираясь все выше и выше по течению, Леха азартно искал рыбные места. Как всегда кажется любому рыбаку, следующая яма в реке будет намного богаче на улов. В процессе рыбалки он даже не придавал особого значения улову. Пойманных хариусов просто выкидывал на берег, для памяти заламывая таниновый куст, и в спешке продвигался к следующей яме.

К закату солнца рыбак прошел не один километр и оставил далеко позади поворот реки, множество перекатов и бесчисленное количество прозрачных глубоководных ям. Внизу у костра остался его немудреный скарб — две большие берестяные горбы под рыбу, небольшой вещмешок с продуктами и солью и лохматый собачий спальник Андрея. За уздечку к пихте была привязана Верба. Леха специально привязал ее около костра, чтобы не убежала в поселок, наложил на огонь сырых веток и мха, налил в котелок воды, чтобы кобыла, не дай бог, не померла от жажды.

Леха потерял всяческую бдительность и осторожность, не замечал, что за ним уже давно следует и жрет его улов небольшой, двухгодовалый шалунишка медведь.

Неожиданное появление людей у себя дома медведь заметил давно. Он наткнулся на следы конских копыт, долго и настойчиво обнюхивал глубокие вмятины в рыхлой земле, недовольно фыркал и дыбил загривок, стараясь понять своим звериным умом, кто же это здесь мог пройти. Оставленный следами запах никак не походил на запах известных ему таежных обитателей. Резкая смесь конского пота, стекавшего по ногам животных на копыта, запаха пока еще незнакомого человека и дыма настолько взволновали и заинтересовали хозяина тайги, что он тут же пошел за караваном. Встречный ветерок помогал зверю в скрытном передвижении. Его запахи уплывали вниз по течению реки. Шум и запахи, исходящие от людей, доставались только ему.

Однако через какое-то время ему пришлось остановиться и укрыться за огромным кустом таволожника: недалеко возникла режущая звериный слух человеческая речь. Она слышалась только на одном месте, и медведь понял, что гости остановились. Затем потянуло едким дымом. Любопытный зверь зачихал, закашлял и зафыркал, но про себя, негромко, поэтому недовольство медведя не было услышано людьми.

Вскоре шум удалился. На стане стало тихо, казалось, что люди покинули место стоянки и ушли совсем. Но медведь, доверившись своим органам чувств, прекрасно понимал, что у костра есть живые существа. Он подкрался так близко, что своими подслеповатыми глазками мог спокойно рассмотреть их.

Один зверь был очень похож на сохатого. Но только это был явно не сохатый. Медведь не единожды видел исполинов тайги: сохачи были с рогами, в шерсти и без каких-то там хвостов. У этого зверя не было ни рогов, ни шерсти, а сзади росла пышная «метелка».

Второй был человек. Человека медведь узнал сразу. Это понятие передалось ему с молоком матери. Однако неожиданная встреча нисколько не испугала, возможно, молодой медведь еще не был знаком с коварством двуногого существа.

Человек спокойно сидел под деревом у затухающего костра и безраздельно властвовал над огнем. Да! Медведь видел это и даже немного испугался. Видел, как человек взял в руки горящую головешку, поднес ее ко рту, проглотил маленький кусочек пламени, стал пускать изо рта густые и вонючие клубы дыма.

Леха докурил, вырубил талиновый куст под удилище и, зацепив на конце конский волос мушкой, принялся махать руками на воду. Подобного медведь не видел никогда в своей жизни! Любопытный зверь, продвинувшись вперед, «подшумел» сам себя и выдал свое присутствие. Верба почувствовала зверя, призывно заржала. Но хозяин не слышал голоса кобылы: порожистая, шумная река заглушала посторонние звуки. «Обрыбачив» ямку около костра, Леха направился выше по реке и быстро скрылся за крутым поворотом.

А медведь все свое внимание переключил на Вербу. Звук, издаваемый кобылой трясущимися губами, для него был нов и так необычен, что, от удивления усевшись на задницу, он стал наблюдать за «чудо-сохатым».

Кобыла закрутилась за деревом, пытаясь освободиться. Но крепкие руки хозяина потрудились на совесть. Кобыла обезумела от страха перед надвигающейся опасностью, она металась из стороны в сторону, взлягивала передними и задними ногами, подпрыгивала вверх, каталась через спину и заворачивала голову неимоверным образом. Но медведь медлил с нападением. Более того, он даже не думал нападать на лошадь.

Зверь просто сидел и смотрел «концерт», который показывала Верба.

От настойчивых и резких усилий лошади коновязь лопнула в перехвате, как конский волос от резкого рывка старого тайменя. Верба наконец почувствовала себя полностью свободной. В восторге она высоко подпрыгнула вверх, расправила изогнутую коромыслом спину, взбила гриву, подняла хвост и, с места взяв в карьер, стремительно поскакала вниз по реке. Дорогу домой кобыла знала прекрасно.

Медведь не побежал за ней. Теперь хозяина тайги интересовали другие вещи. Объемистая торба валялась неподалеку в кустах. Торба пахла очень вкусно, но в ней ничего не было. Похлопал лапой — звучит плохо. Зверь разорвал торбу на несколько частей.

Содержимое второй берестяной торбы обрадовало больше. Когтистые лапы разорвали на две половинки емкость с трехдневными запасами провианта парней. Сухари, крупы, сало, сахар и прочие продукты переместились в медвежий желудок. Особенно понравился сахар.

В поисках белого лакомства он разорвал на кусочки большой лохматый мешок, спальник Андрея.

После сладкого медведю захотелось пить. Он неторопливо засеменил к воде, увидел несколько пойманных и выкинутых на берег хариусов. Медведь был бесконечно благодарен щедрому рыболову.

В предчувствии очередного угощения сообразительный хозяин тайги последовал за ушедшим человеком вверх по реке. Инстинкт не обманул, и он наткнулся на очередную кучку хариусов. Съев и эту порцию рыбы, быстро понял суть процесса. Он просто шел на уважительном расстоянии от человека и ел Лехиных хариусов.

Однако в любом деле всему наступает конец. Медведь насытился, стал забавляться, шалить. Он подкидывал рыбу вверх, отбивал лапой, рвал на мелкие кусочки, закидывал в кусты. В один момент совершенно случайно хариус упал в реку, полетели брызги. Эта забава так понравилась зверю, что он выкинул в реку всю рыбу и приблизился к Лехе на расстояние брошенного камня. Спрятавшись в кустах, он внимательно наблюдал за Лехой в ожидании очередной серебристой рыбины. Если же человек по какой-то причине долго не вытаскивал из воды хариуса, медведь начинал нервничать, сердито растягивал тонкие губы и, как бы подгоняя своего «кормильца», фыркая.

Медведю надоело лежать. Зверь медленно, осторожно, но в то же время миролюбиво подошел к рыболову и остановился на камне в каких-то трех-четырех шагах. Леха его не заметил, в азарте продолжая закидывать со свистом режущую воздух мушку. Медведь удивился интригующему звуку. Он пытался рассмотреть своими подслеповатыми глазками пространство вокруг себя, выискивая незнакомую муху, но, когда это не удалось, встал на задние лапы, в дыбы. С необычайным проворством и по-детски шаловливо стал размахивать лапами. Он пытался поймать ловкое насекомое, пищавшее то справа, то слева от его косматой головы. На помощь лапам пришла оскаленная пасть. Медведь удивительно ловко хапал воздух ртом до тех пор, пока все его старания не увенчались успехом.

Леха поймал мушкой чувствительный нос медведя.

«Опять за куст зацепился!» — с негодованием на самого себя подумал Леха и посмотрел назад...

В первое мгновение незадачливый рыболов ничего не понял. Он принял зверя за большой обгоревший пень. Однако этот пень двигался. Заострившийся взгляд кровавых глаз был сведен в одну точку, на собственный нос. Длинный, змеевидный язык безуспешно пытался слизнуть с носа осу, вонзившую в плоть жгучее жало.

Парень остолбенел. А медведь свирепел. Наверное, он понял, что виновником боли являлся человек. Но практичный Леха был бит не единожды. Не умея плавать, он бросился на противоположный берег, отметив, что в этом месте Балахтисон не слишком глубок. Выбравшись и собравшись с силами, приготовился к стремительному бегу от страшного места, но что-то удерживало его. Леха не сразу понял, что же явилось причиной остановки, но когда посмотрел на руки, то увидел удочку. Орудие улова изогнулось в дугу, леска натянулась струной.

Вместо того чтобы бросить снасть, Леха заученно потянул удочку на себя, какими-то не своими, чужими руками чувствуя всю силу и мощь пойманной добычи. По вполне понятным причинам хозяин тайги впервые в своей жизни «сидел на крючке». Необычные ощущения и тянущая боль в носу сделали зверя покорным и покладистым. Он несколько раз дернулся из стороны в сторону, попятился назад, но, почувствовав себя подвластным, к необычайному удивлению Лехи, присмирел, утих и уселся на задницу.

А отчаянный рыболов продолжал тянуть удилище, не давая себе никакого отчета в действиях. Леха старался не давать слабины, держал медведя накоротке и медленно тянул изогнутое удилище на себя, стараясь перетянуть зверя на противоположный берег. Медведь подавался телом на какие-то полметра вперед и начинал отваливаться назад. Завязалась напряженная борьба. Неизвестно, сколько еще это могло продолжаться и чем закончилось, если бы не возвращавшиеся дядька Иван и Андрей.

Они вынырнули из глубокой чащи на край полянки и стали удивленно смотреть на спектакль, на его героев, соображая, что же такое происходит между человеком и зверем.

Как только ситуация прояснилась, Андрей двоекратно клацнул затвором карабина и, вскинув его к пледа, прицелился медведю в шею. Дядька Иван, быстро оценив обстановку, остановил Андрея:

— Стой! Не стреляй! Обронишь — зверь сразу навалится на Леху!

Парень послушно опустил ствол и вопросительно посмотрел на старожила:

— А что делать?

Вместо ответа дядька Иван поднес ко рту сложенные лодочкой руки и громко, резко рявкнул.

От неожиданности и испуга герои представления резко дернулись друг от друга. Леска лопнула. Оба тут же бросились в разные стороны: медведь метнулся в чащу, Леха рванул вверх по реке, мимо смеявшихся спасителей. Парень бежал гораздо быстрее Вербы. Остановить его стремительное передвижение удалось только огромному, двухсотлетнему кедру. Леха не мог его обрулить и подцепил на «рога» с такой силой, что с макушки таежного великана посыпались недозревшие сливовые шишки...

Колючая свежесть раннего утра бодряще действовала на спешивших охотников. Еще десять минут назад меланхоличное, сонное состояние владело Лехой и Андреем, тормозило шаг. А сейчас, через каких-то пару сотен метров, молодые тела наполнились силой и энергией, учащенней забилось сердце.

Подчеркивая неоспоримое старшинство, дядька Иван шел впереди. Прокладывая дорогу, он предусмотрительно обивал посохом росу и торил путь. Его размеренный, неторопливый шаг был тверд и скор. Андрей едва успевал за ним, а Леха, как ни торопился, стал быстро отставать:

— Куда нас черт несет в такую рань? Даже солнца не видно. Да и комары жрут, нет никакого терпения...

— Говорили тебе — останься у костра. Сейчас бы еще спал и видел десятый сон, — проговорил Андрей.

— Нет уж! После вчерашнего никогда не останусь один. А может, вообще с коноводов рассчитаюсь... Лучше буду в Чибижеке шурфы копать.

Дядька Иван и Андрей улыбнулись. Старожил заторопился:

— Надо идти! Солнце встанет — роса высохнет. С росой пропадут следы. Тогда и зверя не добудем.

Троица двинулась вперед. Через непродолжительное время дядька Иван, узнав знакомый распадок, круто свернул в сторону и полез в гору.

Как разъяснил Андрею дядька Иван, еще вчера им предстояло подняться до пояса альпийских лугов. Объяснил, как всегда, просто и понятно:

— Какое сейчас время года? Лето, июнь на исходе. Где сейчас стоит марал? Правильно, на перевалах, где ветерок обдувает гнус-мошку. Значит, и следить его надо на перевалах, на частниках да на открытых местах...

В общем-то, процесс охоты прост, со слов дядьки Ивана, стоило только встать утром как можно раньше, в сумерках, и выследить зверя по следам-набродам, оставленным по росе.

Подобный способ охоты для Андрея был нов и необычен. Он знал несколько приемов добычи этого необычайно чувствительного, хитрого и стремительного зверя. У Андрея, как и у всех уважающих себя охотников, был свой родовой солонец, на котором он добывал пантача. Была «дудка» для приманивания прохладными сентябрьскими заутренями гонных рогачей. Еще он знал варварский способ убийства, когда маралов затравливают в глубокоснежье за несколько минут. Но скрасть марала летом, по росе — это походило на байку, рассказанную кем-нибудь из изрядно подпивших охотников. Однако серьезное лицо дядьки Ивана заставило Андрея загореться от нетерпения и любопытства.

Между тем крутой склон приходилось покорять практически на четвереньках, да и то, петляя из стороны в сторону. На второй сотне метров Леха выдохся. Споткнувшись, он завалился под колодину и сразу же заревел издыхающим зверем:

— Все, не могу больше идти! Пусть меня лучше здесь медведь сожрет, чем я проползу еще сто метров!

— Возвращайся назад. Иди к костру, коней дымокурь. А мы к обеду вернемся, — посоветовал Андрей. — Дорогу назад найдешь?

— Дорогу-то найду. Тут недалече. А вот медведь меня не скараулит?

— Медведю и делать больше нечего, как только тебя караулить! Что он, белены объелся? Или голоден? — как можно бодрее настаивал Андрей, выпроваживая товарища к месту стоянки.

Конечно же медведя он боялся как черт ладана. Но и ползти в гору у него не было ни сил, ни желания. Оставалось одно — бежать к костру как можно скорее и кричать что есть мочи.

Посмеявшись, дядька Иван и Андрей полезли в гору дальше. Для таких охотников, как они, подъем в крутой перевал — обычное дело. В достижении своей цели человек тайги может покорить любую вершину, лишь бы только выдержали ноги.

Этот «небольшой перевальчик» они вывершили довольно быстро. Таежная пословица «Чем круче гора, тем ближе вершина» очень скоро подтвердилась. Впереди показался просвет между стволами деревьев, крутой склон горы завалился в пологий увал и раздвинул тайгу. Перед глазами предстал пояс альпийских лугов: небольшие поляны, перемежающиеся низкорослыми колками подбелочного кедра.

— Теперь тихо. Более ни слова. Переговариваться будем только знаками. Иди за мной след в след. Будь покоен и не торопи события, — полушепотом проговорил дядька Иван и, внимательно осмотревшись по сторонам, осторожно пошел вперед.

Через какое-то время дядька Иван остановился и, удивленно улыбнувшись, указал посохом на темные зигзагообразные полосы на одной из полян. Охотники без труда определили наброды марала, кормившегося здесь не более часа назад. Обследовав место кормежки, дядька Иван зашептал:

— Его здесь нет. Сейчас марал на водопое. Первая кормежка зверя — в сумерках. Затем он идет на водопой. А с первыми лучами солнца он уже на лежке, на отдыхе. Нам надо торопиться. Через полчаса встанет солнце и высушит росу.

Тогда зверя искать бесполезно.

«Где здесь можно напиться маралу? — на ходу думал Андрей. — Наверное, за той небольшой речкой. Там, в ложке, обязательно должен бежать ключ. Маралы любят такие места. А если еще солонец подсолить, так нет ничего лучше! И точно, наброд потянул в ту сторону. Идет ровно, не крутится, значит, целенаправленно, на водопой. А как хитро идет! Против ветра, все запахи на него. Ну и нам тоже неплохо его скрадывать. Небольшой восточник относил наши запахи. Вот и встречный ветерок усилился, а макушки белков покрылись алой плиткой. Эх, спать надо было меньше да выходить на час пораньше... Это всегда так — что-то хочешь сделать как надо, но никогда не получается. Как на глухарином току: стараешься под глухаря подбежать затемно, а наст валится. Один раз провалился, второй. Нервы на пределе, волнуешься. А если волнуешься, то обязательно подшумишь... Вот и дядька Иван заторопится. Идет широко, ступает твердо. Как бы зверь дрожь земли не перенял своими ногами. Неужели бывалый охотник не знает, что любой таежный зверь во время лежки не только видит, слышит и чувствует, но и воспринимает идущих копытами, лапами, всем телом? Вон, опять же возьми глухаря на току. Когда на земле «играет» по насту, редко его удается скрасть. Хитро придумала природа: что не слышно ушами, то передается через ноги.

Но дядька Иван, конечно, прекрасно знал все эти тонкости. Торопиться его заставило серьезное обстоятельство: на одной из осыпушек он увидел случайно перевернутый маральим копытом камешек. Так как в данное время суток от земли всегда натягивает испарина, то перевернутый только что камень должен быть снизу мокрым. Но сейчас он сухой. Зная примерное время обсыхания камней при данном ветерке, дядька Иван определил, что здесь марал прошел не менее двадцати минут назад. Зная примерную скорость движения марала, охотник тотчас вычислил и его местонахождение. Выходило, что в настоящее время зверь находится в километре от них. Это в лучшем случае, если он только не на водопое в ложке. А до релочки оставалось не менее двухсот метров.

Расстояние охотники преодолели в пять минут. Не доходя до гривки, дядька Иван остановился для восстановления дыхания. Через минуту они осторожно взошли на гребень перевальчика и остановились.

Под ногами охотников располагалась небольшая чаша. Впрочем, слово «чаша» широко распространено только среди людей тайги. Горожанин подобное образование назовет цирком либо амфитеатром, и это будет более точно. Еще такое место можно сравнить с давно уснувшим вулканом более мелкого размера. Небольшая впадина в какой-то мере похожа на огромную чашу, поставленную на стол. Таких впадин по тайге — сотни, но каждая из них не похожа на другую.

В диаметре чаша была не более пятисот метров. Ее склоны облеплены густыми, непролазными колками низкорослого, ветростойкого кедрача. Большие альпийские поляны затянуты дурниной. На самом дне чаши расположилось небольшое озерко, походившее на продолговатую неглубокую лужу, из которой тоненькой ниточкой вытекал ручеек. Он лениво тянулся несколько сотен метров к краю обрыва, не подавая каких-то признаков жизни. Лишь обрываясь на краю склона, ручей начинал свое тихое журчание.

По краям полян извивались змеями и петляли следы жировавших на заутрене зверей. Дядька Иван толкнул Андрея в бок, кивком указывая на противоположный склон чаши. Там, на краю небольшой поляны, стоял гордый красавец сибирской тайги — быстроногий марал.

До зверя было не менее трехсот метров. Это расстояние Андрей определил с помощью руки со спичкой. Марал был спокоен и не видел наблюдавших за ним людей. Пригнув к земле голову с небольшими рогами, он что-то вынюхивал. Затем, как будто добиваясь чего-то, зверь несколько раз копытил землю и тыкался мордой к ногам.

— Ба! Да он же на солонце! — шепотом воскликнул дядька Иван и посмотрел на Андрея. — Кто в этом месте может соорудить солонец?

Андрей призадумался. В этих местах он был впервые и не знал, кто здесь мог промышлять зверя. Охотников в тайге много. Учитывая, что неподалеку находился Петропавловский прииск, можно предположить, что здесь хозяйничали старатели из этого поселка.

С незапамятных времен было заведено, что на каждом прииске свой «кормилец». Обычно это был самый опытный и удачливый из охотников. Пока все старатели отмывали золото, он промышлял зверя, ловил рыбу и заготавливал щедрые дары природы: черемшу, кедровый орех, ягода. Работая для общего стола, он одновременно числился в бригаде старателей, а все отмытое золото делилось и на его пай. Таким образом, бригада убивала двух зайцев: на столе работяг практически всегда были и мясо, и рыба, и даже варенье из дикорастущих плодов.

Андрей не знал, кто кормилец данной территории, но прекрасно понимал: вся утренняя охота закончилась с обнаружением этого солонца. По неписаному закону тайги никто не имел права охоты, кроме хозяина, оборудовавшего солонец. За нарушение этого закона виновник мог понести самое суровое наказание. В данной ситуации добыть зверя можно было только за пределами чаши. Чтобы марал покинул чашу, требовалось какое-то время. Но встающее солнце нарушало все планы охотников. Своим появлением из-за горизонта оно должно ослепить глаза, что делало практически невозможным дальнейшее скрадывание зверя. Дядьке Ивану и Андрею ничего не оставалось, как просто наблюдать за маралом со стороны.

А марал тем временем продолжал копытить на солонце, преспокойно удовлетворяя свой организм минеральными веществами, хитроумно забитыми человеком в землю. По всей вероятности, зверь был на солонце не первый раз и своим поведением выражал спокойствие, с каким только может приходить непуганый зверь к месту искушения. Об этом говорил и тот факт, что марал пришел в совершенно светлое время суток, в то время как даже самые осторожные рогачи приходят лишь с наступлением темноты.

Выстрелить и попасть в марала из карабина для Андрея — это все равно что бросить камень в реку с пяти метров. Стрелял Андрей отлично. Об этом знал завхоз дядька Федор, поэтому и доверял парню казенное оружие. Андрей оправдывал доверие завхоза и практически всегда, за исключением редких случаев, возвращался из тайги с добычей, которая делилась пополам. Об этих правонарушениях знали и те, кто пользовался дарами природы. В их числе был управляющий Крестовоздвиженским прииском. Кто знал об этом правонарушении, но не имел права пользоваться, просто молчал. В памяти старателей еще слишком свежи воспоминания о наказаниях, применяемых до революции Иваницким: за малейшее правонарушение или не ко времени сказанное слово люди просто навсегда терялись в неизвестном направлении. Шел тысяча девятьсот сороковой год...

Не взводя затвора, Андрей приложил к плечу карабин и прицелился в марала. Мушка автоматически врезалась в планку. Планка и мушка плавно всплыли из-под ноги, не колеблясь, застыли на холке марала. Оставалось только нажать на спусковой крючок... Но затвор не взведен, потому что есть закон тайги. Охотники и старатели Сибири говорят очень просто, понятно, доступно и одновременно страшно: «Тайга — закон! Медведь — хозяин!»

И в это мгновение откуда-то сбоку, из небольшой кочки полоснуло ярко-белое ослепительное пламя. Казалось, что своей ровной линией оно выверило точную прямую и указало на подставленный бок марала. Хотя от кочки до зверя было не менее десяти или пятнадцати метров, Андрею показалось, что пламя не только достало и опалило бок марала, но и пронзило зверя насквозь. Рогач подломил передние ноги и, дернувшись телом вперед, повалился на правый бок. Ноги судорожно забились — зверь пытался подняться. В следующее мгновение тишину чаши расколол выстрел. Андрей быстро взглянул на дядьку Ивана и прочитал в его глазах удивление. Они поняли, что стали случайными свидетелями отстрела марала на солонце.

Из-за бугра, откуда произошел выстрел, появились голова, туловище, и вот, наконец, человек уже стоял, выпрямившись во весь рост. Какие-то секунды он извивался всем телом, разминая затекшие от однообразного положения мышцы. Затем, как будто о чем-то вспомнив, коснулся рукой пояса, вытащил из ножен нож и неторопливо пошел к бившемуся в агонии маралу. Подойдя к зверю со спины, он сделал то, что делает каждый охотник после добычи трофея. Движения были степенны и спокойны.

Вот по этим движениям, по походке и по угловатой плечистой фигуре Андрей узнал человека.

— Хо! Да это же Семеныч! — радостно улыбнулся он и весело посмотрел на дядьку Ивана.

— Какой Семеныч? — переспросил старожил.

— Егор Семеныч! Старатель с Петропавловского прииска. Гляди-ка, а я и не знал, что он у мужиков кормилец. Хотя слава охотника за ним идет первая. Уж тайги-то он исходил — на сотню человек хватит. Позавчера видел его, за одним столом ели и пили. Вот Рось, везде успеет!

— А почему Рось? — невидимо вздрогнув лицом, спросил дядька Иван.

— Рось? А от слова росомаха. Мужики говорят, что прозвище к нему еще с юности присохло за силу, настойчивость и неутомимость в переходах. Сам не знаю, но говорят, что в былые годы Рось мог идти по тайге сутками без отдыха. Давай-ка, дядя Ваня, мы его потихонечку скрадем и напугаем. Вот смеху-то будет! — договорил Андрей и, осторожно ступая ногами по влажной траве, стал спускаться в чашу.

Бывалый таежник посветлел лицом. В его памяти происходил переполох. Дядька Иван верил и не верил словам Андрея, желая встречи с человеком, прозвище которому шестьдесят лет назад дал именно он. А назвал росомахой, потому что прекрасно знал о несравненных качествах этого человека, об удивительных способностях выживания в тайге. Как самого себя знал Егорку дядька Иван, ведь был его самым верным другом с детства.

Андрей подкрадывался как мог и как умел.

С точки зрения напарника, его движения были вполне пригодны для скрадывания человека. Человека, но не зверя. Только человек мог не услышать, как Андрей два раза непростительно наступил ногой на сучок, как громко шоркнул рукавом куртки о ствол кедра, как несколько раз шумно вздохнул, восстанавливая дыхание.

Все это уже издалека мог услышать марал, и Андрею остались бы только следы от его копыт. Но человек не зверь, авось и пронесет.

Но нет, не пронесло. Как ни старался Андрей застать Семеныча врасплох «на месте преступления», сделать этого не удалось.

Они подошли к солонцу очень аккуратно, стараясь все делать так, чтобы комар носа не подточил. Однако на солонце лежал лишь убитый марал. Откуда-то сбоку, из кустов раздался негромкий, но внушительный голос:

— Шевельнетесь — получите по пуле!

Голову Андрея обожгло горячей кровью. Он прекрасно знал, что такими словами не шутят. Пришлось замереть камнем и не шевелиться. А между тем спокойный голос продолжал:

— Осторожно, очень осторожно положи карабин на землю. Вот так. А теперича рожами в землю упритесь. Оба! Кому говорю? Я не шучу! Враз мозги вышибу! Так вот. А теперь говорите, кто такие?

— Семеныч, да это же я, Андрей! — с дрожью в голосе проговорил парень.

— Андрей? Каков таков Андрей?

— Да К-ев! Не узнал по голосу, что ли?

— Андрюха?! Ты, что ли? А какого черта ты тута-ка делаешь? А ну-ка, поворотись потихонечку. Точно. Андрейка. Ну ты, брат, и даешь — чуть под пулю не угодил! А я сам себе думаю, что это там за медведь лезет? А это не медведь — это Андрюха! А чего хоронился-то?

— Так хотел над тобой подшутить... — угрюмо проговорил Андрей.

— Надо мной?! Ну ты, брат, даешь! Сначала научись по тайге ходить, а уж потом скрадывай! Мне дрозд про тебя сказал, когда ты еще на косогоре был. А он, брат, никогда не врет! Только надо его голос знать. А энто что за сухарь ляжками трясет? Леха?! Леха, в штаны случайно не наложил от страха? Ан нет, вроде бы не Леха. Леха потолще был, не мог же он за два дня исхудать. Андрюха, кто это с тобой? Да ты привстань, не бойся, я в своих не стреляю. Андрейка, карабин подбери, боле вещи в грязь не кидай. Так кто же это с тобой будет?

Дядька Иван поднялся и, повернувшись к Семенычу, на несколько секунд задержал свой взгляд на его глазах.

— Егорка! Рось! Узнаешь ли? — негромко проговорил он. Семеныч насторожился, вслушиваясь в знакомую речь.

— Постарел я, видно. Да и ты уже не рысак. Сможешь ли сейчас в сутки уйти до Тугурсука? Навряд ли... А помнишь прииск Любопытный? А Жейбу? А помнишь ли, как в Царском ключе самородок на двести тридцать граммов отмыли? — неторопливо, но настойчиво продолжал дядька Иван монотонным голосом.

После последних напоминаний Семеныч вздрогнул лицом и, широко открыв глаза и рот, выдохнул:

— Ванька! Ты ли?..

Солнце зависло в зените. Его жаркие лучи беспощадно морили землю. Духота и зной разогнали зверей по тенетам, кустарникам и корневищам. В такой час бородатый сохач залезет в теплую воду по самые уши и, блаженно закрыв глаза, задремлет в объятиях живительной влаги. Облезлый медведь спрячется в продуваемых курумах. Пугливый сокжой покорит самую высокую вершинку белка и вытянется во всю длину расслабленного тела на мягкой перине седого ягеля. И хищник игнорирует свою жертву в такую жару. Шадак преспокойно бегает под самым носом дремлющего соболя. Рыжеперая капалуха вальяжно развалится на земле в окружении своих капалят под самым носом у безразличного тетеревятника. В тайге — кратковременное затишье, час не писанного никакими законами перемирия.

И только противный, вездесущий гнус неподвластен общему состоянию: нападает на все живое, жаждет крови, необходимой для продолжения своего рода. Он безвинен перед окружающим миром, не виноват в том, что ему предписано матерью-природой таким жестоким и беспощадным способом производить свое потомство. Выработанный за миллионы лет круговорот жизни идеален и не имеет изъянов.

На кратковременном стане горело сразу три костра, точнее, горел лишь один, служивший людям очагом для приготовления пищи. Два других курили густой едкий дым, который, едва оторвавшись от тлеющего мха, тут же валился к земле и, обволакивая жирующих лошадей, плыл вверх по Балахтисону.

Четверо знакомых нам людей заканчивали обед. В этот день он был богат, потому что в него включалось поджаренное на костре свежее маралье мясо. Процессом приготовления руководил Андрей. Он проворно резал ножом мякоть на тоненькие кусочки, нанизывал их на длинные прутики рябины и передавал Лехе. Леха умело подсаливал гроздья и осторожно раскладывал «шашлык» на жаркие ребра камней. Дядька Иван и Егор Семеныч участия в приготовлении пищи не принимали, в своих воспоминаниях о безвозвратно ушедшей молодости старые друзья были очень далеко. Они не прекращали задушевный разговор ни на минуту и, чего никогда не бывает с опытными, уважающими себя охотниками, разговаривали даже во время продолжительного перехода от солонца к стану.

Закончив трапезу, Леха вальяжно отвалился к стволу стоящего за спиной кедра и, блаженно прикрыв осоловелые глаза, полез в карман за папироской.

— А ты, однако, Леха, богач! Видно, много золота отмыл? — посмотрев на парня, отметил Семеныч.

— Почему это ты так решил? — удивленно спросил Леха.

— Как почему? У нас на прииске папиросы курят только городские, приезжие, или те старатели, у кого боны есть. А основная масса мужиков махорку свербит. А у тебя что, боны есть?

— Да какое там! Это мне Серега аньжинер в долг дал. Я свой кисет раздал старателям на Николаевском, сам без курева остался. Хорошо, добрые люди есть...

— А кто это тебе рожу начистил? Случаем не Тимоха?

— Не-а-а. Тимохе я и сам могу морду набить... А почему ты так решил?

— Так за то, что ты его раздел и кальсоны на штык к дереву приколол! Весь прииск от смеха катается.

— Не-а-а... — сказал изумленный Леха. — Я Тимохе кальсоны не прикалывал. А почему ты так думаешь, Семеныч?

— Так около Тимохи такой же окурок от папироски валялся. Сам Тимоха курит табак. Возле склада валяются окурки от искуренных самокруток. Интересно. Кто же тогда мог бросить папироску и кто тогда Тимохе приколол кальсоны?

— Это я! — хитро улыбнувшись, сказал Андрей. — Пусть знает, как на посту спать! Не дай бог, кто-нибудь придет, по башке Тимохе трахнет и склад вскроет. А в ящиках — золото. Тогда головы полетят. И у Кузьмича, и у Михалыча, да и Тимохе не поздоровится.

— Это так, верно, — задумчиво проговорил Семеныч и внимательным прищуром глаз посмотрел на Леху, докуривавшего свою папироску.

Последующие несколько минут все молча пили смородиновый чай. Каждый думал о чем-то своем. Когда таежный напиток закончился, Андрей вытряхнул из кружки запаренные листья и, вставая, сказал:

— Ну что, Леха! Хватит пузо чесать. Пора в дорогу собираться. Солнце к закату клонится, а нам до Чибижека еще ехать и ехать. К ночи бы добраться.

Он подошел к Марату, накинул на него седло и стал привычно увязывать постромки.

— А ты что же это, Семеныч, с нами не поедешь до прииска? — спросил Андрей у охотника, заметив, что тот не собирается в дорогу.

— Нет. Я Ивана провожу до перевала. Кто его знает, когда теперь придется увидеться. Может, и вовсе скоро помрем. А ты там, на прииске, мужикам передай, что я пошел на озеринку зверя посмотреть. Добытого марала половину себе заберешь, половину в Петропавловском бросишь. В Чибижеке завхозу Федьке привет передай.

— Спасибо тебе, дядя Иван, за все! Даст Бог, еще свидимся, земля-то круглая...

— Да нет, это в молодости она круглая. Идешь, и кажется, что все время под гору. А к старости даже при хорошей тропе кажется, что постоянно поднимаешься в гору...

— А может, надумаешь поехать в Чибижек? Смотри, у нас Карька пустой дожидается. Глядишь, к ночи будем в поселке.

— Да нет уж, раз решил, значит, точка. Пойду домой. Меня там и так, наверное, потеряли. Полтора месяца как в тайге.

Когда лошади были завьючены, Андрей поправил бродни, отточенно поставил след в стремя и вскочил на загулявшего под ним Марата.

На прощание дядька Иван и Семеныч подошли поближе к отъезжающим. Семеныч, как будто не находя слов, машинально взял Андрея за ногу и, кивнув головой на обувь, спросил:

— Хороша обувка. Кожа мягкая и шов мелкий. Не текут? А кто же это тебе их сшил? Сам?! Ох, ну ты, Андрей, наверное, будешь мастером на все руки. Ну что же, братцы, как говорится, в добрый путь!

С этими словами Семеныч легонько хлопнул Марата по крупу. Небольшой караван запетлял короткой змейкой по извилистой тропинке и скоро скрылся за поворотом Балахтисона.

Удивляясь разнообразию предлагаемых товаров, расхваливаемых местными и залетными барыгами Ольховского рынка, Андрей медленно бродил между торговыми рядами. Сегодня ему были не нужны сбруи, уздечки или хомуты, он не обращал внимания на дорогой порох и дробь, его глаза не радовались обилию всевозможных охотничьих ружей. Он искал подарок для Маши. Завтра у нее — день рождения. Сегодня он специально напросился съездить с дядькой Федором в город за продуктами, надеясь обойти рынок в поисках подарка.

Цветные шелковые платки, пуховые шали, вязаные кофточки и юбки, кожаные сумочки, стеклянные бусы, всевозможные дешевые безделушки и украшения в избытке ломили прилавки. Но все это было не то. Весь этот товар не нравился Андрею. Он считал все это сорочьими тряпками и стекляшками, предназначенными для вертихвосток. А к подобным любительницам вырядиться и разрисоваться Андрей относился с отчуждением и неприязнью. Ему хотелось купить Маше особый подарок.

Он начинал понимать, что уже примелькался на рынке, барыги начали его узнавать. Андрей решил подойти к той крикливой, настойчивой бабе, которая торговала пестрыми платками. Он уже полез в карман за деньгами и тут увидел то, что искал.

Какой-то мужик, несомненно барыга, выкладывал из большого фанерного чемодана на свободный прилавок вещи. Основную массу товара Андрей не видел. Но он видел, как важный, надутый, ни на кого не обращающий внимания мужик вытащил из своего объемистого багажа и поставил на всеобщее обозрение небольшие женские туфельки. Дальше Андрей не замечал ничего, кроме этих туфелек. Изящная форма, слегка вытянутый, подчеркивающий красоту ступни заостренный носок. Скошенный каблучок. Приятный голубой лак отражал солнечные лучи. Спереди были пришиты аккуратные бантики, в центре которых переливались лазурные стекляшки. Туфли были так красивы, что, по мнению Андрея, ими можно было только любоваться, но никак не носить по грязи деревенских улиц.

Подобные туфли он видел всего лишь раз в жизни. В прошлом года из города приезжала племянница управляющего прииском, которая два вечера подряд смущала поселковых парней своим расфуфыренным видом. На ее ногах были такие же, но только красного цвета туфельки. Андрей хорошо помнил, с какой завистью смотрели местные девчата на ноги городской «выдерги».

Мысленно он уже видел туфли на маленьких ногах Маши, видел, как изящно и гордо идет в них девушка по улице. Только вот две вещи «кипятили» разум парня: хватит ли денег на покупку туфель и этот ли размер нужен Маше? Первую проблему легко можно было разрешить, ведь у Андрея был с собой самородок, отмытый с дядькой Иваном. А вот размер Машиной ноги можно прикинуть лишь наугад.

— Можно посмотреть? — стараясь казаться совершенно спокойным, спросил Андрей у мужика, указав пальцем на туфли.

— Проходи мимо — нечего глядеть! Все равно не купишь! — хмуро и грубо ответил барыга.

— А может быть, куплю? Сколько стоят? — как можно дружелюбнее проговорил парень.

— Ладно уж. За погляд цену не берут. Черт с тобой, смотри, — смягчился мужик и, глядя на то, как Андрей рассматривает туфли, назвал цену.

Восхищаясь красотой обуви и прикидывая размер, Андрей не понял значения названных барыгой цифр, но, когда до него дошли слова, он едва не выронил туфли из рук:

— Ты что, дядя, совсем озверел? Да столько хороший рабочий конь стоит!

— То конь, а то туфли! Коня можно в любой конюшне достать. А ты иди и попробуй где-нибудь такую обувь купить! В таких туфлях еще сама Елизавета ходила! — хитро проговорил барыга, вырывая туфли. — Посмотрел-будя! Проходи!

Андрей окаменел. Явно завышенная в несколько раз цена пугала. Он прекрасно понимал, что тех денег, что у него лежат в кармане, на подарок не хватит. Нет, ему не жалко было золота ради такого подарка. Вопрос в другом: хватит ли самородка для расчета и возьмет ли барыга золото вместо денег.

Выдержав паузу, Андрей слегка наклонился вперед и негромко проговорил:

— За золото отдашь?

— Сколько грамм? — стараясь казаться холодным, спросил барыга, плохо скрывая блеск в глазах.

— Двенадцать. Самородочек... — ответил Андрей и незаметно от посторонних глаз передал завернутый в плотную тряпочку камушек.

Барыга ловкими руками развернул тряпочку в приоткрытом чемодане, певуче ответил:

— Мало...

— Как мало?! Да ты что?! — едва не задохнувшись, во всеуслышание, привлекая внимание людей, воскликнул Андрей.

— Чего орешь? Говорю мало — значит, мало. Такого добра под любым забором можно пуд намыть! А туфли... — он многозначительно посмотрел на лодочки, — вряд ли где достанешь.

С искусно скрываемой хитростью барыга отдал тряпочку с самородком назад Андрею. Мужик точно знал, что победа будет на его стороне. С такого лопуха можно снимать стружку до бесконечности. Следуя опыту многолетней практики надувательства покупателей, он чувствовал всем своим задрожавшим от жадности нутром, что у несведущего в делах купли-продажи парня точно есть что-то еще.

Андрей не умел ни покупать, ни продавать, ни тем более торговаться. Он мог купить гужи, хомут или те простые вещи, которым была дана общеизвестная цена. Стоило Андрею повернуться спиной и сделать вид, что он собирается уйти, как тот тут же побежал за ним, остановил и конечно же согласился на выгодную продажу.

Но Андрей не пошел. Он не стал торговаться и упрашивать снижения цены за лодочки. Он просто желал видеть туфли на ногах любимой девушки.

Под курткой, на поясе у Андрея находилась аккуратно свернутая шкурка соболя. Этот соболь еще с осени был оставлен на черный день. И вот, по мнению Андрея, этот черный день наступил.

— Соболя возьмешь? — подавшись вперед, проговорил он.

По всей вероятности, барыга ожидал именно этого слова. И хотя внутри у мужика все кипело и бурлило от торжества, он как бы нехотя согласился:

— Соболя?.. Ну, если только с самородком, то давай.

Андрей достал из-под рубахи еще одну свою заветную тряпочку, в которую был уложен шелковый темно-коричневый с проседью аскыр. И передал ее вместе с самородком в мелко трясущиеся руки барыги. Тот даже не стал смотреть товар, проворно «похоронив» тряпочки во внутреннем кармане своего пиджака. Он не стал смотреть шкурку соболя, потому что полностью доверял Андрею. Барыга прекрасно знал, что такая прослойка людей честна, верна своим словам и легко поддается обману. Он заулыбался Андрею щедрой улыбкой, заговорил приветливей, почти по-дружески и как старому, хорошо знакомому покупателю, завернул туфли в совершенно новый ярко-красный сатиновый отрез, перетянув шелковой веревочкой. Прощаясь, по-китайски наклонился вперед:

— Ну, бывай здоров! Чего надо будет, приходи. Я здесь всегда торгую. А может, чего надо привезти на заказ из города? Скажи, я сам сделаю!

— Да нет, теперь от тебя мне, наверное, ничего не понадобится... — ответил Андрей и пошел прочь.

Душа парня ликовала! Несмотря на явный обман продавца, он радовался с детской наивностью. Он уже жил и грезил той минутой, когда подарит Маше туфельки.

Задолго до продуктового склада, где Андрей и Леха условились о встрече, он услышал восторженную басовитую речь товарища. Наполовину раздетый, без рубахи, Леха гордо восседал на телеге с продуктами и, отчаянно жестикулируя, с неизменной самокруткой, честно врал чибижекским бабам о своем приключении, случившемся не более часа назад на ольховском аэродроме:

— А когда пилот едва не заплакал оттого, что не может запустить двигатель, я сам сел в кабину и тут же завел крылатую машину! Механик обрадовался, заплясал вокруг самолета, а летчик закричал «ура»! Тогда я решил проверить, как работает мотор после моего ремонта, встряхнул вожжами и взлетел! Вы видели, как сегодня самолет кружил над Бойней?

Бабы согласно закивали головами, что придало «асу» энергии:

— Ну, так вот. Сделал я пару кругов, слез на землю. Еще раз осмотрел мотор. Смотрю — снизу что-то подтекает. Масло бежит! Представляете? Масло бежит, а у них даже нет тряпки, чтобы заткнуть дыру! Эх, и пилоты! Где их только учат? Пришлось пожертвовать своей рубахой. Не дай бог, в полете масло выбежит — разобьются! Эх, и летчики! Одно название!

Леха, как будто о чем-то вспоминая, многозначительно затянулся дымом самокрутки и на некоторое время призадумался.

— Так вот. Перевязал я, значит, супонь, сел в седло, тронул с места...

— Леша! Какую же это такую супонь! Разве у аэроплана бывает супонь?! — в недоумении переглянулись бабы.

— Дык я... Это, того... — в нерешительности залепетал Леха и, заметив приближающегося Андрея, быстро спрыгнул с телеги и поспешил навстречу товарищу. — Андрюха! Что-то ты долго! Ну что, едем домой?

— Едем! — с улыбкой ответил Андрей и, легонько хлопнув Леху по голому животу, поинтересовался: — А где рубаха-то?

Леха равнодушно взмахнул рукой, радуясь, что ему так быстро удалось отвязаться от женщин, которым он не желал открыть правды. А правда, как и всегда это случалось с Лехой, была однобокая и ставила парня в неловкое положение. Но все равно он считал себя сегодня счастливым человеком.

Все было как обычно. Едва они въехали на ольховские склады за продуктами, Леха привязал своего коня к коновязи и конской рысью побежал на летное поле. Там стоял, подготавливаясь к полету, зеленокрылый краснозвездный красавец У-2.

С затаенным дыханием Леха медленно бродил вокруг аэроплана, осторожно дотрагиваясь до крылатого друга. Он восхищался расположением широких фанерных крыльев, любовался круглыми изгибами фюзеляжа и трепетал при виде холодных, серебристых лопастей двигателя. Стараясь быть хоть чуточку причастным к летательному аппарату, Леха нарочито размахивал руками, распугивая по сторонам любопытную детвору, которая так же, как и он, хотела потрогать самолет.

Отключившись от реального мира, Леха витал в облаках и мысленно представлял себе другую, пилотскую, жизнь.

Вот он усаживается за штурвал, надевает шлем, очки, краги и важно запускает двигатель. Затем, взлетев в воздух, плавно и неторопливо покачивая крыльями, пролетает над Ольховкой. На него снизу, разинув рты, смотрят люди и в приветствии машут руками. Леха важно машет в ответ и, сделав героический пируэт, приземляется прямо на футбольное поле. Сбежавшаяся толпа тут же организует митинг. Под звуки фанфар, трепет алых кумачей и транспарантов Леха торжественно вышагивает к трибуне.

Какой-то знаменитый представитель от народа с красным бантом на левой стороне груди ведет речь:

— Уважаемые товарищи! Несмотря на то что в прошлом, тридцать девятом году нашу Ольховку переименовали в районный центр Артемовск в честь знаменитого революционера Артема, предлагаю срочно переименовать Артемовск в честь нашего героя Алексея — в Алексеевск!

Толпа закричала «ура». Все конечно же были согласны с таким предложением. После этого дали слово Лехе.

Леха важно вышел на трибуну и, медленно пережевывая слова, заговорил:

— Дорогие земляки и бабы! Мне славы не надо! Пусть Артемовск остается Артемовском, не в этом дело. А вот дорогу до Чибижека надо вымостить деревом, как это сделано до Кордова. А то по болотникам в непогоду кобыла вязнет по самое брюхо. И еще... Золото в Чибижеке добывают намного дальше, чем в Артемовске, предлагаю от Колокола до Валуихи провести канатную тралею, как это сделано от Золотого Конька до флотофабрики. И еще в Чибижеке надо сделать аэродром, чтобы продукты и разные товары возить на самолетах, а не на машинах. А машины надо вообще запретить, так как моя Верба от их звука по кустам шарахается...

Возможно, Леха помечтал бы еще, но всеобщее внимание привлек мчащийся к самолету грузовик. Не доезжая нескольких метров до скучившейся детворы, шофер лихо завернул в сторону и остановил стрекочущий ЗИС. Из кузова выпрыгнули два милиционера с карабинами и открыли борт. Хлопнув дверцей кабины, к ним подошел еще один, по всей вероятности, старший. Сдвинув на затылок краснозвездную фуражку, он осмотрелся и, уставившись на Леху, по-командирски скомандовал:

— Эй, парень! А ну-ка, подмогни!

Подбежав к грузовику, Леха схватил один из маленьких, но очень тяжелых, опломбированных свинцом ящиков и перетащил его в самолет. Леха понял сразу, что в ящиках золото. Такие же ящики он видел не единожды в Чибижеке на флотофабрике при консервации драгоценного металла. Внутри ящиков были еще две небольшие свинцовые колбы, в каждую из которых фасовалось по восемь килограммов золота. Соответственно в одном ящике находился пуд металла. Существовавшая с незапамятных времен «круглая мера» не менялась, золото мерили пудами.

Так как ящиков было немного, погрузка аэроплана закончилась быстро. Милиционеры, охранявшие перевозку золота, сели в грузовик и уехали в обратном направлении. Пилоты, забравшись в кабину, надели шлемы.

Приготовился к полету и старший милиционер, по всей вероятности, поверенное лицо, обязанное охранять золото во время перелета.

Леха стоял в стороне и смотрел на приготовления с чувством гордости. Он уже считал себя причастным к полету. Прищуренным, опьяненным взглядом осматривая даль, в которую должен был лететь самолет, он не сразу расслышал просьбу пилота:

— Эй, парень! Помоги запустить двигатель!

Леха в два прыжка очутился перед самолетом. Плохо веря в навалившееся счастье, он ухватился за отполированный воздухом винт и с выпученными от возбуждения глазами застыл, ожидая долгожданной команды. Леха не видел ничего вокруг, кроме обжигающих душу изогнутых лопастей. А между тем пилот и механик, ухмыляясь, ожидали излюбленного представления.

Парень несколько раз видел, как механик запускал двигатель и теперь с усердием повторял движения механика: рвал, дергал, вращал, изо всех сил стараясь запустить компрессирующий винт. Повинуясь силе человека, винт глухо тукал, инерционно поворачивался на один круг и, тут же замерев, никак не хотел заводить капризный двигатель. Леха, шумно пыхая от усердия открытым ртом, ухватился за лопасти с утроенной силой, подпрыгивал и давил на винт всем телом. Но двигатель молчал.

Увлеченный своим занятием, Леха не заметил за своей спиной громкого хохота. От сильных и резких рывков парня дергался и раскачивался, махая крыльями, весь самолет. Со стороны казалось, что разбушевавшийся Леха хочет перевернуть аэроплан.

Однако силы быстро покидали взмыленное тело. Бесполезно подпрыгнув за лопастью еще раз, Леха опустил ватные руки и, задыхаясь от нехватки воздуха, упал на траву. Ему было стыдно, что он не может сделать с первого раза то, что легко когда-то делал хохотавший механик. Кто-то из детворы негромко заметил, что все это время Леха вращал винт аэроплана совершенно в другую сторону. Поняв ошибку, словно раненый зверь, Леха вновь бросился на винт и стал его вращать в обратную сторону. Вновь прыжки, рывки, повороты. Вновь смех со всех сторон. Откуда было парню знать, что потешавшийся над ним пилот просто не повернул ключ зажигания «на старт»?

Наконец, резко чихнув, двигатель выпустил из глушителя клубы густого темно-синего дыма, несколько раз фыркнул и ритмично затарахтел, набирая обороты. Легко провернувшийся винт с режущим свистом замелькал в воздухе серебристым кругом. Леха опешил и замер, упав на траву под засверкавший на солнце винт. Он понял, что ему все-таки удалось завести двигатель. Он засмеялся детской улыбкой. Но тут же, вспомнив, что находится среди людей, выдерживая марку бывалого пилота, неторопливо встал на ноги и важно похлопал руками, стряхивая грязь.

— Спасибо, парень! — пожал Лехе руку механик.

— Да чего там... — стараясь казаться равнодушным, ответил Леха, но его голос утонул в рокоте набиравшего обороты двигателя.

Считая себя своим среди служащих аэродрома, Леха грозным окриком отогнал от хвоста самолета детвору и дружески хлопнул своего воздушного товарища по фюзеляжу. В этот момент аэроплан плавно покатился по поляне. И тут при легком касании к фанере рукав Лехиной рубахи мертвой хваткой зацепился за торчавший в фюзеляже неизвестно для чего прибитый и изогнутый в форме рыболовного крючка гвоздь.

В первые мгновения Леха не придал этому значения. Легко подергивая зацепившейся рукой, он попытался освободиться от капкана, но безуспешно. А раскачивающийся из стороны в сторону аэроплан, набирая скорость, катился по земле все быстрее и быстрее...

Увлекаемый рубахой, Леха первые метры шел. Затем самолет потянул его быстрее, и пришлось перейти на бег, который скоро превратился в конский галоп.

— Стой! Тормози! Назад! — орал Леха. От мысли, что аэроплан должен скоро взлететь, его обуял страх.

За ревом двигателя ни пилот, ни милиционер не слышали призывов Лехи. Пилот, недоумевая, что самолет очень медленно набирает скорость, подбросил оборотов взвывшему двигателю, отчего аэроплан покатился по поляне еще быстрее.

Вслед за Лехой на расстоянии бежал механик.

— Придурок! Отпусти самолет! Кому говорю, отпусти! Не мешай разгону! Парень, последний раз прошу, отпусти, пожалуйста! Эх, догоню — голову оторву! — орал механик, но все его слова были бесполезны.

Тогда механик решил остановить строптивого бегуна сам, но для этого необходимо догнать Леху, а силы мужика были на исходе. Механик догнал нарушителя техники безопасности и уже хотел схватить за копну выгоревших на солнце волос, но здесь, как всегда, на сцену выходит его величество случай. Механик споткнулся о небольшую кочку. Падая, в ужасе подумал, что теперь на летном поле точно произойдет происшествие. И чтобы предотвратить его, постарался ухватить Леху хоть за что-нибудь. Это оказались Лехины штаны.

Цепко ухватившись за штанины, механик ни за что не пожелал отпустить последнюю точку опоры. А Леха, сам того не замечая, выпрыгнул из штанов и продолжил бег уже в неприличном для общества виде.

Общества к тому времени собралось очень много. Аэроплан для людей сороковых годов был в диковинку. Всем было интересно посмотреть на него. Восторженная детвора продолжала преследовать взлетающий самолет. Теперь ее привлекали сверкающие ягодицы Лехи. С диким визгом дети показывали пальцами на бегущего парня.

Но Лехе было не до них. В один из своих затяжных прыжков он заметил необъяснимое и несвоевременное исчезновение штанов. Взглянув на свой откровенный вид, он ужаснулся. Попытался прикрыться ладонью, однако эта защита оказалась бесполезной, потому что одна рука была занята зацепившимся рукавом, а вторая была необходима для поддержания равновесия при стремительном передвижении.

Но вот наступил момент отрыва аэроплана от земли. Не поддавались никакому описанию те впечатления, которые Леха испытывал при виде оторвавшихся от земли колес и плавного планирования самолета над мелькающей травой.

Двадцать сантиметров, пятьдесят. Метр! Леха чувствовал, что аэроплан начинает тянуть его за собой вверх! Еще совсем немного, и произойдет отрыв от земли Лехиных ног. Но в самый последний момент чудодейственная сила тяжести помогла парню выскользнуть из собственной рубахи, избежав незапланированного полета.

Освободившись от «капкана», Леха потерял равновесие, упал на землю и покатился по траве колесом. А когда наступило благодатное затишье — аэроплан улетел, Леха приподнялся на четвереньки, с ужасом посмотрел на людей и заревел диким, тоскливым голосом.

С одного конца аэродрома к нему бежала ватага ольховских ребятишек во главе с разъяренным механиком. С другой стороны в голубом небе с крыла набирающего высоту самолета, трепыхаясь Андреевским флагом, прощалась с хозяином улетавшая рубаха.

Ясным белым днем Андрей подъехал на Марате к воротам Машиного дома и, коротко свистнув, вызвал девушку на улицу.

Светлое время суток — совсем неподходящий момент для встречи влюбленных. Это считалось неприличным по отношению к девушке и могло быть веским поводом для сплетен и пересудов языкастых женщин, случайно увидевших молодых людей вместе. Однако, если бы кто знал нетерпеливое желание Андрея вручить подарок Маше, его сердечное намерение как можно скорее увидеть ее, тот понял бы влюбленного юношу.

Маша в это время заплетала косичку своей непоседливой сестре. Мать, сидя у окна, шила. Она первая услышала призыв Андрея и, посмотрев в окно, удивленно воскликнула:

— Ты смотри-ка! Жених-то уже среди бела дня высвистывает!

Маша залилась краской и, не удержав выскочившую на улицу Наташку, нервно затеребила кончик своей косы:

— Вот еще!.. Тоже мне, жених!.. Может, он совсем и не мне свистит!

Мать лукаво улыбнулась, нежно посмотрела на дочь и коротко, но настойчиво бросила:

— Беги уж, ждет тебя.

Едва сдерживая волнение, Маша встала и, стараясь казаться спокойной, вышла из дома. Наташка уже восседала на опорном столбе забора и поглаживала гриву Марата. Завидев сестру, обрушила на Андрея неуемный шквал вопросов:

— А ты чего свистишь? Машку надо? А зачем она тебе нужна? Опять за баней будете целоваться? Да ты не бойся, я никому об этом не рассказывала! Мамке только. И Кольке. И еще Надьке. А больше — никому!

— Беги в дом, мамка зовет! — с напущенной ноткой угрозы, краснея, проговорила Маша.

— А я только сейчас оттуда. Мне мамка ничего не говорила, — со смехом ответила девочка.

Андрей потянулся в перекинутую через луку седла дорожную сумку и, вытащив оттуда что-то завернутое в материю, протянул Маше:

— С днем рождения!

Девушка растерялась и стояла не двигаясь. Ее изумленный взгляд был полон искренней благодарности за внимание и поздравление. Пользуясь замешательством Маши, Наташка коршуном спрыгнула с забора, на лету вырвала из протянутых рук Андрея сверток и проворно побежала в дом.

Возмущенная проделкой сестры, Маша бросилась ее догонять, даже не успев сказать Андрею слов благодарности.

— Что это? — мать вопросительно посмотрела на Maшу.

Девушка неопределенно пожала плечами и промолчала. Зато Наташка дала волю своему острословию:

— А это ей Андрей подарил! Сказал, что на день рождения. И еще сказал, что будет жениться!

Однако мать на слова болтливой Наташки не обратила внимания и стала разворачивать сверток.

Увидев туфли, Маша лишилась дара речи, а матушка, едва не выронив их, присела на кровать. Медленно поднимая свой восторженный взгляд на Машу, она заговорила:

— Красота-то какая! Как же на это позарился Андрей? Наверное, очень дорого! У меня таких подарков за всю жизнь никогда не было... Да что же это мы? А ну-ка, примерь!

Туфли были слегка велики, может быть, всего на один размер. Но для Маши это не имело никакого значения.

— Пройдись! — попросила мать.

Маша шагнула вперед. Она почувствовала некоторое неудобство и неуверенность: на каблуках ноги плохо слушались. Несколько минут напряженной тренировки — и вот уже перед глазами матери и сестренки вышагивала совершенно другая, изменившаяся девушка.

— Королева! — произнесла мать с восхищением.

Душа Маши ликовала! Ей казалось, что эти чудесные туфельки находились не на ее ногах. Наклонившись, она дотронулась до переливающегося цветами радуги лака. Нет, это был не сон!

Наташка тянула Машу за платье и повторяла:

— Маша, дай померить! Маша, дай померить!

Только Маша сняла туфли, как сестренка тут же запрыгнула в них и со счастливой улыбкой сделала движение вперед. Туфли были велики, Наташка передвинулась, как на лыжах.

— Мала еще. Рано тебе носить такую обувь, — заключила мать.

Наташка не обиделась. Она хитро посмотрела на лодочки. Все ее внимание теперь было приковано к прозрачным, переливающимся на свету стекляшкам, пришитым к бантикам. Девочка решила, что стекляшки подойдут Варьке вместо глаз. Вот только надо дождаться удобного момента, когда туфли останутся без присмотра.

Во дворе хлопнула калитка, послышались торопливые шаги, и на пороге дома появилась Татьяна. Она видела, как к дому Маши подъезжал Андрей, и поспешила к подруге, сгорая от любопытства.

Увидев на ногах Маши туфли, Татьяна замерла от удивления. Растерявшиеся хозяева тоже молчали.

Выручила Наташка. Подбоченясь и притопнув голой ногой, она пропела:

— А Андрей Маше туфли подарил. Посмотри, какие красивые! А у тебя таких туфелек нет, и тебе никто не подарит, потому что ты злая и вредная!

— Наташка! Так нельзя говорить! А ну, беги отсюда на улицу! — строго прикрикнула мать.

— Можно, нельзя... — обиженно пробубнила Наташка и, выходя на улицу, добавила: — А зачем она Варьке голову оторвала?

Ее последние слова взрослые уже не слышали. Впрочем, на равнодушие матери и сестры Наташка не обратила особого внимания. Через три секунды она горела страстным желанием рассказать о туфлях первому встречному-поперечному.

Лицо Татьяны после Наташкиных слов преобразилось! Будто пламя ночного костра полыхнули в гневе щеки, необузданной яростью сверкнули сузившиеся глаза. Однако маска хладнокровия держалась на лице всего лишь какие-то мгновения, а следом появилась наигранная и приветливая улыбка.

— А я забежала на минутку поздравить тебя. Маша, с днем рождения! Ой, Маша, какие у тебя туфельки красивые, как они тебе идут! Наверное, дорогой подарок... А можно мне померить?

Татьяна надела лодочки и притопнула каблучками. Затем прошлась по комнате, остановилась у зеркала. Она была хороша. Туфли пришлись как раз по ноге, сидели, как влитые, будто были сшиты специально для Татьяны.

«Эти туфельки — мои! — мелькнула в голове девушки обжигающая мысль. — Они предназначены только для меня! Андрей купил их мне. А Машке он их подарил просто так, случайно. Это какая-то нелепая шутка. Но в скором времени эти туфельки все равно будут моими!»

Андрей с волнением ждал вечера. Он казался совершенно спокойным, но с каждой минутой ожидания возбуждение нарастало. Поминутно Андрей смотрел на изнурительно медленно плывущий к закату диск солнца и мысленно проклинал время.

В этот день, день рождения любимой девушки, он решил изменить свою жизнь и жизнь Маши. Пусть их отношения длятся всего месяц, это не беда. За этот месяц он понял очень многое. Андрей понял, что Маша — одна-единственная, кого он будет любить всю свою жизнь. В этот вечер Андрей хотел просить Машу выйти за него замуж. Он не знал, что надо говорить, но точно знал, что скажет.

Думая о своем, Андрей не замечал слов Лехи.

— Так ты знаешь, что она мне сказала? — Лехины слова на какое-то мгновение возвратили Андрея к действительности.

— Кто? — переспросил Андрей.

— Как кто? — взорвался Леха. — Я тебе полчаса объясняю. Третий раз говорю, а ты ничего не слышишь! Бабка Маланья!

— И что она говорит?

— Зачем, говорит, тогда объявление написал?

— Какое объявление? Где?

— Да на магазине! Вот почитай!

Андрей взял в руки листок ученической тетрадки и, едва понимая строчки исковерканных, безграмотно начерканных букв, прочитал: «Продаецца харюс. Три торбы. Недорого. Приходить и обращацца к Лехе!»

Андрей в недоумении посмотрел на Леху:

— Не понял! Ты, что ли, писал? У тебя что, рыба есть?

Леха застонал от бессилия:

— Да сколько же тебе можно говорить? Нет у меня никакой рыбы!

— А кто же это тогда написал?

— А черт его знает! Во народ! Только позавчера вечером рассказал, как у меня медведь рыбу сожрал, а сегодня с самого утра пол поселка баб приходят и хариуса спрашивают! Надоели — нет никакого спасения! Уже человек сто приходило, и всем рыбу подавай!

До Андрея наконец-то дошло. Он так расхохотался, что мирно купавшаяся в дорожной пыли стая воробьев с громким чириканьем и треском мелькающих крыльев стремительно унеслась под спасительный кров крестовоздвиженской конюшни.

— Ну вот, и ты смеешься! Девки надо мной тоже хохочут... — сконфуженно сказал Леха и, задумчиво посмотрев куда-то в синь неба, стал рассуждать, кто мог написать на магазине такое объявление. — Наверное, девки написали... Точно они!.. Ну, я им сегодня прически-то расчешу!

С этими словами Леха вскочил и, размахивая руками и грозясь, торопливо пошел по улице. Андрей еще какое-то время смотрел товарищу вслед, со смехом представляя картину, как к Лехе со всего поселка идет народ за рыбой.

Эх, знать бы Андрею, что такого простого, безобидного, «блаженного» Леху с его фокусами и проделками, с его детской, быстро отходчивой обидой он видит в последний раз. Андрей не ведал, что уже завтра утром увидит своего товарища захваченным бедой, горем и диким страхом перед неизвестностью. Андрей не знал, что в то мгновение Леха не просто идет по улице, а идет навстречу своей судьбе, приготовившей ему врата ада. Он не знал, что эти врата открываются и для него...

В тот вечер Андрей встретил Машу в окружении подруг, у поселкового клуба. Как всегда, поднимая всеобщее настроение, рыжеволосый Колька растягивал меха своей двухрядки. Девчата, чествуя восемнадцатилетие Маши, наперебой выкрикивали частушки. Андрей подошел и еще раз поздравил девушку с днем рождения. Притихшие подруги, выслушав «официальную часть», вновь отрезали Машу от Андрея плотным кольцом. Еще не наступил «час пик», когда с наступлением сумерек молодежь расходится по парочкам. В этот вечер, как будто специально испытывая терпение Андрея, девчата очень долго кружили Машу, заговаривали разговорами и, взяв под руки, старались увести.

В темноте теплого вечера, заговорившись с парнями, он потерял ее из виду, а когда хватился, то не нашел в кругу девчат. Подруги шутили:

— Что, Андрейка, потерял свою любовь?

Он, не обращая внимания на издевки, поспешил к ее дому. Андрей боялся, что Маша может уйти домой, а в такое позднее время вызвать девушку на улицу не представлялось возможным. Но Маша ждала его под черемухой, где они проводили вечера.

Андрей подошел к ней и хотел что-то сказать, но она, не давая ему опомниться, быстро обвила руками его шею и замкнула его губы горячими губами: «Молчи!»

Бежевая полоска предстоящего рассвета легкой дымкой очертила зубчатые вершины гор, видневшиеся в рубчатый лаз амбарного сеновала. Яркие фонарики мерцающих звезд начали тускнеть, растекаться, лишь на западе все еще продолжали гореть разноцветными красками.

Дурманящие запахи свежескошенной травы перемешивались с ароматом благоухающих цветов, кустарников и деревьев. Упавшая роса освежила воздух и принесла новые запахи сочных, покрытых серебристой влагой трав, теплой, прогретой за день земли и прелого сухого дерева тонких тесин, покрывающих двускатную крышу сеновала.

Воздух бездвижен. Замерли склонившиеся от собственной зрелости травы, не трепещут жизнерадостные листочки берез и осин, насторожились в преддверии скорого утра ветви терпких, смолистых пихт, елей и кедров.

Однако глубокая ночь полна звуков. Где-то в низине шумит говорливая речка. Едва слышно, принимая в себя влагу, стонет сухая земля. На конном дворе с шумом вздыхают отдыхающие лошади. За поскотиной настойчиво брякает ботало загулявшей коровы. Периодически, с точностью до минуты, квелым голосом отмеряет время петух. С легким посвистом режут воздух десятки летучих мышей, тянет свою нудную, скрипящую, противную песню дергач.

Андрей лежал на спине и ничего не видящими, полуприкрытыми глазами смотрел куда-то вдаль, на проявляющуюся границу света между небом и землей. Его руки медленно и осторожно гладили девичье тело. Голова Маши покоилась на его груди.

— Мне кажется, что все это происходит не со мной, что это только сон, снившийся мне уже много-много раз! — шептала Маша. — Как хорошо, как спокойно... Всю жизнь бы так лежала рядом с тобой и не шевелилась.

— А мы теперь и так будем всегда вот так лежать... ночами... — неторопливо ответил он.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, потому что я хочу взять тебя в жены... Завтра пойдем с батей к твоим, разговаривать...

— Как это пойдем? А ты у меня спросил? — вспыхнула она и, оттолкнувшись от него руками, отодвинулась в сторону.

— Ох, ты какая! Характерная! — с улыбкой проговорил он, резко приподнялся, схватил девушку за плечи и прижал к себе. — А я тебя сейчас спрашиваю: пойдешь за меня?

Наигранно обижаясь, Маша пыталась вырваться из его крепких рук, но руки Андрея — как сработавшая кулема, чем больше рвешься, тем крепче сжимают рем.

— Ты не ответила на мой вопрос, — через какое-то время напомнил он.

— Ну, какой же ты... неужели не понятно? Конечно, да!

Допел свою длинную, бесконечную ночную песню дергач. Оборвав заунывный треск, неутомимый тенор определил границу ночи и уступил место всевозможным голосам ранних утренних птах, приветствовавших рассвет веселыми, звонкими трелями.

Теплое утро прогнало мрак, затушило на небе звезды и насторожилось в ожидании скорого восхода солнца. Легкий восточный ветерок невидимой рукой зашевелил серебристую от росы траву, закачал тяжелые ветви деревьев и зашелестел легкими прутьями кустарников.

Андрей быстро шел по улице. Он со счастливой улыбкой воспринимал свежесть раннего утра, радовался ему, как ребенок, и, мечтательно вспоминая глаза Маши, негромко мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Стараясь выдерживать ритм, он пропел куплет и, ускоряя шаг, мысленно подхватил припев. Вдруг за его спиной, пугая и разрывая душу, заунывно и противно тонким голосом завыла собака. Андрей остановился, пораженный ощущением неприятного холодка, пробежавшего по его телу. Повернувшись, он некоторое время смотрел назад, стараясь понять, откуда исходит звук. Поселковая улица была пуста. Это значило, что вой исходил от какой-то дворовой собаки, сидящей на цепи. Через несколько секунд вой повторился. Андрей определил, откуда он доносится, и ужаснулся: собачий вой слышался из Машиного двора. Возможно, это был ее старый Соболь, который летом всегда сидел на цепи.

— Вот черт. К чему бы это? С утра пораньше... — передернул плечами Андрей, веривший в приметы. Охотничий опыт подсказывал, что собаки воют в очень редких случаях: либо от голода, либо от холода, либо к покойнику.

Вскоре собачий вой прекратился и больше не повторялся. На какое-то время замерший мир вновь ожил разноголосьем, а несколько успокоившийся Андрей зашагал дальше. Но, не доходя до своего дома, Андрей вновь остановился.

Около новой калитки его ограды, понуро опустив головы, стояли четыре оседланные лошади. Подвязанные к штакетинам уздечки подсказывали, что всадники приехали давно и застоявшиеся кони устали коротать время.

Лошади были чужие. Андрей знал всех коней в Чибижеке «в лицо». Таких вороных, с коротко подстриженными гривами и хвостами не было нигде, это точно. В поселке ни у кого не было таких крутолуких седел, да и сыромятная упряжь, по всей вероятности, была сшита на заказ — точно и аккуратно, «ход» шва был совсем иным, чем у местных кожевников. Внимательно присмотревшись, Андрей без особого труда узнал почерк ольховских мастеров. В крепких швах имелся тонкий, искусно и неповторимо затянутый узелок.

И тут он вспомнил, чьи это лошади. Он видел эту четверку в Артемовске и в Чибижеке, знал хозяев лошадей. Это была конная милиция. Андрей часто встречался с чекистами в краснозвездных фуражках, в кожаных куртках и яловых сапогах. Он не был знаком с ними, но при встречах всегда здоровался, как и с любым другим путником. Они отвечали на приветствие, но глаза милиционеров были всегда холодны и строги, как будто они смотрели не на простого человека, а на матерого убийцу. Вполне понятно, что после таких взглядов властей, после событий последних трех лет любой человек будет бояться верховых в кожане. На душе сделалось как-то неприятно. Предчувствуя недоброе, дрогнуло сердце. Какими-то чужими, ватными руками Андрей потянул дверь.

В сумрачной комнате, освещаемой слабым светом керосиновой лампы и серым, ранним рассветом, стояла настораживающая тишина. Ее нарушал ритмичный стук настенных часов, отсчитывавших последние минуты свободы Андрея. Андрей увидел перепутанные, белые лица родителей. На табурете у печки, сжавшись воробьем, сидел Леха. По обеим сторонам двери стояли два милиционера с карабинами. Когда Андрей вошел, они тут же встали за его спиной и закрыли выход на улицу. За столом, у окна сидели еще двое, в кожанах, с портупеями.

— Долго гуляешь, милок! Видно, теплая постель была? Или девка горячая? — хитро прищурившись, проговорил один, по всей вероятности, старший.

Андрей молчал. Хитрый голос милиционера привел его в замешательство. Он не знал, как следует отвечать представителю власти: начать с шутки или попытаться защитить честь своей девушки. А между тем чекист указал взглядом на стоящий у стола табурет и уже серьезно, даже угрожающе проговорил:

— Садись. Рассказывай.

— О чем рассказывать? — дрогнувшим, каким-то чтим и холодным голосом спросил Андрей.

— А обо всем рассказывай, — прищурив сверкнувшие в гневе глаза, проговорил следователь и вдруг, понизив голос до шепота, зашипел: — В Павловке был?

— Да, — посмотрев на перепуганного Леху, ответил Андрей. — На прошлой неделе. Продукты старателям завозили.

Следователь довольно улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, коротко рявкнул:

— В складе был?

— В каком складе?

— В каком складе?! В Павловке один склад. Продуктовый.

— Да, был...

— С кем был?

— С Михалычем и с Кузьмичом.

— А Михалыч говорит, что ты в склад один ходил. Было такое дело?

— Да... Заходил...

— А зачем ты туда заходил? — приблизившись лицом через стол, грозно спросил следователь.

— За ружьем... За патронами. Ружье у меня там стояло, на ночь оставлял...

— А зачем ты его туда ставил?

— Михалыч сказал, чтобы я ружье на ночь поставил. Вдруг какой случай или еще что... Так, от греха подальше.

— А почему ты за ружьем заходил один, без управляющего? Кто тебе разрешил? И где ты ключи от склада взял? И почему тебя часовой пропустил?

Андрей замолчал, понимая, что если он сейчас расскажет о гулянке на прииске, то подведет и Михалыча, и Тимоху, и всех мужиков прииска. Он не мог объяснить следователю, что отношения старателей основываются на честном слове. Это было противозаконно, даже более того — недопустимо! Как он мог сказать представителю власти о том, что Михалыч доверял ему государственную неприкосновенность под честное слово? Стараясь увести разговор, он спросил совершенно о другом:

— А что случилось?

Но следователь не ответил на его вопрос. Взорвавшись, он заревел медведем:

— Куда золото спрятал?

— Какое золото? — испугался Андрей.

— Какое золото? Которое ты взял в складе!

— Не брал я никакого золота! — едва выговаривая слова, оправдывался Андрей.

— Не брал, говоришь?! Что ж, хорошо! Не хочешь говорить здесь — поговорим в другом месте! Собирайся! Поехали!

После этой фразы Леха повалился с табурета. Его подхватили милиционеры и потащили на улицу. В углу запричитала, заголосила мать. Отец, не говоря ни слова, с побелевшим лицом присел на пол.

Андрей встал и попытался улыбнуться:

— Ну что ты, мама! Все будет хорошо, разберемся. Я же никакого золота не брал. Поедем, поговорим, а к вечеру я приеду.

— Конечно, разберемся. Если ты не виноват — приедешь домой, — холодно проговорил следователь и, взяв Андрея под руку, скомандовал: — На выход!

Повинуясь, он вышел на крыльцо. Два милиционера шли за ним, а те милиционеры, что вели Леху, уже стояли в ограде и закидывали за спины карабины.

И тут произошло самое невероятное и бесполезное событие. Перепуганный Леха, не помня себя, с резким, пронзительным визгом оттолкнул сопровождающих и, прыгнув с места, побежал к огорода. Растерявшиеся милиционеры даже не могли понять, что произошло. Но следователь, по всей вероятности, был намного опытнее своих подчиненных.

— Стой! — заорал он, но, понимая, что обезумевший Леха не подчинится его команде, рявкнул еще грознее: — Стреляй!

Опомнившиеся милиционеры спаренно клацнули затворами и привычно вскинули карабины к плечу. Андрей понял, что сейчас произойдет непоправимое. Что есть силы он оттолкнулся и прыгнул с крыльца на прицелившихся милиционеров.

Все трое повалились на землю. Сливаясь в гром, дуплетом рявкнули стволы карабинов. Вольные слепые пули со стоном ушли в небо. Как парализованный упал в картошку спасенный Леха.

На Андрея сзади сразу же навалились, заломили руки, склонили до земли. Вскочивший милиционер, коротко замахнувшись, нанес удар прикладом. Удар пришелся между лопаток, боль разорвала тело на части. Теряя сознание, он слышал возбужденный голос следователя:

— Хо-хо, милок! Попытка к бегству...

Если бы кто мог знать, что происходило в возмущенно-бушующей душе Татьяны после того, как она увидела на ногах Маши злосчастные туфли! Невозможно передать чувства, умело скрываемые под маской лицемерия, готовые вот-вот выплеснуться наружу, предвещая неотвратимую беда. Не описать размеры и накал дьявольской чаши, наполненной кипящим злом, которая едва сдерживала волну мести, испепеляющей все и вся на своем пути!

«Как так могло случиться? — в бешенстве рассуждала Татьяна. — Меня, красивую, привлекательную, Андрей отверг, а какую-то невзрачную, мелкую, конопатую Машку полюбил! Мой Андрей... Он должен быть моим!.. Как она могла перейти мне дорогу?.. Приворожила! Точно, приворожила! Колдовка! Охмурила, присушила... А он-то и понять ничего не может. Не видит, глупый. И еще такие дорогие подарки дарит! Да если бы не Машка, эти туфли были бы моими, он подарил бы их мне! Я не позволю, чтобы она их носила на моих глазах! Туфли мои! Мои!!!»

Недолго «подруженька» выдумывала план коварной мести. Она решила своровать туфли... Для чего? Татьяна и сама не ответила бы на этот вопрос. Носить их не могла, слишком явным был бы факт воровства. «Спрячу туфельки где-нибудь в укромном месте и буду иногда любоваться», — думала Татьяна и улыбалась пустой улыбкой.

Совершить кражу для Татьяны — не проблема, она прекрасно знала, где находятся туфли. Вопрос был в другом. Когда, в какое время совершить кражу, если в доме подруги постоянно находятся люди?

Однако жаркий июль обещал Татьяне исполнения намеченного плана. Родители Маши, как и многие жители Чибижека, держали корову и много времени проводили в полях на заготовке сена. На обыкновенный будний день и было рассчитано совершение кражи. Татьяне оставалось только обеспечить себе алиби, поэтому в намеченный день она напросилась Маше в помощницы на уборку сена, что случалось в очень редких случаях и вызвало некоторое удивление у родителей Маши.

В этот день Татьяна проснулась раньше обычного. Она была возбуждена, хотя старалась казаться спокойной, вызвалась приготовить завтрак. Из кухни Татьяна прекрасно видела дом Маши, который стоял в какой-то сотне метров.

Прошло немало времени, прежде чем Татьяна дождалась своего. Вооружившись граблями, вилами, веревками и другой утварью, необходимой на покосе, семья Маши вышла из ворот дома и направилась по пустеющей улице поселка. Стараясь избежать взгляда Маши, смотрящей на окно ее дома, Татьяна спряталась. Она знала, что Маша ждала ее. Пусть Маша думает, что она еще спит или просто не хочет участвовать в уборке сена. Недолго постояв, Маша пошла за родителями.

Татьяна облегченно вздохнула и как рысь злобно прищурила глаза. Дом Маши был пуст. Татьяна поспешила на улицу.

— Ты куда это побежала? — в удивлении воскликнула мать.

— К Маше на покос!

— Свое сено лежит, а ты людям помогаешь!

— Если лежит, то не убежит! — огрызнулась дочь.

У калитки Татьяна осмотрелась. На дороге — никого. Весь народ либо на работе, либо на покосе. Лучшего момента для своего «дела» не придумать.

До дома Маши — сто тридцать шагов. Татьяна считала их всегда, когда ходила к подруге. Это расстояние она проходила за минуту или меньше. Сейчас это расстояние показалось необычно длинным. Казалось, что из окон соседских домов на нее смотрят люди и, показывая пальцами, приговаривают: «Смотри, кто идет! Татьяна!»

Но пугливые домыслы девушки были напрасны. Сколько бы она ни косила взглядом своих бегающих глаз, так никого и не увидела. Лишь около дома Маши озиравшаяся воровка заметила, что на пригорке за огородами двое бородатых, грязных старателей крутили вороток.

Холодея всем своим — в этот момент «заячьим» — существом, девушка открыла калитку и быстро прошла к невысокому крыльцу. Как было заведено с незапамятных времен, на дверях дома, заменяя замок, на ушко запора была накинута простая щеколда — в доме никого нет.

Еще раз, осмотревшись по сторонам и убедившись в отсутствии посторонних глаз, Татьяна толкнула дверь. Щеколда легко упала с ушка. Не задерживаясь ни на секунду, Татьяна быстро прошла в спальню и, нагнувшись над Машиной кроватью, вытянула небольшой деревянный чемодан. Знакомо щелкнули металлические бляшки, и в руках воровки оказался предмет ее вожделения.

До этого момента действия Татьяны были хладнокровны, точны и расчетливы. Но как только в ее руках оказались туфли, пальцы мелко задрожали, а глаза испуганно забегали по сторонам. Однако Татьяна волновалась напрасно. Все так же ритмично тикали на стене часы, на окне роились мухи, серая кошка, единожды взглянув, зевнула белоснежными клыками и, свернувшись в калач, продолжала свой сон на кровати Маши.

Убедившись, что все идет хорошо, воровка вытащила из-под сарафана тряпку, завернула в нее туфли и затолкала под свою пышную грудь. Посмотревшись в настенное зеркало, девушка удовлетворенно хмыкнула. Хорошо иметь такие формы: и парни клюют, как ненормальные, и спрятать можно что угодно. Вот, к примеру, сейчас проходить по улице — никакой встречный-поперечный не догадается, что у нее находится под сарафаном.

Но время торопило. Татьяна пнула чемодан ногой. Тот с глухим треском залетел обратно под кровать. Фартовая воровка поспешно шагнула к двери, взялась за ручку и уже хотела переступить порог, как вдруг сзади раздался звонкий детский голосок:

— Далеко собралась?

Татьяна едва не упала. Повернувшись на неожиданный голос, с видом насмерть перепуганной, побитой собаки обмерла от ужаса. Из-за шторки с полутораметровой высоты русской печи на нее смотрело торжествующее, язвительное и хитроватое личико Наташки. Будто сплетенный кожаный бич с картечиной на конце огрел Татьяну!

— А я-то все видела! Всем расскажу, что ты туфли украла! Пусть все знают, какая ты!

Татьяна молчала. В тот момент она не могла не только что-либо ответить, но и о чем-то думать. Это был конец! Сердце битым рябчиком то замирало, то трепыхалось в груди.

А Наташка проворно спрыгнула с печки и, подбоченясь, зашлепала босой ступней по дощатому полу:

— А ну, положи туфельки на место!

Эти слова подействовали на Татьяну отрезвляюще. Воровка быстро пришла в себя. В голове заметались хаотичные мысли.

Что делать? Она была поймана на месте преступления. Но Татьяна не привыкла, чтобы ее унижали, а тем более какая-то девчонка. В душе строптивой девицы привычно вспыхнула искра злобы. С каждым мгновением она разгоралась, пока не превратилась в бушующее пламя, пожар безумной, безудержной ярости, затмевающей разум. Татьяна припомнила все шалости, проказы и оскорбления, нанесенные девочкой.

А Наташка, даже не представляя, что творится в душе Татьяны, продолжала подливать масла в огонь:

— Вот, оказывается, какая ты на самом деле! Ты не только хотела нас медведице скормить, но ты еще и воровка! Ну, теперь-то о твоем воровстве узнает вся деревня!..

Последние слова совсем лишили Татьяну разума. Уже не слушая девочку, ослепленная яростью, ничего не понимая и не контролируя себя, она бросилась в угол. Там, на беду и несчастье, стоял остро наточенный топор...

Молниеносный дугообразный удар обрушился на девочку. Пытаясь защититься, она инстинктивно подняла руку. Смертельное и холодное орудие убийства беззвучно легло на подставленную ладонь. Хрупкие пальчики горохом посыпались на пол.

Душераздирающий крик заглушил все звуки на свете. Наташка поняла, что происходит! Она не просила пощады, не говорила каких-то предсмертных слов. В последние мгновения своей жизни, цепляясь за рвущуюся ниточку, она просто пыталась хоть как-то уклониться, убежать от того, что зависло над ней черным покрывалом. Очередной удар топора навсегда разорвал ту нить, что еще связывала ребенка со счастливым, безмятежным детством, царством праздника человеческой жизни, радостью и существующим миром.

Бездыханное тело мягко упало под ноги убийцы. Татьяна, озверев от крови, тюкала и тюкала по окровавленной массе.

Осознав произошедшее и возвращаясь к действительности, убийца остановилась и холодно посмотрела на содеянное. В глазах не было раскаяния, а в черной душе не было ни страха, ни жалости, ни сострадания.

Татьяна не стремилась к тщательному уничтожению следов преступления. Недолго подумав, она открыла половницу и пинком столкнула труп в подполье, туда же бросила топор и покрытые багряным месивом половики. Затем, набрав воды из кадушки, вымыла пол. После непродолжительной «приборки» злодейка тщательно вымыла под умывальником руки, лицо, шею и влажной тряпкой стерла с одежды еще не успевшие высохнуть капельки крови.

После всего этого, довольно осмотрев себя в зеркало, Татьяна надменно улыбнулась и вышла из дома. Снова накинула на дверное ушко металлическую щеколда, осмотрелась и, поправив спрятанные от чужих глаз туфли, поспешила по пустой улице.

Погруженная в собственные думы, она не заметила, как за ее походкой наблюдали две пары внимательных глаз старателей-бородачей. Пуская густой дым табака, они заинтересованно смотрели на статную девушку.

— Хороша девка! Ладная!

— Да уж. Таких поискать надо!

— А чего это они там кричали? — указывая на дом, спросил первый. — А кто знает? Молодежь... Веселятся, играются. Делать нечего... — равнодушно ответил второй и, бросив на землю дымящийся окурок, скомандовал: — Ну что? Покурили? За работу!

Как чутко материнское сердце чувствует боль своих детей, с каким состраданием и тревогой в душе мать переживает изменения в жизни своих чад, как может знать, что беда уже близко? Почему вдруг совершенно неожиданно с гнетущим томлением начинает болеть душа родителя за свою кровинушку?

На подобные вопросы нет ответа. Никто не может растолковать суть происхождения связующей нити матери и ребенка.

В тот день болело сердце матери Наташки, ныла и волновалась душа в ожидании чего-то необъяснимого, происходившего или уже происшедшего где-то и с кем-то. На первый взгляд, для беспокойства не было никаких причин. Наташка не единожды оставалась домовничать и с наказами родителей справлялась хорошо. Однако женщина, не находя себе места, подолгу задерживая взгляд своих печальных глаз на раскинувшемся под горой поселке, тяжело вздыхала, как будто ей не хватало воздуха.

— Мама! Что с тобой? — спрашивала Маша, взволнованная состоянием матери.

— Да не знаю... — в растерянности отвечала женщина. — Знобит что-то да сердце болит...

С неожиданным появлением на покосе Татьяны тревога женщины возросла еще больше. Удивившись необычайному рвению и подозрительной словоохотливости подруги Маши, она задала девушке несколько вопросов:

— Таня, ты к нам домой заходила?

— Нет, — дрогнувшим, испуганным голосом ответила Татьяна и быстро увела свой взгляд в сторону.

— Чем там Наташка занимается? — спрашивала у девушки женщина, а сама не переставала смотреть в сторону поселка.

— А чем ей заниматься? Играет с подружками, веселится. Когда я пошла на покос, то слышала, как они хохотали у вас в ограде, — поспешно переворачивая подсыхающее сено, отвечала Татьяна.

И тут ей на ум пришла неожиданная мысль, которая могла еще больше подтвердить ее непричастность к убийству.

— А что за мужики к вам сегодня приходили? — стараясь казаться равнодушной, громко, чтобы слышали все, спросила она у Маши.

— Какие мужики? — испуганно спросила мать.

— Я не знаю. Я в окно видела, что к вам заходили какие-то бородачи... наверное, старатели...

— Сколько их было? — удивившись, спросил отец.

— Двое. А может, трое — я точно не помню, — наигранно пожав плечами, ответила Татьяна.

— А давно они заходили? — похолодевшим голосом спросила мать.

— Да нет, недавно. Я думала, что вы еще дома были, — отчаянно врала убийца. — Они зашли к вам в ограду. Их долго не было, минут тридцать. А потом они выскочили за ворота и побежали...

— Куда побежали? — побледнела лицом мать и приложила к груди свои дрожавшие руки.

— Ну, туда, по улице... В сторону Понуры... — несколько замешкавшись, торопливо, сбиваясь, продолжала Татьяна.

Но женщина уже не слышала ее последних слов. Молча, бросив грабли, она развернулась и пошла под гору. Чем ближе к дому подходила обеспокоенная мать, тем медленнее и неувереннее были ее шаги. С каждой сотней метров все острее росло беспокойство и тревога.

В ограде дома никого. Все тихо и спокойно. Дверь дома на щеколде. В доме тишина. Только едва слышно, каким-то предупреждающим набатом тикают часы. Женщина позвала дочь, заглянула в комнаты — никого. Лишь под столом, гневно сверкая зелеными глазами, принюхиваясь к полу, грозно воет кошка. В доме, на кухне, как всегда, чистота и порядок.

Мать хотела выйти на улицу, но тут неожиданно для себя отметила, что в кухне чего-то не хватает. Остановившись, какое-то время осматривалась, пока, наконец, не поняла, что в доме отсутствуют домотканые половики.

«Что же это? Что, Наташка полы вымыла? — в изумлении подумала женщина. — Но ведь Маша вчера вечером...»

Сердце екнуло, опустилось. Руки ослабли, ноги подкосились. Плохо владея слабеющим телом, она присела на табурет и в состоянии подавленности, отрешенности стала смотреть под стол, где сидела кошка. Она смотрела, но не видела кошку, потому что, находясь на грани ужаса, пытаясь оттолкнуть парализующую мысль, старалась рассмотреть то, что лежало перед оскалившейся мордочкой животного, — четыре небольших «гвоздика», как будто специально аккуратно уложенных рядом и покрывшихся несвоевременной, изъедающей ржавчиной.

Женщина смотрела на эти гвоздики очень долго. Она уже поняла, что это совсем не то, о чем она думала раньше. Мать поняла, что это маленькие, ласковые, нежные, чуткие пальчики Наташки...

Обмякшее тело матери рухнуло на пол...

Петропавловский прииск погрузился в объятия летнего вечера. Прозрачно-голубое, бесконечное небо опрокинулось над бездонным озером. Ярко-красное самородное солнце озолотило крутолобые горы прощальными лучами. Замерли лапы хвойных деревьев. Строгие кедры в благодарность за прожитый день распушили лохматые кудри-ветви. Предвещая хорошую погода, вытянули к зениту колкие лапы-руки ракетообразные ели. Раздухмянились смолистым запахом пышные пихты.

Где-то внизу у поворота разговаривает с камнями порожистая речка. Разгоняя комаров и прочую кровососущую нечисть, из дымокуров, разведенных коногонами, валит густой и едкий дым. Несколько вьючных лошадей, сгрудившись у дымарей, склонили понурые головы к влажной земле.

Устав от продолжительного трудового дня, примолк таежный прииск. Забросив утомительную, однообразную работу, разошлись по приземистым баракам и землянкам бородатые, угрюмые старатели. Не слышно голосов, собачьего лая, храпа лошадей и прочих звуков.

Но вот, нарушая спокойствие, в крайнем от реки бараке хлопнула дверь. На невысокое крыльцо вышел Могильников Сашка — Могила, замахал руками, разгоняя насевших комаров, и поспешил к дымокурам. Добавив в каждый из костров по небольшой охапке темно-зеленого мха, он подошел к стреноженным лошадям, проверил путы на ногах вожака и, довольно похлопав его по шее, пошел обратно в барак.

В длинном, просторном не по-таежному, низком бараке было сумеречно. Два небольших, врезанных между кедровыми накатами окна пропускали свет с улицы. В одно из них, выходившее на восток, застекленное — признак надвигающейся на тайгу цивилизации, — были хорошо видны ярко-золотистые краски вечера. В другое, выходившее на запад, сквозь мутный мочевой пузырь сохатого едва пробивался серый свет. Помещение густо заполнил едкий табачный дым, убивающий нудных комаров. На взгляд Саши, в подобных условиях не мог выжить не только комар, но и не курящий, не знающий старательского быта человек. Однако, следуя этикету таежного человека, Саша сел на свободное место на нарах и неторопливо, стараясь подражать хозяевам прииска, стал сворачивать козью ножку. В бараке висела напряженная, гнетущая тишина. Десять пар строгих глаз старателей в ожидании смотрели на Сашку, молча обдумывая страшные новости.

Неторопливо прикурив, Могила глубоко затянулся дымом и в пятый раз рассказал о случившемся в Чибижеке. Подробно, как будто он находился рядом, Сашка описал сцену ареста Андрея и Лехи. Взволнованно посматривая на блестящие глаза мужиков, он понижал голос до шепота, когда речь доходила до момента препровождения арестованных из Артемовска в Минусинск. Потом, выдержав необходимую паузу, Сашка с горечью рассказывал об убийстве девочки и о слухах, что будоражили приисковый поселок. Мужики молчали. Никто не верил, что Андрей и Леха украли со склада килограмм золота. Более того, никто даже не допускал мысли о том, что парни могли решиться на подобный поступок. Старатели знали, что ни Андрей, ни Леха не были способны на воровство. И Андрей, и Леха были людьми тайги, с простыми, открытыми характерами. Такие люди никогда не берут чужого, они сами готовы поделиться последним, что у них есть. Тем более мужикам не верили, что на краденое золото Андрей якобы купил своей девушке подарок. Этот факт был явно неправдоподобен. Человек, совершивший кражу такого масштаба, никогда не будет рассыпать крупинки благородного металла направо и налево, а спрячет украденное золото и сохранит его до лучших времен. Но были неоспоримые факты. Андрей заходил в склад. Один. После него исчезло золото. Этим все сказано.

После рассказа Сашки мужики вспомнили в мелочах события последних десяти дней. Наверное, все началось с того памятного вечера, когда Андрей и Леха привезли на прииск продукты. Это было связано с грандиозной гулянкой, а такие памятные ночи старателям запоминаются надолго. Но никто не видел, когда Андрей ходил в склад и заходил ли вообще. Сашка Могила говорит, что Андрей сам признался, что был в складе. Однако от золота отказывается. Слово Андрея — гранит! Он не врет. Если парень сказал, что не брал, значит, так и есть. Мужики верят этому, но поверят ли там, наверху? Через несколько дней после обоза из поселка пришел отряд конной милиции за золотом. Так было всегда. Старатели знали, что золото по приискам собирается один раз в две недели. Назначенный день сбора и вывоза отмытого золота из Петропавловского прииска приходился на вторник. В среду вечером совершенно неожиданно из Чибижека вновь пришел отряд конной милиции и арестовал Михалыча, Кузьмича, часовых Тимоху и Витьку. Временным управляющим прииском был назначен полномочный, а охранять склад стали два незнакомых милиционера.

Попытка выведать у часовых причину ареста Михалыча и Кузьмича не удалась. Грубым, молчаливым, скрытным оказался и новый управляющий. Выяснить ситуацию старатели попытались у милиционеров, охранявших склад, но те предупреждающе клацали затворами карабинов, не подпуская старателей к себе ближе чем на пятнадцать метров.

«Значит, дело слишком серьезно. Но что же могло произойти?» — угрюмо думали старатели, теряясь в страшных догадках. И предчувствия их не обманули. Сегодня Могила привез страшную весть, которая поразила даже самых бывалых мужиков, повидавших в своей жизни все, что только может преподнести жизнь.

Однако среди старателей находился тот, кто знал нечто большее, кто владел некоторыми фактами, считался старшим, кто имел свое веское слово, кого беспрекословно слушались и кому подчинялись все золотари, включая управляющего прииском Михалыча, кто был мудр в своих решениях и справедлив в действиях.

Семеныч сидел у входа в барак на своем излюбленном месте, на небольшой кедровой чурке, заменяющей стул. Молча вслушиваясь в переговоры мужиков, Рось неторопливо потягивал из своей берестяной кружки терпкий смородиновый чай. Иногда он внимательно смотрел на говорившего и шумно вздыхал. Когда чай закончился, Рось медленно поднялся, подошел к двери, открыл ее и выплеснул на улицу распаренные листья смородины. Затем, вернувшись, поставил кружку на стол и, с тяжелым вздохом присев обратно на чурку, испытывая терпение мужиков, полез в карман за табаком.

— Семеныч! Ну а что скажешь ты? — раздался из угла барака голос Гришки Сохатого.

— О чем говорить? — неторопливо насыпая на бумажку табак, спросил Рось.

— Как о чем?! Как ты думаешь, брали парни золото или нет?

— Брали парни золото или нет — я не ведаю. Заходили в склад или нет — не видел. А вот то, что они могли украсть золото, меня берут сомнения. Они никак не могли взять то, что они не клали.

Рось глубоко затянулся дымом, как бы настраивая старателей на разговор, посмотрел на сидящих и начал говорить:

— В то утро я встал, когда солнце уже показалось над перевалом. Наверное, выпил лишнего. Но все равно оказалось, что я проснулся первым, так как весь прииск еще спал. Вышел, значит, я на улицу из барака, стал костер заправлять, захотелось чайку испить. Хоть и голова чумная, а костер запалил, взял котелок и пошел на реку за водой. Иду, значит, случаем глянул в сторону склада, а там что-то на елке белеет. Стало, значит, мне интересно. Кликнул

Тимоху, думал, не спит. Никто не откликается. Встревожился я, пошел к складу. Иду рядом с тропинкой, по траве. С вечера гроза была, на тропинке грязь, скользко. Иду я и сразу приметил, что до меня уже здесь кто-то ходил, на траве вода сбита. Подошел к складу — на елке кальсоны висят, а у склада под навесом Тимоха храпит. Видно, над Тимохой кто-то шутку сыграл: кальсоны снял и на елку штыком приколол. Смех меня разобрал. Однако думаю, кто же это такое мог сотворить? Вокруг следов нет. А вода с травы сбита. Кто-то ходил рядом с тропками: от реки след, от барака и от землянки Михалыча. Сам себе думаю, может, Михалыч шутку сыграл? И еще одно приметил. У склада посередь полянки окурок валяется. Кто-то покурил и папироску бросил на вид. Но Тимоха папиросы не куприт, у него табак. И бросить на глаза он ее не мог, хоть и пьяный был, потому как на посту курить нельзя. Да и если он курил, то никак не бросил бы окурок на землю. Он окурки в баночку складывал, а баночка под елкой, в корнях присыпана. Решил я Тимоху уберечь от Михалыча. Поднял окурок — а он сухой. Видно, его кто-то уже после дождя бросил, может быть, уже утром. И еще... я в этом окурке кое-что приметил, но об этом чуть позже скажу.

— Говори сейчас, не томи, — нетерпеливо потребовал кто-то из мужиков.

— Не сучи ногами, придет момент — скажет, — грозно рявкнул на мужика Сохатый и уже спокойно добавил: — Говори, Семеныч, дальше.

На какое-то время Рось замолчал, закрыл глаза, как будто припоминая подробности, еще раз затянулся и, выдохнув клубы сизого дыма, продолжил:

— Ну, так вот. Прибрал я окурок, а заодно решил и Тимоху от Михалыча уберечь. Хотел разбудить, но тут, как на беду, и сам Михалыч бежит. Увидел, что Тимоха храпит, разозлился до невозможности. Стал так кричать, что побудил не только Тимоху, но и весь прииск. Сбежались все. А как увидели кальсоны, так в хохот. Сам Михалыч, как гусь, гоготал, видно, доволен был неимоверно. Спросил у меня, не я ли кальсоны к елке приколол. А я-то и не ведаю. Стали допытываться, кто такое мог сотворить. Но никто ни сном ни духом не знал. Тогда Кузьмич припомнил про Андрюху с Лехой. Но спросить не у кого, парни в тайгу ушли. Михалыч записку из своей землянки принес. Тогда на том и порешили, что Тимохины кальсоны Андрюха приколол. Но дело не в этом. Кузьмич решил проверить, взял али нет Андрей со склада ружье. Склад открыл и стал ругаться, да так, что косогоры ходуном заходили. Все знают, что Кузьмич чистоплюй, недаром бывший хлотский! Туалет на прииске соорудил, а в туалете хлоркой брызжет! Это в тайге-то? Ну да это ничего, туалет — дело хорошее. И в складе у него чистота и порядок! Даже пол под стружок взят. Пыль протирает по четыре раза в день. При этом «поет», что на крейсере малая приборка — четыре раза в день. И вот на тебе: в складе грязи — как в свинарнике! Кто-то наследил. А кто, как не Андрей? Он был в складе, и ружжа нет, взял и записку оставил. Значит, он и был, так все и подумали. Но тут меня сомнение взяло: как так Андрейка мог наследить, если под порогом тряпка лежит? Он-то прекрасно знал, что надо ноги вытирать. Любопытства ради решил я глянуть, какая в складе грязь. Посмотрел из двери и удивился: грязь-то не размазанная, как от следов, а кусочками, спрессованная, как заячьи кукошки. И что интересно, по всему складу раскидана, будто кто специально ее, как горох, сеял. А мне так сразу показалось, что человек от стены к стене метался. Просмотрел я по грязи, куда подход. Вижу, к полкам подходил. Глянул на полку — еще больше удивился. Вот ты, Сохатый, почитай, всю жизнь в тайге. И золото моешь, и зверя бьешь, а иногда и самого соболя в обмет берешь. Ты все законы и привычки тайги знаешь. Встань-ка на ноги. А вот теперь возьми котелок и положь его на стол.

Сохатый положил котелок и вопросительно посмотрел на старожила.

— Во! — удовлетворенно воскликнул Рось и приподнял вверх указательный палец. — Посмотрите все, как он положил. Вверх дном! Почему ты так положил?

— Ну... От мышей... Чтобы грязь не попадала... — все еще недоумевая, к чему клонит Семеныч, промямлил Гришка.

— Вот и я про то же говорю. Человек тайги всегда ложит или вешает посуду только так — вверх дном! Когда я глянул на полку — в жар бросило! На полке ведерко стояло. Но стояло не так, как его оставляют все охотники и люди тайги — вверх дном, а наоборот. Спрашиваю: что же это ты, Кузьмич, с каких пор мышиный помет собираешь? Он увидел это безобразие и еще больше орать стал. Оказывается, что так ведерко оставил не он. Стали грешить на Андрея. А меня опять сомнение взяло. Думаю: как так, Андрей — человек тайги и мог поставить ведерко безобразным образом? И вообще зачем он его брал в руки? Нехорошо как-то за парня сделалось, совестно. К этому времени все разошлись по работам, а я в тот вечер на солонец засобирался. И надо же такому случиться: через день мы с Андреем в тайге встретились. Я марала на солонце подстрелил, а он на выстрел пришел. С ним был сотоварищ. Опять же ты, Гришка! Помнишь ли, как в ночь гулянки на берегу речки едва мужика не придушил?

Стараясь казаться удивленным, Сохатый вскинул брови, но под проницательным взглядом Семеныча потупил глаза и опустил голову:

— Как же! Помню... Кое-что...

— Так вот. Того мужика Иваном зовут, — продолжил Семеныч. — Друг мой. С детства. Но разговор не об этом.

Рось замолчал и потянулся рукой в карман. Кто-то из старателей в нетерпении протянул ему готовую, только что свернутую цибалку:

— Ну, кури! Да не тяни душу, говори побыстрее.

— А ты не торопи. Скоро только глухарь капалуху топчет. А разговор должен быть основательным, по порядку, — спокойно сказал Семеныч и неторопливо прикурил от зажженной кем-то керосиновой лампы.

— Так вот я и говорю, — продолжил старожил. — Повстречался я в тайге с Андрейкой. Разговорились у костерка. Я спросил у него, не он ли приколол Тимохе мужскую доблесть. Он согласился, сказал, что было дело. Но и сказал, что в этом деле он участвовал один. Один — это значит без Лехи. Я более ничего не спрашивал, но сам для себя заметил две вещи. Первое — это то, во что был обут Андрейка. А на ногах у него были бродни, такие же, как и у любого старателя.

И тут меня такой интерес пронял, как это, думаю, так получается? У человека бродни — что медвежья лапа! Кожа, она и есть кожа. Если медведь пройдет по мокрой траве, у него вся грязь сразу же отмоется, сколько бы ее там ни было. Так? А ведь Андрейка к складу по мокрой траве шел. А это значит, что бродни у него были чистыми, без грязи. И никак он не мог в складе грязь на полу оставить. И еще одно. Заперво я думал, что с Андреем и Леха был, и это он окурок бросил на землю, потому как он в то время папиросы курил. Ан нет. Не так дело было.

Рось ткнул крючковатым пальцем в самокрутку Сохатого:

— Посмотри, как ты куришь? В кулаке держишь самокрутку-то. Все старатели и люди тайги так курят: держат окурок двумя пальцами, в кулаке. И Леха папироску курил так же. И поэтому на его окурке получалось всего лишь одно сдавление — под губы. А на том окурке, что я нашел у склада, было два сдавления: одно — под губы, а второе — поперечное. Под пальцы. Видели, как городские или приезжие курят? Держат папироску в двух пальцах, но уже огнем на запястье. Всем ясно?

Рось на своей самокрутке показал, как курят городские.

— Так ты что, старый, хочешь сказать, что у склада был кто-то еще? Семеныч покачал головой:

— И не только у склада... Но и в складе тоже! — обвел он таинственным взглядом замеревших мужиков. — Долго я думал тогда: откуда в складе грязь появилась? И, наконец, остановился на том, что или Михалыч, или Кузьмич ночью за спиртом приходили, да потом запамятовали. На том я и остановился. Однако, как оказалось, неправильно думал, ошибался. И очень даже сильно ошибался. А разгадку мне Сивка подсказал. Ну, конь, что в спецотряде милиционеров возит. Когда они за золотом приезжали, я случайно подсмотрел такую «козулю». Наступил Сивка на доску, тукнул подковой, а у него из-под копыта грязь отпала. Когда он шел по земле — она туда набилась, как это всегда бывает. А как только нога коня о твердь сбрякала — землица-то и отвалилась! И тут меня проняло! Господь милостивый! Спасибо за надоумку! — С этими словами Рось троекратно перекрестился. — Грязь-то в складе была от сапог! В подошве, в рубцах да между каблуком надавилась. Как идешь по мягкому, по траве — так ничего, держится. А как только по доске пойдешь — сразу же отвалится. Полегчало мне. Ну, сам себе думаю, это хорошо. Значит, точно или Михалыч, или Кузьмич ночью за спиртом в склад приходили. На всем прииске только у них сапоги. Да еще у Тимохи, потому как положено по службе. Вроде как и успокоился, а ночами не спится: кто ведерко перевернул? Заел меня червяк! Пошел я тогда, значит, к Кузьмичу, говорю: отвешай табаку — табак кончился. Пошли мы с ним в склад. Пока он табак отсыпал, я успел пересмотреть то, что меня интересовало. И что бы вы думали?

Рось напряженно вскочил на ноги, обвел окружающих взглядом и указал пальцем на керосиновую лампу:

— Сашка! Возьми лампаду!

Сашка Могила схватил керосинку за ручку.

— Поднимай к потолку! Еще выше! Вот так. Теперь держи, — командовал Рось оробевшему Сашке.

В бараке воцарилась тишина. Старатели замерли, наблюдая за происходящим, и все еще не понимали, чего хочет добиться Семеныч. Прошло несколько минут, прежде чем Гришка встревоженно спросил:

— Ты что, дед, избу запалить хочешь?

— Запалить нет, а вот показать что-то хочу, — ответил старожил и, положив ладонь на Сашкину руку, легко придавил ее книзу. — Что произошло?

— Как что?.. Потолок закоптился, — сказал кто-то.

— Во! Именно! — засуетился Семеныч. — И в складе было так же. Но только там закоптился не потолок, а верхняя полка. Тут у меня еще одна разгадка получилась.

Он вырвал из Сашкиных рук лампу, приподнял со стола котелок и на его место поставил керосинку.

Изумленные старатели, затаив дыхание, следили за его действиями. Тишину нарушил Гришка:

— Ты что это, хочешь сказать, что ведерко убрали для того, чтобы на его место поставить лампу?

— Во! Точно! Умен ты, Гришка, по чужим подсказкам! Верно сказал! Когда лампу убрали, ведерко поставили на место. Однако обмишурились, поставили не так, как оно стояло, а, наоборот, по-городскому, на дно!

С этим секретом мое расследование сразу же продвинулось на несколько ступенек. Я понял, что ни Михалыч, ни Кузьмич той ночью в складе не были, потому как керосинка всегда стояла только на одном месте — на прилавке. А Михалыч и Кузьмич, опасаясь пожара, никогда не допускали, чтобы лампада покидала свое законное место. К тому же на верхней полке лежали ватники! Да и зачем им это? Если бы кто-то из них брал спирт, то стоял тут же, за прилавком. Наливай и пей! И я призадумался: кто же мог быть в складе? Опять ночь не спал, все думал так и эдак. А тут, как на беда, милиция приехала: арестовали и Михалыча, и Кузьмича. Что за дела? Никто ничего не знает, никто ничего не говорит. А вот вчерась увидел, кто у нас еще носит сапоги. Нудыть твою, медведя-то и не приметил! В соседнем бараке с нами трое аньжинеров проживают. И у всех троих есть яловые сапоги! Видеть-то вижу. А спросить боюсь. Какое сейчас время? Спрошу, были ли вы в складе тогда-то? А они возьмут да и привяжут за что-нибудь. Тут дело такое, темное. Наше дело — сторона. А сегодня вот видишь, как получается. Видишь, какой я беспонятный? Доверчивый? И все мы доверчивые! Только сейчас понял, почему керосинку на полку ставили. Да потому, что рядом с ведерком ящик с золотом находился! Во, как получил ось-то!

Старатели грозно загалдели:

— Неужели точно взяли? Сволочи!.. К стенке таких надо!

— Да не к стенке, а в шурф их. И дело с концами!

— Ох, Семеныч! Дотошный ты! Как ты так мог все расставить по своим местам? — восхитился один из мужиков.

Рось пыхал самокруткой и заговорил лишь тогда, когда немного схлынула волна ненависти старателей:

— Ишь, как все вышло-то: украли, а свалили на других. И Андрей с Лехой случаем попали. Надо же! А как теперь вину аньжинеров доказать?

— Да я из них кишки выдавлю! — взревел Гришка Сохатый.

— Ну и что с того? — спокойно спросил

Семеныч. — Выдавить-то выдавишь, а надо думать, как наших мужиков оттуда вытащить, здесь дело мудреное. Тут надо умом и хитростью, как глухаря на току. Чтобы, так сказать, можно было их поймать с поличным.

— И долго ты так думать будешь?

— А об этом знает только сам Господь Бог! Надоумит — значит, будет дело. Нет — пойдем другим путем, — задумчиво проговорил Рось.

— Да уж сбылись слова Сереги. Пойдет Андрюха в Магадан лобзиком деревья валить, — задумчиво проговорил Сашка Могила.

— Какие такие слова? — насторожился Рось.

— Да... — небрежно взмахнул рукой Сашка. — Было дело. Пригрозил Серега Андрюхе, что на зону отправит.

— Это какой такой Серега? Из аньжинеров который, кудрявый? — встрепенулся Семеныч.

— Да... Тот самый...

— Как это пригрозил? За что?

Могила стал рассказывать о конфликте, происшедшем между парнями на устье Калпы. Семеныч едва не задохнулся от негодования:

— Так это что же он, злодей, удумал месть сотворить?

— А из-за чего драка-то получилась? — спросил кто-то из мужиков.

— Да вроде как девок не поделили, — сказал Сашка.

Так это получается, Андрюха кудрявому прикладом по роже заехал, а тот ему за это пригрозил? — взорвался Сохатый.

— Выходит, что так... — растерянно проговорил Сашка.

— Вот оно что! Вот и еще один узелок развязался! Выходит, что аньжинер специально золото украл и хочет на парней свалить? — вскочил на ноги Рось. — И что же ты, ирод, раньше-то молчал?

— А я что? Я ничего... Никто и не спрашивал... — испуганно залопотал Сашка.

— Ладно уж, молчи, окаянный. Раньше надо было трястись!

— Где они?! — заревел Сохатый. — Убью гадов!

— Сегодня утром ушли в Ивановку, — сказал кто-то. Гришка вскочил с нар, схватил с вешал свои бродни и стал торопливо обуваться, более не говоря ни слова. В дорогу засобирались почти все старатели.

— Постойте, мужики, не горячитесь, — попытался образумить старателей Рось, но те его как будто не слышали.

— Молчи, Семеныч. Ты свое слово сказал. Теперь наша очередь! Они поспешно покинули друг за другом барак и растаяли в ночи. Когда за стеной утихли последние торопливые шаги, Рось троекратно перекрестился и, взяв свои бродни, прикрикнул на Сашку:

— Подгоняй лошадей. Поедем за ними. Как бы беды не было... Убьют аньжинеров в горячке...

От Петропавловского прииска до Ивановки через Степной Сисим один перегон. Расстояние — около десяти километров. Таежные золотые прииски соединяла хорошая конная тропа: ни камней, ни ям, ни колодин — хоть боком катись! Дорога для старателей знакома, мужики по ней ходили не единожды и по делам, и просто так, в гости, чай-водку пить. Знаком каждый поворот, каждый изгиб, взъем и спуск тропы. Умудренные опытом таежных переходов, мужики знали все лужи, болотники и прижимы, так что этот отрезок пути любой из ушедших в ночь мог пройти с завязанными глазами. Как ни старался Рось торопить своего Каурого, не мог их догнать.

Перед Ивановкой, за большими альпийскими полянами горел костер. Приостановив коня, Семеныч подождал отставшего Сашку, свернул с тропы и поехал на костер. Рядом с огнем, отбрасывая длинную тень, метался человеческий силуэт.

— А! Семеныч! Это ты! Зачем приехал-то? Лежал бы на нарах. Мял бока. Мы тут без тебя разберемся, узнав своих, заговорил мужик и, взяв Каурого за уздечку, пригласил старожила к костру.

— А где Гришка? Где мужики? — спешиваясь, спросил Рось.

— Дык в поселок за аньжинерами пошли, а меня тут оставили костер палить. Здесь будем допрос вести, — ответил мужик и, обращаясь к Сашке, прикрикнул: — Могила! А ну-ка топор в руки да сушинку заруби на дрова!

Рось подошел к костру и присел на колено. Глаза старожила светились тревогой. Посмотрев на спешившего с топором в руках в темноту Сашку, он перевел взгляд на танцующие языки пламени и задумчиво проговорил:

— Нехорошо все это. Не так надо было делать.

— А как? — с живостью переспросил старатель. — По нашему закону все правильно. Наши деды и отцы всегда так делали. Только так и надо. В темноте, с угрозой да с топорами в руках. При такой обстановке любой расскажет все — правду и неправда, и всю свою жизнь, и все, что было и что не было. Мы из них всю душу изымем! Пусть рассказывают, как было дело. А иначе... Тайга — закон! Медведь — хозяин!..

Семеныч молчал. Он знал, что разъяренные старатели способны на все. На своем долгом веку он видел и помнил не один самосуд, когда виновного бросали в шурф вниз головой и тут же, иной раз живого человека, закидывали камнями. Но это были старые времена, еще при царе. Тогда человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша, никто не давал какого-то отчета. Пропал человек, да и бог с ним. Может, умер в тайге, может, утонул, может, зверь изломал. На то Божья воля! Теперь же, при Советах, все изменилось. Каждый человек на учете. Власть знает о каждом сезонном рабочем, о каждом старателе на прииске. Из-за каждого смертельного случая ведется расследование, порой по нескольку дней ищут тело погибшего, после чего в архивах составляется дело. Новые времена принесли в тайгу свои законы, которые пытались искоренить пережитки прошлого и несли справедливость и равноправие. Однако старатели видели, что в противоположность этим особенностям власть принесла в тайгу кощунство, лицемерие и воровство. Любой простой смертный теперь ходил под новыми законами. И если в старые добрые времена любому вору грозила смерть, то теперь в худшем случае он мог отделаться тюрьмой. Это за простого смертного, за сезонного рабочего, труженика старателя. Мужики же хотели разобраться с людьми, принесшими в тайгу новые законы, горными инженерами, маркшейдерами. Случись что, Советы так просто это дело не оставят.

Ждали долго. Дважды Сашка подкидывал в костер сухие поленья. Дважды сворачивали самокрутки. Но вот, как будто проснувшись, громко всхрапнул Каурый, закрутил острыми кончиками ушей и, повернув голову вниз по логу, зашевелил своим бархатным носом. В темноте засветились фосфорические огоньки.

Недолго пометавшись в густом кустарнике, они быстро приблизились, и появились три неторопливо бегущие по тропе собаки. Собаки, преданно размахивая калачами хвостов, подбежали к людям. Через некоторое время снизу послышались тяжелая поступь, шумное дыхание и легкий шорох одежды. Старатели возвращались.

В толпе идущих различались три светлые фигуры. Это были Сергей, Федор и Иван, одетые в нижнее белье и сапоги. Их руки были крепко связаны за спинами. На лицах виднелись крепкие отметины старательского рукоприкладства — чернели кровоподтеки, а светлые рубахи были окраплены уже подсохшей кровью. Виновников события грубо бросили на траву неподалеку от огня.

— Вот, привели! — как будто отчитываясь перед Семенычем, грозно выдохнул Сохатый и, присаживаясь рядом со старожилом, молча потянулся в карман за кисетом.

— Вы за это ответите! — сверкнув злыми глазами, прошипел Сергей и сплюнул на землю кровавую слюну.

— Да, конечно, ответим, — спокойно согласился Гришка. — Но перед тем ответом вы ответите нам!

— Нам нечего отвечать. Мы уже вам сказали, что то, что вы на нас наговариваете, — голая клевета. У вас нет фактов.

— Факты? Факты у нас есть! Да еще какие! — зло гыкнул кто-то из старателей и щелкнул пальцем по лезвию топора.

— Это не факт. Где доказательства, обвинения? То, что вы на нас наговариваете, какая-то белиберда. Учтите, что если с нами что случится, то вам всем расстрел! — без какой-то боязни, самоуверенно говорил Сергей. — Мы — люди неприкосновенные! А ты знаешь, что бывает тем, кто тронет таких, как мы?

— Ты не пугай. Мы люди пуганые, не боимся. Нам нечего терять. Ты лучше расскажи, как наших братьев в тюрьму упрятал, — совершенно спокойно проговорил Гришка и густо пыхнул в лицо Сергею табачным дымом.

— Никого я в тюрьму не прятал. А то, что вы нас боитесь, я вижу по нашим связанным рукам. Видно, страх пробирает, если мы будем голорукие?

— И то, Гришка, верно аньжинер говорит. Что же вы их повязали-то? — подал голос Семеныч.

— Это не беда. Руки можно развязать. Все едино, от топора да от дубины никуда не убежишь. Правду-матку можно и так выколотить! — подумав, сказал Сохатый и, неторопливо приподнявшись, развязал руки Сергею. — Но смотри у меня. Будешь дергаться — приголублю так, что будешь телком мукать!

Но тот, по всей вероятности, не понял предупреждающих слов Гришки.

Растирая затекшие запястья, он резко вскочил на ноги и бросился на Сохатого в драку. Он хотел ударить Гришку по лицу, но тот был так высок, что удар кулака пришелся Сохатому в грудь. Гришка отбил руку вниз.

— А вот вставать-то тебе никто не разрешал. Сядь на место! — приказал Гришка и, схватив Сергея за грудь, толкнул на землю.

Тот упал на спину, но тут же вскочил и безбоязненно налетел петухом на своего обидчика. Рассвирепев, Гришка широко размахнулся и нанес такой удар, что Сергей, оторвавшись от земли, глухо бухнулся на спину. Сохатый коршуном завис над поверженным парнем и, применяя свой излюбленный прием, сомкнул руки на его шее.

— Гришка! Не придави раньше срока! — воскликнул кто-то из старателей.

— Сохатый! Отступись, не надо такого делать! — подтвердил Семеныч.

— Да я его легонько, шутейно. Пусть говорит, как в склад лазил и где золото лежит, — свирепо бубнил Гришка, навалившись на Сергея.

Послышался захлебывающийся храп. Видимо, Гришка не рассчитал свою силу. Сохатый разжал пальцы и встал на ноги. Сергей закашлялся, повалился набок и в судорогах сжался в калач. Левая рука прикрыла горло, правая потянулась к голенищу.

Дальнейшее было так неожиданно, что никто из старателей не успел произнести ни слова. Сергей резко направил руку в широкую грудь Гришки. Раздался сухой хлопок, напоминающий треск сломавшейся сушины. На спине Сохатого мгновенно промокнулось небольшое, но очень быстро расплывающееся пятнышко. На светлой рубахе при пляшущих языках пламени оно казалось черным и привело старателей в еще большее недоумение.

— Ах, ты... так?! — выдохнул Гришка и ястребом бросился на Сергея.

Но на половине пути насторожившуюся тишину распорол еще один хлопок. Теперь все отчетливо увидели яркую вспышку. На Гришкиной спине проклюнулось второе черное пятнышко.

Гришка упал на Сергея. Руки нападавшего молниеносно сомкнулись на горле поверженного парня. Затем последовал сильный рывок могучих рук Сохатого. Ужасающий звук чего-то булькающего, свистящего, хрипящего вырвался из глубины души обреченного Сергея. Гришка вырвал ему горло.

Тут же, как будто опомнившись, Сохатый отпустил бьющееся в агонии тело и вскочил на ноги. В удивлении посмотрел на свои окровавленные руки:

— Ишь ты, хитер, брат. Из пистоля меня хотел ухлопать!

Он нагнулся, но туг же, потеряв равновесие, упал на колени. Однако вгорячах, все еще не понимая, что произошло, Сохатый выправился, взял из обмякшей руки Сергея пистолет и показал мужикам:

— Во! Видели? Я не вру!

Обагренный кровью револьвер пошел по кругу. Как ни в чем не бывало, стараясь казаться спокойным, Гришка подошел к Семенычу и каким-то хрипящим, слабым голосом проговорил:

— Дай покурить! Что-то голова кружится...

Он не договорил. Из его рта двумя ручейками потекла кровь. Сохатый в недоумении прикрыл рот ладонью и, посмотрев на окружавших, прохрипел:

— Мужики! Что это со мной?!

— Успокойся, Гришка! — вскочил Рось. — Присядь к кедру. Мужики, помогите!

Старатели бросились к Сохатому, подхватили его под руки, разорвали на груди рубаху, приложили сухие тряпки на его раны.

— Чудно как-то: голова кругом, руки ватные... лицо занемело. Почему так?

— Молчи, Гришка! Береги силы! Братцы, коня скорее давайте!

— Да ладно уж, Семеныч. Понял я, однако, что со мною происходит... Не надо коня. Дайте хоть покурить напослед.

Ему быстро свернули самокрутку, подкурили от костра и дали в руку. Непослушной рукой, стараясь попасть в рот, он тыкал самокрутку в глаза, нос, щеки.

— Мужики! Аньжинеры тикают! — случайно посмотрев в сторону, воскликнул Могила.

Несколько мужиков настигли отползавших в темноту Ивана и Федора. Кто-то из старателей замахнулся прогонистым колом и хрястнул Федора по спине. Тот болезненно застонал. Иван завизжал поросенком:

— Мужики! Ради Христа, не убивайте! Пожалейте, я все скажу!

— Где золото? — рыкнул кто-то из старателей.

— Золото... В бутылке, закопано под верхний угол вашего барака на Петропавловском прииске...

Семеныч, упав на колени, торопливо крестился в черноту неба:

— Господи... Мать Пресвятая Богородица... Царица Небесная... Прими душу рабов твоих грешных...

Гришка, доживая последние секунды своей жизни, стеклянными глазами смотрел через костер на Семеныча и не видел его.

— А прав ты оказался... Золото... Андрей не брал... Все одно теперь уж... Тюрьма... — едва договорил он и медленно с кривой усмешкой на губах повалился набок.

Много, очень много воды утекло со времен описываемых событий в таежной золотоносной речушке с загадочным названием Чибижек. В переводе с языка тюркских народов Чибижек — Черная речка. По преданию, название речки связано с немыслимым изобилием хариусов, когда-то водившихся в прозрачных водах в таком количестве, что не просматривалось речное дно.

Сотни, тысячи раз вставало над Екатериновским хребтом ласковое, жизнерадостное солнце. Не сосчитать перенов, покрывавших перекопанную лопатами, изрытую кайлами, отмытую старательскими лотками и колодами землю. Дули ветра. Росли и падали деревья. От перепадов температуры и от эрозии крошились, рушились камни и скалы. Не одно поколение зверей и птиц сменило живой мир тайги.

Рождались и умирали люди. Кто-то приезжал на золотой прииск в поисках синекрылой птицы удачи, стараясь найти ее в благородном металле, и, конечно же не отыскав, проклинал судьбу и без гроша в кармане покидал медвежий угол. Кто-то, оставаясь верным спокойному, размеренному ритму жизни, осел здесь до конца своих дней. Кто-то по воле его величества случая обрел вечный покой в промозглых землях. И сейчас, по прошествии нескольких десятилетий, на исходе очередного столетия не многие оставшиеся в живых старожилы вспомнят день необъяснимого убийства безвинной девочки, случившегося накануне Второй мировой войны. Как коротка человеческая жизнь, так коротка и человеческая память. На фоне всеобщей, охватившей весь мир беды стерся в человеческом сознании тот уже казавшийся незаметным случай, которому разум не мог дать хоть какое-то объяснение.

Похоронена Наташка в Чибижеке, на старом старательском кладбище, что расположено на восточной окраине Рабочего поселка. Так как не многие в наше время знают границы «вечного пристанища», напомню, что оно находилось у дороги под хорошо известным среди местного населения названием Чесноковский проспект. Следуя обычаю, существовавшему среди старателей-золотарей, у могилы девочки отец Наташки посадил пушистую пихточку.

Сейчас от старательского кладбища не осталось никаких следов. Никто не чтит память усопших. Сгнили, упали, исчезли красные кедровые кресты. Неумолимое время сровняло с землей могильные холмики. Однако живет небольшой, густо разросшийся лесок из старых хвойных деревьев, в стволы которых, по поверью наших предков, вселялись души умерших людей.

Скоротечен размеренный бег времени. Год за годом уходит в прошлое, на смену прошедшему спешит будущее, принося череда новых событий. «Все проходяще». Но эти слова не должны быть оправданием нашей неблагодарности, не почитания собственных корней...

Иногда, бывая у старого старательского кладбища, я невольно обращаю внимание на самую большую, широко раскинувшую свои ветви красавицу пихту.

В лютый мороз трещит, скрипит на ветру промерзший ствол дерева. Быть может, это душа Наташки стонет от холода?

Осенней порой, хмурыми промозглыми днями молчит угрюмое, насупившееся дерево. Может быть, Наташка скучает и передает свое настроение окружающим ее деревьям?

Ранней весной, с прилетом скворцов, с дуновением мягкого, теплого ветерка шумит, раскачиваясь, ожившая пихта, в шуме которой невольно слышится едва различимый детский смех. Быть может, это смеется Наташка?

В дождливый летний день, когда все небо окутано низкими, мрачными облаками, а напитанный влагой воздух сеет противную мокрядь, на ветвях пихты собираются огромные кристальные капли. Срываясь, они падают на землю с глухим туканьем. А может быть, это плачет Наташка?..