Сразу же следует подчеркнуть, что в истории развития человеческой мысли понятие любви было не менее важным, чем понятие силы, и столь же трудно определяемым, как и все фундаментальные категории, описывающие природу и общество. Естественно, определения понятия любви в истории философии претерпевали метаморфозы настолько разительные, что неискушенный читатель, прочитав то или иное из них, вряд ли бы понял, о чем идет речь. Для курьеза в качестве примера привожу следующее: «Х — не что иное, как более или менее непосредственный след, оставленный в сердце элемента психической конвергенцией к себе универсума». Так «любовь во всех своих нюансах» определил крупный французский мыслитель Пьер Тейяр де Шарден[7].

Трудно, конечно, представить эту любовную «конвергенцию» и этот «универсум». Тут без контекста, конечно, не понять. Просто, по мнению Шардена, уже в молекулах существует свойство единения, которое через цепочку явлений обнаруживается в физической любви у человека (с. 208). Если следовать логике Шардена (а так думали и думают не только он один), то она приведет нас к известному Антропному принципу, с которым я категорически не согласен, о чем и написал в книге «Диалектика силы».

Дело в том, что понятие любовь весьма многогранно, поскольку слово охватывает очень широкий круг разнообразных явлений: любовь между мужчиной и женщиной, любовь к детям, друзьям, к родине, к животным, однополая любовь, к природе, пиву, футболу и т. д. и т. п. Почему одно и то же слово применимо к столь разным вещам и явлениям? Чтобы дать ответ на этот вопрос, необходимо дойти до сути самого явления любви. А если говорить на философском языке, найти в этом явлении всеобщее, позволяющее ему быть всеобщим. Хотя в контексте данной работы я мог бы ограничиться понятийным анализом любви только между мужчиной и женщиной, но, предполагая, что от меня все равно потребуют объяснения разницы между любовью мужчины и женщины и, скажем, любовью к родине, я вынужден погрузиться в философию, чтобы выйти на обобщающее определение любви, т. е. найти ее всеобщую суть.

Но чтобы суть эта была понятна, мне необходимо сделать небольшой экскурс в историю философской мысли, позволяющий проследить эволюцию понятия любви. Я подчеркиваю слово «понятие», поскольку философы и теологи стремились разбирать это явление именно на понятийном уровне наряду с такими же не менее сложными понятиями как сила, счастье, добро и т. д. Из этих определений формировалась мораль обществ, их этические нормы и законы.

Хочу заранее оговориться, что история философской мысли о любви описана во множестве работ западных и российских философов. Формально можно было бы ограничиться ссылками на эти работы и сразу же перейти к изложению своей собственной концепции. Но при таком варианте читатель мог бы не заметить, что нового было внесено мной в познание данного явления. Кроме того, надо иметь в виду, что интерпретации взглядов предшествующих мыслителей современными философами могут кардинально отличаться друг от друга. К примеру, мои оценки известной работы Вл. Соловьева «О любви» резко отличаются от оценок российского философа В.П. Шестакова. Здесь нет ничего удивительного, поскольку несовпадения в толкованиях, в анализе характерны для всех философов, чем и вызвано такое большое количество работ на одну и ту же тему. Причин этому много: различия культур, философские и политические пристрастия, сам метод анализа и т. д. Казалось бы, неполитическая категория — любовь, но как по-разному она описывается различными политическими силами через работы «своих философов». Поэтому я вынужден хотя бы вкратце «пройтись» по работам тех или иных философов, давая им собственные оценки. Они могут быть не очевидны для читателей, специально не изучавших данную тему, но сразу же будут замечены специалистами «по любви».

Для начала чисто информационная справка о самом слове любовь и некоторых терминах, используемых в качестве синонимов этого слова. Лингвисты указывают, что это слово произошло от санскритского слова lubh (или lobh, lubhyati), означающее неодолимое, страстное желание. От него родились латинские слова lubēre, libēre, libēt (нравиться), которые через старогерманское слово lupa превратились в современном немецком в Liebe, lieb (любовь, любимый), а в английском — в love. Между прочим, слово lupa в латинском языке означало проститутку (а также волчицу), отсюда популярное слово в России начала XX века — лупанарий (бордель). Русские же слова люб и любовь, так же как и сходные аналогичные слова в других славянских языках, судя по всему, произошли непосредственно от санскритского слова[8]. Но есть еще три важных термина, возникших в древней Греции: эрос, филия, агапэ.

Эрос (eros), произошедшее от греческого erasthai, означает страсть, непреодолимое желание чего-то и обычно увязывается с половым влечением. Правда, в платоновских сочинениях эрос чаще трактовался как желание, устремленное к красоте, причем подлинная красота могла воплотиться только в форме идей.

Филия (philia) означает приязнь, расположение, дружественность. Для древних греков этот термин означал не только дружбу между людьми, но и лояльность семье, виду деятельности, общине. Именно это слово было ключевым в «Никомаховой этике» Аристотеля (книга восьмая и девятая). Он полагал, что филия объективна сама по себе, но свойственна только людям благородным, справедливым. Отсутствие таких качеств лишает человека чувства филии, и, следовательно, он находится на низших ступенях человеческого развития.

Многие путают эрос с филией, поскольку и то, и другое увязывается с реакцией на положительные качества субъекта или объекта, и не связано напрямую с сексуальными чувствами (напомню, по Платону, эрос — это, прежде всего, идея). На самом деле различия существуют, но об этом в своем месте.

Агапэ (agape) как любовь восходит к христианской традиции и первоначально означало отеческую любовь бога к человеку и сыновью любовь человека к богу, а также вообще братскую любовь всего человечества. Агапэ вбирает в себя элементы эроса и филии. Используя эти слова, философы пытались точнее различить суть каждого из них, вскрыть совпадения и различия. Например, А. Нигрен полагал, что «если эрос узнаёт, открывает для себя ценность объекта, то агапэ создает эти ценности»[9]. Следует отметить, что термин агапэ активно используется не только в богословской литературе, но и в философской, в частности в трудах Канта и Кьеркегора.

Хотя до сих пор не утихают споры вокруг интерпретации названных терминов, однако их значение часто зависит от контекста произведения, а самое главное от авторской концепции любви.

Платон. Рассуждения Платона о любви изложены в его знаменитом «Пире», но для начала обратимся к Альбину, философу II века н. э., который в систематизированном виде изложил взгляды Платона. Во времена этого великого грека любовь анализировалась во взаимосвязи с дружбой. Более того, любовь рассматривалась как один из «видов дружбы». То есть дружба была более широким понятием, чем любовь. Причем дружбой называлось «не что иное, как чувство, возникающее от взаимного расположения»[10] и возможное лишь при условии, что каждый из двоих равно благополучен. Но это «равенство» происходит только в том случае, когда у обоих «похожий нрав», который Платон определяет через «соразмерность». Это очень важное пояснение, свидетельствующее о том, что в те времена большое значение в дружбе придавалось нравственным качествам. Грубо говоря, подонок не может быть удостоен дружбы честного, нравственного человека, «поскольку несоразмерные предметы не могут пребывать в согласии ни один с другим, ни с предметами соразмерными» (там же). — Этот вывод весьма важен для моих дальнейших рассуждений.

Любовь, как уже говорилось, есть вид дружбы, и бывает «трех разрядов» в зависимости от ее направленности: низкая, благородная и средняя. «Низкая направлена только на тело и подчинена чувству удовольствия, поэтому в ней есть нечто скотское; предмет благородной любви — чистая душа, в которой ценится ее расположенность к добродетели; средняя любовь направлена и на тело, и на душу, поскольку ее влечет как тело, так и красота души» (с. 471–472). В изложении Альбина первый вариант любви, направленный только на «тело», не приветствуется, и посему Эрот (бог эроса) является не богом любви, как считали многие, а, скорее, неким демоном. Соответственно, любовь к добродетели, к благу любимого есть высший пик любви, достижение которого требует «некоего искусства». Развитие благородного варианта любви делает совершенным и влюбленного и «предмет любви». И очень важная концовка: «а цель их общения — из влюбленного и любимца стать друзьями» (с.473). То есть перейти на более высокую ступень дружбы.

Это не означает умаления эроса в любви. У него другое предназначение, о чем подробно говорится в упоминавшемся «Пире» Платона. Напомню, что именно в этом знаменитом диалоге мудрая Диотима просвещала Сократа насчет любви. Путем логических рассуждений она доказала, что любовью называется стремление человека к вечному обладанию благом, чем является прекрасное (красота) и мудрость (знания). Высшим же благом для человека является бессмертие, которое для смертного существа возможно только через зачатие и рождение себе подобного. Следовательно, любовь (в этом тексте употребляется слово «эрос») есть стремление к бессмертию[11].

Хочу обратить внимание на то, что Платон/Сократ в понятие любви заложили три взаимосвязанных качества: красота, мудрость (знания) и бессмертие. Диалектика взаимоотношений этих явлений такова, что одно без другого не существует.

Эмпедокл и Аристотель. Любви в форме филии Аристотель большое внимание уделил, как уже говорилось выше, в своей «Никомаховой этике», детально проанализированной во множестве работ. В ней он разбирал любовь в качестве общественного, этического явления. Но никто не обратил внимание на его подход к любви с позиции онтологии, который он изложил через призму критики Эмпедокла в своей «Физике». Дело в том, что Эмпедокл трактовал любовь как категорию на онтологическом уровне, — крайне необычная вещь для всех философов. Напомню, что Эмпедокл в качестве движущих сил в природе рассматривал две основные противоположные силы — любовь (дружбу) и вражду (ненависть). Причем последние сами по себе представляют некий тонкий материальный слой, способствующий постоянному соединению и разъединению мельчайших частиц основных стихий. Но эти две противоположные движущие силы нельзя просто отождествлять с притяжением и отталкиванием. Любовь в концепции Эмпедокла разделяет однородное и соединяет разнородное и таким образом «из многих делает единое». Вражда же разделяет разнородное и соединяет однородное, в результате «из одного делает многое». Этот взгляд был положен Эмпедоклом в основу его теории Космоса. И здесь важно отметить, что Эмпедокл категории любви и вражды отождествлял с категориями сил, противоположных по знаку. Это не означало, что плюс лучше минуса или наоборот. Для Эмпедокла были важны и та и другая сила для движения материи именно как «противоположности».

Аристотель с этими категориями не согласился. С его точки зрения их перенос на движение в природе «противен природе», не они являются причиной движения[12]. В рамках своего представления на природу Аристотель был прав, точно так же, как и современные физики, которые, естественно, согласятся с ним, — любовь никакого отношения к физическим силам не имеет. На самом деле, связь между любовью и силой существует не только в форме «силы любви», но и в форме «любовь к силе», о чем мне придется говорить в соответствующем месте.

Что же касается любви как общественного явления, то здесь Аристотель не отличался от Платона, увязав любовь с дружбой. Соответственно: «любовь… исходит скорее от дружбы, чем от чувственного влечения». В результате «дружба и есть цель любви»[13].

Таким образом, для древних греков в иерархии их нравственных ценностей любовь занимала место, подчиненное дружбе, с которой увязывалось благо как двоих, так и всего общества. Сама же любовь в их представлениях (за исключением Эмпедокла) рассматривалась как чувство, присущее только человеку и его богам.

В средневековье, естественно, любовь увязывается с богом, о чем следует сказать несколько подробнее, поскольку эта связь сохраняет свою актуальность по настоящее время.

Известно, что в библии очень часто говорится о страхе перед богом и любви к нему. Эта тема страха и любви пронизывает фактически все богословские книги, в том числе таких великих теологов, как Фома Аквинский или Николай Кузанский. Чего не было у древнегреческих философов. Появление темы страха в средневековье не случайно. Распадавшуюся Римскую империю невозможно было удержать одним огнем и мечом. Нужна была еще идеология одного бога, которого бы все боялись и любили одновременно. И страх и любовь становились более важными структурообразующими элементами цементирования зарождающихся новых государств. Греческие представления о любви, обращенные на личность или на красоту познания и творчества, с их интерпретацией «блага» фактически исчерпали себя еще в эпоху Римской империи. Возможно, мое суждение покажется и натянутым, но мне представляется, что выхолащивание понятий дружбы и любви, если и не было одной из важнейших причин распада империи наряду с политико-экономическим факторами, то, по крайней мере, отражало процесс загнивания этой империи. Это особенно очевидным стало во времена Калигулы и Нерона, когда разврат, особенно в верхних слоях общества, начал разлагать империю. Я хочу подчеркнуть, что от того, какое место и в какой интерпретации любовь занимает в обществе, можно судить о самом обществе и о его будущем.

В свое время идеологическая сила библии, помимо всего прочего, заключалась и в том, что в ней было четко прописано, что такое любовь, и главное, что означает любовь. Но поскольку дикие народы, разваливавшие Римскую империю, да и сами развращенные римляне не могли осознать явление любви, то был необходим страх перед Всемогущим в качестве средства научить дикарей любить. С этой целью утверждается главный постулат: бог сам есть любовь. С одной стороны, это означает, что отношение бога ко всему, в том числе, естественно, и к людям пронизано любовью, с другой стороны, если ты к чему-то или к кому-то относишься без любви, то выступаешь против бога (поскольку он и есть любовь). Такое отношение влечет за собой неизбежное наказание. Отсюда вытекают и основные положения 10 заповедей, в том числе знаменитая: не делай другому того, чего не хотел бы, чтобы сделали тебе. Но что интересно: у Павла в Послании к римлянам есть четкое указание: «Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона» (К римлянам, 13: 10). То есть уже в библии любовь — это не просто личное чувство, это уже общественное явление, связанное с законами. Здесь я опускаю библейские толкования любви в отношении жены, семьи (об этом в соответствующем разделе), а хочу обратить внимание на то, что в библии любовь утверждается как действие, а не как чувственная страсть, порыв сердца или души. Это особенно бросается в глаза в Новом завете: в нем нигде не встретишь слова «влюбиться», а почти повсеместно «любить», причем весьма часто в повелительном наклонении.

Любовь в библии констатируется как явление, как данность. Для паствы начала средневековья этого было вполне достаточно. Тем более, что высшая любовь идентифицировалась с самим богом, который всемогущ и которого, соответственно, надо бояться. Здесь подробно прописано что любить и как любить. В первом послании Иоанна Богослова четко указывается: «Что мы любим детей Божьих, узнаем из того, когда любим Бога и соблюдаем заповеди Его. Ибо это есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его; и заповеди Его не тяжки» (1-е Иоанна, 5:2,3). Именно через эти 10 заповедей человек мог оценивать свои поступки: богоугодны они или нет, а значит, любит он бога или нет. В соответствии с Новым заветом любовь должна быть универсальной, поскольку универсален сам бог. Отсюда становится понятным, почему любить надо даже врага. Он ведь тоже дитя божье. Между прочим, такой гуманизм отсутствует в Старом завете, который выражал национальные интересы только евреев.

Есть смысл обратить внимание также на то, что библия не делает различия между «агапэ» (самопожертвование) и «филия» (дружба) — слова, употребленные в греческом варианте библии. Оба слова взаимозаменяемы. Поэтому не случайно в русских и английских вариантах ко всем субъектам любви (муж и жена, родители и дети, бог и человек, друзья и враги) применяется одно слово — любовь (love).

Но если авторы и составители библии рассматривали любовь через религиозно-социальную призму, то теологи-комментаторы пытались придать этому слову социально-философское содержание.

Крупнейший философ и теолог Фома Аквинский (XIII век) детально анализирует тему любви в своем фундаментальном труде «Сумма теологии»[14]. В нем он, например, четко отличал любовь-вожделение от любви-дружбы.

Вожделенная любовь, по его мнению, это приобретение сексуального удовольствия для себя. В этом случае мужчину (он говорил о мужчине) мало волнует, что приобретает от такой любви женщина. Дружеская любовь должна давать благо другому. Естественно, возникает вопрос: какое благо можно дать богу, который и так все имеет? Аквинский удачно отвечает: таким благом для Него является Его восславление и жизнь, которую Он задумал.

Интересны рассуждения Фомы Аквинского о любви и расположении (доброжелательстве), выводящие на очень важные выводы. Расположение есть действие воли, которая побуждает нас желать добра другому. Он уточняет: «расположение не есть дружба или любовь; оно начало дружбы». Такое чувство может возникнуть совершенно случайно.

Любовь же — не просто чувственное устремление, но и устремление интеллектуальное. Она, конечно, страсть, но страсть, возникающая не неожиданно, а благодаря предварительным размышлениям об объекте любви. Любовь требует времени для знакомства, предполагает знания о любимом. Она не слепа, потому что «любовь есть знание» (love is the term of knowledge). Нельзя любить кого-то или что-то неизвестное, неузнанное, так как «непознанное не может быть любимым» (unknown cannot be loved) — вывод, который есть смысл усвоить всем.

Чрезвычайно важны рассуждения Фомы Аквинского о том, кого и как любить. Ставится вопрос: кто достоин большей любви? Предварительный ответ: тот, кто обладает большим милосердием (charity)[15]. Тех же, кто обладает меньшим милосердием, следовательно, и любить надо меньше. Этот вопрос далее развивается в более широкую тему: может ли худший (в смысле человеческих качеств) полюбить лучшего, а лучший худшего?

Фома отвечает на эти вопросы весьма диалектично. Он говорит, что наличие милосердия есть уже само по себе добродетель, которая предрасположена к правильным действиям. При этом, полагает он, надо различать два типа действия: любить и быть любимым. В отличие от первого типа второй не является проявлением милосердия. Например, мать любит ребенка независимо от того, какими качествами милосердия ребенок обладает. Подобными рассуждениями Фома Аквинский хотел подчеркнуть две вещи. Первая — сила и глубина любви зависят прежде всего от того, кто любит. Вторая, вытекающая подспудно из первой, любовь — это не пассивное состояние души, это активные действия любящего. Потому, что только в действиях проявляется любовь. Без действия она не распознаваема. В принципе, это старая максима (не по словам, а по делам познается человек), весьма уместная в концепциях любви. Это относится и к отношению матери и отца к ребенку. Если родители говорят о том, что они любят своего ребенка, при этом не приложив никаких усилий для его взращивания и воспитания, ни о какой любви речи быть не может. Азбучная истина, растолкованная Фомой Аквинским на понятийном уровне.

Продолжая эту тему, Фома Аквинский вынужден более четко ответить на вопрос: кого и как любить. Он пишет: «Лучший человек, поскольку он лучший, обладает бόльшими потенциями любви (more lovable); и, обладая более высокой степенью милосердия, он и любит глубже, в то же время осознавая пропорции любви». Слова пропорция, а также мера у него становятся мерилом углубленности (зрелости) любви.

Иначе говоря, человек более высоких достоинств не может любить человека с меньшими достоинствами одинаково, как если бы он любил человека с большими достоинствами. А человек с меньшими достоинствами не может адекватно любить человека с большими достоинствами.

В абстрактной форме Фома Аквинский по сути поднял вопрос, который в упрощенной форме звучит так: может ли хороший человек полюбить плохого, а плохой хорошего? В данном случае под «плохим-хорошим» имеется в виду совокупность не только моральных качеств, но и уровень интеллекта. Ответ такой: хороший человек может полюбить плохого в надежде, что своей любовью он возвысит, поднимет плохого хотя бы до своего уровня. Плохой же вряд ли полюбит хорошего, так как у него просто не хватит интеллекта (знаний) осознать объем его положительных качеств.

Такой ответ объясняет, почему умные люди могут, грубо говоря, полюбить дураков, но дураки никогда не смогут полюбить умных. Примеров — тьма.

Иной круг вопросов возникал в связи с любовью к богу, к другим и к себе. Например, почему надо любить ближнего («соседа»). Фома Аквинский отвечает: поскольку всех создал бог, мы обязаны всех любить «вообще», но всегда должны быть готовыми любить и «в частности». Именно на «вообще» падает любовь-благодеяние, на «частность» — любовь, более чем благодеяние. И здесь он уточняет, что разница между любовью и благодеянием в том, что если я люблю кого-то, я стремлюсь к объединению с ним. То есть в любви я оцениваю ценность этого «кого-то», отвечаю на эту ценность желанием сделать добро тому, кого полюбил и стать единым с ним.

Что означает союз между любящим и любимым? Аквинский отвечает: существует реальный союз и формальный. Реальный союз — это когда любящие постоянно находятся друг с другом во взаимодействии. Формальный союз строится на расположении (affections), когда благодаря воле или эмоциям некто стремится сделать другому добро как «самому себе», что обычно называется дружеской любовью. Он полагает, что союз, основанный на расположении, вытекает из представления или понимания. Так, в дружеской любви я интеллектуально осознаю ценность, скажем, некой личности. Это есть союз на основе представления. Мой объект попал в мой мозг, и здесь мы с ним объединились в моем интеллекте (точнее — в сознании). Он стал частью меня, и, следовательно, делая ему добро, я это добро делаю и себе. Но, соединившись с ним, я стал частью и его, в результате, если он испытывает добро или зло, то это отражается и на мне.

Оставляя в стороне реальный союз, который касается главным образом мужчины и женщины, расшифруем суть формального союза, который важен не только с точки зрения так называемой дружеской любви. Идея формального союза хорошо объясняет любовь к родине, которая вроде бы слишком отличается от любви между мужчиной и женщиной, хотя в основе — это одно и то же.

Дело в том, что любовь к родине — это не просто желательность или обязанность, это условие существования самого индивидуума, по крайней мере на определенном историческом этапе человеческого развития или развития того или иного государства. Когда в сознании возникает чувство любви к родине, родина становится частью твоего сознания, т. е. тебя, важным аспектом твоего мышления. В твоей голове произошел союз с родиной. В силу своей любви к ней ты все время стремишься делать ей благо. Если это не удается, то ты испытываешь неудовлетворение, поскольку эта любовь внутри тебя, а ты и родина неразрывны. Напоминает военный термин из эпохи баланса сил: система взаимогарантированного уничтожения (ВГУ). В системе любви это звучало бы как система взаимогарантированной любви (ВГЛ): ущерб или благо для одной стороны означает то же самое для другой стороны. Но одновременно и ты есть часть своей родины, хотя бы уже в силу простого физического нахождения на ее территории. Поэтому и родина (= государство) объективно обязана тебя любить, т. е. создавать все необходимые для твоего существования блага (прежде всего охранять твою безопасность). Если она тебе этих благ не предоставляет, она наносит ущерб не только тебе, но и себе самой, поскольку ты являешься ее частью. Эта любовь, которую можно назвать как филопатрия (или патрифилия), является союзом, основанным, по выражению Аквинского, на представлении и понимании. Причем данный тип любви — филопатрия, пока существуют государства, является наивысшим; его отсутствие приводит к взаимному разрушению личности и государства, а следовательно, все остальные формы и типы любви не имеют возможности себя проявить. Поэтому этот союз, основанный на любви к родине, я, в отличие от Аквинского, называю не формальным, а жизненным союзом.

В эпоху Возрождения любовь, естественно, вернулась к человеку и тесно увязывалась с познанием. С этих позиций о ней писали многие мыслители Ренессанса, в том числе, конечно же, и Леонардо да Винчи. Причем обычно они концентрировали внимание не на всеобщности любви, а на ее выборочности, т. е. на любви к конкретному субъекту, достойному любви. Само же достоинство выявляется путем познания субъекта любви. Леонардо да Винчи пишет: «Вещь, будучи познана, пребывает с интеллектом нашим»[16]. Но такое состояние наступает только тогда, когда познающий и познаваемый равны друг другу. «Поэтому многие влюбляются и берут себе в жены похожих на себя; и часто дети, рождающиеся от них, похожи на своих родителей» (с.285). Тема совместимости, «соразмерности» любящих, поднятая еще древними греками, затем Фомой Аквинским, а также Леонардо, является решающей при формировании семьи, о чем речь впереди.

Джордано Бруно, отвергая принцип «нерационального порыва», рассматривал любовь как огненную страсть, вдохновляющую человека на познание природы. Для него любовь — это такая космическая сила, которая делает человека непобедимым. В таком же космическом ключе о любви рассуждал немецкий мыслитель Яков Бёме, который, соединяя ее с разумом, восхвалял разумную любовь.

С рационалистических позиций к любви относился Рене Декарт. В трактате «Страсти души» (1649) он утверждал: «Любовь есть волнение души, вызванное движением "духов", которое побуждает душу добровольно соединиться с предметами, которые кажутся ей близкими»[17]. Хотя в его определении фигурирует «дух», но сам он поясняет, что этот «дух» есть состояние тела и суждений, т. е. чисто человеческое явление. Но у Декарта интересно другое: он разграничивает простую привязанность, дружбу и благоговение. Он пишет: «Мне кажется, что с большим основанием можно различать любовь, связанную с уважением, питаемым к тому, кого любят, и любовь к самому себе. Если, например, уважают предмет своей любви меньше, чем самого себя, то к нему чувствуют только простую привязанность, если же уважают наравне с собой, то это называется дружбой, а если его уважают больше самого себя, то такая страсть может быть названа благоговением» (с. 635).

Этот абзац дает возможность определить границу между любовью и другими формами расположения, т. е. фактически это — критерий любви. Если целью любви, в конечном счете, является жизнь, то ее критерием готовность человека отдать жизнь за объект своей любви. Именно это имел в виду Декарт, о чем свидетельствуют другие его строки: «Пример этого часто подавали те, которые шли на явную смерть, защищая своего государя или свой город, а иногда и частных лиц, которым они были преданны» (с. 636). Отсюда следует, что объектом любви может быть родина, человек, идея. На готовности отдать жизнь проверяется утверждение: я люблю того-то или то-то. Если кто-то говорит, что любит собаку или кошку или что-нибудь в этом роде, достаточно задать вопрос: готов ли ты умереть за них, чтобы выяснить истинную суть такой фразы. Таким образом, критерием любви является готовность пожертвовать своей жизнью!

Бенедикт Спиноза в своем «Кратком трактате о боге, человеке и его счастье» подчеркивает, что любовь возникает из познания некой вещи, и чем более эта вещь прекрасна, тем больше и наша любовь. Иначе: «любовь есть соединение с объектом, который наш разум считает прекрасным и добрым, и мы разумеем наше соединение, посредством которого любовь и любимое становятся одним и тем же и составляют вместе одно целое»[18]. Но соединяться можно с тремя типами предметов: преходящие предметы, модусы и бог, или истина. Соединение с преходящими вещами: почести, богатство, сладострастие и т. д. (не имеющих никакой сущности), делает любящих несчастными. Соединение с модусами также мало что дает, поскольку последние зависят от бога, т. е. истины. И только через соединение с богом/истиной человек приобретает подлинную, т. е. истинную любовь, так как «истинная любовь всегда вытекает из познания, что вещь прекрасна и хороша» (с.123).

Таким образом, Спиноза фактически выразил, только другими словами, идею, что истина и красота — это одно и то же, именно поэтому оно и есть единое целое — любовь.

В другой своей работе, «Этике», он обращает внимание на аффекты любви, которые являются не чем иным, как удовольствием и радостью, «сопровождаемые идеей внешней причины» (с.467). То есть они не возникают сами по себе в душе человека, необходим внешний источник, или причина. Эта позиция расходится с представлениями некоторых философов, полагающих, что чувство любви заложено в человеке от природы. Спиноза выразил еще одну важную идею, которая звучит так: «Кто воображает, что предмет его любви получил удовольствие или неудовольствие, тот и сам также будет чувствовать удовольствие или неудовольствие, и каждый из этих аффектов будет в любящем тем больше или меньше, чем больше или меньше он в любимом предмете» (с.473). Эта «теорема» сопрягается с моим принципом взаимогарантированной любви (ВГЛ), принцип, расходящийся с концепцией возможности «односторонней любви» (в системе: субъект-субъект). Наконец, Спиноза в другой «теореме» доказывает побеждающую силу любви над ненавистью. Он пишет: «Ненависть, совершенно побеждаемая любовью, переходит в любовь, и эта любовь будет вследствие этого сильнее, чем если бы ненависть ей вовсе не предшествовала» (с.491). Хотя сама идея близка к библейскому варианту (люби врага своего), но Спиноза раскрывает ее через динамику борьбы между ненавистью и любовью, в которой последняя оказывается победителем.

Другой гений XVII в. Готфрид Вильгельм Лейбниц, рассматривая любовь как стремление человека к совершенству, упор делал на ее эмоциональную сторону. В одном из писем Мальбраншу он писал: «Любовь есть склонность находить удовольствие в благе, совершенстве, счастье другого человека, или (что то же самое) склонность соединять благо другого с нашим собственным благом»[19]. Упор на удовольствии («что доставляет наслаждение, есть добро само по себе») является косвенным осуждением библейской трактовки любви как суровой необходимости[20]. Важно подчеркнуть, что приведенное определение любви сам Лейбниц извлек из своей же работы «Дипломатический кодекс международного права». Это означает, что любовь из сферы морали и этических норм стала переходить в сферу правовую, требующую осмысления ее общественной значимости. В таком контексте любовь уже более подробно рассматривалась философами XVIII и XIX вв.

Естественно, тему любви не могли обойти и англо-французские философы эпохи Просвещения. Хотя напрямую с богом они и не порывают (нередко из соображений безопасности), однако основное внимание они обращают на взаимоотношения между людьми, возвеличивая то, что богословы обычно осуждали и осуждают. Так, Томас Гоббс, повторив известное: «под любовью человека к человеку мы всегда понимаем стремление к обладанию или доброжелательность»[21], далее уже по-иному оценивает «вожделение». По его мнению, оно есть не только чувственное удовлетворение, но заключает в себе «удовольствие духовное» (с.485). Сладострастие, которое есть также любовь, столь же естественно, как и голод. Возвеличивает он и понятие эроса, которое «может быть определено не иначе как словом потребность. Ибо любовь есть представление человека о его потребности в лице, к которому его влечет» (с.486). Здесь ему надо было показать для раннекапиталистической Англии, что эрос не является чем-то низменным, а вытекает из естественных потребностей человека. Контекст понятен, но потребность все-таки еще не любовь. Потребность как биологический инстинкт в соединении с другим полом присуща и животным, но у них отсутствует эрос, который действительно имеет отношение к любви, а любовь — это уже сфера человека.

Французские философы XVIII в. большее внимание обращали на социальную значимость любви. Клод Адриан Гельвеций, например, утверждал: «Первой страстью для гражданина должна быть любовь к законам и общественному благу»[22]. Его логика, естественно, отличается от моей, изложенной выше. Он исходил из того, что если бы восторжествовала чрезмерная любовь к родным вообще, к ближним, то это породило бы условия для ограбления чужих или даже общественной казны, что в целом нарушало бы устои государства. Поэтому сыновья любовь или вообще узы, связывающие детей с отцом и отца с детьми, должны быть подчинены у человека «любви к отечеству» (там же). Эта любовь должна быть узаконена, поскольку она, по его мнению, не вытекает из самой природы. Если бы любовь вообще (а не только к отечеству) была естественна и обладала как бы «врожденным началом», то не было бы необходимости ни в библейских заповедях, ни вообще в законах.

Он столь же критично относится к описаниям различного рода любви, полагая, что «сюжет их всегда один и тот же: соединение мужчин и женщин» (с.392). Свой негативизм к такового типа любви он обосновывает и тем, что «у занятого народа любви придают мало значения…У праздного народа любовь становится делом, она более постоянна» (с.393). Очевидно, что он имел в виду чисто сексуальные отношения, а не любовь в подлинном смысле. Сексоблудие было главной забавой, делом дворян эпохи Людовиков XV и XVI, что стало одной из причин их полной деградации, против чего выступал Гельвеций и его сомысленники. Ситуация и реакция на нее очень напоминает период развала Римской империи, когда правящий класс ублажал себя сексуальными оргиями. Хочу подчеркнуть: когда в обществе любовь отождествляют с сексом, в перспективе следует ждать разложения и распада государства. Еще более прямо: как только любовь превращается в секс, сексистам наступает конец.

В отличие от Франции XVIII века в Германии того же периода, наоборот, любовь прославлялась не только представителями движения «Буря и натиск» (Гете, Шиллер), но даже таким «сухим» философом, как Иммануил Кант. В трактате «Метафизика нравов» он писал: «Любовь есть дело ощущения, а не воления», любовь — удовольствие, страсть. Половое влечение — это также любовь, величайшее чувственное наслаждение. Но это одна сторона любви. Кант не был бы Кантом, если бы этим и ограничился. Он, естественно, переводит ее в область этики. «Однако любовь мы понимаем здесь не как чувство (не эстетически), т. е. не как удовольствие от совершенства других людей, и не как любовь-симпатию (ведь со стороны других не может налагаться обязанность питать чувства); любовь должна мыслиться как максима благоволения (практическая), имеющая своим следствием благодеяние…»[23]. Благодеяние он понимает так: цели ближнего должны быть моими целями, а не превращать ближнего в средство достижения моих целей. Эта идея: любовь как цель или любовь как средство в последующем (в XX и XXI вв.) будет широко обсуждаться в англо-американской философии. Но в еще большей степени ее будет волновать другая идея Канта. В своих рассуждениях о любви Кант опасался слишком тесного слияния между любимыми, когда происходит беззаветная самоотдача в любви. Такого типа любовь (равно как и дружба), по мнению Канта, угрожает независимости влюбленных как личностей. Они как бы растворяются во всеобщем. Отсюда возникает проблема степени единства, или степени автономности влюбленных, как выражаются современные англо-американские философы. Именно за такого типа опасения со стороны Канта они высоко и оценивают немецкого агностика, замалчивая его позицию в отношении брака.

Дело в том, что Кант с большим подозрением относился к половым отношениям между мужчиной и женщиной, полагая, что они подводят человека к опасной черте, за которой — животное. Но поскольку половой любви не избежать, то облагородить данное явление возможно только через единственный способ: социальный контракт, воплощенный в браке. Он пишет: «Брак — это соглашение между двумя лицами на предоставление друг другу равного права… Тем самым обнаруживаются причины того, почему возможно сексуальное соглашение без деградации личности или нарушения морального закона. Брак есть единственное условие, при котором может быть реализована сексуальность»[24]. Таким образом, брак для Канта был не столько естественной ступенью в истории человеческого развития (как социально-политическое явление), сколько способом окультуривания, очеловечения сексуальных потребностей людей. Поскольку сам он в браке не состоял, прожив долгую жизнь холостяком, то можно предположить, исходя из его концепции, что он так и не испытал это «животное чувство» под названием «половая любовь».

Эту же идею, однако в более категоричной форме, отстаивал Иоганн Готлиб Фихте. Прежде всего Фихте исходил из того, что целью природы является продолжение человеческого рода. До осознания этой природной цели два различных пола в своем единении просто удовлетворяли естественные половые влечения. С обретением сознания и разума в процесс продолжения рода включилась и любовь. «Любовь — это самая интимная точка соединения природы и разума, это единственное звено, где природа вторгается в разум, она, стало быть, есть превосходнейшее среди всего природного»[25]. Таким образом, любовь — это познанная разумом природа человека.

У женщины любовь — естественное влечение, воплощенное в принесение себя в жертву другому. У мужчины же первоначальна не любовь, а половое влечение, любовь же для него это «приобретенное, производное, развитое лишь благодаря связи с любящей женщиной» (там же). То есть у женщины любовь — врожденное начало, у мужчины — приобретенное.

Далее Фихте утверждает: «В простом понятии любви содержится понятие брака». Поэтому «если женщина отдается мужчине из любви, то отсюда с моральной необходимостью возникает брак»[26]. Но столь же нравственно, что мужчина принимает отдачу себе женщины только на условиях, на которых она сама может отдаваться, т. е. на условиях любви. Такая тесная увязка брака и любви приводит Фихте к еще более решительному утверждению, что «удовлетворение полового влечения позволительно только в браке, а вне его означало бы для женщины полное уничтожение ее нравственности, для мужчины же — соучастие в этом преступлении и использование животной склонности» (там же) — утверждение, с ненавистью отвергаемое практикой любовников и любовниц, проституток и сутенеров всех времен и народов. И еще один важный вывод Фихте: «Абсолютное предназначение каждого индивидуума обоих полов вступить в брак. Физический человек, так же как и человек моральный, — это не есть мужчина или женщина, но есть их единство (beides)» (там же). Такая максима вытекает из онтологического понимания Фихте «Я» и «Не-Я» — двух противоположностей, на которые поначалу разделяется мировая духовная сила, чтобы впоследствии вновь воссоединиться с самой собою. Кстати сказать, с позиции онтологизации о любви писал и Фридрих Шеллинг. Меня же более всего интересует Гегель.

Георг Вильгельм Гегель уже в самых ранних своих работах, точнее фрагментах («Любовь и религия», «Любовь») усматривал в противоречиях любви субъекта и объекта потенцию бессмертия. Причем, как и категория силы, любовь обладает аналогичным свойством экспансии, господства. Господство же это достигается путем разрешения противоречия между желаниями и действительностью, которое ведет к слиянию субъекта и объекта в неком едином, называющемся любовью. По мере разработки Гегелем понятийного аппарата любовь начинает у него жить по законам диалектики, и в таком качестве мы встречаемся с ней в серии лекций, прочитанной им в Иене. В практически не цитируемой работе «Иенская реальная философия», во втором разделе Гегель анализирует понятия интеллекта и воли. Последнее (воля) через ряд ступеней развития: побуждение, знание подступает к познанию «предмета», который до этого находился в раздвоенном состоянии «крайних предметов» (или «терминов»), т. е. как нечто пассивное, для-себя-сущее. Но их взаимное движение друг к другу благодаря побуждению трансформирует эти нечто в бытие-для-другого, иначе говоря, другой «знает себя во мне». Такое познание Гегель называет любовью.

Это — когда «каждый крайний <термин> наполняется Я, и так непосредственно есть в другом»[27]. То есть произошло слияние двух Я. «Это, — пишет Гегель, — стихия нравственности, но еще не сама нравственность» (там же). Побуждение только объединяют два Я, но это еще не достаточно для предметной или удовлетворенной любви. Необходимо движение для порождения третьего, и оно, движение вступает в силу (не может не вступить из-за противоречий между каждым Я-для-другого). Далее я хочу привести цитату, от которой склонный к философии читатель получит истинное наслаждение. Гегель рассуждает:

Для не склонного к философии читателя поясняю. Гегель анализирует движение понятия любви через другие понятия (иное, инобытие, предмет, вещь), т. е. рефлексии, а не их сущности. Здесь ему надо было показать, что любовь, чтобы сохраниться как целое, должна поначалу раздвоиться на «крайние термины», т. е. два Я, бытие между которыми должно быть заполнено третьим, иным, вещью. Именно эта вещь воплощает в себе всеобщее, т. е. дает возможность сохранения двух Я через третье. Если слово третье заменить словом ребенок, то сразу же станет ясной и бытийная сторона любви. То есть любовь из абстракции становится предметной, вещной. Ниже Гегель пишет: «Сама любовь не есть еще предмет. Но Я любви выходит из нее, отталкивает самого себя и становится для себя предметом. Единство обоих характеров есть только любовь, но еще не знает себя как любовь. [Как] таковую она знает себя в ребенке. В нем любящие созерцают любовь; [это] их самосознательное единство, как таковое» (с.313).

Но и это не все. Есть продолжение. Любовь как всеобщее через опредмеченную любовь становится единичным в ребенке. Ее завершенность как всеобщее фиксируется в смерти родителей. Единичное возобладало над всеобщим. Любовь, таким образом, прошла цикл развития через начало (побуждение, соединившее два Я), середину (третье) и конец — снятие любви (гибель двух Я). Но этот цикл бесконечный, поскольку два Я воплотились в третьем, которое начинает новое движение, в новых Я, в новых самостях, которые Гегель рассматривает как самодвижущиеся понятия.

Что отличает Гегеля от всех предыдущих философов? Прежде всего отсутствие интереса к проявлениям любви, ему важна была ее суть, которая возникает как одно из звеньев раскрытия понятия воли. Вместе с тем любовь сама превращается в развивающееся понятие, внутреннее содержание которого через «крайние термины» (каждый из которых сам по себе противоречив: Я- для-себя бытие и Я-бытие-во-вне) ведет к единству в форме всеобщего. Само развитие любви носит поступательный характер («это длящаяся, сохраняющаяся возможность ее существования»), завершая себя в «предмете» (ребенке), т. е. любовь неизбежно обязана порождать жизнь. Самое важное: возникновение любви обязано познанию. Это вытекает уже из того, что хотя любовь раскрывает себя в рамках понятия воли, но самой воле предшествует понятие интеллекта, т. е. знание. Это означает, что воля есть порождение знания, следовательно, любое ее проявление, в том числе и в форме любви, тоже есть знание. Из этого следует: не способные познавать, не способны и любить. Этим умозаключением отсекаются все басни о любви животных, не говоря уже о более низких ступенях органического мира. И, само собой разумеется, неорганического мира. Наконец, в его рассуждениях о любви мы не обнаружим никаких ссылок на богов, на всяческие чудеса и прочую чертовщину.

Одно из самых важных отличий Гегеля от большинства философов (предшествующих и последующих) — это увязка любви с семьей (Фихте, как мы помним, любовь увязывал с браком, а не семьей, что не одно и то же). Он пишет: «Семья заключена в этих моментах: α) любви как любви естественной, рождения детей, β) самосознательной любви, сознательного ощущения и умонастроения и их языка, γ) совместного труда и приобретения, взаимных услуг и забот, δ) воспитания. Ничто отдельное нельзя сделать целой (исключительной) целью» (с.314).

Место действия любви — семья. Об этом будет сказано в следующей главе.

Чего не хватает в рассуждениях Гегеля? Можно было бы сказать историчности. Но он не ставил такую задачу: он разбирал это понятие с чисто философских позиций. Самое главное: он не указал движущие силы любви. Почему «побуждение» объединяет два Я? Если брать философию Гегеля в целом, то у него, конечно, ответ есть — абсолютный дух, трансформируясь, в том числе через субъективный дух, проявляющийся в интеллекте и воле, добирается до стадии, на которой рождается и любовь. В конце этой главы я попытаюсь показать, что можно обойтись и без духов.

Артур Шопенгауэр свой взгляд на любовь изложил в главе «Метафизика половой любви» своего главного труда «Мир как воля и представление. Дополнения». Весьма низко оценив всех своих предшественников в исследовании темы любви (в том числе Платона, Спинозу и Канта), он выстраивает концепцию, вытекающую из его общей теории — Мировой воли, в соответствии с которой она на определенной ступени воплощается в «волю к жизни» человека, в конечном счете обращенную на продолжение человеческого рода. Рассмотрим, как это происходит.

Прежде всего «всяческая влюбленность… имеет свои корни исключительно в половом инстинкте», который несет «физическое наслаждение». Причем, по его мнению, «в делах любви» не имеет значения, каким путем достигается это наслаждение: путем взаимности, подкупа подарками или грубой силой (изнасилование) и т. д. Главное, чтобы было «обладание». Важна цель — «создание следующего поколения»[28].

Таким образом, половой инстинкт, направленный на благо рода, движет человеком, хотя «человек может воображать, что он находит лишь высшую степень собственного наслаждения». Таким способом выражается «воля к жизни». Она объективирует себя в том ребенке, которого могут произвести на свет оба партнера.

Шопенгауэр обосновывает половую любовь только инстинктом, т. е. неосознанным влечением, или «волей к жизни», следующим набором факторов (мотивов). Главный: мужчина — непостоянен, женщина — постоянна. Причина: ради рода «мужчина может с легкостью произвести на свет больше ста детей в год, если к его услугам будет столько же женщин; наоборот, женщина, сколько бы мужчин она ни знала, может произвести на свет только одного ребенка в год (не упоминая о рождении двойни)» (с. 819–820).

Далее Шопенгауэр перечисляет условия, предъявляемые мужчинами женщинам, чтобы было здоровое потомство: возраст, здоровье, телосложение (не забыл и про зубы), достаточная полнота тела. Красоту лица он поставил на последнее место, при этом оговорив важность «костных частей» лица: должен быть красивый нос («короткий вздернутый портит все»), маленький рот, образованный маленькими челюстями. А уходящий назад, как бы отрезанный подбородок особенно противен, поскольку «выдающийся вперед подбородок» есть характерный признак исключительно человеческого рода (с. 822).

Требования женщин к мужчинам менее детализируются, тем не менее выделяются две группы факторов: первый — возраст от 30 до 35 лет, т. е. зрелый мужчина с уже сложившимися физическими качествами и моральной ответственностью за потомство; второй — психические свойства, среди которых в особенности пленяет женщину «сила воли, решительность и мужество, а также, пожалуй, благородство и доброта» (с.823). Любопытно, но по мнению Шопенгауэра, «ограниченность (мужчин. — А.Б.) не вредит успеху у женщин». Наоборот, выдающиеся способности или даже гениальность воспринимаются ими как отклонение от нормы. «Если женщина утверждает, что ее пленил ум мужчины, это нелепая и смешливая выдумка или же аномалия эксцентричного существа» (с. 824).

Этот перечень относится к абсолютным мотивам половой любви, т. е. как бы к мотивам, не контролируемым сознанием. Есть еще мотивы относительные, связанные с конкретными индивидуумами, в основе которых лежит принцип взаимодополняемости. «В таких случаях каждый чувствует любовь к тому, чего лишен сам» (с.825). Опять же в конечном счете для того, чтобы «восстановить существующий уже с изъяном родовой тип, исправить те уклонения от него, какие тяготеют на личности выбирающего». И когда такие цели рода не осуществляются, влюбленные, которые служили ему орудиями, тоже погибают, например, в «Ромео и Джульетте», «Танкреде», «Дон Карлосе», в «Валленштейне», «Мессианской невесте» и т. д. С другой стороны, «воля рода настолько могущественнее воли индивида», что человек, нередко, будучи уже выдающимся умом, соединяется с чудовищем в образе супруги. Амур, видимо, слеп. Такая трактовка объясняет «сколько Сократов нашло своих Ксантипп».

Таким образом, у Шопенгауэра суть любви — род, в котором концентрируется «бесконечная жизнь», интересы рода выше интересов индивидуума. В этой связи брак по любви менее предпочтителен, чем брак по расчету, поскольку в первом случае упор делается на «настоящее поколение», во втором — на благо поколений грядущих.

Итак, согласно Шопенгауэру, основой влечения, влюбленности между мужчиной и женщиной является половой инстинкт, или половая любовь, что для него одно и то же. Ее цель — продолжение рода.

Как ни странно, но Шопенгауэр прав: суть полового инстинкта как биологического проявления природы в органическом мире — продолжение рода (вида). Явление взаимоотношений филогенеза и онтогенеза. Другое дело, что к любви это не имеет отношения. Он сам пишет, что аналогичное «чувство» испытывают и животные. Но вряд ли к ним применим термин «половая любовь». Там тоже инстинкт, и тоже бессознательный, который вызван Мировой волей, если под последней понимать природу, законы органического мира. Даже человек очень долго подчинялся этим законам, продолжая свой род, не обременяя себя любовью. Шопенгауэр, как многие и до и после него, размышлял о любви без исторического контекста. В этом его главная ошибка. К тому же он, в отличие от Гегеля, не выделял понятия семьи и брака, и соответственно, значение любви в рамках данных понятий. Любовь — это явление сознания, причем уже достаточно развитого, а Мировая воля (равно как и Мировой дух у Шеллинга) за пределами человеческого существования лишена сознания. «Воля к жизни» — прекрасная идея, но только в том случае, когда воля направляется мыслью, благодаря которой она и возможна. Тем не менее, идея, что любовь есть реализация продолжения рода, ведущая к бессмертию человечества (через род или вид), весьма плодотворна, особенно на фоне ее отрицания в половой любви «индивидуума», которому, дескать, нет дела до рода.

Обычно после Шопенгауэра в работах о любви принято анализировать Ницше и Фрейда. Но я пропускаю и того, и другого по той причине, что первый не сказал ничего интересного о любви, кроме банальности о том, что любовь и брак вещи несовместные, а о втором написано так много, что вряд ли что можно добавить. К тому же его концепция «нарциссического либидо», раскритикованная в том числе и неофрейдистами, перестала быть актуальной. Однако мне придется остановиться на Эрихе Фромме именно в силу актуальности его идей в настоящее время, хотя бы судя по тому вниманию, которое продолжают уделять этому психоаналитику. Но перед этим есть смысл вкратце остановиться на подходах к этой теме российских философов, взгляды которых на любовь по определению должны расходиться с западными представлениями.

Тема любви в России, так или иначе, затрагивалась всеми значимыми философами и писателями, однако как система философских взглядов она получила наибольшую популярность на рубеже XIX–XX веков[29]. Два фактора, на мой взгляд, сыграли решающую роль. Первый, внешний фактор был связан с тем, что в Европе к концу XIX века среди философов и психологов утвердилась концепция любви, воспевающая любовь-эрос, лишенную божественной духовности и прочих благостей. Такой подход наметился уже у С. Кьеркегора и А. Шопенгауэра, но был усугублен Ф. Ницше, Н. Гартманом, З. Фрейдом и О. Вейнингером. Против них дружно выступили российские философы с позиции противников «половой любви», отстаивая религиозное, духовное понимание любви. Вторым фактором, внутренним, являлась общественная ситуация в России, в которой как раз на практике торжествовали идеи западных философов в форме «сексуальной психопатии» правящего класса, с чем не могли мириться российские мыслители. Их идеи о любви на удивление совпадали с идеями французских философов XVIII века, но в еще большей степени с идеями библии.

Российский философ В.П. Шестаков в специальной главе «Философия любви в России» подробно разбирает различные взгляды по данной теме, выделяя два основных направления: философско-платоническое и ортодоксально-богословское. Первое направление обязано таким именам как, Вл. Соловьев, Н. Бердяев, Л. Карсавин, З. Гиппиус, Б. Вышеславцев и др. Второе связано с именами П. Флоренского, С. Булгакова, Н. Лосского, И. Ильина[30]. У меня нет задачи представить историографический обзор взглядов российских философов на любовь (это сделано самим Шестаковым), поэтому я ограничусь двумя именами — Вл. Соловьевым и Н. Бердяевым. Тем более, что их идеи с небольшими нюансами перекликаются с идеями других упомянутых философов, которых я, в отличие от Шестакова, отнес бы к одному направлению: философско-теологическому. Сверхбольшой разницы между ними нет, поскольку все они отталкиваются в конечном счете от бога.

Вл. Соловьев. В концентрированном виде «русский» взгляд на любовь изложил крупный философ-теолог Вл. Соловьев в специальной работе «Смысл любви» (1892), которую другой философ, Н. Бердяев, сравнивал по глубине с Платоновским «Пиром». Другое дело, что отразив в своей работе «текущий момент», он не смог (а, возможно, у него и не было такой задачи) выйти на онтологический разбор понятия любви, в конечном счете повторив выводы богословов раннего средневековья.

Судя по работе, толчком к ее написанию послужили немецкие философы (Шопенгауэр, Гартман, Вальтер и др.), которые в его изложении прославляли половую любовь как необходимое условие размножения человеческого рода.

Самой начальной методологической ошибкой Соловьева является то, что он постоянно сравнивает человека и животного, приписывая последнему не только жизнь, но и половую любовь. Он пишет: «И у животных, и у человека половая любовь есть высший расцвет индивидуальной жизни»[31]. Это все равно, что сказать: половая любовь атомов, соединяющая их в молекулы, есть высший расцвет их индивидуальной жизни. Между прочим, даже в наше время есть такие «мыслители», которые настаивают на этом бреде[32]. Ну, бог с ними. Главное у Соловьева другое. «Итак, половая любовь и размножение рода находятся между собой в обратном отношении: чем сильнее одно, тем слабее другое» (с.494). Как бы в подтверждение этого постулата приводится пример того, что человек, обладающий сильнейшей половой любовью, может полностью исключиться из процесса размножения. У животных же, конечно, половой любви не существует, пишет Соловьев, противореча своему же предыдущему высказыванию. Поэтому они очень сильно размножаются.

На самом деле они размножаются настолько «сильно», насколько им позволяет окружающая среда и способность адаптации к ней — старые истины, изложенные биологами еще до написания данной работы Соловьева. Что же касается людей, то именно тогда, когда у них отсутствовала «половая любовь» (в эпоху дикости и варварства), они очень плохо размножались, а с появлением этой самой любви они стали размножаться катастрофически сильно. Возможно, во времена Соловьева не было соответствующей статистики. Но даже без нее это суждение должно было быть очевидным хотя бы из роста народонаселения Европы, чтобы понять абсурдность подобного утверждения.

Далее Соловьев обрушивается на бредовые утверждения Вальтера (немецкого психолога) о том, что великие люди являются плодом сильной взаимной любви. Очевидная глупость, почему-то всерьез воспринятая русским философом. Он продолжает доказывать: «Самая сильная любовь весьма часто бывает неразделенной и не только великого, но и вовсе никакого потомства не производит» (с.497). Поскольку «особенно сильная любовь большей частью бывает несчастной, а несчастная любовь весьма обыкновенно ведет к самоубийству в той или другой форме» (там же). Возможно, Соловьев вспомнил печальную историю Ромео и Джульетты, хотя скорее всего Толстовскую Анну Каренину, но можно было вспомнить и счастливые примеры, которых тоже было немало и в жизни, и в книгах. Проблема в том, что все это не имеет отношения к поднятой им проблеме, поскольку: а) он не определил, что такое любовь вообще, б) не выяснил, как измеряется ее сила, в) непонятно, на какую статистику он полагался. Несмотря на это, он выдвигает три фундаментальных постулата: сильная любовь — неразделима; при взаимности сильная страсть приводит в трагическому концу, не доходя до потомства; счастливая любовь, если она очень сильна, также обыкновенно остается бесплодной (с.499). И вывод: «Видеть смысл половой любви в целесообразности деторождения — значит признавать этот смысл только там, где самой любви вовсе нет, а где она есть, отнимать у нее всякий смысл и всякое оправдание» (там же). Все же остальные для себя должны сделать вывод такой: если я, не дай бог, кого-то полюбил, и у меня родились дети, то значит на самом деле никакой любви у меня нет, т. е. я простой производитель потомства, наподобие животных. Отсюда выбор: или любовь, или дети — третьего не дано. Действительно необычное умозаключение!

Суть же любви у Соловьева не в детях, не во благе для любящих, а в искоренении эгоизма, присущего роду человеческому. Он пишет: «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма» (с.505).

Итак, вырисовывается важная категория — индивидуальность, личность. Эта идея развивается дальше следующим образом: смысл чувственной любви заключается в утверждении как собственной индивидуальности, так и «другой индивидуальности». При этом семья — это «исключительная привязанность» между лицами разного пола, и к любви не имеет никакого отношения. Таков умострой Соловьева. Спрашивается: каким образом «человеческая любовь» изживет эгоизм человека, превращая его в личность, в индивидуальность? Ответа нет. Тем не менее, идея понятна — в условиях царской России, когда личность не имела никакого значения, надо было постоянно выпячивать значение человека именно как личности.

Другое дело, что Соловьев ошибался не только в методологии, но и в понимании проблемы любви-личности, что в дальнейшем вело его к очередным несуразностям. Он поднимает сверхважную тему: рода и индивидуума, с одной стороны, и тему смерти/бессмертия индивидуума/человека, — с другой. Пока, дескать, торжествует «тирания рода над особью», особь служит средством поддержания рода. Что, естественно, по его мнению, плохо. Это особенно прослеживается на низших ступенях органического мира. Но сама-де природа на более высоких ступенях своего развития ослабляет этот закон, она «в биологическом процессе стремится все более и более ограничивать закон смерти» (с.522). Если так, «то не должен ли человек в историческом процессе совершенно отменить этот закон?» (там же).

Создается впечатление, что этот философ не был знаком не только с исследованиями в области эволюционной теории своего времени, но и со вторым законом термодинамики (законом возрастания энтропии), широко обсуждавшимся всеми кругами ученых во второй половине XIX века. Он явно не понимал, что фундаментальные законы природы отменить нельзя в принципе, их можно только учитывать и, по-возможности, использовать в интересах человека. Намерение же отменить смерть означает отмену жизни: одно без другого не существует — элементарные вещи, разжеванные еще Гегелем, которого Соловьев, видимо, обошел вниманием, равно как и других диалектиков. Он пишет: «Смерть вообще есть дезинтеграция существа, распадение составляющих его факторов» (с.522). Допустим. Но далее — курьез. Он говорит о том, что «разделение полов, не устраняемое их внешним и преходящим соединением в родовом акте, — это разделение между мужским и женским элементом человеческого существа есть уже само по себе дезинтеграция и начало смерти» (там же).

Соловьев не замечает, что для того чтобы произошла эта «дезинтеграция», нечто должно поначалу интегрироваться (соединиться), а чтобы произошла смерть, нечто должно сначала родиться, т. е. быть живым. Но его интересует только бессмертие. «Бессмертным может быть только целый человек», — утверждает русский философ. За счет физиологического соединения «целого человека» не сделаешь, следовательно, бессмертия не достигнешь. Семья, продолжает философ, в этом деле тоже не помощник. Не надо быть большим прорицателем, чтобы не догадаться, куда ведет Соловьев: конечно же, к богу. Само собой: «То идеальное единство, к которому стремится наш мир и которое составляет цель космического и исторического процесса, оно не может быть чьим-нибудь субъективным понятием (ибо чьим же?), оно истинно есть как вечный предмет любви Божией, как Его вечное другое» (с.533–534).

Нынешние российские космисты неслучайно почитают Вл. Соловьева, почему-то не задаваясь такими простыми вопросами: чего это ради наш мир стремится к какому-то «идеальному единству»? почему он, мир, есть цель космического и исторического процесса? и какое все это имеет отношение к науке? И каким образом можно обрести единство через такие постулаты: «Небесный предмет нашей любви только один, всегда и для всех один и тот же — вечная Женственность Божия» (с.535). Можно интерпретировать так: бог — женщина, мы его/ее дети, и чтобы обрести единство, нам всем надо превратиться в женщин. Тем более, что некоторые мужчины активно этим занимаются. Тогда, не исключено, обретем и бессмертие. Опять же, какой-то «ученый» уже спрогнозировал, что то ли через тысячу, то ли через две тысячи лет, на земле останутся одни женщины.

Совершенно очевидно, что вся концепция любви по Соловьеву не имеет ни малейшего научного содержания, но она, тем не менее важна, как своего рода протест против брачно-любовных отношений в России конца XIX века. Кстати сказать, те же самые идеи — осуждение «половой плотской любви» — были чуть ранее отражены в художественной форме в повестях Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича» и особенно в «Крейцеровой сонате».

Такого типа критика перешла в XX век, о чем свидетельствуют взгляды на любовь другого русского философа Н.А. Бердяева.

Н. Бердяев. Николай Бердяев затрагивает тему любви во многих работах, в частности в «Письме будущей жене Л.Ю. Рапп» (1903), в статье «Метафизика пола и любви» (1907), в книгах «Смысл творчества» (1916) и «Самопознание» (1949). Я буду опираться на последние две работы[33].

Сразу же следует подчеркнуть, что Бердяев рассматривает любовь только во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, а не как универсальное понятие, что освобождает его от «философии». В этом вопросе он выступает скорее как социолог, отрицательно воспринимающий окружающий его буржуазный мир, единственным светлым пятном которого является любовь.

Бердяев совершенно справедливо указывает на то, что в сексуальном акте человека нет ничего индивидуального, нет личности, что сближает его со всем животным миром. Отделяет его от этого мира любовь, которая «лична, индивидуальна, направлена на единственно, неповторимое, незаменимое лицо…Любовь всегда относится к единичному, а не к общему» (Самопознание, с. 75, 76).

Здесь просматривается идея не случайного выбора объекта любви. В направленности на «единственного» заложена некая предопределенность, заранее сформированный образ, который незаменим и неповторим. «Настоящая любовь, когда встреча не случайна, и есть встреча суженого и суженой» (там же, с.76). Очень удачные слова — суженый и суженая. Не знаю этимологии слова, но мне кажется, оно должно происходить от слова «судьба», т. е. заранее предопределенные он или она.

Бердяев не объясняет, почему так происходит. Это будет сделано за него в соответствующем месте.

Главный же пафос его взгляда на любовь заключается в несовместимости ее с семьей. Для него семья — это «консервативная сила в мире», поскольку семья «есть буржуазность "мира сего"», она подчинена законам общества, связана с хозяйством, внутри семьи царит система господства и подчинения (Смысл творчества, с. 423–424). Вся «социализация любви означает ее подавление». А поэтому: «Общество извергает любовь. Любящий в высшем смысле этого слова — враг общества» (Самопознание, с.77).

Причины такого подхода те же, что у Толстого и Соловьева — качество самого общества тогдашней России, хотя Бердяев обобщает и переносит свои оценки на всю Европу. Не случайно, пишет он, мировая литература защищала и прославляла любовь «не социализированную». Точнее надо бы сказать — не институциализированную. Безусловно, на уровне конкретной реальности (а он пишет о буржуазной реальности) Бердяев прав. Но как философу ему все-таки необходимо было поначалу разобраться в «теории» (то, что в свое время сделал Гегель), а затем сопрячь ее с конкретной практикой. Хотя «практика» действительно была ужасна. Бердяев пишет, что семейное благоустройство — это «могила любви», «любовь теснее, интимнее, глубже связана со смертью, чем с рождением, и связь эта, угадываемая поэтами любви, залог ее вечности. Глубока противоположность любви и деторождения. В акте деторождения распадается любовь, умирает все личное в любви, торжествует иная любовь. Семя разложения любви заложено уже в сексуальном акте» (Смысл творчества, с. 427).

Спрашивается, к чему такая любовь, которая ведет тебя к гибели, а заодно и весь род человеческий? У человека и так множество смертельных опасностей на его жизненном пути. Чего ради их умножать за счет любви? Ответов, естественно, нет. Зато появляется мистика.

Бердяев, кажется, единственный из философов, противопоставлявший семью браку, который, оказывается, и есть сосредоточение любви. Читаем: «Таинство брака не есть семья, не есть натуральное таинство рождения и продолжения рода, таинство брака есть таинство соединения в любви. Только любовь есть священное таинство. Таинство любви — выше закона и вне закона, в нем выход из рода и родовой необходимости, в нем начало преображения природы. Любовь — не послушание, не несение тяготы и бремени "мира", а творческое дерзновение» (Смысл творчества, с.426).

Из этого пассажа следует, что брак может существовать без семьи, поскольку семья есть хозяйственная ячейка и к полу имеет всего лишь «косвенное» отношение. Брак, соответственно, духовная ячейка, в которой только и может пребывать любовь. Имея в виду, что брак как институт закрепления семьи исторически сложился позже семьи, даже в ее моногамной форме, тогда, исходя из логики Бердяева, следует считать, что любви до появления брака не существовало. Не понятно только, за какие заслуги Бердяев высоко оценивал «Пир» Платона, в котором только и шла речь о любви. Хотя ниже будет понятно. Тем не менее, что такое таинство? Таинство — это что-то непонятное, непознанное. Но причем здесь брак? Бердяев не удосужился объяснить, почему семья в буржуазном обществе — плохо, а брак — хорошо? Видимо, потому что брак вне общества, так сказать, на небесах.

С этической точки зрения можно согласиться с рассуждениями Бердяева о разводе. Причем, интересна сама постановка вопроса. «Настоящий вопрос не в праве на развод, который, конечно, должен быть признан, а в обязанности развода при прекращении любви. Продолжение брака, когда любви нет, безнравственно, только любовь все оправдывает, любовь — эрос и любовь — жалость» (Самопознание, с.78). Совершенно справедливый нравственный императив: при прекращении любви развод не просто желателен, но и обязателен.

Но далее, подняв тот же вопрос, что и Соловьев: род — индивидуум — бессмертие, он повторяет глупости Соловьева. «Пол, — пишет он, — принадлежит жизни рода. Любовь же принадлежит жизни личности. Перспективы родового бессмертия и личного бессмертия противоположны» (там же, с.80).

Как и Соловьев, Бердяев не разобрался во взаимоотношениях пола, любви и бессмертия. Ведь это же элементарная вещь: не может быть личного бессмертия без рода, так же как и бессмертия рода без личности. Это вытекает не просто из формальной логики, но из всей истории развития органического мира, из закономерностей взаимоотношений между филогенезом и онтогенезом, открытых задолго до написания цитируемой работы Бердяева.

Знаменательны заключительные фразы о любви: «Мне всегда казалось странным, когда люди говорят о радостях любви. Более естественным было бы, при более глубоком взгляде на жизнь, говорить о трагедии любви и печали любви. Когда я видел счастливую любящую пару, я испытывал смертельную печаль. Любовь, в сущности, не знает исполнившихся надежд. Бывает иногда сравнительно счастливая семейная жизнь, но это счастливая обыденность» (Самопознание, с. 81–82).

Таково было состояние российского общества в начале XX века, когда любовь вызывала не радость, а оборачивалась трагедией. А кто-то продолжает рассказывать сказки о великом «серебряном веке» России, сожалея об исчезновении царской России.

Но есть ли хоть какой-нибудь просвет в Бердяевском взгляде на любовь? Оказывается, все-таки есть. И он, естественно, божественно прекрасен. Бердяев взял на вооружение платоновскую шутку-легенду об андрогинизме[34] и всерьез ее воспроизвел в такой фразе. «Андрогинизм, — пишет он, — и есть окончательное соединение мужского и женского в высшем богоподобном бытии, окончательное преодоление распада и раздора, восстановление образа и подобия Божьего в человеке. Любовь есть возврат человеку утерянной девы — Софии. В андрогинизме разгадка той тайны, что в Абсолютном Человеке — Христе не было видимой нам жизни пола, так как в лике Его не было распадения, рождающего нашу земную жизнь пола. Через любовь отчужденная женская природа воссоединяется с природой мужской, восстанавливается целостный образ человека» (Смысл творчества, с. 436).

Вот почему он высоко оценивал «Пир» Платона. Теология и мистика возобладали над философией. Это опять же по-русски.

К своему удивлению я обнаружил, что в современной России теме любви уделяют достаточное внимание, о чем свидетельствует немалое количество публикаций. Особенно хорошо представлена история философии любви, например в работах Р.Г. Апресяна, упоминавшегося В.П. Шестакова и ряда других авторов. К сожалению, у меня не было возможностей прочитать эти работы (кроме двух работ Шестакова). Пришлось довольствоваться чтением некоторых кусков, представленных в Интернете. Вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что их авторы в своем умострое недалеко ушли от Соловьева и Бердяева. В подтверждение привожу три примера.

С.А. Камионский, отрывок из работы которого приведен в Интернете, пишет: «Удивительно! Как любовь открывает глаза, как она позволяет человеку подняться к собственно человеческому, которое оказывается… божественным! И действительно, в любимом видишь лик Христа, а в себе открываешь стремление стать спасителем всего человечества!»[35] Все через восклицательные знаки и опять Христос.

Другой «новатор», философ из Уфы, А.В. Лукьянов пишет: «Выручает любовь, которая, в моем понимании, есть универсальная космическая потенция, позволяющая преодолеть мысли изнуряющую власть бытия и снова, таким образом, вернуться в состояние звенящей свободы, или творческого эроса. Любовь, другими словами, составляет предпосылку того, чтобы духовная космическая сила вновь разлетелась на части. Можно сказать и так: именно она позволяет Вселенной начать новый оборот, открыть новый эон, не дать времени быть временем лишь этого мира»[36].

Такого типа бред, состоящий из слов, не имеющих понятийной сути, воспроизводится во множестве работ современных российских «ученых», помешанных на космизме. Космизм превратился чуть ли ни в синоним русизма. Не удержался от него даже В.П. Шестаков, труды которого действительно представляют научную ценность. В начале этой главы я цитировал Пьера Тейяр де Шардена в связи с его концепцией «думающих электронов». У французского мыслителя тоже есть космическая любовь, к которой его привело желание вдохновить человечество. Кое-кого он все-таки вдохновил. Шестаков пишет: «Представляется, что эта концепция является прекрасным оправданием многовековой традиции философского неоплатонизма, который всегда учил о мировой, космической любви. Идея космического происхождения любви, быть может, реальна не в меньшей степени, чем теория происхождения жизни из космоса»[37].

Если теория происхождения жизни из космоса (в специфическом понимании самой «жизни»), несмотря на ее сверхничтожную вероятность, имеет право на существование, то идею о происхождении космической любви можно отстаивать только в том случае, если перечеркнуть всю науку, созданную человечеством. Такое ощущение, что именно этим и занимается все возрастающая плеяда российских космистов. Они явно перепутали, где — вперед, а где — назад.

С другой стороны, сходство взглядов современных российских философов на любовь с взглядами Соловьева, Бердяева и других российских философов начала XX века говорит о том, что по сути капиталистические общества России того периода и нынешнего ни чем по существу не отличаются. Они враждебны семье, враждебны любви, они в принципе античеловечны. Остается уповать на бога, на небеса, на космос.

Я вынужден отдельно выделить Эриха Фромма, поскольку в контексте философии любви он, возможно, наиболее цитируемый автор. Причиной, видимо, является то, что его концепция любви умудрилась вобрать элементы противостоящих идеологий, различных религий и различных научных направлений. Но главное — это гуманистическая натура самого Фромма, который, высоко подняв знамя любви, рассчитывал решить все противоречия мира. И хотя он все-таки не избежал критики, обычно щадящей и благожелательной, но критика была направлена на утопизм его проекта — любовь спасет мир, а не на саму концепцию любви. Сама же концепция с восторгом воспринималась всеми почитателями любви, в том числе российскими философами, особенно перестроечного и постперестроечного периода[38]. Как ни странно, критический анализ представлений Фромма о любви можно найти в работе его соотечественника, американского философа Гарри К. Уэллса, тоже гуманиста, но владеющего методом диалектического и исторического материализма[39].

При всем уважении к гуманистскому заряду работ Фромма, его гимну любви, следует признать, что его концепция любви в корне неверна — вывод, не только подтверждаемый практикой, но доказываемый и в теории.

В наиболее полном виде свои взгляды на любовь Фромм изложил в знаменитой книжке «Искусство любить». Он начинает свой анализ с утверждения, что человек вышел из животного мира с остатками инстинктов этого мира, в котором «мы обнаруживаем любовь, вернее эквивалент любви»[40]. То есть любовь, хотя бы и в форме «эквивалента» (в другом месте он пишет о любви животных прямо), была заложена в природу человека изначально. Поэтому любовь — это «конечная и реальная потребность каждого человеческого существа», «единственный результат и удовлетворительный ответ на проблему человеческого существования» (p. 123).

Но выйдя из этого животного мира, человек оказался отделен и отчужден от всего остального мира, он обнаружил беспомощность перед силами природы и общества. И в силу того, что он обладает разумом, т. е. пониманием своей отчужденности, он испытывает тревогу, стыд, чувство вины. Это относится как к индивидууму, так и ко всему человечеству. Возникает проблема воссоединения с миром, с людьми, с лицами другого пола. Эта проблема, по его мнению, существовала в прошлые времена, она сохраняется и поныне, хотя и принимает различные формы. Теория отчуждения иллюстрируется им на примере Адама и Евы (история грехопадения), а также на примерах современного капиталистического общества. Каким же образом решается эта проблема? Естественно, через любовь, или «воссоединение с помощью любви». «Любовь позволяет ему (человеку) преодолеть чувство изоляции и отделенности». Что же это за сила такая — любовь? Он пишет: «Любовь — это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изоляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность» (p. 19). Последнее нам следует запомнить.

Но чтобы любовь обладала такой титанической силой, ей должен быть присущ ряд характеристик, который и наполняет ее смыслом. Это прежде всего деятельность и активность, которые в свою очередь проявляются в утверждении, что «любить значит прежде всего давать, а не брать». Фромм подробно описывает «акт давания», попутно ругая капитализм, основанный главным образом на «акте брания». Легко этот постулат доказывается и в сексе между мужчиной и женщиной. В результате любовь предстает силой, которая рождает любовь, а бессилие — это невозможность породить любовь.

Но чтобы обладать данными характеристиками, необходимо научиться искусству любви, что предполагает определенный уровень образованности. Отсюда следует, что малокультурный и необразованный человек не в состоянии любить, не в состоянии давать; он обречен только брать.

Предпосылкой любви является также свобода. Хотя эта тема почти не развита в тексте у Фромма, но уже за ее упоминание Фромм сразу же снискал любовь идеологов «демократии и рынка».

Остановимся пока на этом. На первый взгляд все сказанное о любви Фроммом можно только приветствовать. Общий пафос — гимн любви как общепримиряющему началу соединения человека с человеком и с природой, выдавливающему из человека чувство одиночества и отчужденности, действует вдохновляюще. Так и хочется вслед за Фроммом повторить: «Без любви человечество не могло бы просуществовать и дня» (p.17). Но тут на память приходят всякие исторические книги (хорошо тем, кто их не читает), в которых на множествах примерах прошлого и настоящего описывается развитие рода человеческого, умудрявшегося прожить без любви не только один день или два, а миллионы лет. До сих пор находят племена на каких-нибудь островах в Тихом океане, у которых нет слова любовь. Сам Фромм пишет, что даже при капитализме любви не существует, поскольку он больше берет, чем дает.

Следовательно, изначальная посылка о том, что любовь универсальна и присуща человеку уже с момента его выхода из мира животных принципиально неверна. Оказывается, любовь понятие не только социальное, что признает и сам Фромм, но и историческое. Не верна и другая его посылка, точнее уже целая теория — теория изначального отчуждения человека от природы, вызывающего у него чувство одиночества и трагизма. Наоборот, отрыв человека от природы — это революционный скачок в его развитии именно как человека с его сознанием и знанием, позволяющим управлять этой природой, ставить ее на службу человеку. Идеализация периода Адама и Евы, когда они, дескать, находились в гармонии с природой, это возврат к бессознательному, а значит животному состоянию человека, точнее даже предчеловека. Слава богу, любопытная Ева ослушалась бога и вкусила плод познания, втянув в это дело и ленивого Адама. Именно с этого момента человек встал на уровень бога, что он сам во гневе вынужден был констатировать. Подчеркиваю: назад к природе означает фактически возврат в дочеловеческое состояние, в лучшем случае — в общество обезьян, которые как раз и пребывают в гармонии с природой. Возврата нет, что, впрочем, с сожалением отмечает и сам Фромм.

Таким образом, посылки Фромма об изначальной любви, присущей человеку, и его отчуждении от природы просто не научны, хотя именно они и составляют основу его теории всепроникающей любви. Хорошо бы, да не так.

Все эти неверности отражены в его понимании видов любви. У него их несколько: братская любовь, материнская любовь, эротическая любовь, любовь к себе, любовь к богу. Отдельно выделена отцовская любовь.

Наиболее фундаментальным видом любви, по Фромму, является братская любовь. Суть ее — любовь ко всему человечеству. Она, как и остальные виды любви, изначально на бессознательном уровне присуща каждому индивидууму. То, что надо любить всех, это по-божески, к этому призывает и библия. Проблема в том, что такого типа любовь — это не просто эволюция изначально присущей потенции человека любить, а продукт исторического процесса, который не завершен до сих пор. Это благое пожелание разбивается о практику борьбы между любовью и враждой с переменным успехом для каждой из них. Но даже материнская любовь требует искусства любви, на чем настаивает сам Фромм. Следовательно, определенного обучения, навыков и т. д. Тем более это касается любви ребенка к матери или к отцу. Он рождается не зная любви. Познает же ее в процессе воспитания и обучения, на примерах и на изучении окружающего мира. Это относится ко всем видам любви, в том числе и эротической. Опять же сам Фромм пишет, что половое влечение — это еще не любовь, это природный инстинкт, чистая биология. Только в социуме этот инстинкт преобразуется в половую любовь, только тогда, когда в свои права вступают упомянутые Фроммом воля, выбор, культура. Опять же все это не изначально. Я опускаю здесь разбор части работы, посвященной любви к богу, которому Фромм уделил самое большое внимание. Здесь он впал в мистицизм, в теологию, дзэн-буддизм, несмотря на свой хрупкий атеизм. Несостоятельность этого раздела хорошо показал упоминавшийся Гарри Уэллс. Но есть смысл обратить внимание на то, как Фромм описывает любовь к себе (почему-то Уэллс пропустил этот «объект любви»). Эта позиция активно эксплуатируется многими идеологами капитализма в форме тезиса: сначала полюби себя, тогда сможешь полюбить и других. Ее источником является известное библейское выражение: «возлюби ближнего как самого себя». Сам Фромм это выражение интерпретирует следующим образом: эта идея «подразумевает, что уважение к собственной целостности и уникальности, любовь к самому себе и понимание себя не могут быть отделены от уважения, понимания и любви к другому индивиду. Любовь к своему собственному "я" нераздельно связана с любовью к любому другому существу» (p. 54–55).

Обычно в связи с этим постулатом начинаются споры об эгоизме, дескать, это призыв к эгоистическому отношению к другим людям. Фромм же пытается доказать, что это не так. Наоборот, чем больше ты себя любишь, тем больше любишь других, а если ты любишь только других, а не любишь себя, тогда ты вообще не можешь любить. На самом деле здесь дело не в эгоизме, а в принципиальной постановке вопроса: можно ли себя любить?

В быту действительно можно услышать: вчера я себя ненавидела, сегодня я себя люблю. Но за этими словами стоят бытовые обстоятельства. Фромм же написал философское произведение. И с позиции философии обнаруживается ряд нестыковок. Во-первых, если исходить из врожденного инстинкта любви в человеке (именно это утверждает Фромм), то в принципе проблемы нет: человек и так изначально себя любит. К чему тогда эти призывы любить себя? И если такой призыв прозвучал, это значит, что Фромм опровергает свою собственную теорию об изначальной любви. Во-вторых, если любовь не изначальна, следовательно что-то должно побуждать меня любить себя. Половой инстинкт? Вроде бы не по адресу[41]. Большие общественные деяния? Вроде бы я их еще не совершил. Я не вижу внутренних причин, побуждающих меня на самолюбовь. Любовь, по главной посылке Фромма, есть акт «давания». Что же я могу себе дать? Ничего, кроме знаний, которые мне подсказывают, что любить-то мне пока себя не за что, поскольку любовь — это процесс, в том числе и в деле освоения «искусства любить». Но если вдруг я обнаружу в себе все качества, необходимые для «возлюби себя», я остановлюсь в развитии. Фромм пишет, что достижение «искусства любить» на практике требует дисциплины, терпения, размышления и т. д., которые достигает «зрелая личность». Но этот процесс бесконечный, поэтому я априори не могу ни с самого начала, ни потом возлюбить себя прежде, чем начну любить ближнего.

Далее Фромм утверждает: «В любви имеет место парадокс: два существа становятся одним и остаются при этом двумя» (p.19). И в этом он прав. Но как же этот парадокс разрешается в одной личности? «Я» поначалу должно раздвоиться, а затем в любви соединиться. Возможно, в клинической практике самого Фромма таких случаев происходило много, но в миру? Если и происходит, то таких отправляют в психбольницы. На философском языке эта идея им выражена так: «мое собственное "я" должно быть таким же объектом моей любви, как и другой человек». То есть «я»- субъект должно превратиться в «я»- объект. Субъект равен предикату, а это, если вспомним Гегеля, пустое тождество; они равны, т. е. остались в прежнем состоянии. Если же субъект есть предикат (переход единичного во всеобщее), тогда через предикат субъект становится частью всеобщего, но не самого себя, единичного. Следовательно, субъект остается в прежнем состоянии. В итоге идея «возлюбить себя» в принципе не достижима даже на уровне философской абстракции. Это значит, что она не отражает суть явлений, на практике превращаясь в пустой призыв, не имеющий реальных последствий.

Любопытно, что Фромм в более поздней работе пишет: «Но дело в том, что такой вещи, как "любовь", не существует. "Любовь" — это абстракция; может быть, это какое-то неземное существо или богиня, хотя никому еще не удавалось увидеть эту богиню воочию. В действительности же существует лишь акт любви. Любовь — это форма продуктивной деятельности»[42]. И далее он расписывает уже знакомые нам формы этой деятельности. Любовь — действительно абстракция, но проблема в том, что это еще не понятие, поскольку до сих пор не было понято, какую реальность эта абстракция отображает. «Форма продуктивной деятельности» — это не определение, т. к. она применима почти к любому классу абстракций.

Фромм, конечно, не философ. Он не смог научно обосновать свою концепцию любви. Своей популярностью, скорее всего, он был обязан критике западного общества, в том числе и с помощью «любви». Он неустанно подчеркивал, что все упомянутые им формы любви — крайне редкое явление для капиталистического общества, а их место «занято неким количеством разных форм псевдолюбви, которые на деле являются многочисленными формами разложения любви». Он также прав, когда пишет, что в современном западном обществе осуществляется «социально моделированная патология любви», которая в еще большей степени усилилась после написания работ Фромма. В другом месте он категорически утверждает: «Принцип, лежащий в основе капиталистического общества, и принцип любви — несовместимы». Хотя он все-таки признает, что среди «фермеров, рабочих, учителей и многих других профессий» любовь может происходить, но в целом это маргинальное явление. И как завершающий аккорд: «Если…любовь это единственный здравый и удовлетворительный ответ на проблему человеческого существования, то любое общество, которое исключает развитие любви, должно в конце концов погибнуть от того, что оно противоречит основным потребностям человеческой природы» (p.123). Он все-таки надеялся, что через «любовную» терапию, с помощью веры в любовь можно исправить капитализм, тем более, что он — «постоянно изменяющаяся структура».

Таких гуманистов-идеалистов как Фромм в истории человечества было немало. В XX веке одним из таких, например, был и Альберт Швейцер, полагавший, что мир можно исправить на основе концепции «благоговения перед жизнью». Этот наивный, детский гуманизм на самом деле не столь безобиден. Он одурманивает людей, внушает им иллюзии, ничем не отличающиеся от библейских сказаний. Такой подход к любви, который описан Фроммом, на деле дает силу вражде и ненависти.

Вопреки представлениям русских о Западе как о бездуховном мире, именно на Западе существует обширнейшая литература о любви — тема, в которую вовлечены тысячи философов, психологов и социологов. Более того, любовь является учебным предметом университетских курсов на многих кафедрах философии и психологии под различными названиями, в основном, как «Философия любви» или «Психология любви». В одной из программ такого курса указывается, что его задача заключается в том, чтобы студенты а) отличали различные виды любви, б) развивали собственную философию любви, в) вырабатывали собственную позицию в отношении философских работ западных и восточных философов.

Трудно оценить воздействие таких курсов на все западное общество, тем не менее, оно, очевидно, сказывается на определенной части населения, которое как раз и составляет авангардный отряд научно-технического и гуманитарного прогресса, влияющего на весь мир.

В свое время мне приходилось читать ту или иную работу о любви ради простого любопытства. Но тогда я не предполагал, что мне самому придется писать по этой теме, и поэтому не делал конспекты прочитанного. Но поскольку на перечитку работ времени у меня сейчас нет, мне придется ограничиться несколькими работами обобщающего характера, в которых авторы систематизировали современные течения и взгляды на любовь. При этом речь идет в основном об американских философах и психологах.

Краткий обзор их взглядов позволит, во-первых, получить представление о различных школах, во-вторых, оценить, насколько глубоко они проникли в суть проблемы. Кроме того, если говорить о российских читателях, то такая информация может оказаться для них небесполезной, поскольку в современной российской философской литературе я не встречал анализа современных западных философов на указанную тему.

В качестве основы для изложения я использую большую статью молодого американского философа Беннета Хэлма, помещенную в «Философскую энциклопедию Стэнфорда»[43].

По классификации Хэлма ученые распределяются по различным группам в зависимости от того, какая доминанта является решающей в определении понятия любви.

Любовь как союз (Love as Union). Эту группу образуют ученые, полагающие, что любовь — это формирование некоего союза, т. е. МЫ. В задачу этих философов входит доказательство того, что МЫ в буквальном смысле является новой целостностью в мире любящего и любимого. К этой группе из современных философов относятся Роберт С. Соломон, Роджер Скрутон, Марк Фишер, Нэйл Делани, Роберт Ноджик.

Общая идея концепции союза заключается в том, что это — союз интересов, в котором каждый действует не в интересах себя или другого, а в интересах МЫ. Соломон считает, что такой союз возможен только при слиянии «двух душ», когда две индивидуальности рассматривают себя как единое МЫ.

По мнению других философов (Ирвинг Сингер, Алан Собл), уязвимость такого подхода коренится в том, что в этом онтологическом единении теряются индивидуальные автономии, определенная независимость любящих. В результате союз на подобной основе деперсонализирует личности.

Ноджик же считает потерю автономии в любви как раз тем желательным результатом, или союзом, к которому любящие и стремились. Фишер полагает, что потеря такой автономии в любви является вполне приемлемым следствием любви. А Соломон определяет «трения» между союзом и автономией как «парадокс любви».

Чтобы разрешить этот парадокс, Мэрилин А. Фридман предлагает обозначить союз как федерацию индивидуумов (Я). В этой модели создается третья объединенная целостность, в которой любящие действуют в рамках определенных условий и целей. В таком союзе, как федерация, любовь, наоборот, усиливает автономность каждого, в большей степени способствует реалистической и критической самооценке, что благоприятствует автономии.

Для русского читателя, возможно, подобные рассуждения покажутся несерьезными, слишком отвлеченными от самой сути любви. На самом деле вопросы автономии, независимости личности для западного человека являются центральными, в том числе и в вопросах любви, поскольку варианты или способы их решения, в том числе и на «любовном фронте», могут быть применимы в более широком контексте, например на уровне общества и даже международных отношений. Именно поэтому каждый участник спора столь скрупулезно относится к каждому слову друг друга.

Любовь как здоровый интерес (Love as Robust Concern). Основную идею этой группы (в нее входят Алан Собл, Хью Лафоллет, Гарри Франкфурт, Ричард Дж. Уайт) Габриела Тэйлер выразила следующим образом: «Если χ любит γ, это значит χ нуждается в благе, т. е. в том, чтобы быть с γ, и он имеет это благо (или, по крайней мере, некоторые из них), поскольку верит, что γ обладает некоторыми определенными характеристиками ψ, благодаря которым он полагает, что стоит быть с γ. Он удовлетворяется этими благами как целью, а не средством в отношении какой-то другой цели».

Проще говоря, вопреки предыдущему взгляду о любви как союзе, данный подход четко утверждает, что любовь, представляющая собой здоровый интерес для вас, на самом деле является фундаментально моим интересом; даже если он по форме и ради вас и внешне не является эгоистичным. Таким образом, любовь — это не эмоциональная и не сознательная акция. Это волевое действие. Это означает, что все блага, которые я предоставляю любимому, в конечном счете оборачиваются благом для меня, и в этом суть здорового интереса в любви.

Оппонентов в этом подходе смущает не столько эгоистическое начало любви, сколько «целенаправленность», например на приобретение благосостояния любимого. Как же, восклицает Нира К. Бадхвар, «мы можем продолжать кого-то долго любить после того, как смерть унесет его вместе со всеми его минусами и плюсами?» Она с этим не согласна, поскольку, если любовь есть желание приобретения блага, тогда в ней отсутствует что-то существенное. Другое возражение: такой подход не может оценить «глубину» любви и не в состоянии объяснить разницу между «любить» и «нравиться».

Любовь как ценность (Love as Valuing). Этот тип любви подразделяется на два подвида: 1) любящий ценит субъект любви как таковой, а любовь понимается как оценка качества любви субъекта по отношению к любящему; 2) субъект становится ценным для любящего из-за его любви к нему, т. е. в этом случае любовь понимается как качество, которое субъект отдает (дарит) любящему.

Первого варианта придерживается Дж. Дэвид Веллман, обосновывая его логикой Канта, который четко отличал достоинство от цены (на самом деле Кант обращал внимание на различие средств и целей в любви). Используя экономическую метафору, можно предполагать, что иметь цену означает иметь стоимость, которая может быть сравнима со стоимостью других вещей через цену. Это означает, что любимую можно поменять без потери стоимости. По контрасту иметь достоинство означает иметь такую стоимость, которую бессмысленно сравнивать с другой стоимостью. Иначе говоря, товары имеют цены, а люди достоинство, что не поддается сравнению. По Канту, наше достоинство как личностей коренится в нашей рациональной природе, нашей способности мотивироваться причинами, которые мы автоматически включаем в определения наших целей и отвечаем на ценности, усваиваемые нами в мире. Соответственно, одним из проявлений нашей рациональной природы является реакция уважения на достоинство других личностей.

Что же заставляет нас уважать личность? Веллман считает, это то, что «сдерживает себялюбие», и таким образом предотвращает нас от отношения к субъекту любви как средству достижения наших целей. Он полагает, что любовь напоминает ответ на достоинство личности, т. е. именно достоинство и есть объект нашей любви, а также ее источник. Но любовь и уважение есть разные типы ответа на одну и ту же ценность. Любовь не сдерживает нашу самовлюбленность. Она, скорее, обуздывает наши эмоции, т. е. лишает нас эмоциональной самозащиты перед другими и тем самым ослабляет нас. Это означает, что интерес, притягательность, симпатия и т. д., которые обычно ассоциируются с любовью, не составляют любви, а являются скорее нормальным следствием, а любовь может оставаться без них. Веллман не потрудился ответить, следствием чего являются перечисленные им реакции (интерес и т. д.) и с чем остается любовь? (Почему-то так и хочется сказать: с носом!) Главное у него другое: любовь — это все-таки ответ на достоинства, но не каждого человека. («Любовь есть оптимальный максимальный ответ на достоинство другого».) Почему же такого ответа удостаиваются не все? Где граница выбора? Веллман полагает, что выбор случается тогда, когда некоторые люди проявляют способность выразить свое достоинство как личность, в то время как другие в состоянии оценить это достоинство, что, правда, почему-то оборачивается эмоциональной уязвимостью. Таким образом происходит соответствие между поведением «субъекта любви» и «оценкой» этого субъекта любящим. Проще: если я высоко оцениваю достоинство личности, я влюбляюсь в него, т. е. он становится для меня «lovable».

Естественно, подобный подход вызывает массу возражений, в том числе отсутствие ответов на такие вопросы: как объяснить любовь в терминах «соответствия» между выражением и моими чувствами, тем более, что они становятся «уязвимыми» (безоружными). И самое главное, если любовь есть оценка, как отличать эту оценку от других форм оценок, в том числе оценку моего суждения относительно оценок любви?

Второй подход чаще обозначается как любовь в виде возвращенной ценности. По мнению философа Сингера, такой подход дает возможность отличать «любовь» от «симпатии». (В английском языке здесь противопоставляются love и like.) «Любовь — это отношение без четкой цели», в то время как симпатия есть определенная целенаправленность. Поэтому любовь невозможно правильно оценить, и этим она отличается от других личностных отношений типа благородства, великодушия, снисхождения. «Любовь включает в себя значимость, независимо от того, что стоит этот объект», т. е. какова его цена.

Какого же типа ценность возвращается любящему? По Сингеру, это приверженность и обязательства перед любимым, где некто (субъект) обращается с ним (объектом) как с целью для себя и таким образом отвечает на его (объекта) цели, интересы, заботы и т. д. как имеющие ценность для себя. «Я» ему отдаю, поскольку знаю, что на самом деле даю себе. Таков подтекст данного подхода.

По мысли Сингера, этот подход напоминает концепцию любви как здорового интереса, но разница в том, что-де «любовь со здоровым интересом» является следствием «любви как возвращенной ценности». Иначе, в первом варианте здоровый интерес проявляет любящий, во втором — субъект любви.

Связав два подхода в единое целое, Сингер попадает в капкан тех же самых вопросов: например, как оценить того, от кого ты ждешь «возврата» и вообще, что означает «возврат» и как оценить его ценность? Единственным достоинством этого подхода, по мнению Беннета Хэлма, является то, что в нем выражена идея любви как творческого начала, а не просто ответ на предшествующую ценность.

Любовь как эмоция (Love as Emotion). Вокруг концепции любви как эмоции группируется большое количество ученых (естественно, в основном это философы-психологи), которые также делятся на две подгруппы.

Первая подгруппа полагает, что любовь как эмоция — это «своего рода оценочный и мотивационный ответ на объект». Что это означает? Я пропускаю их споры вокруг термина эмоция, а перехожу к их выводам. Роберт Браун пишет, что эмоция как ментальное состояние есть «ненормальные изменения в теле, вызванные оценкой личности определенного объекта или ситуации, которая повлияла на личность». Эта мудреная фраза всего лишь означает, что при оценке кого-то или чего-то мозг получил дополнительную информацию, способную изменить психологическое состояние субъекта. Что вполне нормально. Тем не менее, эта банальность чудесным образом увязывается с любовью. Концепция эмоций Брауна приводит к таким рассуждениям. Оказывается, в любви мы «обожаем» личность за обладание «определенным комплексом конкретных качеств», которые столь неограниченны (open-ended), что мы можем продолжать любить ее (личность) даже, если она меняется в течение времени. Совокупность этих качеств образует достоинства, которые и оцениваются в любви. Видимо, единственной проблемой этого подхода является проблема оценки самих достоинств, в том числе и достоинств данного подхода.

В этом же ключе о любви с небольшими вариациями пишет и Д.У. Хамлин с некоторым добавлением, что любовь и ненависть являются первичными эмоциями. Не понятно, правда, какое отношение подобные рассуждения имеют к сущности любви.

Вторая подгруппа отстаивает более широкий тезис: любовь как комплекс эмоций. Ее приверженцы, однако, выпячивают то одну, то другую «эмоцию». Амелия О. Рорти поначалу высказывает такую «мысль»: «рационально-психологическое отношение», подобное любви, демонстрирует себя исторически и таким образом «возникает и формируется динамическим взаимодействием между объектом и субъектом». Банальная фраза, которая подвела автора к не менее тривиальной мысли о том, что любовь является не сиюминутным состоянием влюбленности. Скорее, полагает Рорти, любовь должна быть «описана характеристиками эпической истории». Что же, когда философ, тем более женщина, мыслит исторически, это можно только приветствовать.

Анетта С. Баэр также говорит об историчности любви, выдавая не менее глубокую сентенцию: «Любовь — это не просто эмоции, которые люди ощущают в отношении других людей, а комплекс, связывающий вместе эмоции двух или нескольких людей; это особая форма эмоциональной взаимозависимости».

Хэлм высоко оценивает подчеркивание авторами данной подгруппы «историчности» любви, поскольку это придает любви «длительность», в течение которой любящий и любимый меняются, естественно, в лучшую сторону. Сам Хэлм, кажется, понимает, что все обозначенные им школы и группы мало что внесли в теорию любви. Так и осталось непонятным: почему люди любят и почему именно того или ту, а не других? В чем ценность любви? Древние философы давали ответы на эти вопросы, а вот некоторые ответы американских философов.

Дэвид О. Бринк полагает, что человеку не достаточно просто оценивать себя через любимого, он нуждается в улучшении себя, а для этого он должен взаимодействовать с другими, которые не похожи на тебя. Взаимодействие предполагает осознание альтернативных возможностей того, как рационально извлечь лучшие стороны достоинств, сложившейся пары. В этом заключается, по словам Бринка, «эпистемологическое значение» любви.

Другой философ, Лафаллет, подчеркивает, что любовь усиливает наше чувство благополучия, повышает самооценку, развивает характер. Кроме того, она уменьшает стрессы и кровяное давление, улучшает здоровье и увеличивает продолжительность жизни. Все это, как говорится, имеет место быть. Но весь этот букет здоровья можно получить, содержа кошку или собаку, о чем очень часто напоминают защитники животных с экранов телевизоров.

Фридман делает упор на моральные ценности, поскольку любовь несет «человеку благополучие, целостность и наполненность жизнью». Соломон резюмирует: «В конечном счете, существует только одна причина любви. И это великая причина есть то, что мы рождаем самое лучшее друг в друге». Что означает «самое лучшее», Соломон не уточнил, видимо, полагая, что это ясно каждому.

Среди философов идет непрекращающийся спор также о том, что, в конечном счете, любят: саму личность или качества личности. Например, специалист по греческой философии Грегори Властос полагает, что Платон и Аристотель упор делали на качества объекта любви, а не связывали ее с конкретной личностью. В таком случае личность, как бы, не имеет никакого значения, поскольку похожими качествами обладают многие. Но настоящая любовь не заменяема (not fungible).

Эти философы не поняли, что Платон и Аристотель говорили о любви на онтологическом уровне, их интересовала любовь вообще как феномен человеческого бытия. Они не заметили, что у Платона высшим мерилом любви к красоте была любовь к философии как выражению максимальной красоты. Они не предполагали, что через две тысячи четыреста лет появятся философы, которые не смогут отличить онтологию от гносеологии, явления от сущности, а диалектика для них будет так же чужда, как и для многих непутевых учеников Сократа.

Безрезультатные попытки разобраться в сущности любви как явлении побудили другого американского философа Алекса Мосли поставить общий вопрос: познаваемо ли это явление? Например, феноменологисты полагают, что любовь — это непознаваемый феномен (non-cognitive phenomenon). И если даже любовь обладает природой, которая проявляется через личностные выражения, особым типом поведения или действий, то все равно, возможно ли правильно понять эту природу человеческим разумом? Может быть, ее истинная природа лежит за познавательными пределами человека? Не исключено, что любовь — некая побочная (epiphenomenal) целостность, воплощенная в человеческих действиях любящих, которые невозможно понять и описать языком[44].

Мосли не дает однозначного ответа на подобные вопросы-сомнения. Но ход его рассуждений очень напоминает взгляды философов-нигилистов из университета Нью-Джерси, особенно философа Колина Макгина, хотя по другому поводу — в связи с попыткой разгадать проблему разума/тела. В рамках данной проблемы необходимо было дать ответ на вопросы, что такое мысль и чем она отличается от сознания? Не сумев решить эту проблему, нигилисты пришли к выводу, что сознание находится за пределами «когнитивных возможностей» человека[45]. Так же и с любовью — ignorabimus (не познаем)!

У Мосли, правда, есть запасный выход: любовь, может быть, не познаваема для обычных людей, обывателей (которых, думаю, вряд ли интересует данная проблема), но она доступна философам, музыкантам, поэтам — избранным. По мнению Мосли, они рассматривали природу любви в качестве романтической любви, которую начали воспевать еще трубадуры Франции XI века. Такая любовь восходит к платоновским традициям, в соответствии с которой любовь — это стремление к красоте, ценности, которая воплощается, в частности в красоте тела. Кульминацией такого подхода является любовь к философии — предмету, олицетворявшему высшую степень человеческого разума. Современная же романтическая любовь, по мнению Мосли, ближе к аристотелевскому варианту любви двух людей, выраженному фразой: единство двух тел и одной души.

Не только Мосли, но и немало других ученых рассуждает аналогичным образом, по какой-то причине упуская, что у Аристотеля речь идет главным образом о любви как филии (дружбы), которая носит более общий характер, чем взаимоотношения между мужчиной и женщиной. Поэты не анализируют любовь как понятие, а описывают переживания влюбленных. Ни один из них: ни поэты, ни писатели ничего путного о любви как о понятии не сказали[46].

Хочу для курьеза упомянуть еще подход физикалистов. Так называют тех, кто называет любовью физическую реакцию на другого, которого субъект ощущает физически привлекательным. Соответственно, действия влюбленного проявляются в разнообразном поведении, для которого характерны ухаживание, забота, желание показать объект на людях и т. д. Это бихевиористский подход (любовь определяется через особый тип поведения). Физикалистами и генетиками он анализируется главным образом через сексуальные отношения влюбленных. Некоторые генетики выдвигают теории, что уже в генах заложены определенные критерии выбора того или иного сексуального партнера. При таком варианте цитата Тейяр де Шардена, приведенная в начале главы, о встроенности любви в молекулы уже не кажется совершенно безумной. Редукционисты, кажется, проникли во все науки[47].

Можно и дальше перечислять различные школы, направления, течения, но они мало что добавят к уже вышесказанному. Подведем предварительный итог.

Несмотря на большое количество ученых и неисчислимое количество работ на тему любви на Западе (в поисковой системе Google на слове love появляется 12600000 упоминаний, а на русское слово любовь — 262 000), все они так и не смогли раскрыть природу любви, не смогли схватить в этом понятии всеобщего, т. е. универсальную суть любви, покрывающую столь широкий диапазон явлений общественной жизни. Иногда создается впечатление, что это делается сознательно для того, чтобы оставить эту тему «открытой» для дальнейшего изучения, позволяющей нескольким тысячам человек специализироваться в данной области. Это опять же напоминает мне проблему поиска сознания, которым философы другой специальности занимаются не менее 200 лет, так и не придя к «консенсусу».

На самом деле ответ, видимо, лежит в другой плоскости. Все философы англо-американского ареала никогда не владели диалектическим методом. За крайне редким исключением, мало кто из них изучал Гегеля, прежде всего «Науку логики». Канта, Ницше, Маркузе — кого угодно, но не Гегеля. Свойство американского мышления — избегать диалектики, т. е. избегать развития и противоречий. Все явления рассматриваются в сиюминутном пространстве. Это касается не только философии любви, а практически всех общественных наук. Им никогда не понять изречение Гегеля: «Противоречие есть критерий истины, отсутствие противоречий — критерий заблуждений»[48].

Термин «любовь» у них оторван от других понятий и категорий. Он так же, как и термин «демократия», не живет, не развивается, он даже не рождается. Поэтому они обречены бесконечно крутиться вокруг этой непостижимой любви, сохраняя рабочие места для нового поколения философов.

В то же время, не вскрыв суть явления, они профессионально описывают его проявления в виде всевозможных положительных качеств, что благотворно может влиять на общество. Само обсуждение этой темы в СМИ, в книгах, в общении — уже немаловажный фактор, который может только приветствоваться. Положительное в большинстве работ американцев можно усмотреть и в том, что анализ любви у них редко сопрягается с богом, с мистикой и прочей чепухой. Любовь от человека к человеку. Науки мало, зато ощущается социальный эффект. Можно считать, что американская армия любомудров заслужила свои зарплаты.

Вышеприведенные рассуждения великих и не очень великих философов о любви имели определенный смысл для конкретного исторического времени, в рамках которого выделялась та или иная сторона этого «неуловимого» явления. Каждое поколение философов, не удовлетворенное предыдущими определениями любви, пыталось сформулировать свои, более полные, определения, но и по настоящее время «таинство любви» сохранилось в первозданном виде. Некоторые современные философы решили, что это «таинство и является главным в любви». Не буду спорить, тем не менее рискну сдернуть этот мистический покров с любви, учитывая все сказанное о ней выше.

Напоминаю: весь окружающий мир есть бытие, атрибутами которого являются сила, движение, пространство и время. Свою сущность бытие реализует через явления. На определенном этапе человечества появилось такое явление, как любовь, которая отражает общественный сегмент реальности бытия человека. Для начала есть смысл разобраться с любовью как понятием на философском уровне, т. е. показать ее как абстракцию, прежде всего с точки зрения всеобщего, без учета социальных и исторических факторов.

Итак, любовь как понятие является некой целостностью. Следовательно, она состоит из частей. Кроме того, любовь есть отношение между частями, которые в данном случае существуют благодаря друг другу, обладая самостоятельными сущностями.

Почему эти части стремятся к единению? На это их толкает некая сила, которая превращает отношения между частями в целостность. Эта целостность сама как внутренняя деятельная форма есть сила по отношению к другим целостностям. Соотношение частей и целого определяется следующим образом: «Части как нечто пребывающее вне отношения суть лишь простые материи и в этом смысле не суть части. Как части они получают свое определение только внутри целого, и только целое делает их частями, с другой же стороны, только части составляют целое»[49].

Если бы Фромм усвоил эту мысль Гегеля, он вряд ли стал бы удивляться загадке «двоих и одного» в любви. Выраженную в этой цитате идею следует хорошо усвоить, чтобы понять дальнейший ход рассуждений. От чисто понятийной абстракции спускаемся на ступеньку ниже.

Разберем вариант любви между субъектом и субъектом, или Я и Я, оставляя в стороне вариант: субъект — объект, или Я и ОНО.

Я и Я, или две независимые самости, являются двумя целостностями. При воссоединении они образуют МЫ, теряя при этом свои целостности и становясь двумя частями в МЫ. Иначе говоря, система МЫ состоит из двух элементов-частей. Подчеркиваю: вне системы они целостности, внутри системы они части. Причем, это уже такие части, которые отличаются от них же самих как целостностей вне системы, поскольку они действуют по законам целостности МЫ. То есть Я₁ + Я₂ → МЫ (Я₁¹*Я₂¹). Эта трансформация привела к тому, что сила субъекта Я₁¹ превосходит силу субъекта Я₁, равно как и сила субъекта Я₂¹ превосходит силу субъекта Я₂ (СЯ₁¹>СЯ₁ и СЯ₂¹>СЯ₂). Это произошло потому, что каждая из сил субъектов МЫ взаимоусиливается не только за счет друг друга, но и за счет общей силы всей системы МЫ. (МЫ, я напоминаю, является силой сама по себе.) И парадоксом здесь является не то, что два Я стали одним МЫ, а то, что Я₁¹ как часть целостности системы МЫ оказывается сильнее целостности Я₁ вне системы МЫ[50].

На субъективном уровне это означает, что хотя субъекты в МЫ сохраняют свои физические качества, но у них меняются ментальные сущности в сторону расширения и углубления знания и понимания окружающего мира.

Этот вариант отношений определяется словом «взаимодействие» (на языке Фромма «взаимодарение») между субъектами, которое характерно для отношений между людьми, а также между личностью и государством (или его эквивалентами: род, племя, народ, отечество).

Несколько иной вариант отношений происходит между субъектом и объектом. Под последним я понимаю класс явлений, не обладающих сознанием (вещи, природа, идеи и т. д.). К этому же классу я отношу и животный мир, поскольку он не относится к категории жизни в моей интерпретации. (Жизнь начинается с человека — утверждение, доказанное мной в «Диалектике силы».) В принципе вариант отношений субъект-объект почти ничем не отличается от предыдущего за исключением того, что в системе МЫ объект остается тем же самым, что и вне системы (он равнодушен по отношению к субъекту), в то время как сила субъекта в МЫ увеличивается за счет пассивной силы объекта. В данном случае любовь односторонняя, хотя и не менее объективная. Другой особенностью этого типа любви является ее неструктурированность, т. е. она проявляется в форме неструктурированных отношений.

Результатом любви, воплощенной в целостности МЫ, является увеличение силы субъектов любви, которая может принимать различные формы, о чем будет сказано в соответствующем разделе. Эта формулировка может быть обозначена и как первый закон любви: любовь увеличивает силу субъектов любви.

Объективным следствием любви является увеличение дельты жизни человека и человечества. Это — второй закон любви. (Здесь уместна аналогия со вторым законом термодинамики, только работающим в противоположном [по содержанию, а не по времени] направлении.)

Сила самой любви определяется ее устойчивостью, а, следовательно, длительностью, т. е. временем ее продолжения. Но раз появилось время, значит существует и пространство. К последнему не надо подходить буквально. И, тем не менее, чем ближе друг к другу субъекты любви, тем сильнее у них любовь. Любовь «на расстоянии» — фикция. Она сохраняется и воспроизводится только через постоянное взаимодействие. Нет взаимодействия — нет любви. Аристотель как-то сказал: дружбу расторгла нехватка беседы. А под дружбой, как известно, он понимал любовь. Другими словами, любовь/дружба требует интенсивности взаимоотношений, а интенсивность является категорией не только времени, но и пространства. Именно поэтому наиболее прочная любовь — это структурированная любовь, любовь во времени и пространстве, что опять же соответствует общим законам природы.

Ремарка: следует подчеркнуть, что сила любви существует, а любовь силы — нет, поскольку сила это категория, или атрибут бытия, которая не зависит от нашего к нему отношения. Это все равно, что сказать: любовь материи, или любовь движения, или любовь времени и пространства. Но существует любовь к силе, поскольку она, сила, является нам в различных облачениях, например, как сила знания или как сила любви. Эту разницу всегда надо иметь в виду.

Критерием любви, как я уже отмечал выше, является готовность пожертвовать собой вплоть до своей жизни. Это опять же не преувеличение. Мировая практика наполнена массой примеров жертвенности людей ради своих возлюбленных, друзей, родины и идей.

На философском уровне остается проблема, которую педалируют главным образом американские философы: как быть с автономностью, или независимостью индивидуума при воссоединении в МЫ.

Эти философы не поняли, что любовь — это не конечная инстанция, ее объективной сущностью является не любовь ради любви или МЫ ради МЫ. (Из этой же серии глупость: искусство ради искусства.) МЫ — это промежуточное звено, или по терминологии Гегеля, промежуточный член в цепи Я — МЫ — Я. МЫ— любовь — это абстракция, которая отражает метаморфозу превращения двух целостностей Я в одну целостность МЫ, сохраняя при этом относительную самостоятельность. На этом этапе происходит обогащение, усиление частей, которые реализуют себя в новом качестве, в новых двух целостностях за пределами МЫ. Я-до-МЫ, Я-МЫ и Я-после-МЫ — все разные Я. Субъекты, прошедшие системную стадию МЫ, отличаются от субъектов в самом МЫ (как целостности) и в еще большей степени от субъектов до целостного МЫ. Отличаются большей силой, большей способностью жить и творить. Но любое увеличение силы Я (а это фактически увеличение знания) делает субъект более автономным, более независимым. Любовь, усиливая субъект, усиливает все степени его независимости.

Есть, правда, и такой вариант взаимоотношений, когда действительно автономия и независимость практически исчезают. Это когда субъект и субъект застряли в МЫ, растворились друг в друге, две целостности стали одной целостностью в МЫ без частей. Вместо Я + Я = 2Я получаем Я + Я = (Я=Я). Нет развития, пустое тождество. Это форма безумной любви, т. е. любви без ума, значит без сознания, т. е. уже без человека. В таком случае субъекты исчезли, остались два объекта, просто существующих рядом. Любовь теряет смысл, т. к. исчезли отношения. Субъект/объект в коме. Такой вариант «любви», обычно присущий неразвитым людям, ведет к трагедии. Только в таких случаях есть смысл говорить о потере независимости, или автономии. Но это уже фактически не любовь, а форма психической ненормальности, своего рода патология, следовательно, к человеку мыслящему такое явление отношения не имеет.

Главный вывод: любовь — это такая сила, которая находит свое выражение в способности человека увеличивать дельту жизни человеческого рода.

Теперь из сферы абстракций перейдем на социальную и историческую почву. Напоминаю, что Гегель не случайно поместил любовь в раздел воли, которой предшествовал интеллект, т. е. знания. Дело в том, что если рассматривать эволюцию человеческого мышления с чистого листа, то действительно легко обнаружить, что его развитие начиналось с ощущений, чувств с последующим формированием сознания и мышления. Однако к моменту возникновения слова любовь, человечество прошло большую часть своего исторического существования, и уже его чувства были достаточно осознанными, т. е. они обладали определенным разумом, т. е. были разумными чувствами. И эти разумные чувства подсказывали, что определенный тип действия в отношении того или иного объекта приносит определенные блага в форме эмоционального состояния или чувстве физической безопасности, в то время как иной тип действия, обратный по характеру предыдущему, приносит противоположные результаты. Таким образом, блага принимали характер некой ценности, к которой необходимо стремиться. Первый тип действия, приносящий блага или ценности, закреплялся в слове, которое вызывало позитивное, радостное, хорошее. Таким словом стала любовь. Второй тип отношений порождал слова вражда или ненависть.

Здесь особенно следует подчеркнуть, что любовь и вражда — два противоположных явления, существующих одновременно, «ибо каждое есть само то, что оно есть, лишь в противоположность к другому»[51]. Эмпедокл, как отмечалось выше, придавал этой паре даже онтологическое значение. Поэтому все писания и разговоры о всеобщей любви, призывы типа: возлюби врага своего и т. д. являются результатом или непонимания проблемы, или скорее политической провокацией. Пока в мире существуют добро и зло будут существовать любовь и ненависть.

В этой связи говорят, что часто трудно отличить добро от зла, и наоборот. Действительно, не легко, поскольку эти слова выражают не только моральную сторону общественных отношений, но и политику. Для одних, например, богатство — зло, для других — благо, для одних частная собственность — воровство, для других — ценность. На самом деле критерий очень простой, и он всегда сопряжен с одним фундаментальным критерием — отношением к закону возрастания энтропии. Дельта жизни (L_Δ) — критерий успеха борьбы с этой энтропией. Зло — союзник этого закона в сфере общественных отношений, добро — его противник. Поэтому та же частная собственность в определенную эпоху (например, в период становления капитализма) была благом, она работала на прогресс, в те времена она требовала отношения любви, почитания и т. д. В наше время она превратилась во зло, она стала работать на разрушение общества, государства и самого человека, она требует отношения ненависти, и следовательно, борьбы с ней. Другими словами, одно и то же явление в различных географических и временных (исторических) пространствах может вызвать совершенно противоположные чувства: любовь или ненависть. Поэтому, когда некоторые философы, типа Фромма, или служители религии говорят о необходимости искоренить в себе чувство ненависти, фактически они призывают убить в себе и чувство любви. Повторяю и подчеркиваю: одно без другого не существует. С философской точки зрения эту пару постоянно надо разбирать вместе, но в данной работе «вражду» мне придется оставить в покое, иначе я слишком далеко отклонюсь от темы работы.

Итак, поначалу любовь возникла как реакция на благо и не-благо (эта самая сила, которая соединяла «части» в МЫ). Поскольку в начальной стадии развития человечества безопасность каждого члена рода была более важным компонентом его существования, чем чисто эмоциональное состояние индивидуума, видимо, с тех времен и начало вырабатываться прежде всего чувство любви к племени, роду и членам рода. Наверняка в те времена слово любовь не использовалось, но основы содержательной стороны этого слова закладывались уже тогда. На последующих стадиях развития это чувство приняло форму любви к отечеству, к родине, к нации.

Уже на этой начальной стадии блага любви получают обе стороны: единичное сохраняется благодаря всеобщему, т. е. человек обеспечивает себе безопасность благодаря защите со стороны рода (государства), всеобщее же сохраняется благодаря единичному, т. е. род (государство) существует благодаря каждому его члену. Эта взаимная любовь, как бы ее ни назвать, в конечном счете выполняет свою главную функцию: она сохраняет и продляет жизнь. И государству, и индивидууму. Для этого типа любви скорее подходит слово филия, точнее филопатрия, т. е. любовь к отечеству. Безусловно, между индивидуумом и родом существуют противоречия, аналогичные противоречиям между филогенезом и онтогенезом. Но чтобы сохраниться, это противоречие разрешается в серединном пункте (по Гегелю, в серединном термине) — любовь. Эта филопатрия есть основа, фундамент всех других форм любви. Но ее отличительной особенностью является то, что у обеих крайностей (крайних терминов) нет выбора, они обязаны любить друг друга, чтобы сохраниться и продлиться. Обычно не каждый человек осознает эту обязанность, но инстинктивно или через законы (о чем писали Лейбниц и Кондильяк) вынужден любить свою родину. Если же он начинает прибегать к действиям в отношении родины на основе вражды или ненависти, родина ради сохранения всего государства и большинства его членов обязана уничтожить такого индивидуума. Тема — широко представленная в мировой литературе и истории.

Но у этого явления есть и другая сторона. Личность может обнаружить, что государство проводит антинародную политику, его деяния ведут к уничтожению народа и т. д. Такое государство достойно ненависти, а не любви. С ним необходимо бороться ради любви к своему народу, т. е. к своему роду. Любовь превращается в ненависть к государству, сохраняясь в любви к народу. Именно так поступали революционеры мысли и дела всех времен и народов. Революции и революционеры всегда работали на сохранение всего рода, увеличивая ему дельту жизни. И здесь в соотношении филопатрии и филодемоса приоритет всегда должен отдаваться последнему.

К этому типу любви примыкает, хотя и в специфичной форме, любовь к тому, что тебя окружает (вещи, работу, животных, природу, науки и т. д.).

Этот тип любви односторонен, в ней нет взаимности (даже, когда речь идет о любимой собаке или кошке), но есть воздействие вещи на мозг, которое фиксируется в мозгу как сигнал, вызывающий радость, удовольствие, некую благость, вызывает положительные эмоции. Такая любовь дает комфорт. Некоторым даже счастье.

Другим типом любви являются взаимоотношения между членами общества вообще. Поскольку здесь нет проблемы безопасности жизни всего общества, то здесь возникает свобода выбора: ты не обязан любить всех и вся, можешь любить тех и то, к кому или к чему лежит твоя душа. Обычно она расположена к тому, от кого или от чего ты получаешь наибольший комфорт, те же самые блага или ценности.

Эти взаимоотношения описываются различными словами: нравится — не нравится, противен — не противен, люблю — не люблю и т. д. Понятие нравится переходит в любовь в том случае, если во взаимоотношениях с кем-то ты получаешь наибольший комфорт. Естественно, наибольший комфорт ты получаешь от того, кто соответствует твоим представлениям о комфорте. Обычно люди любят себе подобных. Этот тип любви принято называть филия (дружба). Он не связан с различием полов, в нем отсутствует эрос как половое влечение, здесь доминирует духовная близость, в большей степени, связанная с одинаковым пониманием человеческих ценностей. Такая любовь не может быть не взаимной, поскольку тот, кого ты любишь, такой же, как ты, и у него естественно такое же отношение к тебе. Здесь нельзя сказать: я его люблю, а он меня нет. В таком случае нет взаимодействия, значит нет отношений. В отличие от предыдущего типа этот строится на взаимодействии, на взаимности, только тогда происходит единение, в данном случае духовное. Именно в этом отличие нравится от любить. Мне кто-то нравится, но меня не интересует, как он ко мне относится. Нравится — чувство одностороннее, любовь — двусторонняя: он в тебе, ты в нем. В этом суть единения, когда ты и он/она стремятся это единство постоянно поддерживать через постоянное предоставление благ друг другу, которые могут принимать самые разнообразные формы. Это именно тот вариант любви, о котором писал Аристотель.

Следует обратить внимание на то, что последние два типа любви обладают двумя общими качествами. Их объединяет, во-первых, то, что они исключают эрос, а во-вторых, они обеспечивают социальную среду, необходимую для жизни индивидуума. Если человек никого и ничего не любит, и если никто не любит его, он уже не человек. Он обречен на гибель.

Третий тип любви: отношения между мужчиной и женщиной. Первые две формы: филопатрия и филия создают необходимую окружающую среду для реализации третьей формы любви — любви между мужчиной и женщиной. При этом надо сразу же иметь в виду, что уже на определенном историческом этапе все формы и типы взаимосвязаны в том смысле, что ни одна по раздельности не существует.

Прежде чем говорить о любви между мужчиной и женщиной, предварительно необходимо уточнить термины, которые часто вызывают путаницу в рассуждениях, а именно: половой инстинкт, секс и половая любовь.

Половой инстинкт — это врожденное биологическое свойство противоположных полов, охватывающее подавляющий сегмент органического мира, куда на биологическом уровне входит и человек. У него есть свои законы, прежде всего закон продолжения вида. На начальных стадиях развития человечества (а эта «стадия», заметим, занимала по разным оценкам от двух до трех миллионов лет), когда любовь как явление не существовала, именно половой инстинкт объединял мужчин и женщин для реализации естественной задачи — продолжения рода. Так происходило в полигамных семьях, в групповых браках и во многих других вариантах семей, описанных в соответствующей литературе. В те времена не существовало чувства любви к отдельной личности, а было природное влечение женщины и мужчины вообще друг к другу, т. е. отношения самцов и самок, как в животном мире.

Секс. Формально слово «секс» тоже означает пол (от латинского слово sexus). В принципе словосочетание «сексуальная любовь» можно было бы использовать как синоним «половой любви». Я не знаю, когда конкретно слово секс утвердилось в европейских языках, но уже во второй половине XIX века, и особенно в XX веке даже в английском языке философы старались избегать этого слова при анализе любви. Например, Э. Фромм предпочитал говорить об «эротической любви» (erotic love), другие писали о «романтической любви» (romantic live). Выбор не случаен, поскольку за словом секс утвердилось негативное содержание, означающее разврат, блуд, распутство, содом. Именно в таком качестве секс и процветает в современном мире[52]. Поэтому секс к любви не имеет никакого отношения.

Точно так же он не имеет отношения и к половому инстинкту, который, повторяю, реализуется в рождении себе подобных. В сексе, наоборот, партнеры стараются избежать такого результата. Его главной и единственной целью является удовлетворение похоти. В сексуальных действиях даже не имеет значения пол партнера. Отсюда растут корни гомосексуализма в форме гейства и лесбиянства. Некоторые ученые, пытаясь оправдать «любовь» между мужчинами или женщинами, ссылаются на то, что у них врожденная аномалия, заложенная чуть ли не в генах.

Теоретически это не исключено: развитие органического мира пробивает себе дорогу через множество аномалий и отклонений от законов выживания видов. Напомню, что из двух миллиардов организмов, когда-либо существовавших на Земле, ныне насчитываются около двух миллионов, т. е. «выжил» всего лишь 1 % организмов. Остальные были уничтожены естественным путем. Аномальные виды оказались не на той ветке эволюции. И хотя среди сохранившихся существуют единичные аномалии, с эволюционной точки зрения они обречены.

Такими аномалиями являются и гомосексуальные пары. Что с ними делать? Вопрос кажется очень сложным, если иметь в виду клубок этических, политических, демократических и прочих норм. На Западе пошли по «демократическому пути», предоставив им свободу практиковать сексоблудие. Результаты налицо: в тех странах, где гейство и лесбиянство получили «зеленую улицу», прекратился рост белого населения. Естественно, на этот процесс оказывают влияние и другие социальные факторы, и, может быть, эти другие факторы намного сильнее фактора гомосексуализма. Но в исторической перспективе, именно этот фактор окажется наиглавнейшим в силу его конечного результата: прекращения рождаемости. И если не остановить этот процесс, то человечество просто исчезнет как вид. Как и предыдущие 99 % органического мира. Природа не терпит аномалий, в ней все закономерно. Выбившимся из этой закономерности гарантирована гибель. Человечество, если у него еще остается чувство самосохранения, должно выработать оптимальный механизм борьбы с этим аномальным, антиприродным отклонением. Тем более, что секс пробивает себе дорогу уже к новым «партнерам» в виде животных — сфера извращений, охватывающая все большее и большее количество развратников (достаточно взглянуть на их сайты в Интернете). В нормальных странах такой «секс» запрещен законом, в ненормальных — на него смотрят сквозь пальцы.

Секс в любой его форме — это не просто болезнь, это индикатор морального состояния общества. Те страны, где секс превалирует над любовью, исторически обречены, их деградация неизбежна, что, впрочем, заметно уже сейчас невооруженным взглядом.

Индивидуальная половая любовь (erotic love, romantic love), как уже говорилось, не имеет никакого отношения к сексу. Но она отличается и от полового инстинкта, и даже от эроса древних греков[53] прежде всего избирательностью. В принципе избирательность наблюдается уже в животном мире, но там она происходит неосознанно, инстинктивно. В какой-то мере аналогичным образом эта избирательность реализуется и на начальных стадиях человеческого развития. Но в ее поздней стадии, в эпоху моногамии, она обретает осознанный характер по причине, о которой будет сказано в главе о Семье. Здесь следует просто принять как факт, что половой инстинкт превращается в половую любовь только тогда, когда человек сознательно начинает выбирать себе конкретного партнера. Причем воссоединение с ним непременно предполагает взаимность. Следствием этой любви не обязательно должно быть продолжение рода, но в отличие от полового инстинкта главное в половой любви не сам физический акт, а духовное родство двух любящих существ. Оно настолько сильно, что любая разлука воспринимается как трагедия. Но самое главное в половой любви — это сознательный выбор партнеров.

Вспомним, что Шопенгауэр выделял оптимальные параметры мужчин и женщин, которые как бы подспудно, на интуитивном уровне управляют выбором партнеров для создания «следующего поколения». В обобщенной форме я мог бы сказать, что в конечном счете мужчина выбирает красоту, т. е. форму, женщина — ум, т. е. содержание, так как сколько ни перечисляй характеристик и достоинств полов, в конце-концов они сопрягутся в эти две категории: ум и красоту. Но Шопенгауэровские параметры и мои категории слишком общи; они присущи очень большому кругу людей; а выбирают все-таки одного/одну. Как удачно выразился Н. Бердяев, выбирают суженого/суженую, т. е. тех, кто предназначен судьбой. Каким же образом человек распознает свою судьбу?

Мой ответ коренится в простой логике. В нас с самого раннего детства закладываются представления о будущих любимых. Всё играет роль: общая культура нации и самого человека, семейные отношения между родителями, конкретная окружающая среда. На ранней стадии для ребенка самыми красивыми и лучшими будут его родители. По мере взросления он начинает сравнивать своих родителей с другими. Если семья не в порядке, наверняка в будущем ребенок будет искать себе любимую/любимого среди непохожих на его родителей. То есть образ идеального закладывается до полового созревания детей. И в последующем, на протяжении всей жизни, выбор неосознанно остановится на том или той, кто соответствуют этому образу.

Идеал — это «модель любимой/любимого». Было замечено, особенно если речь идет о внешности, человек склонен выбирать один и тот же морфологический тип. В конце концов, мы выбираем такого, какие мы сами[54]. Мы — это то, кого мы выбираем, а не то, кто выбирает нас. Известна фраза: «любовь зла, полюбишь и козла». Исходя из представленной логики, эта фраза будет звучать совершенно иначе: «козла любить, козою быть» или «когда козел избранник твой, была и будешь ты козой». Именно поэтому уже в ранней молодости нетрудно предсказать, кто кого выберет.

Но выбор — это отказ не только от других, но и от себя, то, что нередко обозначается словом «агапэ» — самопожертвование или самоотречение. И эту же идею я обнаруживаю у Гегеля, который писал: «Любовь означает вообще сознание моего единства с другим, то, что я не изолирован для себя, а обретаю мое самосознание только как отказ от своего для-себя-бытия и посредством знания себя как своего единства с другим и другого со мной»[55].

Это означает, что любовь — это отказ не только от всех, но в определенной степени (только в определенной степени!) и от себя как самостоятельного лица (целостности). Но соединяясь друг с другом, мужчина и женщина как части целого (любовь) качественно значат существенно больше, чем тогда, когда они являли собой целостные элементы вне любви. Это наглядно видно из следующей формулы:

Прежде всего, эта формула демонстрирует формирование любви в неструктурированном МЫ. В ней отражена любовь в ее начальной стадии — в форме эроса в значении половой любви[56]. Этот тип отношений строится на любви-страсти, в которой доминирует половая любовь. Как бы к нему не относиться, но даже формальное единение двух людей в силу закона любви усиливает потенциалы любящих, т. е. качества их личностей. Этот современный вариант эротической любви является началом совершенствования человека. Любящий человек всегда богаче, разностороннее, добрее и т. д., чем не любящий человек. Любовь даже как эрос в любом случае совершенствует качества личностей.

И, тем не менее, этот тип любви, который можно обозначить как любовь-эрос, имеет два очень больших минуса. Один очевиден: он не предполагает продолжение рода. Это не совсем тот случай, как любовь ради любви или двое ради себя. Он в любом случае полезен для общества, так как улучшает качества людей. Но в нем нет завершенности, нет продолжения, нет развития. Второй его минус: этот тип любви не структурирован, любовь витает в облаках, в ней нет социальной опоры. Именно из-за отсутствия этой опоры любовь-эрос часто завершалась и завершается трагедией. В современных условиях некоторые влюбленные находят опору в форме так называемого гражданского союза (civil union) — нечто вроде эрзац-семьи. Как показывает практика, такие «союзы» довольно быстро переходят в стадию сожительства, т. е. эрос превращается в элементарный секс, и к любви он уже не имеет отношения. Наверняка можно привести какие-то исключения, но они крайне редки. Следовательно, единственно устойчивой структурой для сохранения и развития любви-эроса является моногамная семья. Причем воссоединение с любовью потребовало длительного исторического времени.

На этом я хочу прервать рассуждения о любви между мужчиной и женщиной, хотя осталось невыясненными несколько важных моментов. Просто для наглядности эти моменты удобнее разбирать на примере самой устойчивой формы любви — в рамках семьи. В главе про Семью я вернусь к данной теме.

Тем более, что предварительно необходимо разобраться в сущностных различиях между мужчиной и женщиной. Между прочим, опасная тема, особенно, когда ее поднимает мужчина.

В январе 2005 г. президент Гарвардского университета Лоуренс Х. Саммерс в одном из своих выступлений заявил, что из-за генетических различий женщины менее склонны к математике и естественным наукам, чем мужчины. В США поднялась буря протеста со стороны женщин-эмансиписток и мужчин-равноправников с требованием отставки Саммерса. Эта буря докатилась и до Англии, где на страницах многих газет женщины-ученые стали доказывать, какие они умные и как много они сделали в науке[57]. Эти статьи сопровождались фотографиями женщин-ученых. Если бы над ними не были проставлены их имена и фамилии, я подумал бы, что они — мужчины: столь мужеподобно выглядели их лица.

В свое время Отто Вейнингер в гениальной работе «Пол и характер» обратил внимание на то, что почти все женщины, достигавшие каких-то успехов в науке, искусстве или писательстве, имели отклонения в сторону «мужественности», т. е. по своим психологическим качествам были скорее мужчинами, чем женщинами[58]. Думаю, что он, конечно, перегнул палку, но тенденция была схвачена.

Истерия современных женщин по поводу «равенства» умов с мужчинами на Западе касается не только науки, но и многих других сфер общественной жизни, что начинает представлять угрозу самим обществам. Не могу в этой связи не упомянуть о показательном случае. В 1996 г. в одной из ванкуверских газет (Канада) было помещено объявление о вакантной должности на пост президента Университета Бритиш Колумбия с такими условиями: предпочтение будет отдано женщине, лицам с черным цветом кожи и инвалидам. О научных заслугах не было сказано ни слова. И хотя журналисты поиздевались над такими критериями выбора лидера университета, тем не менее, президентом была избрана именно дама со всеми указанными «достоинствами».

Казалось бы очевидная, по словам того же Вейнингера «космическая разница между сущностями мужчин и женщин», не только оспаривается сторонниками «равенства» полов, но более того, принцип «равенства» утверждается в обществе, повторяю, с весьма негативными последствиями для общества же. Это будет ясно из последующих рассуждений. Но начну я с другого угла, который выведет на главную тему.

Давно замечено, и не только мной, что женщины в России, на Украине и в Белоруссии особенно красивые. Не секрет, что это первое, что бросается в глаза западному мужчине. Почему?

Другое наблюдение: в Канаде или Англии, где я жил и живу, часто невозможно различить людей на улице по полу: то ли мужчина, то ли женщина; какое-то «оно». И таких «оно» я встречаю слишком часто, чтобы это было исключением. Почему?

Наконец, еще одно явление. Очень многие мои знакомые американцы, канадцы и англичане женаты на женщинах азиатского (китаянках, филиппинках, малайзийках, таиландках) или российско-славянского происхождения. Причем по внешности эти женщины совсем не победительницы конкурсов красоты. С чего бы такая любовь не к «своим»?

Эти вопросы меня давно интересуют, и я решил в них разобраться. Ответы на них вывели на другой блок тем и вопросов, например, почему мужчины умнее женщин? Осознаю, что нарываюсь на «сам дурак», но тогда пусть женщины ответят, почему в мировой фундаментальной науке, за крайне редким исключением, нет женских имен? Почему нет ни одной женщины с мировым именем в философии? Почему?

Предполагаю, что мне могут ответить в том ключе, что, дескать, женщина была всегда забита и пр. Но разве так называемые аристократки или западные, условно говоря, свободные женщины были/есть забиты? Времени у них вдоволь.

Хватало же многим из них времени и возможности на писательское или поэтическое творчество. Проблема тут явно не в этом.

Как ни странно, она связана и с первым блоком вопросов — с красотой, а всё вместе сходится к единой теме: теме места и роли мужчины и женщины в развитии человечества, их родового предназначения.

Ну что ж, вопросы поставлены, очередь теперь за ответами. Но для начала посмотрим, что ученые наисследовали в сфере структуры мозга. Тема скучная, но крайне полезная для последующих рассуждений.

Морфологические различия (строение тела, походка) между «нормальными» мужчиной и женщиной видны, как говорится, невооруженным глазом. Поведенческие различия также очевидны: о них может рассказать любой. К примеру, когда мы с женой проходим свой обязательный круг в шесть миль, то для меня это — чисто физическое упражнение, хожу, так сказать, для здоровья. Она же, пока идет, все время отвлекается то на ежевику, то еще на какую-то ягоду, то на закат, то на белку. Я понимаю, что иначе она не может. Или, не видя лица шофера, я могу уверенно определить, кто ведет машину: мужчина или женщина. Отличие заключено в типе мышления и поведения. Рациональный и иррациональный. Эти различия заложены природой, и проявляются они через саму структуру мужского и женского мозга, через характер функционирования нейронных клеток. Но это уже надо доказывать.

«Атака» на мозг психологами ведется со второй половины XIX века, но наиболее впечатляющие успехи начали обнаруживаться в 90-е годы XX века, когда были внедрены новые технологии, например Позитронно-эмиссионные томографии (ПЭТ) и Функционально магнетические резонаторные изображения (ФМРИ), разработчики которых, кстати, получили Нобелевские премии в 2003 г. Благодаря применению этих приборов многие умозрительные догадки, высказываемые на протяжении почти ста лет, получили экспериментальное подтверждение. Вот некоторые результаты, фиксирующие различия работы мужского и женского мозга.

В ходе соответствующих экспериментов учеными Калифорнийского университета (Ирвин) обнаружено, что при печальных событиях (похороны, развод) у мужчин и женщин возбуждается нервная система передней части головного мозга, но у женщин интенсивность возбуждения в восемь раз выше, чем у мужчин. Это объясняет давно замеченный факт, что мужчины, в отличие от женщин, не принимают так близко к сердцу печальные события. Из-за сверхреакции на негативные события женщины впадают в депрессию в два раза чаще, чем мужчины. В этом состоянии нервная система пассивна, почти в летаргии. Возможно, эта пассивность и есть компенсация за гиперактивность в период переживаний печальных событий.

Эти же ученые выяснили, что у студентов с высокими математическими способностями наибольшая интенсивность работы нейронов приходится на височные доли мозга, что не наблюдалось у студентов со средними математическими способностями. Иначе говоря, обнаружена корреляция между высокими математическими способностями и интенсивностью работы нейронов в височных долях мозга. Но мозговая активность в этой же части мозга у математически одаренных студенток была менее интенсивной, чем у математически одаренных студентов, хотя результаты у них были сопоставимы. Это является свидетельством того, что студентки более эффективно используют свой мозг, чем одаренные студенты.

Однако, если брать естественные науки в целом, то тесты показали, что в этой сфере мальчики превосходят девочек в соотношении семь к одному, в то время как девочки превосходят мальчиков в понимании текстов. Мальчики также оказались сильны в пространственной ориентировке (например, чтение карт). Видимо, поэтому среди мужчин так много архитекторов и шахматистов. (Исторически это связано с охотой, требующей пространственной ориентировки.)

В более сложном опыте — «думать ни о чем» — выяснилось, что в «недумающем» мозгу мужчин активность нейронов опять же приходится на височную часть нейронной системы, которая сформировалась на ранних этапах эволюции и которая контролирует такие эмоции, как агрессия. Эту часть мозга иногда называют «рептильной».

У женщин в состоянии «недуманья» нейроны возбуждаются в районе мозговых бороздок, которые эволюционно возникли позже и контролируют комплекс эмоций типа страха.

Уже более ста лет назад было известно, что левое полушарие контролирует вербальные способности человека (речь, чтение, письмо, восприимчивость к языкам), а правое отвечает за эмоции. Эксперименты показали, что при задании проговорить стихи или бессмысленные слова у мужчин возбуждается передняя нижняя часть мозга левого полушария. У женщин одновременно приходит в возбуждение и часть мозга правого полушария. То есть у женщин и правое и левое полушарии работают одновременно, в то время как у мужчин, в зависимости от задачи, полушария функционируют попеременно, причем в целом преобладает левое полушарие, отвечающее также за интеллект (логическое мышление).

Подобный тип мышления объясняет давно замеченное явление, связанное с тем, что мужчины более устойчиво могут сконцентрироваться на одной цели, не отвлекаясь на посторонние «шумы». Одновременная же работа двух полушарий определяет иррациональный тип мышления женщин, в котором эмоциональные всплески сбивают ее со стратегического пути. Женщина всегда «в процессе» достижения цели, причем не одной, а многих, которые сами по себе для нее не очень-то и важны. Для нее более важны «шумы», детали. Именно поэтому мужчины сильны в стратегии, женщины в тактике. Мужчины в фундаментальной науке (где цель глубока и далека), женщины — в прикладной науке.

Правда, есть и исключения: у некоторых женщин оба полушария работают по-мужски, т. е. попеременно. У мужчин женский вариант работы полушарий (одновременно) встречается значительно реже. Вот почему девочки, играющие игрушками мальчиков, встречаются чаще, чем наоборот. Отсюда и более частый вариант — мужеподобные женщины, стремящиеся к эмансипации и к освоению мужских профессий.

Почему же столь различно работают эти полушария у мужчин и женщин? В 1880 г. английский хирург Джеймс Кричтон-Браун сообщил о небольших различиях в анатомии мозга мужчин и женщин: о чуть большем количестве нейронов у мужчин, чем у женщин. Через много лет выяснились еще некоторые детали: пучок нервных клеток, через которые левая сторона мозга общается с правой стороной — эта часть называется мозолистым телом (Corpus Callosum) — больше у женщин, чем у мужчин. В 1991 г. неврологи Роджер Гораки и Лаура Аллен (из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе) обнаружили, что задняя часть мозолистого тела мозга у женщин на 23 % больше мужского. Это привело к заключению, что левая и правая часть мужского мозга вряд ли знает, что делает каждая из них, в то время как у женщин происходит безостановочный процесс нейронной болтовни (chitchat) между обеими частями. Если женский мозг являет собой образец целостности (смежной квартиры), то мужской — как бы дом, разделенный на секции (отдельные комнаты). Отсюда становится ясным, что лингвистические способности женщин вызваны тем, что левая аналитическая часть постоянно обогащается правой эмоциональной частью.

Правда, здесь существует одна, пока не решенная проблема. Большое мозолистое тело имеет значение только тогда, когда оно обладает большим количеством нейронов, клеток, отвечающих за связь. Имеет ли мозолистое тело у женщин большее количество нейронов, чем у мужчин, до сих пор не выявлено.

Но если говорить о всем мозге, то у мужчин он «весомее» и больше в размере (из-за соотношения веса мозга к телу), но женщина имеет большее количество нейронов, причем 11 % из них сосредоточены в двух слоях церебральной части коры головного мозга, отвечающих за лингвистику и узнавание мелодии и тона голоса. Более поздние исследования показали, что женщины имеют плотность мозговых клеток в определенных зонах передней доли мозга на 15 % выше, чем у мужчин[59].

В общей форме выявленные различия мозга мужчины и женщины можно выделить в три блока, которые представлены в таблице (развернул ее в простой текст — примечание составителя fb2).

Височные доли:

эта часть коры головного мозга помогает контролировать слух, память, чувство личности и время.

Мужчины: У нормального мужчины эта маленькая часть височной доли (находится за глазами) имеет приблизительно на 10 % меньше нейронов, чем у женщин.

Женщины: Женщины имеют больше нейронов в этой части, которая отвечает за язык, мелодии и разговорный тон.

Мозолистое тело:

пучок нейронов является основным мостом между левым и правым полушарием, через который осуществляется сообщение между ними.

Мужчины: У мужчин он меньшего объема, чем у женщин, что указывает на то, что два полушария координируются меньше, чем у женщин.

Женщины: У женщин, задняя часть мозолистого тела больше, чем у мужчин. Это предполагает, что женщины используют оба полушария мозга в языковой сфере.

Передняя соединительная спайка:

группа нервных клеток также соединяет оба полушария. Она меньше в размерах и появилась ранее в эволюции, чем мозолистое тело.

Мужчины: У мужчин эта спайка меньше, чем у женщин, хотя мужской мозг в среднем больше, чем женский.

Женщины: Большая спайка у женщин может быть еще одной причиной одновременной работы двух полушарий в языковой сфере вкупе с эмоциями.

Неврологи знают только одну силу, которая может сократить или стимулировать, убить или взрастить сеть мозговых нейронов: это гормоны секса. Перед рождением мозг внутриутробного зародыша плавает в гормонах секса. Этика запрещает ученым экспериментировать над тем, как мозг мог бы измениться, если изменять его гормон. Но природа не знает угрызений совести. Девочки с редким врожденным дефектом, названным CAH, организм которых производит большое количество мужского гормона тестостерона, набирают больше очков, чем средняя женщина, по пространственному ориентированию. (Кстати, излишки тестостерона омужчинивают их половые органы.) Такие девочки предпочитают играть мальчишескими игрушками.

Аналогичный эффект вызывает и потребление гормонов DES в целях предотвращения выкидыша. Это приводит к тому, что девочки в утробном состоянии интенсивно вырабатывают гормон тестостерон. После рождения DES-девочки по своим ориентирам становились больше похожими на мальчиков, чем на «нормальных» девочек.

И наоборот, мальчики с недостатком тестостерона или с избытком эстрогена (женский гормон) в языковых дисциплинах достигали больших успехов, чем их нормальные братья.

По мнению психолога Дорин Кимура (из Университета Западный Онтарио, Канада), фактор гормона определяет все типы поведения, в которых различаются мужчина и женщина.

В этой связи часто обсуждается вопрос: эти различия автоматически заложены с момента рождения ребенка или появляются в процессе роста (воспитания)?

Отвечают так: женоподобные мальчики и CAH-девочки (с мышлением как у мальчиков) физически не «нормальны». Родители это обычно понимают и воспитывают их, исходя из такого понимания. Поэтому трудно сказать, что в конечном счете оказывает большее влияние: изначальные гормоны или последующее воспитание. Только DES-девочки являются чистым продуктом гормонов. В целом же: и природа, и воспитание. Мозг определяет поведение, поведение оказывает воздействие на структуру мозга.

Различия между мужчиной и женщиной определяются самой природой, породившей различия между двумя хромосомами: у женщин — двумя одинаковыми (ХХ) хромосомами, у мужчин двумя разными (ХУ) хромосомами. Двуполость человека — это отражение более общей закономерности развития природы, которая наблюдается и в любой сфере материального мира. (Есть исключения, но это обычно аномалии.) Почему существует именно два пола, а не один, три, четыре или пять? Вопрос, который обсуждается не один десяток лет.

Российский ученый-биолог Виген Геодакян полагает, что именно двуполость оказалась эффективным вариантом для выполнения альтернативных эволюционных задач: изменения (мужской пол) и сохранения (женский пол). Это так, но этот вывод носит более широкий характер и распространяется не только на органический мир, включая человека, но и на неорганический мир, охватывающий всю Вселенную. А на философском уровне этот вывод вытекает из знаменитого гегелевского закона единства и борьбы противоположностей, в котором и отражается дихотомность всего сущего в движущейся Вселенной. Не было бы борьбы противоположностей, не было бы и движения, не было бы и Вселенной, и оставалась бы она в своем сингулярном состоянии до сих пор. Поэтому для того, чтобы возник человек как единство, он обязательно должен был быть двуполым.

Итак, мужчина меняет, женщина сохраняет. Именно поэтому у мужчины более развиты научные, экспериментальные способности, он рвется «в небо».

Женщина закрепляет все его достижения, приспосабливает их к быту; она на земле. Она — «земля-мать». Мужчина организует прогресс, стремится сломать стереотипы, вгрызается в науку, формулирует фундаментальные законы, совершает революции. Женщина стремится сохранить стереотипы, она за устойчивость, спокойствие, противится войнам и революциям; ей надо в спокойной обстановке растить детей. Выражаясь политэкономическим языком, женщина — фундамент, мужчина — надстройка. Одно без другого не существует. Но между ними постоянное противоречие, борьба, которая только и движет человека вперед. Эту же идею можно выразить и через понятия ума и красоты.

Поскольку человек, как особый вид органического мира, является в форме мужчины и женщины, то каждая из этих разновидностей имеет свою доминанту, выраженную в своей доминирующей силе. Для мужчины этой силой является ум, для женщины — красота. Естественно, ум и красота одновременно присущи и мужчине, и женщине. Проблема в соотношениях. Но для начала необходимо дать общее определение ума и красоты.

Все знают выражение: красота — это сгусток истины. Может быть, не все знают, что данное утверждение, хотя и имеет долгое историческое прошлое, на философском языке было доказано Гегелем в его «Эстетике», где написано: «красота и истина суть одно и то же» (с.119). Прежде чем обосновать это утверждение, я хочу воспроизвести рассуждения М. Цветаевой на эту же тему в контексте Пушкина и его жены — Натальи Гончаровой. В своем эссе «Наталья Гончарова (жизнь и творчество)»[60] она утверждает, что Пушкин женился на Наталье потому, что она была «нулем», «ибо сам был — все». Но этот «нуль» воплощал гениальную красоту. Она пишет: «Было в ней одно: красавица. Только — красавица, просто — красавица, без корректива ума, души, сердца, дара. Голая красота, разящая, как меч. И — сразила. Просто — красавица. Просто — гений»[61]. При этом добавляет, что их союз: «чистое явление гения, как чистое явление красоты. Красоты, т. е. пустоты» (с.132). Характеризуя союз Пушкина с Гончаровой, Цветаева отмечает: «Пара по силе, идущей в разные стороны, хотелось бы сказать: пара друг от друга. Пара — врозь» (там же).

О беспросветной глупости Натальи Гончаровой можно прочитать во многих воспоминаниях современников, в том числе и в письмах Пушкина, которые, кстати, приводит и сама Цветаева. Но здесь меня интересует другое: в рассуждениях Цветаевой заложена идея, которую разделяет очень много людей, а именно: ум, даже гениальный, может создавать «пару» с пустой красотой. Такой подход опровергает гегелевский постулат о том, что красота и истина одно и то же. Кто же прав?

Хотя Цветаева не ощущала недостатков в мужских гормонах, о чем свидетельствуют её неженские стихи, тем не менее, она остается, по сути женщиной. Она не поняла, что «пустота»-красота (как вытекает из контекста ее рассуждений) в принципе не может обладать силой, поскольку сила — это субстанция, а не рефлексия. А «пара», идущая в разные стороны, не является парой, поскольку пара — это единство двух элементов. И если Пушкина признать гением, каковым его считают все русские, тогда становится закономерным его быстрый конец после женитьбы. Гений и пустая красота не соединяются в принципе. А если такое происходит в жизни, то это — роковая ошибка, заканчивающаяся трагедией. Пушкина убил не Дантес, его убила именно пустота-Гончарова. И это касается любой семьи, где случайно возникает союз ума и пустой красоты. Все же, что такое ум и красота?

В самом простом определении, которое можно почерпнуть из любого философского словаря, ум — это характеристика мышления и понимания. Таким качеством обладают все люди независимо от пола, расы и вероисповедания. Но уже развитость мышления и глубина понимания, что, между прочим, одно и то же, зависят и от пола, и от расы, и от вероисповедания. (Здесь я не касаюсь даже исторического среза.) Расу и вероисповедания оставляем для другого случая, здесь сконцентрируемся на половых различиях.

Глубина понимания окружающего мира зависит от широты и глубины знания, через которые проявляет себя онтологическая сила (онтoбия). Концентрированным выражением этих знаний являются открытые законы природы и общества. История развития человечества показывает, что эти законы в подавляющем большинстве были открыты мужчинами. Что же касается фундаментальных законов в естественных науках и философии, то здесь исключений нет: полное доминирование мужчин. После начала присуждения Нобелевских премий (с 1901 г.) среди лауреатов по естественным наукам оказалось всего десять женщин (за сто лет, включая 2002 г.), одна из которых, Мария Складовская-Кюри, правда, лауреатом была дважды (по физике и химии). Причем, хочу отметить, что шестеро из них получили премию в компании с мужчинами[62]. И это, несмотря на то, что в современной науке «варятся» десятки если не сотни тысяч женщин. При этом хочу напомнить слова Отто Вейнингера, который писал, что те, кто обладает сколько-нибудь заметными дарованиями, «были или бисексуальны, или гомосексуальны» (с. 28), т. е. их даровитые структуры были обязаны их «мужественности». Что же касается женщин как женщин, то они «могут быть образованными, однако для высших наук, философии и некоторых произведений искусства, требующих всеобщего, они не созданы. Женщины могут обладать воображением, вкусом, изяществом, но идеальным они не обладают. Различие между мужчиной и женщиной такое же, как между животным и растением: животное больше соответствует характеру мужчины, растение — больше характеру женщины, ибо она в большей степени являет собой спокойное раскрытие, которому в качестве принципа дано более неопределенное единство чувства»[63].

Таким образом, отмеченные Гегелем и Вейнингером родовые различия между мужчиной и женщиной, в том числе и в работе головного мозга, постоянно подтверждаемые современной наукой, определяют различие в глубине их понимания окружающего мира. И это надо признать как факт хотя бы уже потому, что если бы таких различий не было, тогда не было бы и всего человечества.

Поэтому предыдущее определение ума скорее означает сознание как простое понимание, а еще точнее — осознание себя и окружающего мира. Оно совпадает с понятием здравый смысл, который позволяет большинству человечества выживать путем адаптации к окружающей среде, в том числе и в обществе. Здравый смысл — это простое воспроизводство; он не работает на дельту жизни.

Когда мы кого-то называем дураком, имеется в виду, прежде всего, человек с отклонениями именно от здравого смысла, т. е. человек, не адекватно оценивающий реальность из-за психических болезней или из-за отсутствия элементарных знаний, необходимых для выживания. Вследствие этого его существование направлено против увеличения дельты жизни, против прогресса.

Ум же — это способность человека познавать и менять объективный мир в целях увеличения дельты жизни. Таким качеством обладает ничтожно малая часть человеческого сообщества. Но именно этой части оно обязано тем, что до сих пор не сидит на ветках в джунглях в компании дальних сородичей, а летает в космос. Существуют также степени ума: гениальность, талант, способности. Они зависят от глубины познания природы и общества, а в философских понятиях распределяются в терминах всеобщее, особенное и частное. Естественно, гений вскрывает всеобщее, талантливый — особенное, способный — частное. Подробнее эти вещи предполагается проанализировать в разделе наука обещанной книги об обществе. А сейчас вновь вернемся к красоте.

Когда говорится, что красота есть истина, имеется в виду, что красота заложена в саму истину. А истина — это и есть объективные законы природы и общества. И понять их можно только умом, и ничем другим. Именно ум познает истину, а через нее красоту. Красота есть явление, т. е. форма истины. Они находятся во взаимоотношениях как форма и содержание. Ум порождает красоту, но постигает ее через созерцание, которое и вызывает у него чувство прекрасного.

Для меня оказалось неожиданным, как точно отразил русский язык взаимосвязь ума, красоты и жизни. В библии на русском языке известный сюжет переводится следующим образом: «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа» (Бытие. 4:1). Каким образом Ева «приобрела» человека с помощью Яхве (на англ. языке: «with the aid of Jehovah») не понятно, но здесь важно другое: ум (Адам), познающий красоту (Ева), ведет к рождению человека (жизнь). Отсюда, вне жизни-человека не существует ни ума, ни красоты.

Другая сторона этой же темы: красота уже запрятана в истине (в библии: в ребре Адама, из которой и получилась красота-Ева). На философском же языке в гегелевской терминологии я бы сказал так: истина — это красота-во-вне, а красота — это истина-в-себе. И когда говорят, что что-то — красиво, значит в уме говорящего уже сконструирована идея красоты на основе его знаний окружающего мира. Иначе говоря, чтобы мыслить красоту, надо уже иметь понятие о красоте. Если же некое уродство, явно не соответствующее законам выживания человечества, считается кем-то красивым, это значит, что ум такого человека сформирован на базе искаженных знаний о мире и его можно считать не умным, а безумным, т. е. с ума сошедшим. Мирза-Шафи сказал очень лаконично:

На Западе этот закон нарушен, свидетельством чему служит массовое внешнее подурнение женщин. Одна причина была уже упомянута: употребление гормонов DES, а также противозачаточных гормонов, использование которых особенно усилилось после Второй мировой войны даже среди девочек в возрасте 14–15 лет. Совершенно естественно, что это угнетающе воздействует на женскую сущность, психофизиологические особенности женщин. Побочным же эффектом стали даже морфологические изменения женщин: они стали «мужать», приобретая признаки мужеподобности.

Но есть не менее важная причина — социальная. Это маниакальная страсть к эмансипации, к борьбе за так называемое равноправие с мужчинами. В этой борьбе «западницы» явно переусердствовали. Вторглись в бизнес, в политику, в науку, теряя свои природные предназначения, и среди них самое главное — продолжение и сохранение человеческого рода. Причем в мужских профессиях, за редким исключением, они все равно не преуспевают. О науке я уже говорил. Но то же самое можно сказать и о политике. Обычно при этом возражают: а как же, мол, М. Тэтчер. Очень умным была политиком. Спрашиваю: в чем же это проявилось? — При ней, дескать, экономика хорошо развивалась. — Это так, но при чем здесь Тэтчер? В годы ее правления экономика всех индустриальных стран быстро развивалась в соответствии с законами экономических циклов. И Тэтчер тут ни при чем. В этой связи опять же уместен Гегель: «Если женщина находится во главе правительства, государство находится в опасности, так как они действуют не согласно требованиям всеобщего, а исходя из случайной склонности или мнения» (с. 216).

Политический ум — это ум, меняющий стратегическую карту мира в пользу своей страны. Это — Александр Македонский, Цезарь, Чингис-хан, Наполеон, Бисмарк, Ленин, Сталин, Мао Цзэдун. (Есть, правда, политики-преступники, которые тоже меняют карту мира, но в пользу противников своего государства. Типичные примеры: Гитлер, Горбачев, Ельцин.) Среди таких политиков нет ни одной женщины. И это нормально. Пребывание же женщин в государственной власти — это ненормально, поскольку означает ее отрыв от семьи, детей, создания красоты, от истинных предназначений женщины. То же самое и в бизнесе. В одной из публикаций Массачусетского университета (США) говорилось, что волосы по меньшей мере 60 % женщин, занимающих руководящие посты, значительно редеют, а половине из них и вовсе грозит облысение. (Вдумайтесь, какой это нонсенс: мужчина = женщине. На философском языке это означает пустое тождество без развития.)

Женский ум иррационален от природы; он предназначен для текущей жизни, в чем слаб мужской ум. Насилие над своей природой привело к вырождению женских качеств у женщин. Отсюда и непривлекательность.

Другая сторона проблемы — падение рождаемости среди белого населения Запада и в целом кризис традиционной семьи, о чем речь еще впереди.

Еще один фактор, уродующий женщин, — это занятия некоторыми вида спорта типа легкой атлетики, спортивной гимнастики. Верх маразма: дело дошло уже до борьбы, штанги и бокса. Так называемые женщины превратились в спортивные снаряды. На них просто страшно смотреть.

Не меньшим самонасилием является их работа в полиции, в армии и вообще в мужских профессиях. Например, в сухопутных силах Великобритании служит немало женщин. Обычно их обучение проходило по облегченной программе. Несмотря на это, количество травм и различного вида увечий среди военнослужащих-женщин в четыре раза превосходило аналогичные параметры для мужчин. В 1998 г. правительство под давлением организаций, требовавших «равноправия для всех», ввело установки, в соответствии с которыми подготовка мужчин и женщин стала осуществляться по одной и той же системе, так сказать, на «равноправной основе». Результат после пяти лет: у 10 000 персонала на мужчин приходилось 147 всех видов травм, на женщин — 1113, т. е. почти в восемь раз больше. Военное ведомство в ответ на это сообщило, что теперь, дескать, в армии открываются возможности, которые требуют «больше мозгов, чем мышц»[68]. На самом деле создается впечатление, что как у военных, так и у всех женщин-равноправниц, голова наполнена одними «мышцами», вытеснившими мозги.

Все сказанное выше, безусловно, существует и в России. Но, к счастью, пока не в таких пропорциях и не в таких масштабах, как на Западе. Именно поэтому русские женщины умудряются сохранить свою женственность, свою красоту. Я как-то читал статью одного канадского режиссера, который писал, как трудно отобрать красивую женщину в Канаде на роль в кино. Он же признавался, что в Москве, в метро, он всего за час мог бы подобрать для съемок сколько угодно красивых девушек. Я уверен, что в любой российской провинции он мог бы встретить за день больше красивых девушек, чем за всю жизнь в Канаде или в любой другой западной стране.

Все названные факторы и явления оборачиваются таким образом, что американо-европейские мужчины начали жениться на азиатках и россиянках, которые, к счастью, не столь ревностно бьются за равные права с мужчинами. Не случайно, когда мы встречаем красивую белую девушку на Западе, это почти на процентов 80 русская, украинка или восточная европейка.

Иначе говоря, красота сохраняется за теми женщинами, которые в силу объективных и субъективных причин не оторвались от природы своего предназначения.

Обычно, когда я рассуждаю таким образом на тему мужчин-женщин, на меня обрушивается град критики и мне говорят, что я женоненавистник. На самом деле это не так. Все сказанное отнюдь не означает, что все женщины только и должны рожать и воспитывать детей и ублажать своих мужей. Они, естественно, должны иметь свободу делать все, к чему у них лежит душа и таланты. В некоторых областях, даже в науке, есть сферы, в которых женщина может сделать больше и лучше, чем мужчина, особенно там, где необходимы терпение и кропотливость. Здесь речь идет о приоритетах, и среди них главный — продолжение и сохранение человеческого рода. Приоритетом же мужчины является удлинение жизни человеческого вида. Тогда все встанет на свои места. Женщины останутся женщинами, причем непременно красивыми, мужчины — мужчинами, причем умными. Вот и все.

А теперь пора перейти к семье.

История человеческого рода занимает около трех миллионов лет, однако скачкообразное его развитие падает на последние пять тысяч лет. Образование семьи, которое стало одной из важнейших вех в его развитии, проходило различные стадии. Никто не описал и не систематизировал эти стадии лучше, чем это сделал Ф. Энгельс в своей знаменитой работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Правда, в несистематизированном виде все указанные Энгельсом формы семьи (кровнородственная, пуналуальная, моногамная) упоминались, хотя и в другой терминологии, и на страницах библии, которая может служить первоначальным справочником для прослеживания развития человеческой истории до нашей эры и в начале первого тысячелетия нашей эры. В течение многих столетий библейские заветы служили опорой семейных отношений христианскому роду и представляли собой свод правил и предписаний для моногамной семьи. Эти правила, в том числе и в виде заповедей, постоянно напоминаются современными богословами, философами-этиками, а также социологами, крайне обеспокоенными кризисом современных семейных отношений в капиталистических обществах. Их актуальность определяется тем, что библейские писатели, даже в те далекие времена, схватили суть и значимость именно моногамной семьи для развития человеческого рода, и народная вера в них играла существенную роль в регулировании семьи.

В еще большей степени это относится к китайской истории, где детально разработанные правила непосредственно семейной жизни (Чэнь Имэнь /Chen Yimen) появились в эпоху династии Тан (VI–IX вв.), которые дополнялись и перерабатывались в последующие эпохи. Например, в эпоху династии Мин (конец XIV — конец XVII вв.) семейные отношения регулировались Семейными правилами Чжэн (Zheng's Family Rules), а также Общими семейными правилами (Summing of Family Rules)[69]. Я обращаю внимание на китайский опыт только для того, чтобы подчеркнуть, что в Китае на протяжении тысячелетий формами и поведением семьи управляло государство. В Европе же до начала развития капитализма семейные отношения в основном регулировались церковью, которая опиралась не столько на четкий свод правил, сколько на общие положения и рекомендации, зафиксированные в Старом и Новом завете. Но даже в буржуазную эпоху, когда семейный блок стал попадать в государственные законодательные акты, в них обычно говорилось об имущественной стороне брака, а не о моральных обязательствах супружеской пары. Казалось бы, это — небольшой нюанс в сфере семейной жизни на Дальнем Востоке и на Западе, однако он породил кардинально различные последствия, которые ныне испытывают общества на Западе и на Дальнем Востоке.

Итак, возвращаемся к вопросам, поставленным во Вступлении. В чем же суть семьи? Что это такое? И почему именно моногамная, а не другие формы семьи, явилась и является исторически перспективной? Для ответа на эти вопросы придется вновь погрузиться в философию.

В предыдущей главе было показано качественное различие между мужчиной и женщиной. Они представляют собой самостоятельные противоположные целостности. Формально каждая из этих целостностей независима, но воспроизвести себя они могут только через единение. Если использовать системную терминологию, то происходит это следующим образом: две самостоятельные целостности — мужчина и женщина — должны превратиться в части — мужа и жену, чтобы составить новую целостность — семью[70]. Последняя, таким образом, есть система, состоящая из двух элементов-частей. Хочу подчеркнуть: вне системы-семьи они — целостности, внутри системы — части. Или: одна и та же субстанция (мужчина/муж или женщина/жена) имеют качественные различия в зависимости от расположения: вне или в «системе». То есть, прошу обратить на это внимание, происходит метаморфоза, или точнее трансформация мужчины в мужа, женщины в жену, которые свои новые качества приобретают в новом единстве — семье. Но это единство формальное, поскольку оно еще не реализовало свое истинное предназначение, для чего и возникло как объективное явление: производство себе подобных. А это возможно только при превращении мужа и жены в отца и мать. Именно на этой стадии происходит единение, которое в фольклоре выражается во многих высказываниях типа: «муж и жена — одна сатана», или в библии: «Так что они уже не двое, но одна плоть» (От Матф., 19:6). При этом переход женщины в жену априори предполагает превращение в мать. На это указывает даже этимология слова «жена», возникшее, видимо, от древнеиндийского слова janis (рождающая), и перешедшая в общеславянские языки как gena (жена)[71]. Только в этом случае формальное единство становится реальным единством, или формальная семья становится реальной семьей. Но на этом процесс не заканчивается. Превращение мужа и жены в отца и мать означает появление новых целостностей (мужчины и женщины), которые в свою очередь, фрагментируясь в части (мужа и жену), воссоздают на новом витке новую семью, и так без конца.

Эти метаморфозы очень наглядно демонстрируют работу законов диалектики. Если присмотреться к нижеприведенной схеме, то мы увидим, что по вертикали схвачен закон единства и борьбы противоположностей, по горизонтали — закон отрицания отрицания, а закон перехода количества в качество иллюстрирует каждое потомство относительно своих родителей.

Выше представлено философское осмысление становления семьи с помощью системной логики. Совершенно естественно, что своему образованию семья обязана социально-экономическим причинам, подробно расписанным в научной литературе XIX–XX веков. В ней же изложена причина неизбежности именно моногамной семьи, оказавшейся исторически перспективной. Там же, где сохранилось многоженство, многомужество или еще более ранние формы семьи, характерные для периода дикости и варварства, народы и даже государства исчезли с мировой арены или существенно отставали в своем развитии. Во Вступлении я упоминал цифры о резко возросшей средней продолжительности жизни человечества со времен утверждения моногамии. Здесь уместно добавить и цифры об абсолютном увеличении народонаселения, связанным с формами семьи. Так, у индейцев обеих Америк моногамной семьи не существовало[72]. На начало в. н. э. их общая численность была равна 4,4 млн чел. К 1600 г. Численность населения выросла до 11,5 млн чел. У племен Австралии и Океании население за те же годы выросло с 250 тыс. до 500 тыс. чел. То есть и в том, и в другом случае приблизительно в два раза. В то время как в Европе и в Азии население увеличилось в три раза: в первом случае с 31 млн до 100 млн чел., во втором — со 115 млн до 375 млн (а в одном Китае с 50 млн до 150 млн чел.)[73].

Конечно же, на подобную динамику влияло и множество других факторов. Однако наличие или отсутствие моногамной семьи, помимо того, что она определяла возникновение этих «других» факторов, само по себе было важнейшим фактором увеличения населения. Это утверждение подтверждается нынешней ситуацией в развитых странах, о которой речь впереди.

Итак, почему именно моногамная, или, как иногда говорят, нуклеарная семья оказалась перспективной?

На фундаментальном уровне ответ на этот вопрос коренится в экономической плоскости. С победой частной собственности утвердилась и победа моногамной семьи. С этого периода «семейный строй полностью подчинили отношения семейной собственности»[74]. Это как бы базовая сторона моногамной семьи, которая обычно не очень акцентируется буржуазной наукой, хотя и не оспаривается. Обычно предпочитают говорить о нравственных причинах, особенно философы, специализирующиеся на этике. С позиции морали о семье писал, например, уже упоминавшийся Фр. Кирхнер, точно так же как и датский философ Гаральд Гефдинг, книга которого была столь же популярна в свое время в России, как и немецкого ученого[75]. Причем, главным источником, судя по содержанию их работ, у такого типа ученых была библия. Современные же социологи о происхождении моногамной семьи не особенно задумываются, сконцентрировав свое внимание на нынешних проблемах семьи, прежде всего психологических.

Правда, есть группа ученых, которые причину возникновения моногамной семьи усматривают не столько в экономике, сколько в политике. Это — социал-дарвинисты, образующие заметное течение в науке, за которым во второй половине XX века закрепилось название эволюционной психологии. У них действительно много достижений в развитии дарвиновской теории естественного отбора с позиции генетической науки. Проблемы же начинаются с попыток перенесения законов естественного отбора на мир человека (они постоянно сравнивают поведение животных, рыб, птиц с поведением человека). Метод в корне порочный и совершенно не научный, который приводит их к наивным рассуждениям, в том числе и в вопросах моногамии.

Так, Роберт Райт, обобщивший идеи современных неодарвинистов, подчеркивает, что полигамные общества более соответствуют природе человека, чем моногамные, о чем свидетельствуют и такие цифры: из 1154 обществ, существовавших и существующих в истории человечества, 980 были полигамными, а всего лишь 60 моногамными[76]. Возможно, это и так. Но дело не в количестве, а в том, что «природа человека» менялась во времени, и наиболее развитыми обществами оказывались именно такие, где утвердилась моногамия. То, что было естественно в период дикости и варварства, стало менее естественно в период цивилизации. Эту историческую динамику неодарвинисты постоянно игнорируют, о чем косвенно свидетельствуют даже их внеисторические сравнения современных семей с семьями периода гомо эректус (1,5 млн лет назад) или с отсталыми современными племенами, скажем, с островов Тробриан в Меланезии.

А вот как объясняет Райт появление моногамии, опираясь на работы Ричарда Александера, Стивена Дж. С. Голина и Джеймса С. Бостера. Оказывается, в какой-то исторический момент в полигамных обществах женщина обнаружила, что муж-многоженец не в состоянии обеспечить две-три жены плюс детей. Чтобы муж не брал других жен, родительские семьи женщин начали выдавать избранным мужчинам приданое. Это стало устраивать и мужчин, поскольку-де такая система вносила элементы равенства между ними в том смысле, что теперь у каждого мужчины оказывалось только по одной жене, а не как раньше: у кого-то две, у кого-то три и т. д. Не случайно, дескать, из 7 % обществ, где утвердилась моногамия, 77 % оказывались с традициями «приданого». Общий вывод: «Приданое есть продукт рыночного неравенства, спаявший супружеские отношения; моногамия, привязавшая каждого мужчину к одной жене, искусственно делает обеспеченных мужчин ценным товаром, и приданое есть цена, заплаченная за это» (р.96). Таким образом, мужчина сдается в плен одной жене за ее приданое.

Вроде бы экономика, правда, очень странная. Но как уже отмечалось выше, сюда вплетается и политика. В такой «сдаче» неодарвинисты видят и развитие демократии, т. е. равенство: у всех мужчин по одной жене. Райт не случайно акцентирует внимание на том, что в иерархических обществах, особенно деспотического типа, господствовала полигамия, сохранившись по настоящее время в недемократических обществах. Например, король племен зулу монополизировал более сотни жен, в обществе инков их начальники в зависимости от ранга имели от 6 до 30 жен, а один император Марокко владел 860 женами, которые родили ему 888 детей[77]. В демократических же обществах моногамия сопровождалась более широким распределением политической власти. В результате «конечная ширина (видимо, этой власти. — А.Б.) определялась формулой: один мужчина — один голос и один мужчина — одна жена» (р. 99). И главный вывод, вытекающий из объяснения неодарвинистов: «Исходя из человеческой природы, моногамия есть прямое выражение политического равенства среди мужчин» (там же).

Спорить с такими авторами так же бессмысленно, как и опровергать бред астрологов о том, что не вовремя упавшая звезда в галактике Андромеда послужила причиной распада СССР. Привел же я их рассуждение только затем, чтобы читатель знал, что среди тех, кто подвизается в науке, шарлатанов ничуть не меньше, чем в лженаучных дисциплинах (НЛО, парапсихология и прочая бредология).

Справедливости ради следуют отметить, что вышеприведенные рассуждения не характерны для большинства неодарвинистов по той простой причине, что они просто не вторгаются в область общественных отношений. Они даже отказываются использовать термин «социобиология»[78] (это все равно что социофизика или социохимия), предпочитая другие названия для своего направления, например, дарвиновская антропология, поведенческая экология, эволюционная психология и т. д. И все же среди них находятся и такие, которые пытаются смешать «сапоги с яичницей» обычно в угоду «демократической» идеологии. Естественно, они не осознают, что тем самым они дискредитируют все направление, относящееся к эволюционной теории Дарвина. Возможно, единственный прок от такого вида работ можно усмотреть в том, что они содержат богатый фактический материал, который часто опровергает их собственные же теории. Этим материалом мы и воспользуемся по мере надобности в дальнейшем.

Оставляя в стороне экономические причины возникновения моногамии, которые, повторяю, лучше Энгельса никто не описал, я хочу обратить внимание на самую неуловимую и в то же время важную этическую сторону моногамии, а именно: любовь.

Но для начала я еще раз обязан отмежеваться от популярной среди философов и неодарвинистов точки зрения о том, что «любовь между мужчиной и женщиной, оказалось, имеет природную основу»[79]. Отсюда, дескать, и произошла моногамная «парная связь» (pair-bonding). Почему-то им в голову не приходит, что «парная связь» существует и у гиббонов, хотя вряд ли можно считать, что это произошло «по любви». Любовь — это не биология, а человеческое чувство, т. е. понятие общественное. Но даже и в этом случае любовь (romantic love) не является, как полагает, например, Ёни Харрис из университета Калифорния (Санта Барбара), «универсальным явлением для человека» (там же, р. 397). При этом обычно имеется в виду, что любовь как бы генетически заложена в человеке. Возможно, через несколько миллионов лет в человеке и появится ген «любви», но на данный исторический момент его нет. Любовь не просто явление общественное, но и историческое, возникшее одновременно с формированием именно моногамной семьи (да и то не сразу), история которой насчитывает не более трех тысяч лет.

Вспомним, когда Платон в «Пире» устами Сократа разбирает понятие эроса (в качестве половой любви), в его сферу входили мальчики и женщины, причем женщины не столько семейные, сколько гетеры, т. е. любовницы и проститутки. Это означает, что в начальной стадии развития моногамной семьи эротическая любовь была редкостью, скорее исключением. В ней, как справедливо отмечал Н. Бердяев со ссылкой на Энгельса, царили хозяйственные отношения. Сам же Энгельс писал: «Она (моногамия. — А.Б.) отнюдь не была плодом индивидуальной половой любви, с которой она не имела абсолютно ничего общего, так как браки по-прежнему оставались браками по расчету. Она была первой формой семьи, в основе которой лежали не естественные, а экономические условия — именно победа частной собственности над первоначальной, стихийно сложившейся общей собственности» (с. 68).

Половая любовь как страсть, как высшая форма полового влечения в зародышевой форме начала развиваться на развалинах Римской империи, и весьма часто не столько внутри моногамной семьи, сколько наряду с ней и даже вопреки ей, что было описано в средневековой рыцарской поэзии.

К продолжению рода половая любовь на данной стадии отношения не имела. В таком качестве она начала выступать внутри моногамной семьи на новой исторической фазе — при капитализме, да и то не во всех слоях населения.

Что же явилось причиной возникновения половой любви? Ее главной причиной явилась свобода, свобода выбора, которую ей дал капитализм. Именно поэтому другие формы любви (патрофилия, просто филия), хотя и требуют осознания, но менее требовательны к свободе, поскольку им никто не препятствовал. Подлинная же любовь между полами имела множество ограничений. Достаточно вспомнить жесткие ограничения на женитьбу монархов и аристократической верхушки периода средневековья. Хотя у них сохранялась масса лазеек, чтобы обойти моногамию, которая, как справедливо отмечалось многими, по существу была моногамией для женщин, но полигамией для мужчин.

Ограничения, главным образом, касались женщин. И только по мере развития капитализма они начали получать свободу, в том числе и свободу выбора. И по данному вопросу Кант и другие предвестники капиталистической эпохи справедливо указывали на свободу как первичное условие подлинной любви. Но даже при капиталистическом обществе эта свобода распространяется не на всех. Фромм, например, полагал, что в современном западном обществе любовь проявляется как «маргинальный феномен», как исключение неконформистских индивидуальностей. Энгельс в отличие от него более четко указывал, кто имеет реальную свободу «на любовь». Он писал: «Половая любовь может быть правилом в отношении к женщине и действительно становится им только среди угнетенных классов, следовательно, в настоящее время — в среде пролетариата» (с.74).

Энгельс, конечно, преувеличивал, поскольку подлинная любовь, помимо свободы, требует высокой степени самосознания, которое вряд ли было достаточно развито среди пролетариата XIX века. Многое изменилось с тех времен. Но суть Энгельсовской мысли все-таки верна. Она постоянно подтверждается и современной практикой, которая будет показана в соответствующих главах.

Здесь же надо выяснить другое: почему связка любовь и моногамная семья по естественным и объективным причинам служит увеличению дельты жизни?

Во-первых, моногамная семья сама по себе, даже и без любви, благодаря своим (экономическим) свойствам ускоряет увеличение населения. Следовательно, у человечества как вида в процессе своего продления расширяются возможности осуществлять лучший выбор наиболее приспособленных, наиболее адаптивных потомков. И это — не социал-дарвинизм, исходящий из объективного хода естественной эволюции органического мира, а такой процесс, который основан на понимании естественных законов и закономерностей природы и человеческого развития.

Во-вторых, и любовь даже в ее «чистом» виде, т. е. без семьи, как было показано в первой главе, увеличивает силу субъектов любви, в том числе, когда речь идет о любви между мужчиной и женщиной.

В-третьих, высшим благом для человека является бессмертие, которое возможно через рождение себе подобных. Если это так, то, соединив моногамную семью с любовью, мы получаем устойчивую структуру, обеспечивающую реализацию главной мечты человека — путь к бессмертию, по крайней мере, человеческого рода. Безусловно, это метафора. Но, в соединении с другими аспектами общественного развития, она может стать реальностью, соответствующей требованиям увеличения дельты жизни, идеальным вариантом которой как раз и является бессмертие[80]. На эту стратагемную цель человечества и «работает» соединение моногамной семьи с любовью в новом явлении, для которого подходящим словом может быть монофилогамия (досл.: однолюбобрачие)[81], или монофилогамная семья. Такого типа семья качественно на порядок выше обычных моногамных семей, которые, повторяю, могут существовать и без любви. Она выше хотя бы потому, что любовь встроена в структурную систему, а любая структура более устойчива и живуча, чем неструктурированные связи. Любовь здесь становится как бы ядром семейной структуры с присущей ей устойчивостью и увеличенной силой.

Эту идею, хотя и выраженную другим языком, я нахожу в одном из суждений Гегеля, который, по-моему, первый из всех предшествующих философов увидел большой смысл любви именно в сочетании с семьей. Он писал: «Семья как непосредственная субстанциональность духа имеет своим определением свое чувствующее себя единство, любовь, так что умонастроение внутри семьи состоит в обладании самосознанием своей индивидуальности в этом единстве как в себе и для себя сущей существенности, чтобы являть себя в ней не как лицо для себя, а как член этого единства»[82].

Теперь пора разобраться в том, каким образом «субстанциональность духа» семьи, пребывающей в любви, превращает ее участников в двигателей прогресса, какие метаморфозы они претерпевают, чтобы реализовалась идея человеческого бессмертия.

Для этого попробуем формализовать высказанные выше суждения, чтобы нагляднее объяснить, почему монофилогамная семья выше моногамной. Сразу же хочу оговориться: приводимые ниже формулы воспроизводят чисто теоретические конструкции, предполагающие 1) любовь-эрос без семьи (о ней говорилось в 1-ой главе), 2) моногамную семью без любви-эроса, но с любовью-агапэ (надеюсь, читатель уже усвоил значение этих терминов), 3) монофилогамную семью, вбирающую в себя все виды и формы любви.

Конечно же, в реальной жизни можно встретить много других вариантов любовно-семейных отношений. Но я выбираю основные типы (по крайней мере постоянно обсуждаемые в соответствующей литературе) и представляю их как модели, отражающие тенденции. Итак, прошу внимательно вглядеться в нижеприведенные формулы.

М — мужчина, Ж — женщина, С — семья, Л — любовь.

Из этих незатейливых формул можно вывести любопытные умозаключения.

Первую формулу я пропускаю. Она подробно была разобрана в 1-ой главе. На всякий случай только напомню основной вывод анализа: реализация любви-эроса при всех ее недостатках тем не менее улучшает качество личностей влюбленных.

То есть она связана с категорией качества.

Вторая формула раскрывает внутреннюю суть моногамной семьи, которая на протяжении многих веков обходилась без любви-эроса. Думаю, что и в настоящее время таких семей большинство, особенно в тех странах, где сохранились патриархальные социальные отношения, которые как сегмент неплохо уживаются и в развитых буржуазных государствах. Ярчайший пример — Япония. Моногамная семья, помимо своих хозяйственных функций, выполняет также и свое главное предназначение — продолжение рода именно через структурированную ячейку общества. В результате в семье, даже без эротической любви, происходит усложнение, а значит и обогащение личности за счет трансформации мужчины и женщины в мужа и жену (формальная семья) и дальнейшую трансформацию в отца и мать (реальная семья). Каждое звено как целостность, обладающая собственной силой, усиливает и ее части. Кроме того, каждое звено в совокупности сильнее предыдущего звена. Но в этой формуле наиболее важной составляющей является следствие — ребенок, означающее, как минимум, простое количественное воспроизводство потомства. На этой стадии в полную силу вступает в свои права вариант любви агапэ — жертвенность, самоотдача, забота — все ради семьи и ребенка. Моногамная семья количественно работает на дельту жизни.

Третья формула — монофилогамная семья — воспроизводит метаморфозы мужчины и женщины при соединении любви-эроса с моногамной семьей. На этой стадии любовь-эрос встраивается в семью, в которой доминирует любовь-агапэ. Происходит двойное усиление всей цепи, а значит и усиление личностей в каждом из звеньев, поскольку они усложняются за счет удвоения функций, меняющих их качество. Это новое качество я бы назвал старым словом филия, но с новым содержанием: филия — не как любовь-дружба (греческий вариант), а как любовь-рассудок, вбирающая в себя и эрос, и агапэ. Тогда филия преобразует две первые формулы в новую формулу семьи — монофилогамия, или монофилогамную семью как наиболее устойчивую структуру и в наибольшей степени отвечающую требованиям увеличения дельты жизни человеческого рода.

И как следствие. Во-первых, в устойчивой, монофилогамной семье совершенно иначе воспитывается ребенок. Качество его воспитания априори превосходит качество воспитания в моногамной семье, где любовь между мужем и женой не обязательна. В такой семье происходит не простое воспроизводство потомства, а качественное воспроизводство. Это подтвердит любая практика: дети выросшие в семьях без любви отличаются от тех, кто рос в любящей семье.

Во-вторых, в такой семье родители сохраняют и увеличивают свой личностный потенциал за счет соединенной любви-эроса и любви-агапэ, в результате чего происходит двойное усиление личностей. Это означает, что они качественно сильнее и вне семьи, не просто как отец и мать, но и сами по себе как индивидуумы. Такие личностные качества обычно отсутствуют у супругов в просто моногамной семье. Таким образом, монофилогамия — это своего рода модель идеальной семьи, к которой необходимо стремиться. Поскольку она не только количественно продляет человеческий род, но и улучшает его качество.

При всем этом необходимо иметь в виду одну сверхважную особенность. Монофилогамия — это модель; она, как сказали бы философы, дана in potentiality (в потенции). Чтобы она превратилась в реальность, нужно овладеть не только искусством любви, но и искусством управления семейной жизнью. Для этого нужна воля, оплодотворенная знанием и пониманием — пониманием смысла жизни.

Любовь, таким образом, не застывшее, а динамичное понятие, постоянно отражающее трансформацию взаимоотношений внутри семьи: мужа и жены, отца и матери, личности и личности. Тем не менее, семья, даже в ее монофилогамной форме, вряд ли выдержала бы испытание перед историческим временем, если бы не приобрела статус брака. А здесь уже вступают в свои права другие явления, в которых настала пора разобраться.

Брак — это юридическое оформление семьи в качестве общественного института со специфическими правами и обязанностями перед обществом и государством. Брак и семья не являются синонимами, как считают некоторые. На это указывают даже различные слова, обозначающие два различных явления. Превращение семьи в брак одновременно сопровождается трансформацией мужа и жены в супруга и супругу. В нижепредложенной табличке обращает на себя внимание то, что в системе «семья» два образующих ее субъекта обозначены разными словами («муж» и «жена»), а в системе «брак» — одинаковыми («супруг» и «супруга»).. Такая трансформация означает «повернутость» брака как единой структуры вовне, на его взаимодействие с обществом. Он выступает как целостность по отношению к обществу, в котором внутренние структурные различия не имеют особого значения. То есть это институированный общественный организм. В семье же, как ячейке-внутри-себя, эти различия важны, что и отражено в разных словах «муж» и «жена». Исключениями являются «греческая и латинская строки», возможно, по той причине, что в те времена «брак» не получил еще должной институциализации, хотя уже слово «conjunx» в «латинской» строке намекает на то, что такой процесс начался.

С этой точки зрения интересно и само слово «семья». На мой взгляд, опять же не случайно, в европейских языках это слово женского рода, а слово «брак» — мужского рода (кроме немецкого языка). Смысл заключается в том, что даже грамматика утверждает, что в семье центральной фигурой является женщина, а в браке — мужчина, поскольку именно он (так уж сложилось исторически) прежде всего представляет семью перед государством и обществом.

Разница еще заключается в том, что семья может существовать без брака, в то время как брака без семьи не существует, поскольку он является рефлексией именно семьи и по поводу семьи. Брак — более позднее образование, чем семья, и его функцией является регламентация внутрисемейных отношений и отношений семьи как целостности с государством. Формы этой регламентации в различные периоды истории и в различных странах могут широко варьироваться, но есть некоторые моменты, которые характерны для всех времен и народов, т. е. такие, которые отражают всеобщее.

Одним из главных таких моментов, отражающих всеобщее, является регламентация семейного имущества, а в классовом обществе — собственности. В буржуазном обществе имущественная компонента брака является центральной, определяя место и положение как самих супругов в семье, так и семьи в обществе. Пороки и достоинства частной собственности, в том числе и в семейной сфере, достаточно широко описаны как в художественной, так и научной литературе, поэтому этой сферы я касаться не буду. Здесь меня интересуют другие компоненты всеобщего, которые тоже, хотя и затрагивались в литературе, но, как мне кажется, без должного научного обоснования.

Выше я писал, что монофилогамная семья создается на основе любви. Но любовь явление изменчивое. К тому же, «на любовь закона нет». А на брак есть. Брак отрезвляет чувства, приводит их к упорядоченности: в буржуазном обществе в виде брачного контракта или договора, в социалистическом — в виде добровольного обязательства, которое довольно детально прописывается в различных законодательных положениях о семье и браке. В теории брак не означает «конца» любви. Брак просто вооружает любовь законодательными правами, обеспечивая ей своего рода защиту от превратностей судьбы. У Гегеля, по-моему, эта же мысль, но выражена иначе: брак «есть правовая нравственная любовь; тем самым исключается все преходящее, зависящее от настроения и просто субъективное» (с. 210).

Тем не менее одной любви, даже «нравственной» было бы недостаточно для удержания семьи в браке. В принципе любовь без брака — это своего рода резерв для отступления, в такой любви уже присутствуют элементы расчета, а значит — это уже не любовь. Как совершенно справедливо пишет христианский писатель Ларри Кристенсон со ссылкой на Дитриха Бонхеффера, «брак — это нечто большее, чем ваша любовь друг к другу… Ваша любовь принадлежит только вам, но брак не является лишь чем-то личным: это положение, которое обязывает, это — служение»[83]. Он, конечно, имел в виду «служение» богу. На самом деле, это служение человечеству… через рождение себе подобных. Другими словами, рождение детей — это не просто «игра любви», это обязанность семьи, в исполнении которой заинтересовано и государство, и весь род человеческий[84].

Но дело не только в рождении детей, но и в их воспитании. Для этого требуется длительное время (по закону, как минимум до совершеннолетия). Брак же вынуждает родителей исполнять свой долг-служение, опираясь на законы о семье и браке.

Другая важная сторона брака: он фиксирует семью как целостность, отделяет пару мужа-жену от пары мужчина-женщина (например, как сожителей). В последнем случае главное — это удовлетворение сексуальных потребностей без функций или обязательств, налагаемых браком. Сожительство и семья — совершенно разные формы взаимоотношений с совершенно разными последствиями для общества. Сожительство — это возврат в эпоху дикости, т. е. скачок назад через цивилизацию и даже эпоху варварства (разделительные понятия в истории развития человечества). К негативной стороне этого явления я еще вернусь.

Но здесь необходимо обратить внимание на то, что законы о браке выполняют еще одну крайне важную функцию: удержать человека от противоестественного поведения и действий. В данном случае речь идет о таком все более и более распространяющемся явлении, как гомосексуализм (гейство и лесбиянство), о чем вскользь было упомянуто выше. Это сексуальное извращение, видимо, сопровождало всю историю человечества, против чего в свое время выступала религия. В библии, например, было ясно сказано: «Не ложись с мужчиной, как с женщиной, это мерзость» (Левит, глава 18, 22). Это мерзость не только с нравственной точки зрения, но, прежде всего, с точки зрения сохранения человеческого рода. Когда на этой мерзости настаивают религиозные служители, более того, покровительствуя и сами, становясь подобными, то это еще и извращение духа. О какой вере может идти речь? Это распутство, принимающее угрожающие масштабы, между прочим, и прежде всего, среди, так называемых, верующих. Брачные положения в большинстве стран, к счастью, на стороне природы и воспроизводства жизни. Однако, как уже отмечалось выше, в некоторых наиболее «продвинутых» странах, таких как Бельгия, Канада, Голландия, Швеция, Испания (не исключено в самом ближайшем будущем, и Англия), законодательство в брачном вопросе пошло на поводу «продвинутых»: появились положения, узаконивающие брак между однополыми. Расплата неизбежна[85].

У брака есть еще одна положительная сторона, которая составляет всеобщее: становление личности. Речь пока идет не о детях, а о самих супругах. Длительность семьи, как уже говорилось, не может постоянно поддерживаться чувством любви, хотя любовь постоянно находит опору в браке. Сохранение семьи требует более устойчивого чувства и им, на мой взгляд, является уважение друг к другу. Уважение — это уже понятие социальное, более устойчивое, чем психологическое понятие любви. Уважение отражает отношение к человеку не просто как к отцу-матери твоих детей. Оно вызвано отношением к человеку как личности в целом, его положению не только в семье, но и в обществе. У мужчин личностные характеристики определяются в большей степени статусом во внешней социальной среде, в то время как достоинства женщины в силу ее женской сути больше связаны с домом, семьей.

Я в этой связи вновь не могу не процитировать Гегеля, поскольку его суждения очень совпадают с тем, о чем я писал в главе о мужчине и женщине. Гегель пишет: «…действительная субстанциональная жизнь мужчины проходит в государстве, в области науки и т. д. и вообще в борьбе и в труде, в отношениях с внешним миром и с самим собой, так что он завоевывает самостоятельное единение с собой только из своего раздвоения; спокойным же созерцанием и чувством субъективной нравственности он обладает в семье, где женщина имеет свое субстанциональное назначение и в этом пиетете свою нравственную настроенность» (с. 215). Поэтому разумная жена не станет требовать от мужа равных прав по ведению домашнего хозяйства, постоянно заставляя его мыть посуду или еще что-нибудь в этом роде. На Западе чуть ли не все женщины помешались на «кухонном равноправии» до такой степени, что мужчины превратились в домохозяек, теряя свои мужские качества. Его функции заключаются совсем не в том, чтобы уметь готовить, шить и ухаживать за детьми, а в том, чтобы создавать такие условия, при которых жена с охотой будет выполнять свои естественные обязанности, в том числе и вышеприведенные.

Естественно, особое значение в семейно-брачных отношениях имеет воспитание детей. Уже говорилось, что реальная семья состоит из матери, отца и детей. Свое продолжение родители находят в продолжающих друг друга поколениях. Брак, в этом случае, вносит в семью систему взаимных обязательств между родителями и детьми. Государство, по крайней мере, теоретически, должно стоять на защите всей семьи, включая особую защиту детей. Существует целая система узаконенных и неписаных правил, которыми должны руководствоваться родители и дети в отношениях друг с другом. Они широко варьируются от страны к стране[86]. Тем не менее, как справедливо считают многие: главное не родить ребенка, а воспитать (на самом деле главное и то, и другое). На мой взгляд, оптимальные варианты воспитания детей выработаны в Японии. С таким суждением кто-то согласится, а кто-то нет. Судья — конечный результат: там самая высокая средняя продолжительность жизни в мире при умеренном росте населения. О системах воспитания в Западных странах говорить не приходится, поскольку эти системы различны для разных классов и слоев населения.

Как бы то ни было, но суть воспитания детей в любом государстве сводится к тому, чтобы к своему совершеннолетию дети обладали качествами гражданина, соответствующими интересам своего государства. Естественно, качества гражданина различных государств могут существенно отличаться. Скажем, высшее образование, как один из элементов «качества», среднему гражданину, скажем, Бурунди или Папуа — Новой Гвинеи может и не понадобится, точно так же как умение разводить костер или стрелять из лука гражданину Англии. Этим примером, я хочу только подчеркнуть, что нет универсального воспитания, а есть некая воспитательная «корзина» — особенная для каждой из стран. И все же в этой «корзине» должно быть несколько элементов, необходимых для любой страны, т. е. такие элементы, которые отражают всеобщее.

На первое место я поставил бы физическое здоровье детей, без чего все остальные «элементы» потеряли бы смысл. Оно зависит не только от общей системы здравоохранения, но прежде всего от культурно-образовательного уровня самих родителей. Признаком неграмотности родителей является, например, укачивание грудного ребенка, в том числе и в коляске (характерное для русских). Этот своеобразный способ «вытрясывания мозгов» приводит к нарушениям механизма работы вестибулярного аппарата и противоестественной стимуляции энергетических биопотоков в коре головного мозга. Последствия — требуемый искусственный допинг, который может в будущем выражаться многими негативными проявлениями. Или сосание соски «до школьного возраста» (характерное для Западной Европы) не только деформирует зубочелюстную конструкцию рта, но, самое важное, в целом тормозит развитие мыслительных потенций ребенка — вывод, который любой разумный может сделать сам на основе элементарной логики. Родители обязаны владеть базовыми научно-обоснованными знаниями в области питания, закалки и физкультуры. Физическое и психическое состояние детей — это отражение образованности самих родителей.

Вторым «элементом» является определенный уровень знания, соответствующий стандартам той или иной страны. А это такой объем, который позволяет совершеннолетнему начинать самостоятельную жизнь без опоры на родителей. Родителей же, пестующих своих детей до седых волос, следует считать несостоявшимися.

Третьим «элементом» является мораль. Следует считать несостоявшимися также и тех родителей, которые не смогли в своих детях выработать набор нравственных качеств, позволяющих им, в конечном счете, четко отличать добро от зла и «что такое хорошо и что такое плохо». То, что по словам Кирхнера, называется «воспитать истинную человечность». Непонимание критериев нравственности в результате неизбежно обернется преступлениями перед обществом.

Четвертым «элементом», на мой взгляд, является эстетическое воспитание, которое позволяет отличить прекрасное от безобразного (уродливого). Как ни странно, дети, еще не обремененные ложными представлениями, лучше взрослых чувствуют различия между «красиво» и «некрасиво»[87], пока им не внушат, что так называемый абстракционизм или конструктивизм имеет отношение к искусству (как виду художественной деятельности, а не ремеслу).

В свое время Оскар Уайльд утверждал, что эстетика выше этики, красота выше добра. На самом деле это не так. Я мог бы через ряд логических ступеней доказать, что эстетика и этика — одно и то же. Тот, кто не может отличить красивое от некрасивого, не сможет отличить и добра от зла. И это будет значить, что его образование ложно, а, следовательно, жизнь и деятельность этого человека будет наносить вред обществу.

Таким образом, физическое здоровье, знания, мораль и эстетика — вот четыре столпа, определяющие суммирующий результат качества воспитания детей.

Безусловно, итоговый результат зависит не только от родителей, но и от государства, в котором семья живет. Доля ответственности государства зависит от типа и формы государства, которые также варьируются от страны к стране. Тем более, что они могут различаться формационно: феодализм, капитализм и социализм (ныне существуют все указанные формации). В этой связи уместно привести одно любопытное изречение Диогена Лаэртского, который писал, что «…пифагореец Ксенофил на вопрос, как лучше всего воспитывать сына, ответил: «Родить его в благозаконном государстве»[88]. В каком государстве лучше воспитывать детей — тема специального исследования. Но на него можно ответить, исходя из критериев прогресса, дельты жизни, о которых говорилось в начале. И такими критериями, повторюсь еще раз, являются рост населения и средняя продолжительность жизни.

В связи с воспитанием детей постоянно возникают вопросы о способах и методах воспитания, а среди них всегда остро стоит вопрос о наказании детей. И здесь Запад всех переплюнул, доведя все до абсурда. Дескать, детей нельзя наказывать, надо воспитывать только любовью и лаской. В некоторых странах, например в Англии, в Канаде, существуют законодательные положения о праве детей подавать в суд на родителей в случае их наказания. Результаты налицо: в газетах только и читаешь, как «ласковые» дети убивают то своих родителей, то учителей, то друг друга. Запад, который кичится верой в бога, почему-то постоянно игнорирует предписания своего Господина, который на страницах библии не раз и не два напоминает о розгах как орудии любви. В Притчах Соломоновых, например, говорится: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его» (Притчи. 13:24). И вот как толкует это предписание Ларри Кристенсон: «Дисциплина, предписанная Богом нам, Его земным детям, рассчитана на внушение страха. И это не означает поражения любви или отказа от нее. Но страх действует как катализатор любви. Тот, кто больше боится Бога, больше и любит Его. Если же Бог, совершенный Отец, воспитывает Своих детей, внушая им страх, то и мы в обращении со своими детьми должны следовать тому же принципу» (р. 101–102). В религии, таким образом, в наказании видят взаимосвязь страха и любви: чем больше страха, тем больше любви[89]. Но поскольку на Западе наказание детей почти повсеместно отменено, поэтому, видимо, у них начала исчезать и любовь к богу. На самом деле наказание — это воспитание ответственности детей за свои поступки. Без наказания у детей вырабатывается комплекс вседозволенности — зародыш последующих преступлений. Цель наказания — не выработка страха, даже перед царем небесным, а формирование человеческой нравственности.

Наказание, которое может принимать многообразные формы, а не только в виде «розги» — это укрощение природы, которая сохранена в человеке, особенно в его предсознательном, т. е. детском состоянии. Поэтому целью воспитательного наказания является дисциплина, приобщение детей к принятым формам поведения в обществе и подчинения законам общества.

Конечно же, в наказании, как и во всем, должна быть мера, и для каждого ребенка эта мера индивидуальна. Задача родителей заключается в том, чтобы эту меру четко осознавать.

Наконец, самый острый вопрос: кто из родителей несет наибольшую ответственность за воспитание детей. Самый глупый ответ: оба несут равную ответственность. Самый мудрый сформулирован в японской поговорке: в воспитании детей матери принадлежит семь долей, а отцу — три.

О равноправии родителей громко заговорили после Второй мировой войны. И в XIX, и в начале XX века, не говоря уже о более ранних периодах, эта тема не вызывала споров. Она была ясна как божий день. Но в связи с успехами феминизации и вообще эмансипации женщин все больше и больше к воспитанию детей стали приобщать мужчин, в том числе и в совершенно искореженных формах. Мужчины освоили купание, качание, выгуливание, стирание и т. д. И многие из них действительно превращаются в «женщин-мам». До идиотизма доходят «совместные роды», когда муж должен присутствовать при родах жены, как бы переживая с ней ее страдания при родах. А чтобы не было совсем страшно в сопереживатели заодно приглашаются все родственники и друзья вместе с собачками и кошками (сам видел по телевизору).

Сторонники «материнизации» отцов не осознают, что стирание границ между материнскими и отцовскими ролями прежде всего пагубно сказываются на самих детях. Если мать боксирует на ринге и прыгает с парашютом, а отец моет посуду и купает детей, то дети перестают понимать, что такое женщина и что такое мужчина. Тенденция уже наметилась, и как отмечают многие психологи, «многие девочки и мальчики путают собственные роли». Но такой тип поведения губителен и для самих родителей, поскольку нарушаются природные различия между мужчиной и женщиной, формирование некоего «оно», что есть тупик человеческого рода. Наоборот, семья как раз должна культивировать различия между мужчиной и женщиной, а не сглаживать их. Причем различия не только природные, но и личностные.

Мать в силу природных, психических и психологических качеств обязана уделять детям, особенно в самые ранние годы, значительно больше внимания, чем отец. Это не значит, что отец должен оставаться только в роли созерцателя. Наоборот, за ним сохраняется, может быть, более важная роль — роль координатора и исправителя ошибок матери. Это неизбежно опять же из-за природных качеств женщины: иррациональности, большей чувствительности, неразумности (слепая любовь) и т. д. — совокупность характеристик, препятствующих оптимальному воспитанию. Отец должен помогать матери вырабатывать оптимальное воспитательное поведение в отношении детей, избегать массы глупостей, непоследовательностей. Функции отца, естественно, возрастают по мере взросления детей. Но главный воспитательный эффект отца связан не с тем, сколько времени он потратил на общение с детьми (что в разумных пределах необходимо), а с тем, какой личностью он сам является. Каков его статус в обществе, какова его деятельность и на что она направлена. В конечном счете, станет отец для ребенка примером для подражания или отторжения. Это — одна сторона воспитательного процесса.

Поскольку мать в силу своей природной обязанности должна проводить с ребенком большую часть времени, встает вопрос и о самой матери. Все, что она произнесет, все, что отдаст, все впитается ребенком, как губкой. Как говорится в японской поговорке: у лягушки и дети лягушки. А имея в виду непростые условия адаптации детей в современном обществе, следует признать, что современная мать должна быть высокообразованной женщиной. Ныне воспитание по старинке: накормить-одеть или просто «поставить на ноги» явно не достаточно. Мать уже в самые ранние годы обязана многому научить ребенка: не столько даже дать практические знания, сколько воспитать тягу к знаниям и творчеству. Для этого, повторяю, она сама должна знать очень многое. Кроме того именно на ней лежит обязанность формирования характера детей, воспитание этических норм и эстетического представления о красоте. От этого зависит, вырастет ребенок обывателем или личностью. Как пишет Кирхнер, хотя «женщины не создали образцовых произведений искусства, не сделали изобретений и открытий, но они воспитали великих и добродетельных мужчин и женщин, а это заслуга даже больше» (с. 201) И он совершенно прав, говоря о том, что великие мужи человечества своими успехами обязаны своим матерям, называя Кромвеля, Гете, Шиллера, Веллингтона. К этому списку можно добавить очень и очень много великих имен.

В связи с этим возникает и такой вопрос: в каких пропорциях матери надо делить время между воспитанием детей и собственной работой/профессией. Вопрос искусственный, т. к. в первые годы, по крайней мере в первые три-четыре года, приоритет должен быть отдан детям без всяческих оговорок. И мудрое государство признает это, создавая все условия для матери. Потому, что именно в эти годы формируется человек, а следовательно, определяется и будущее государства, а в конечном счете и будущее человечества.

Более сложный вопрос: а если сама мать неординарная личность — творец, актриса, писатель, художник, ученый, наконец? Кому приоритет: ребенку или творчеству? Судя по многим интервью и биографиям, большинство склоняется в сторону профессии, оставляя детей на нянь и подобные заменители. А дети — параллельно карьере или на втором плане. Такой подход означает элементарный эгоизм, свидетельствующий о недоразвитости женщины.

Хочу еще раз подчеркнуть, что все, услышанное и увиденное ребенком впитывается в него, как код жизни. Тип речи, привычки, зачатки мышления — все представляет собой «зеркало». Самые близкие, самые доверительные отношения закладываются в первые годы жизни ребенка и именно с теми, кто его окружает. Есть множество примеров, когда детей воспитывали животные. Такие дети лаяли, кусались, хрюкали. Они выжили по закону природы. Чтобы воспитать ребенка нужно личностное воздействие. «Карьерная мать» всегда останется просто хорошей знакомой, а не безусловной истиной для ребенка.

Правда, я знаю исключение — когда-то очень известную в Советском Союзе «хрустальную» актрису Елену Соловей, ныне живущую в США. Она «в ущерб» своей славе и звездности однозначно выбрала сторону детей. Для нее это даже не вопрос, а смысл. Ее женская суть — идеал женской природы. Вот ее маленький диалог с корреспонденткой[90]:

На самом же деле у крупной личности нет такой дилеммы. Личность отличается от простого человека тем, что она успевает все. Но это, правда, относится к типу идеальной женщины.

Личность по определению антагонистична равенству. Равенство — удел обывателя, серости, массы. Для семейной женщины стать личностью значительно сложнее, чем мужчине. Что же ее делает личностью, а что идеальной женой?

Природная функция матери — родить, выкормить и воспитать ребенка. Отсутствие даже одного из этих компонентов, естественно, лишает женщину полноценного статуса матери, как бы мы ни называли на бытовом уровне одну родившую, другую выкормившую, третью воспитавшую ребенка. (Кстати, не кормящая мать, распространенное явление среди богатых паразиток, не является матерью.) А семейная функция жены — поддержание общественного статуса мужа. Это функции нормальной жены.

В нормальных социальных условиях женщине нет нужды проявлять какой-то «героизм», чтобы соответствовать в общем-то естественному стандарту. В Японии, например, если исходить из тех критериев прогресса и смысла жизни, которые я обозначил выше, процентов 90 замужних женщин являются нормальными. В обществах, исторически обреченных или находящихся на сломе исторического развития, нормальной женой быть значительно сложнее, и чтобы быть таковой, действительно необходимо проявить характер и даже героизм. Проявление этих качеств в ненормальных условиях нормальную жену превращает в идеальную. В истории наверняка было немало таких героических женщин, но мне сразу же на память приходит одно великое имя — Женни Маркс. Состоятельная баронесса, отказавшаяся от жизни, соответствующей ее статусу того времени, посвятила себя мужу и детям. Я не знаю великих людей, на долю которых выпало бы столько невзгод и неурядиц, сколько на семью Марксов, которые она мужественно преодолела. Думаю, что это было возможно прежде всего благодаря Женни, которая воспитала не только трех выдающихся дочерей-личностей, но и была опорой такого титана человечества, как Карл Маркс.

Мне вообще кажется, что семьи, изначально благополучные в материальном отношении, весьма хрупки и не крепки. В них нет совместного врастания мужчины и женщины в семью, превращения ее в неразрывное целое, где обе части (муж-жена) растворяются в целом[91]. Но мы знаем, что любое целое состоит из частей. И в нашем случае у этого целого тоже есть части, только они переструктурировались: на одной стороне — муж-жена как единая часть, на другой дети — как части того же целого, что есть семья. Даже если территориально дети живут в другом месте, это не имеет значения. Если духовное единство, реализуемое всевозможными видами контактов, сохраняется, тогда сохраняется и семья.

К признаку идеальной жены (уже в смысле идеала, а не просто нормы) я добавил бы еще одну характеристику, на которую меня навеял образ одной женщины из эпохи советского социализма — Риты Копыловой из Риги. Я напомню: эта женщина родила и воспитала 10 (!) детей, стала доктором медицинских наук, сохранив идеальные отношения со своим мужем. Хотел бы надеяться, что эта большая семья до сих пор здравствует. Здесь я хочу подчеркнуть такое качество: эта женщина оказалась не просто женой, не просто многодетной матерью, но она сама стала личностью — крайне редкое явление при таком количестве детей. В истории, как известно, многодетных было немало. Но чтобы при этом выработать в себе качество личности — это уже редкость.

Уточняю: качество личности жены формируются той областью деятельности, которая выходит за пределы семейных отношений, т. е. профессией. Но профессией владеют практически все. Но не все достигают в ней вершин. Рита Копылова стала доктором медицинских наук, а это уже определенный признак самостоятельного научного статуса, в данном случае в области медицины. Этот статус выделяет Копылову как личность.

На мой взгляд, женский мозг все-таки бoльшие потенции имеет в искусстве и поэзии, так сказать, в тонких эйфориях-материях. Некоторые женщины достигали успехов на этих поприщах, успешно выполняя свои семейные функции. В качестве примера могу привести ту же Марину Цветаеву, безусловно, неординарную поэтессу (ординарных тысячи). Она была личностью, но не идеальной женой. А следовательно пара — Цветаева-Эфрон — не была идеальной семьей. И причиной этому была не Цветаева, а ее муж С. Эфрон, который сильно уступал ей в личностных качествах.

Из этого следует еще один сюжет: идеальная семья — что это такое?

Идеальная семья — это союз двух личностей, а не просто мужа и жены, отца и матери. В моей формулировке личность — это человек, деятельность которого направлена на реализацию общих интересов, каковыми могут быть интересы народа, государства или всего человечества. Последнее связано с деятельностью человека, привносящего в мир нечто новое, до него не существовавшее. Новое можно создать только в двух сферах человеческой деятельности: в науке и технике и в искусстве[92]. Выразить себя как личность можно и в политике (сфера общественных отношений), но это больше относится к мужчинам.

Если в любой из обозначенных сфер муж и жена добились выдающихся результатов, они — личности.

Но для того, чтобы семью можно было назвать идеальной, необходим не менее важный компонент — дети, точнее, качество детей. Жизнь детей проявляется в их последующей деятельности в обществе, и, конечном счете, определяется через тот же самый критерий, применимый к оценке отдельной личности: что они сделали для продолжения человеческого рода. Первоначальной же их оценкой могут служить не только образовательные параметры, но и их моральные качества, среди которых самое главное — неприятие несправедливости в обществе.

Третий фактор идеальной семьи — это характер отношений между мужем и женой. Если их отношения способствовали тому, что каждый из них становился/стал личностью находясь в лоне семьи, то можно считать такую семью идеальной. Чтобы достичь такого состояния, необходима любовь, скрепляющая семью, и знания, делающие ее идеальной. В общем-то, не так и много.

Формально развод есть юридическая акция, прекращающая брачные отношения между супругами. Иначе говоря, происходит фиксация распада общественного института со всеми взаимными обязательствами между семьей и государством. В реальности расторжение брака фактически означает и распад семьи. Муж и жена вновь возвращаются в исходные состояния мужчины и женщины; они перестают быть родственниками.

При наличии детей сохраняются еще качества отца и матери как по родству, так и по налагаемым государством на них обязательствам перед детьми. Но ребенок или дети, остающиеся с одним из родителей, все равно не образуют семьи. Мать-одиночка или отец с детьми — не семья, поскольку по определению семья состоит из трех элементов: мать, отец, дети. Отсутствие любого из этих элементов меняет сущность целостности. Она фрагментируется в качественно иную целостность, для которой так и не подобрали адекватного термина. Но суть одна: отмена брака — это разрушение семьи. Поэтому рассуждения обывателя, что, дескать, брак — это простая «бумажка» совершенно не состоятельны. В этой «бумажке» сконцентрирован целый комплекс общественных отношений.

Совершенно не случайно против развода выступала и выступает религия, аргументируя это тем, «чтo Бог сочетал, того человек да не разлучает» (От Матф., 19:6). Так что все разводящиеся верующие своего бога не почитают и вся их религиозность есть элементарное лицемерие[93].

Против развода настроены и все государства. За последние десятилетия многие среди них, прежде всего западные государства, где проблема развода стоит особенно остро, ужесточили бракоразводный процесс. Ужесточение принимает различные формы, в том числе и путем увеличения расходов на развод. Тем не менее институт развода существует. И в этом тоже проявление инстинкта самосохранения государства. Брак, который перестал соответствовать своему предназначению, должен быть расторгнут. Обоснований для развода может быть множество. О некоторых из них речь пойдет в следующей главе. Здесь же есть смысл остановиться на причинах, так сказать, объективного характера.

Теоретически основной и единственной причиной развода может быть только прекращение любви между мужем и женой. Все остальные мотивы: измена, имущественные распри и дрязги по поводу так называемого равноправия в семье — это следствия конца любви. Как ни странно, с таким положением многие могут согласиться. Проблема же в том, что у всех разные представления о самой любви. Вряд ли кто размышлял над ней в том ключе, в каком она исследуется в этой работе. В русских словарях синонимов, например, слово страсть объясняется как «сильная, глубокая любовь»; с чувством любви среди «старорусских» ассоциируют жалость, терпение и т. д. Аналогичные определения можно найти в словарях и других наций. Поскольку нет научной основы для понимания этого «не научного» понятия, то нет и четкого критерия в оценке его. И как следствие, прекращение или отсутствие любви между мужем и женой не является причиной для развода. По крайней мере, это не аргумент в судах. На мой же взгляд, повторяю еще раз, прекращение любви — единственный повод для развода.

Другая проблема заключается в том, что у многих семей брак вообще не обязательно строится на любви. Дружба, привычка, удобство, дети и т. д., по мнению многих, более важные причины для создания семьи и сохранения брака, чем «мимолетная любовь». Некоторые во всем этом испытывают счастье. Но даже если семья не очень счастливая и если даже совсем несчастлива, то все равно надо терпеть «узы» брака ради перечисленных выше факторов. Богословы же вообще утверждают, что раз брак создан богом, то «некоторым людям надо нести на себе тяготы несчастливого брака. И это — меньшее зло, чем массовый развал семей, который мы наблюдаем в наши дни» (Christenson, p. 26). Я не исключаю, что Кристенсон прав, и все же несчастный брак — это несчастные дети, это — несчастные супруги.

Убедительным аргументом в пользу развода для суда является измена одного из супругов. Хотя это не причина, а следствие, тем не менее — это аргумент. Значительно хуже, когда супруги, зная об измене кого-то из них, не расходятся. Например, современные женщины из богатых «семей» терпят измены своих мужей, конечно же, не из-за детей, а чаще всего из-за имущества. Такого типа жена, смотрящая сквозь пальцы «на похождения мужа», не только не обладает чувством достоинства, но и просто не имеет человеческих измерений. К этой же категории относится и так называемый муж, окруженный любовницами и уверяющий, что он любит свою жену. Такая «норма» взаимоотношений характерна для определенного слоя общества, для которого сохранение «семьи» связано в основном с формальной необходимостью иметь некий статус, соответствующий стандартам его окружения. И в том, и в другом случае все равно мы имеем не семью, а извращенную пародию на семью, имитацию, суррогат.

Такие браки должны быть расторгнуты.

На мой взгляд, естественной причиной развода могут оказаться диспропорции в развитии супругов. Это проблема весьма серьезная. Самый часто встречающийся глубоко ошибочный вариант образования семьи, когда мужчина и женщина находятся на качественно разном уровне развития. Или после складывания семьи кто-то из супругов вырвался вперед в своем развитии, а другой отстал. Начинается взаимонепонимание, вызванное различным уровнем знаний, интеллекта. В таком браке не совпадают интересы, ценности, что естественно ведет подобную «совместность» к полному смысловому распаду. Закон разрушения в таких семьях работает сильнее, чем закон созидания. Жить с человеком, который не понимает сути деятельности другого, невозможно хотя бы уже потому, что сама эта деятельность должна оплодотворяться другой стороной. Иначе взаимообщение в семье будет сведено к домашнему хозяйству и воспитанию детей. При всей их важности исчезает главный стержень развития супружеской пары — становление личностей. Естественно, этот дисбаланс прежде всего осознает «продвинутая» сторона, которая обычно является инициатором развода. Но бывает и так, что более развитый член семьи не решается на развод (ради детей, привычек, мнения окружающих и т. д.). Он остается в семье. Через некоторое время происходит откат: он становится таким же, как и его/ее вторая половина, менее развитая сторона. Происходит деградация личности и семьи в целом. Это неполноценная семья. Таких браков очень много, но это тот случай, когда подходит второе значение слова «брак» в русском языке: брак с браком. Личность в таком браке полностью теряет свое качество уже потому, что добровольно избирает себе в ровню человека с обывательскими ценностями. Эсхил на этот счет дал ценный совет:

В студенческие годы, изучая уже упоминавшуюся работу Энгельса «Происхождение семьи…», как-то не очень верилось в его критику буржуазной семьи, в гневные формулировки типа: «Брак по расчету в обоих случаях довольно часто оборачивается в самую грубую проституцию — иногда обеих сторон, а гораздо чаще жены» (с. 74). В то время казалось, что даже если Энгельс и прав, то все это относится к «нецивилизованному» XIX веку. Думалось, что в развитой стадии капитализма, особенно со второй половины XX века, многое изменилось к лучшему, в том числе и в сфере семейных отношений.

Не тут-то было. Оказалось, что оценки Энгельса имеют значение не просто для определенного исторического периода, они верны в принципе относительно сути буржуазной семьи. И в этом приходится убеждаться не только на примере нынешней нецивилизованной капиталистической России, но и на примерах «цивилизованного» капитализма в США, Западной Европы и даже Японии.

Следует признать, что о кризисе семьи на Западе говорится и пишется не менее двух веков. Причем наиболее убедительно, может быть, даже не в научных работах, а в художественной литературе. Достаточно вспомнить Бальзака, Диккенса, Драйзера и других выдающихся писателей. И все же по-настоящему в колокола забили в конце XX — начале XXI века. На этот раз, правда, не столько писатели, сколько социологи и политики. И есть от чего. Кризис семьи стал приобретать характер, угрожающий существованию самого института брака как одной из важнейших структурных опор государства, что наглядно иллюстрируют статистические данные.

Но прежде чем представить эти данные, необходимо предварить их двумя замечаниями. Во-первых, среднестатистические данные в различных странах и международных организациях выводятся на основе различных методик. Например, в одном из статистических сборников США при составлении таблицы коэффициента брачности и разводов берется возрастной промежуток между 15 и 64 годами, в то время как в европейском статсборнике «возрастной промежуток» не указывается. Из-за этого возможна разница в коэффициентах (тем не менее динамика почти совпадает).

Во-вторых, статистика не отражает различие динамических процессов в семьях, принадлежащих к разным классам. Различия же кардинальные, если сравнивать среднюю семью в среде рабочего класса и среднюю семью высшего слоя буржуазного общества, хотя бы уже потому, что доходы последних превышают доходы первых в сотни раз. Но даже когда речь идет о так называемом среднем классе, существует большая разница между верхним и нижним его слоем по всем параметрам семейной жизни. Такой детальный анализ, возможно, и делается в специальной литературе, но его результаты в статистические справочники не входят. Что вполне естественно, дабы не смущать общество цифрами о расширяющейся пропасти между верхами и низами. Поэтому надо иметь в виду, что нижеприведенная статистика — это средние цифры, касающиеся «средней» семьи.

Из таблицы IV.1 видно, что коэффициент брачности[95] за 20 лет уменьшился во всех странах. Коэффициент же разводов дает не столь однозначную картину: он увеличился у Японии, Франции, Германии, Италии, Испании и Швеции, а у США, Канады и Англии чуть сократился.

Таблица IV.1. Коэффициенты брачности и разводов в развитых странах (На 1000 чел. В возрасте 15–64 лет)

Примечание. В данные по США включены незарегистрированные браки в Калифорнии. Франция — 1999 г. вместо 2000 г.; Германия — 1991 г. вместо 1990 г.;

Источник: U.S. Census Bureau. Statistical Abstract of the United States: 2004–2005, p. 847.

Таблица IV.2, составленная на основе европейских и японского источников, хотя приводит несколько иные коэффициенты, тем не менее подтверждает ту же самую тенденцию, что и таблица IV.1.

Таблица IV.2. Коэффициенты брачности и разводов в странах Западной Европы и Японии

Источник: Eurostat Yearbook 2004, p. 46–47

Однако, если исходить из соотношения количества разводов и браков (а не из коэффициентов), то ситуация окажется более критической. Как, например, констатирует Национальный статистический центр по здоровью (США), 43 % первых браков заканчиваются разводом в течение 15 лет. В среднем по западным странам от 30 до 50 % браков распадаются. В Англии эта пропорция увеличилась с 50 % в 1991 г. до 55 % в 2001 г. Обращает также на себя внимание, что в католических странах (Испания, Италия, Франция) коэффициент разводов меньше, чем в странах протестантских и англиканских. Считается, что более жесткая религия тормозит этот процесс. Тем не менее, что касается коэффициента брачности, то очень большой разницы между ними нет.

Обратной стороной тенденции к сокращению числа браков является увеличивающееся количество детей, рожденных вне брака. По европейским данным, доля детей, рожденных вне брака, в странах Европейского союза увеличилась с 6 % в 1970 г. до 30 % в 2002 г.

Таблица IV.3. Количество детей родившихся вне брака

Источник: Eurostat 2005

В Швеции эта цифра равна 56 %. Разберем чуть подробнее данную тенденцию на примере Англии.

Английские источники указывают на устойчивую тенденцию снижения количества браков (включая «сожительствующие пары»), имеющих детей, с 92 % в 1971 г. до 73 % в 2002 г. и увеличения матерей/отцов-одиночек соответственно с 8 до 27 %.

Количество матерей-одиночек, никогда не бывших замужем, также увеличилось с 1 % в 1971 г. до 12 % в 2002 г. Количество же разведенных матерей за эти же годы выросло с 6 до 12 %[96].

Динамика за последние десятилетия свидетельствует и о другом негативном факторе: нежелании людей связывать себя брачными узами. Даже по данным 1996 г., процент холостяков в возрасте 30–39 лет в европейских странах в среднем составлял от 30 до 50 %, процент же незамужних женщин — от 17 до 40 %. Если же к ним добавить количество разведенных мужчин и женщин той же возрастной категории (а в процентах это от 6 до 10 %), окажется, что в среднем около 40 % мужчин и женщин находятся вне семьи. Для Швеции же эти показатели просто экстремальны: для мужчин — 57,4 %, для женщин — 48,6 %[97].

На опасность такого состояния указывал еще Платон, который полагал, что женить необходимо с тридцати лет до тридцати пяти. «Ослушник же, не женившийся до тридцати пяти лет, должен ежегодно в наказание выплачивать такую-то сумму, чтобы ему не казалось, будто холостая жизнь приносит ему облегчение и выгоду»[98]. Более чем через две тысячи лет о том же писал Бальзак: «Состояние холостяка — состояние противообщественное. Конвент одно время намеревался обложить холостяков двойным налогом по сравнению с людьми семейными. В этом проекте была заключена самая справедливая из идей налоговой политики»[99]. Любопытно, что в Советском Союзе был период, когда холостяков облагали налогом за бездетность. Потом его отменили. И совершенно зря.

Дело в том, что человек вне семьи — это не просто явление, ведущее к сокращению рождаемости. Это, прежде всего, человек без привычки нести ответственность. У него нет социальных обязанностей. Он становится асоциальным и чаще всего превращается в угрозу самому обществу. По крайней мере, он всегда склонен к правонарушению. Такой логический вывод подтверждается и эмпирическими исследованиями, проведенными американскими учеными. Из их результатов следует, что неженатый мужчина в возрасте между 24 и 35 годами имеет в три раза бoльшую вероятность стать убийцей, чем женатый мужчина того же возраста. По мнению Мартина Дэйли и Марго Уилсона, такое различие вызвано «умиротворяющим эффектом брака»[100]. Исследования других американских ученых (Рянди Торнхил, Нэнси Торнхил, Дэвид Бас, Ф.А. Педерсон) подтверждают также и тот факт, что неженатые мужчины, помимо убийств, более склонны и к другим тяжким преступлениям — ограблениям, изнасилованиям и т. д. (там же).

Естественно, это касается не только мужчин, но и женщин, хотя и не в такой экстремальной форме.

То же самое происходит и с детьми матерей-одиночек, хотя и по другим причинам. Именно такие дети и составляют основной процент правонарушителей[101].

Этого на Западе многие не понимают. Сейчас полным ходом формируется новая модель семьи, которая восхваляется сторонниками равноправия женщин. Для примера беру вариант английской семьи, возникающей в недрах так называемого среднего класса.

Во-первых, все больше увеличивается количество пар, не вступающих в брак, — это, так сказать, «сожительствующие пары»[102], которые, естественно, менее прочны, чем традиционные пары. На их долю приходится уже 25 % детей, на матерей одиночек — 15 %, на традиционные пары — 60 %.

Во-вторых, все большее количество детей рождается у пар в возрасте после 30 лет. Доля мужчин в этой категории — 63 %, женщин — 53 %. Профессор Хитер Джёши в этой связи полагает, что дети более возрастных матерей имеют преимущества перед детьми более молодых мам, поскольку у последних большая вероятность быть разведенными, они имеют меньшую образовательную квалификацию и у них меньше шансов найти работу[103].

В принципе это верно, но есть другая, более существенная сторона. Медицинские исследования свидетельствуют, что у возрастных родителей увеличивается вероятность рождения больных детей, в частности с синдромом Дауна. Здоровые же дети, как правило, рождаются у родителей до 30 лет, обычно между 20–25 годами. Следовательно, новая модель семьи воспроизводит большее количество нездоровых детей — вывод, подтверждаемый любой статистикой по детской медицине.

В-третьих, исследования показали, что хотя повторные браки и представляют лучший вариант совместного проживания, чем «сожительство», однако и у них много минусов. Оказалось, что «неродные родители заботятся о не своих детях значительно хуже, чем родные»[104]. В соответствии с результатами исследований, проведенных уже упоминавшимися М. Дэйли и М. Уилсоном, у ребенка, живущего с мачехой или отчимом, вероятность быть убитым «родителем» в сто раз превосходит аналогичную вероятность, живи он с биологическими родителями. Безусловно, это крайности. В целом же дети в возрасте до 10 лет подвергаются различного рода насилию в 40 раз чаще в семьях, где один из родителей не является родным.

Кроме того, за разводами скрывается и другая проблема, проходившая мимо внимания социологов и на которую обратил внимание Райт. А именно: разводы не только означают конец брака для одних мужчин, но и являются препятствием для женитьбы других из-за увеличения количества «женихов». Райт приводит такие цифры: в 1960 г., когда количество разводов по отношению к заключаемым бракам составляло 25 %, доля внебрачного населения в возрасте до 40 лет была той же самой и для мужчин и для женщин, а в 1990 г., когда число разводов подскочило до 50 %, доля мужчин вне брака стала больше аналогичной доли женщин на 20 % (там же, с. 35).

В-четвертых. Разложению семьи способствует движение гомосексуалистов, требующих оформления их взаимоотношений в форме семейного брака. Это давление следует рассматривать весьма серьезным образом хотя бы уже из-за беспрецедентного увеличения количества геев и лесбиянок в западном мире. К сожалению, у меня нет под рукой статистического материала на этот счет, но мне попадались цифры по Германии, из которых следовало, что в этой стране чуть ли не 40 % женщин — лесбиянки и около 30 % мужчин — геи. Как бы то ни было, это движение широко рекламируется и поддерживается собственным «участием» весьма популярных для обывателей личностей типа певца Элтона Джона или члена парламента от лейбористской партии Бэна Брэдшоу. Верхом маразма можно считать поддержку всех этих извращений со стороны священников, некоторые из которых сами геи, отстаивающих права собратьев («по счастью») и лесбиянок на освящение брака. В Великобритании эта братия ждет не дождется утверждения акта о гражданском партнерстве (Civil Partnership Act), который бы, наконец, узаконил «браки» 70 000 пар (геев и лесбиянок)[105]. В некоторых странах, как уже говорилось, это не проблема. Проблема в другом: происходит выхолащивание сути семьи, ее основной функции — продолжение рода. Однополый брак — это онтологический нонсенс: в нем не может быть никакого движения вперед, кроме самораспада, в нем нет «плюса» и «минуса», нет источника движения, развития семьи и жизни. В результате происходит нарушение всех естественных законов природы, о чем косвенно свидетельствует сокращение численности коренного населения в тех странах, где гомосексуализм получил наибольшее распространение (Голландия, Бельгия, Канада, Испания, Англия).

В-пятых, все большое количество отцов участвует в вынянчивании детей. Это как бы хорошо, торжествует равноправие. С радостью сообщается, что 71 % отцов меняет грудникам пеленки, они больше стали сидеть с детьми дома, больший их процент берет так называемые больничные дни по уходу за ребенком.

Одна из английский газет сообщает, что при различных школах создаются всяческие комитеты, задача которых заключается в более активном привлечении отцов к воспитанию детей в школах. Один из директоров школы с восторгом пишет: «Они (отцы) теперь ходят в туристические походы с детьми, готовят с ними еду в классе, делают поздравительные открытки для мам, шьют и ткут на пяльцах»[106]. Это — элементарные уроки домоводства, которые в школе обязаны преподавать учителя (как это и делается в японских школах и делалось в советских), а не родители, тем более отцы. Можно представить, до какой степени деградации дошла английская школа, если ее руководители радуются тому, что «отцы дважды в семестр читают с подростками книги» (там же).

Но и это еще не все. Пиком «равноправия» мужчин и женщин, видимо, следуют считать процент мужчин, присутствующих при родах жены. Так вот, количество таких «соучастников» достигает 86,3 %, а среди особенно «продвинутых» — 95 %[107]. Судя по всему, верхом торжества равноправия в скором будущем будет способность мужчин самим рожать детей. В результате в мире все станут женщинами. Единственное утешение, что многие женщины, наоборот, стремятся превратиться в мужчин и немалому количеству это удается: детей не рожают, штанги поднимают, в футбол играют, на войну ходят. Так что баланс вроде бы сохраняется.

Главным последствием всех указанных явлений является снижение рождаемости до уровня ниже простого воспроизводства населения. В целом для стран Европейского союза (15 стран) в среднем количество детей на одну женщину уменьшилось с 2,7 в 1965 г. до 1,5 в 1995 г., в то время как необходимый воспроизводственный уровень равен 2,1[108]. Естественно, это отразилось и на коэффициенте рождаемости[109], который упал с 18,3 % в 1960 г. до 11,8 % в 1995 г. Он был бы еще большим, если бы не восполнение населения за счет иммигрантов азиатско-африканского происхождения, придерживающихся традиций нормальной семьи. Их доля постоянно увеличивается и составляет, например, в Англии около 5 %, в Германии почти 9 %, в Швеции 10 %, США — 12 %, в Австралии — 23 %[110]. Коренное же население уменьшается.

Другая сторона негативных последствий, в данном случае связанных с новой моделью семьи, т. е. «сожительствующей пары»[111], относится к социально-экономической сфере. Например, в Англии такие пары, а это почти 21 % «семейств» страны, имеют очень низкие доходы. (Среди традиционных семей на такие доходы живет 7,8 %, а среди матерей-одиночек — 76,4 %[112].)

Все это оборачивается таким унизительным явлением для богатого Запада: количество бедных детей по шкале «нищета» (child poverty) превышает 20 % от всех детей США; находится на отметке около 15 % для Италии, Новой Зеландии, Ирландии, Португалии, Англии, Канады, Австралии, Японии; от 14 до 10 % для Испании, Австрии, Германии, Голландии; около 8 % для Франции[113].

Разводы и в целом распад семьи крайне негативно сказываются и на психологическом состоянии бывших супругов. Культуролог Дана Зохар и психиатр Ин Маршал (оба из Оксфордского университета) справедливо пишут о том, что бывшие члены распавшейся семьи склонны к депрессии и болезням, в среднем умирают раньше, чем если бы они сохранили семью[114]. Психолог Юдит Уоллерстайн даже полагает: «Каждый развод означает смерть маленькой цивилизации» (там же, с. 251). То есть разрушается целая система взаимоотношений, что в последующем негативно сказывается на разведенной паре и их детях. Причем сам развод — это конечный результат уже предшествующего кризиса. Продолжая ее мысль, Зохар и Маршал справедливо указывают, что «духовный кризис является более фундаментальным и более угрожающим, чем изменения, вызванные экономическими и социальными обстоятельствами» (р.254).

В чем же причина распада семьи?

Американцы на основе своих опросов указывают следующие причины: слабые духовные связи между мужем и женой; финансовые проблемы; отсутствие обязанностей перед браком; резкое изменение в приоритетах; неверность. К дополнительным факторам относят также: неоправданные надежды или неожиданные потребности; пагубные привычки (видимо, к наркотикам) и постоянные оскорбления: физические, сексуальные и эмоциональные; отсутствие умения разрешать конфликты.

На самом деле все перечисленные «причины» являются следствиями брачно-семейных проблем. Истинные причины лежат глубже и, как всегда, коренятся в социально-экономических факторах.

Начнем с экономики. Райт пишет: «Возможно, самым главным современным препятствием для утверждения длительной моногамии является экономическое неравенство»[115]. Действительно, экономическое неравенство между мужчиной и женщиной, к примеру разница в зарплате и в целом в доходах, продолжает сохраняться, что подтвердит любая статистика. Но эта разница за последние несколько десятков лет существенно сократилась (в Англии, в частности, с 30 до 18 %[116]), делая женщин в разряде «среднего класса» все более и более независимыми. Более того, государство в попытках финансово защитить одинокую мать увеличило дотации для некоторых категорий таковых до такого уровня, что нередко средние суммы, приходящиеся на каждого члена нормальной семьи, превосходят сумму каждого члена «усеченной семьи» (типа мать-одиночка) всего лишь на один фунт в неделю[117].

Другими словами, если раньше «быть в браке» для большинства женщин означало фактическое разрешение вопроса ее выживаемости в обществе, то теперь эта сторона хотя полностью и не ликвидирована, тем не менее существенно ослабла: с голоду умереть не дадут.

На ослабление моногамной семьи экономический фактор влияет и с другой, необычной, стороны, касающейся верхних слоев общества. Райт пишет: «Нынешние серийные браки, общепринятые среди состоятельных людей, можно рассматривать как полигинию (многоженство) в другой форме» (там же, р. 32). Имеется в виду частная смена молодых жен и мужей богатыми людьми из сферы бизнеса, спорта и кино. На Западе хорошо известно имя техасского нефтяного барона Дж. Говарда Маршалла II, который к своим 89 годам был женат четырежды на девицах, младше его на 20–50 лет. Или Дж. Поля Гетти (был женат пять раз), однажды заявившего: «Длительные отношения с женщинами возможны только тогда, когда у вас неудачи в бизнесе» (там же, p. 34). Тем самым признав, что его жены относились к нему не как к личности, а как к мешку с деньгами. Но точно так же поступают и состоятельные женщины, фактически восстановив институт полиандрии (многомужества). Газеты постоянно пестрят статьями о том, как ушлые дамы отсуживают громадные состояния у миллионеров, нередко отправляя их преждевременно на небеса. В этом контексте «верность-неверность» не имеет никакого значения. Лучше иметь неверного, но быть богатой, чем верного и быть бедной — таков девиз «жен» VIP-класса. О такой смешной вещи, как любовь в их среде даже и не говорят. Любовь имеет смысл в применении только к одной серьезной вещи — к деньгам.

Возня вокруг денег, хотя к реальной семье не имеет никакого отношения, но, во-первых, портит статистику коэффициента брачности, во-вторых, а, это главное, создает социальную атмосферу, в которой брак все большим кругом людей рассматривается как бизнес, а не закрепление семьи. В этой связи тот же Райт заключает: «Эволюционная психология в частности показывает, как неблагоприятна современная социальная окружающая среда для моногамии» (там же, р.30).

В такой «окружающей среде» не случайно процветание гомосексуализма и вообще сверхповышенное внимание к сексу. Точнее даже не внимание, а буквальное помешательство на сексе, охватившее все слои общества. В свое время американский социолог Питирим Сорокин, имея в виду США, писал, что в XX веке на место «homo sapiens» приходит «homo sexual». На самом деле сексопатия общества — это намеренно подогреваемый процесс манипулирования массовым сознанием, мощный инструмент отвлечения от реальных проблем буржуазного общества.

Кроме того, это сверхдоходный бизнес. Достаточно сказать, что в случае утверждения прав гомоменьшинств на брак, это может приносить доход государству, к примеру США, в год приблизительно 17 млрд долл. На фоне прогрессирующего сумасшествия вокруг гомосекса и просто секса традиционные брак и семья теряют общественную ценность среди широких слоев «среднего класса». Проблема в том, что этот многомиллиардный бизнес объективно подтачивает само государство, которое в лице его наиболее здравомыслящей части пытается как-то приостановить губительные процессы. Причем самое удивительное, что теоретической базой этих попыток стали две противоположные идеологии, сомкнувшиеся в одну. Я имею в виду объединение религиозного консерватизма с коммунаторными идеями, получившими название постлиберализма.

Чтобы понять постлиберальный подход к семье, надо напомнить суть подхода либерального. Известно, что сама идеология либерализма опирается на три основных постулата. Во-первых, провозглашается идея свободного и рационального индивидуализма. Права индивидуума выше прав государства, общества, коллектива. Во-вторых, утверждается, что эта истина универсальна, она из категории всеобщего. В-третьих, государство не должно вмешиваться в дела личности; оно всегда должно сохранять, как минимум, нейтралитет. Применительно к семье все это означает, что сама личность определяет, как строить свои семейные отношения, при этом ценность личности выше ценности семьи. Либералы не отрицают сам институт брака (раз он исторически сложился), но выступают против вмешательства государства в процесс семейной жизни, включая процесс воспитания и содержания детей. Иными словами, требуя отстраненности государства от семьи, и сама семья не имеет никаких ответных обязательств перед государством. То есть семья — это свободное предпринимательство, зависящее только от самих предпринимателей (мужа и жены). Такой подход, естественно, предполагает поддержку брака в виде сожительства, свободную любовь, гомосексуальные «браки». Такую позицию обычно в США занимает демократическая партия, лидера которой при баллотировании на президентский пост поддерживают все оттенки голубого цвета.

Либеральный подход к вопросам семьи доминировал на протяжении второй половины прошлого века до тех пор, пока какая-то часть правящих кругов Запада не обнаружила, что если либералов не ограничить, то можно лишиться не только семьи, но и самого государства. Такое «открытие» произошло с большим опозданием, поскольку иммиграционные потоки в западные страны, особенно из афро-азиатского ареала, смазывали общую ситуацию в семейной сфере. К началу же XXI века даже и эти потоки не смогли скрыть очевидный кризис семьи и как следствие уменьшение коренного населения западных стран.

Как ответную реакцию на идеологические постулаты либералов можно рассматривать усиление идеологии религиозного консерватизма (или, что одно и то же, гражданского республиканизма), политическим представителем которых в США является республиканская партия. Победы Буша младшего на президентских выборах в немалой степени были обеспечены консервативной частью американского электората, придерживающейся традиционного подхода к вопросам семейной жизни и в целом к институту брака. Их идеология опирается на «божественные» постулаты библии: семья от бога, она священна и т. д. Все они выступают против гомосексуализма как противоречащего божественному замыслу, о чем не преминул напомнить Папа Иоанн Павел II, который, выступая перед паломниками в Ватикане, заявил, что брак — это «человеческий» и «божественный» дар, который общество обязано защищать. «В наши дни ложное понимание прав человека порой нарушает сущность института семьи и брачные узы», — сказал он.

В июле 2003 г. Ватикан выпустил 12-страничную памятку, направленную на порицание однополых браков. Этот документ, изданный Конгрегацией Доктрины Веры, предназначен для всех, «стремящихся поддержать и защитить общественное благо», а также католических политиков, нравственный долг которых — всеми силами противодействовать принятию потворствующих однополым бракам законов. «Нет никаких оснований считать, что гомосексуальные союзы хоть в чем-то отдаленно соответствуют Божественным планам, относительно брака и семьи, — говорится в памятке. — Брак свят, а гомосексуальные действия противоречат естественному и моральному праву»[118]. И хотя в религиозной среде, в частности в его Англиканском ответвлении, появились явные ренегаты, например в лице гея-священника Джина Робинсона (штат Нью-Гемпшир), тем не менее, генеральная линия церкви направлена против извращенства в семейной жизни. Эта линия была подтверждена и новым Папой — Бенедиктом XVI. Редкий случай, когда позиция церкви совпадает с естественными законами природы.

С иных позиций, но в том же направлении выступают и теоретики коммунаторного движения, идеи которых начали брать на вооружение политические лидеры крупных западных государств, в частности Тони Блэр, нынешний премьер-министр Англии. Хотя почти все теоретики коммунаторного движения так или иначе касались проблем семьи, однако наиболее часто обычно ссылаются на работы Амитаи Эциони, возможно, потому, что его работы в основном носят публицистический характер.

У коммунаториев отношение к семье состоит из двух составляющих: политической и морально-этической. Все, кто знаком с работами теоретиков- коммунаториев, начиная со знаменитой книги Дж. Роулса «Теория справедливости», должны помнить, что они не признают современного капиталистического государства, противопоставляя ему общину, в которой на справедливой основе разрешаются все противоречия современного капитализма. Отсюда следует, что и коммунаторная семья является строительным блоком, или ячейкой этой большой общины, нечто типа мини-общины, в которой формируется настоящий гражданин. Общинный же характер семьи определяется сотрудничеством обоих партнеров, вовлеченных в воспитание детей на основе равенства и взаимной ответственности. Если у либералов понятие ответственности вообще отсутствует, то у коммунаториев оно занимает важное место, поскольку от качества семьи зависит и качество всей общины. В таком подходе нетрудно обнаружить как антииндивидуалистическую, так и антигосударственную направленность. Последняя подчеркивается тем, что только коммунаторная семья может воспитать настоящего гражданина, а не просто потребителя, постоянно воспроизводимого буржуазной семьей в рамках капиталистического государства.

Но сама по себе семья — это не цель, а средство. Чего? Развития личности. По мнению коммунаториев, целью жизни человека является раскрытие своего «Я», познание своей сущности, реализация «самости». И семья способствует такой реализации. Прежде всего, с физической, или, как теперь стало модно говорить, терапевтической точки зрения. Теоретики обнаружили, что «люди начали рассматривать брак как часть ментального здоровья»[119]. Обнаружилось также, как пишет Эциони, что люди вне брака чаще всего несчастливы, физически и умственно больны и имеют более высокий уровень смертности (там же, р. 107).

Моральная же сторона ценности семьи заключается в том, что само «Я», «Эго» воспитывается и формируется только в «отношениях», в рамках которых вызревают понятия ответственности, справедливости и равенства.

Все это, безусловно, верно. Но все эти «верности» начинает лихорадить, как только коммунатории приступают к анализу проблем развода. Что является его причиной?

Если брак препятствует формированию личности и достижению «более связанного и реализованного чувства самости», тогда есть все основания для развода. Причиной такой дисгармонии может явиться разновекторное развитие супругов, т. е. изменение позиций в подходе к жизненным ценностям, неравномерное умственное развитие и даже изменение идеологических и политических пристрастий мужа и жены. Все это может разрушить единство семьи, привести к разрыву. Как пишет Элен Рис, «если супруги не растут и не изменяются в тандеме, тогда они могут стать другими, отличающимися от тех, кто когда-то женился на очень фундаментальной основе» (р. 116).

На первый взгляд, подобные рассуждения совпадают с моими, представленными в предыдущей главе. На самом деле они существенно различаются, и суть этих различий заключается в том, что мое обоснование права на развод относится к личности, развитие которой приносит благо всему обществу через ее участие в науке, искусстве и политике. Коммунаторная же личность, ее цель — это самопознание, самоуглубление, раскрытие своей самости или аутентичности (их любимое слово). То есть упор делается на личность как индивидуальность без ее обращенности на интересы общества. (Для меня это уже не личность.) Ради чего нужна такая «самоуглубляющаяся» личность? Обычно отвечают: для самой личности. Такое «самораскрытие» напоминает мне почему-то сразу картинку человека, созерцающего собственный пупок в порядке мистических упражнений. То, чем занимаются поклонники буддизма, которые через пупок умудряются проникнуть в космос, видимо, для общения с черными и прочими дырами. Разницы между такими «углубленцами»-в-себя и индивидуалистами-либералами практически никакой нет. И те, и другие бесполезны. Такой подход фактически привел коммунаториев в лагерь либералов. Индивидуализм победил общинника.

По вопросу о разводах коммунатории разошлись и с гражданскими республиканцами, которые крайне негативно относятся к разводам, полагая, что семейные ценности выше интересов индивидуума. Кстати сказать, в религиозных общинах (образованных религиозными коммунаториями) процент разводов самый минимальный.

Любопытно, что в Англии представленный несколько лет назад в парламент вариант семейной реформы под названием Часть II Акта закона о семье, навеянный идеями постлибералов, не утвержден до сих пор главным образом из-за того, что в нем четко не прописана ответственность (употреблено даже слово «вина/fault») инициатора развода. Разобранные выше основания для развода показались законодателям совершенно не убедительными[120].

И все же следует признать, что, по крайней мере, англосаксонские страны (США, Великобритания) действительно отошли от идей либерализма и все более и более склоняются к идеям постлиберализма, которые хотя и не всегда последовательно, все-таки являются шагом вперед на пути укрепления семьи и брака. Естественно, в капиталистических обществах главным регулятором этого процесса могут быть только деньги. В Англии, например, за последние годы резко увеличились расходы на бракоразводные процессы, в среднем составляющие около 13 тыс. фунтов. В конфликтных же ситуациях они подскакивают до 24 тыс. фунтов и выше. В этом же направлении работает принцип равного разделения совместного имущества, утвержденный Палатой Лордов в 2000 г. Дело в том, что обычно любой развод существенно уменьшает реальные доходы женщин. После же утверждения этого принципа богатые мужья «стали более серьезно задумываться о последствиях своих похождений»[121] (т. е. изменах) — один из наиболее распространенных официальных поводов для развода. Как бы то ни было, после принятия указанного принципа количество разводов среди богатых сократилось.

Предлагается немало вариантов укрепления семьи, многие из которых выглядят совершенно наивными. Например, уже упомянутая Дана Зохар полагает, что если правильно и регулярно общаться друг с другом, то в процессе общения выявляются новые качества супругов, которые делают их интересными друг для друга. Другие, наоборот, полагают, что не надо вникать в причины разногласий, а надо просто забыть эпизод и продолжать жить, как ни в чем не бывало. И тот и другой совет, возможно и может оказаться полезным для той или иной семьи, но в целом проблему института брака на Западе эти советы не решают.

Среди множества предложений по укреплению семьи наибольшее внимание уделяется правам детей (children come first) и женщин. В настоящее время, например, рассматривается вопрос продления декретного отпуска по родам с шести до девяти месяцев. Довольно подробно обсуждаются варианты реформ поддержки матерей-одиночек. В отношении мужчин разрабатываются различные варианты вовлечения их в семейные дела, особенно в воспитание детей на равных правах с женщинами[122]. Мне уже попадались заметки, что в Швеции мужчины чаще сидят с больными детьми, чем женщины, причем, делают они это с большой охотой. В прессе активно обсуждается необходимость организации курсов для пар, намеревающихся вступить в брак. Адвокатские конторы и фирмы по разводам начали обучать супругов организации финансовых дел, в том числе их пенсионных накопительных фондов, на случай развода. То есть уже в момент вступления в брак супруги должны думать о сохранении своих доходов после развода. Короче, семья уже рассматривается не как естественный союз любящей пары, а как брачно-финансовое мероприятие, выгодное для всех сторон (супругов, детей и государства).

Для капиталистического общества, где частная собственность является смыслом всего, проблемы морали, не говоря уже о любви, отходят на второй и третий планы, о чем совершенно справедливо писал Энгельс в своей знаменитой книге. Это только при социализме муж, уходя от жены, оставлял «всю собственность», даже не задумываясь о ней. Но это при социализме. У капитализма другие правила. С их помощью в какой-то степени, по крайней мере, в некоторых странах (США, Франция), за последние годы были смягчены наиболее вопиющие проявления распада семьи. Однако они не остановили общую динамику кризиса. Это процесс продолжается. И в наиболее острой форме в России.

Если ситуацию в семейных отношениях на Западе можно обозначить словом «кризис», то для России более подходящим словом является «катастрофа». У русских есть старая поговорка: «что русскому хорошо, то немцу смерть». Но эта поговорка взаимообратима: что немцу хорошо, то русскому смерть. И подтверждает истинность этой поговорки современное состояние российской действительности. Вернувшись на путь капитализма, который однажды чуть было, не уничтожил российское государство, нынешняя Россия не только воспроизвела самые негативные стороны западного капитализма, но и, по чисто русской традиции, довела их до крайностей. Главным агрегативным показателем такой стратегической ошибки является неуклонное снижение численности населения Российской Федерации, сократившееся после развала СССР почти на 10 млн человек. При такой тенденции, согласно пессимистическому варианту прогноза ООН, численность населения России к 2050 году составит 96 млн человек, согласно оптимистическому — 113 млн человек. По прогнозу же российского Госкомстата, эти показатели составят 77 млн человек (пессимистический прогноз) и около 123 млн человек (оптимистический прогноз)[123]. Но в отличие от западных стран, где сокращение коренного населения (в Германии же населения в целом) сопровождается пока увеличением средней продолжительности жизни, в России одновременно происходит уменьшение средней продолжительности жизни как женщин, так и особенно мужчин. Причем отставание от Запада на данный момент для женщин равно около 10 лет, для мужчин — почти 20 лет. Английский журнал «Экономист» эту ситуацию прокомментировал следующим образом: «Хотя во многих богатых странах уровень рождаемости сравнительно низкий, но Россия в этом отношении вне сравнений»[124]. Достаточно внимательно изучить таблицу V.1, чтобы признать оценку английского журнала справедливой.

Таблица V.1. Ожидаемая продолжительность жизни при рождении

Примечания: * — по 50 губерниям Европейской России; ** — по Европейской части РСФСР

Источник: Российский статистический ежегодник. 2004; Россия в цифрах. 2004.

Кстати, из этой таблицы видно, что при советской власти средняя продолжительность жизни по сравнению с царской Россией увеличилась почти вдвое за весьма короткий исторический период.

Другими словами, два агрегативных показателя работают против дельты жизни — критерия прогресса.

Причин такого самоуничтожения очень много. Но среди них "почетное место» занимает фактор семьи. Обратимся вновь к статистике.

Таблица V.2. Браки и разводы в РСФСР и России

Примечания: А — отношение числа разводов к числу браков (%); Б и В — коэффициенты брачности и разводов (на 1000 чел. населения)

Источник: Российский статистический ежегодник. 2004; Россия в цифрах. 2004.

Из таблицы V.2, а также на графике видно, что негативные тенденции наметились уже в социалистический период. Капитализм же ускорил эту тенденцию. Причем по коэффициенту разводов Россия обогнала все европейские государства, США и Японию, а по соотношению количества разводов и браков стремительно приближается к 100 %. Если Россия перейдет эту планку, начнутся необратимые процессы.

Динамика коэффициентов брачности и разводов

Несколько лучше по сравнению с Западом ситуация с количеством детей, рожденных вне брака. В 2003 г. их доля в общем числе родившихся детей составляла 30 %, увеличившись в два раза с момента начала капитализации страны. В советские времена эта цифра была около 11 %.

Не менее выразительные цифры фиксирует таблица V.3. Из первой колонки видно, что у России наименьший коэффициент воспроизводства детей по сравнению с любой страной Запада. Напомню, для «расширенного воспроизводства» этот коэффициент должен составлять цифру 2,1. Российский «фамилист»[125], как он сам себя называет, т. е. специалист по семейным проблемам Анатолий Антонов в этой связи отмечает, что «многократная моногамия» (то есть следующий за разводом брак) не увеличивает рождаемость. То же самое относится к нерегистрируемым бракам (в моей терминологии, «сожительствующая пара»). Они также в своем большинстве бездетны[126].

Таблица V.3. Коэффициенты рождаемости и смертности детей по странам

Примечание: коэффициент рождаемости — это среднее количество детей на одну женщину детородного возраста. Коэффициент детской смертности за 1985-02 г.г. на основе национальной статистики, за 2000 г. на основе уточненных расчетов Детского Фонда ООН, ВОЗ и Фонда народонаселения ООН

Источник: Human Development Report 2004. UN DP 2004.

Россия обогнала Запад и по материнской смертности (вторая колонка) аж в разы (в 5,6,7 раз). Причем официальная статистика искажает действительность чуть ли не в два раза, что, правда, характерно и для других стран. То же самое касается и детской смертности: опережение в два-три раза.

Проблемами являются и здоровье детей и матерей. Вот некоторые выдержки из российской прессы, причем не оппозиционной, а пробуржуазной:

• Российское Министерство здравоохранения признало в конце 2002 г., что 60 % российских детей страдает от болезней пищеварительного тракта, неврозов и нарушений координации движения. По данным российского отделения Всемирной Организации Здравоохранения, здоровым рождается только один ребенок из десяти (выделено мной. — А.Б.). Это результат плохого состояния здоровья матерей; половина беременных женщин недоедает. (Московский комсомолец, 02.08.2004.)

• По информации директора Департамента медико-социальных проблем семьи, материнства и детства Минздрава Ольги Шараповой, в настоящее время на одну российскую женщину приходится всего 1,32 ребенка (при этом только 32 процента из них появляются на свет в результате нормальных родов).

В настоящее время около 80 процентов беременных женщин имеет ту или иную патологию. Например, на 50 процентов возросло число беременных с анемией, а частота нормальных родов не превышает 32 процента (http://mednovosti.ru/news/2005/03/17/russia/).

• По статистике, в России каждая четвертая супружеская пара не может иметь детей естественным путем (Аргументы и факты, 13 апреля 2005 г.)

• Валерий Воеводин, представитель департамента социальной защиты Минздравсоцразвития России заявил: «На сегодняшний день количество инвалидов в России продолжает увеличиваться и составляет 11 миллионов 400 тысяч человек. Сохраняется высокая инвалидность среди детей, которых насчитывается 685 тысяч» (http://mednovosti.ru/news/2004/12/09/invalid/).

• Самая массовая группа бедного населения — семьи с детьми. В зависимости от показателей благосостояния, используемых для оценки бедности, они составляют 50–60 % от общего числа бедных семей, и на них приходится 70–80 % дефицита дохода, что свидетельствует о глубокой бедности данного типа семей.

(Демоскоп Weekly, № 195–196, 21 марта — 3 апреля 2005 г.).

• 22 из 30 миллионов российских детей живут в семьях с доходами на уровне прожиточного минимума, или ниже. (Московский комсомолец, 06.07. 2005.)

• По статистике, в России ежегодно 2 миллиона детей подвергается различным видам насилия, из них каждый десятый гибнет, а две тысячи детей заканчивают жизнь самоубийством. Более 50 тысяч таких ребят убегают из дома. Мальчиков бьют в три раза чаще, чем девочек. Две трети избитых — дошкольники. 10 % из зверски избитых и помещенных в стационар детей умирают. Число избиваемых детей ежегодно растет. По данным опросов правозащитных организаций, около 60 % детей сталкиваются с насилием в семье, а 30 % — в школах.

(Московский комсомолец, 16.04.2005).

• Крайне важная проблема: в России катастрофически резко возросло количество сирот при живых родителях. Это почти пять миллионов детей (Российская газета, 2 ноября 2004 г.).

Комментарии здесь излишни. Можно только сказать, что даже одна из приведенных цифр достаточна для низложения любого правительства и сурового наказания руководителей государства, но это отдельная тема.

Среди социальных последствий критической ситуации в сфере семьи-брака обнаружилось еще одно, не совсем обычное, явление, которое психолог Ольга Маховская назвала «женской брачной эмиграцией». Суть в том, что женщины, отчаявшиеся устроить нормальную семейную жизнь в России, предпочитают всеми правдами и неправдами покинуть страну и выйти замуж «за иностранца». Статистики на этот счет нет, но даже мой эмпирический опыт проживания на Западе, позволяет предполагать, что речь идет о десятках тысяч человек. Кстати, это касается и мужчин. По официальным данным Росстата, с 1997 по 2003 г. только в страны вне СНГ (в основном в Германию) выехало 481036 человек. Понятно, что этот «контингент» состоит в основном из наиболее образованных и молодых людей.

Помимо легальной эмиграции существует нелегальный вывоз девушек для «работы» на панелях западного мира. Два-три года назад мне попадалась цифра, что только в Западной Европе число проституток из России и Украины достигало чуть ли не 500 тыс. человек. Естественно, точной статистики нет, но есть такие ужасные цифры. По оценкам российских социологов, только в Краснодарском крае насчитывается более 800 тысяч потенциальных жертв секс-трафика. Именно столько женщин готовы уехать на заработки в Европу и США, несмотря на риск попасть в квартал «красных фонарей». По всей России, уверены социологи, таких желающих — миллионы[127].

Даже из сказанного должно быть очевидно, что в России идет процесс слома одной из важнейших структур государства — семьи. Главной причиной социологи, демографы и «фамилисты», за редким исключением, называют переход страны на капиталистический путь развития. Вследствие этого были потеряны все преимущества, которые предоставляла семье социалистическая система, причем в соответствии с Конституцией СССР. В отличие от нынешней Конституции, где просто постулируется, что «материнство и детство, семья находятся под защитой государства» (Статья 38), в советской Конституции (1977 г.) подробно уточнялось:

В советские годы любой аспирант мог спокойно оплачивать расходы на детский сад двоим своим детям (около 25 р. на двоих при аспирантской стипендии в 90 р.). В настоящее время даже в ранге главного научного сотрудника (доктор, профессор и т. д.) при окладе около 3000 рублей в месяц ученый не смог бы оплатить расходы на содержание в детском саду даже одного ребенка (более менее приличный детский сад стоит около 9000 руб.). Александр Плотников, директор «Российского центра молодежной семейной политики», в интервью газете заявил: «Сейчас в России около 69 % молодых семей, которые находятся за чертой бедности. Пособия по уходу за ребенком до 1,5 года не покрывают и 5 % тех сумм, которые тратят на малыша родители»[128].

Помимо сказанного, молодым людям, вступавшим в брак, предоставлялись льготы при приобретении жилья, льготные кредиты для обустройства, места в детских садах и яслях практически за символическую плату; а также они могли получить квартиру (зачастую бесплатно) от государства или предприятия.

Сейчас фактически все эти привилегии отменены, что оказывает влияние на демографические процессы.

Но дело не только в этом. В нынешней России произошла переоценка ценностей на капиталистический лад. Выше уже говорилось о морали, точнее об ее отсутствии, среди верхнего слоя буржуазного общества на Западе. В российском же исполнении эта аморальность приняла характер вакханалии, тиражируемой всеми средствами массовой информации. Тон задает 5–6% населения, ловко проскочивших на верхние ступени, превратившись в господствующий экономический и политический класс России. По своему цинизму ему нет равных в мире. В этой среде совершенно отсутствуют понятия чести, совести, справедливости, совершенно выхолощено содержание понятий семьи, детей, любви. Мутанты «из грязи в князи» не только материально обобрали население. Это, как говорится, полбеды. Они развратили сознание населения, которое оказалось легко манипулируемым из-за резкого упадка образования в стране (миллионы детей не ходят в школы) и, особенно, культуры. Телевидение и кино попало в руки мафиозных структур шоубизнеса, несущих в массы не свет, а тьму — пошлость, порнографию и низкопробность. Образ богемной жизни элиты культивируется и тиражируется СМИ; население все это проглатывает и начинает разлагаться изнутри. Разумеется, тиражируются и их стандарты так называемой семейной жизни, их представления об отношениях между мужчиной и женщиной. По сути они не отличаются от представлений их собратьев по классу на Западе. Для них тоже семья — это бизнес, «любовь», естественно, — товар, дети, если они появляются, — игрушки для развлечений, разводы и своды — форма перекачивания или накачивания денег. Но проблема в том, я еще раз хочу это повторить, что российская элита все это довела до абсурда, который, к тому же, по-хамски афишируется во всех буржуазных СМИ.

Когда-то в одной из публицистических статей я коснулся темы российских олигархов и в этом контексте их жен-любовниц. Чтобы иметь некоторое представление о последних, привожу из той статьи небольшой кусок, касающийся «дам»:

Уникальность этих российских девиц заключается в том, что они даже не понимают степень своего падения. В подтверждение этого могу сослаться на чтиво некой Оксаны Робски (чтиво называется «Casual»), которую прорекламировала аналогичная дива из «Независимой газеты». Достаточно привести одну цитату, чтобы понять из какого теста «писательница». Цитирую из той же газеты: «Для моей дочери, — пишет Оксана Робски, — то, что еду готовит кухарка, а убирается уборщица, так же естественно, как то, что восходит солнце, — и поэтому ее дочь просит у Деда Мороза, только “чтобы все были живы и все было хорошо”».

А вот концовка статьи, которая характеризует корреспондентку: «А счастливый конец романа выглядит так: “Костя согласился финансировать этот проект. И все остальные проекты в моей жизни тоже…” Не “поклялись жить долго и счастливо и умереть в один день”, а вот — “финансировать все проекты”. И — знаете что? В этом есть простое человеческое счастье. Повседневное» (выделено мной. — А.Б.).

Корреспондентка, так же, как и ее героиня, не в состоянии понять, что паразитизм не относится к категории счастья, а если некое существо испытывает счастье от своего паразитизма, то оно не человек, а элементарный подонок, отброс общества, с которым необходимо бороться.

Катастрофическое состояние в семейной сфере ощущает большинство населения России, кроме, естественно, верхних его слоев. Осознают эту проблему и специалисты в данной области. Какие же решения предлагаются?

Все они опираются на классический русский еслибизм (если сделаем то-то, то получится… как всегда). К примеру, многие уповают на то, что власть в конце концов примет действенные меры для приостановления процесса разложения семьи. Имеется в виду увеличение дотаций на поддержание матерей-одиночек, различного типа пособий для бедных семей и т. д. Полагают, что до конца нынешнего срока президента (2008 г.) в данную сферу будут направлены дополнительные средства. Дескать, уже сейчас начинают реализовываться некие программы в семейной и социальной сфере. Подобный «исторический оптимизм» сродни наивности детей из детского сада. Во-первых, относительно нынешнего президента обольщаться не стоит. Когда он вступил в должность и.о. президента РФ 3 января 2000 г., первое, что сделал, наложил вето на Закон «О государственной поддержке многодетных семей», который был принят Думой и утвержден Советом Федерации. Во-вторых, эти специалисты, видимо, не понимают, что как ни увеличивай строку бюджета «на социальную помощь» (0,4 % от бюджета и 0,1 % от ВВП на 2003 ф.г.), кардинально это не решит проблему. Она не решается в принципе при нынешнем бюджете страны, общая сумма которой не превышает личные доходы двух самых богатых людей США. Я думаю, что в душе эти специалисты осознают эту очевидность. Однако утешение они находят в том, что семья-де разлагается и на Западе; и у них уменьшается население. Упомянутый «фамилист» Антонов, например, считает, что это — общая проблема, поскольку происходит «вымирание человечества по причине “родительской импотентности”, то есть отсутствия желания иметь детей — к чему ведет, кстати, и общая экономическая ситуация в развитых странах» (там же). Аналогичные рассуждения мне приходилось встречать и в работах физика С.П. Капицы, который в последние годы занимался проблемами народонаселения.

На самом деле это не так. «Вымирание» грозит только России. На Западе, как уже говорилось выше, этот процесс компенсируют миграционные потоки из стран Третьего мира. Население этого ареала по понятным причинам в Россию не рвется, поскольку понимает, что Россия мало чем отличается от их собственных государств. «Человечество» же в целом «вымирать» не собирается. В мире происходит просто торможение прироста населения земного шара. На некоторых же его участках это «торможение» осуществляется за счет, как выразился профессор Антонов, «людоедской политики» правительства Китая. Обычно такими словами характеризуют Китай и все, что с ним связано, «демократы-либералы» всего мира. Но можно эту политику охарактеризовать и по-иному: как научно обоснованную плановую политику правительства КНР в области демографии и семейных отношений. По крайней мере, пока именно только у КНР наиболее оптимальные параметры коэффициента разводов (на 2003 г. — 2,1)[130].

В России же не только отсутствует научно разработанная политика, но у правительства вообще нет никакой политики (правда, это касается не только семейных отношений). Результатом чего является депопулизация страны (по щадящим прогнозам ООН, до 80 млн чел. к концу века).

Читатель должен был обратить внимание, что, касаясь России, я не разбирал проблемы брака и семьи с научной или идеологической точек зрения, как это делалось в отношении Запада. Причина заключается в том, что сами российские специалисты не обращают внимания на теоретические стороны семьи и все что с ней связано. Как заявила в интервью уже упоминавшаяся психолог Ольга Маховская, «категория любви и счастья не имеет к семье почти никакого отношения. Я за то, чтобы любовь была, но это энергетический минимум для создания семьи, только повод. Удачные дети — вот критерий нормальной семьи. Семья — это всегда выведение на орбиту ребенка»[131].

Психолог не понимает, что без любви и счастья удачных детей не бывает. Но в России действительно не до счастья и любви. Главное — хотя бы выжить.

Уверяю: при нынешней социально-экономической системе в России не сможет выжить не только семья, не сможет выжить и сама Россия. Чтобы выжила, рецепт один — кардинальная смена вектора общественного развития.

Примечание: статьи, опубликованные в газетах или журналах типа «The Economist», использованные в работе, не указаны в библиографии.

Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических Республик. М.: Политиздат, 1977.

Конституция Российской Федерации. М.: ИНФРА*М — НОРМА, 1996.

Российский статистический ежегодник. 2004: Стат. сб./Росстат. М., 2004.

Россия в цифрах. 2004: Крат. стат. сб./Федеральная служба государственной статистики. М., 2004.

Annual Abstract of Statistics. 2004 edition. UK № 140. — Internet.

China Statistical Yearbook. 2004. China Statistics Press, 2004.

Eurostat yearbook 2004. — Internet.

Human Development Report 2004. UN DP 2004.

Living in Britain 2002, published 2004. — Internet.

U.S. Bureau, Statistical Abstract of the United States: 2004–2005. — Internet.

Нихон токэй нэнкан 2005 (Японский статистический ежегодник 2005). Токио, 2005.

Азимов, Айзек. История США. Освоение Северной Америки. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2003.

Аристотель. Сочинения в четырех томах. М.: Мысль, 1976–1984.

Бальзак, Оноре де. Собрание сочинений. Т. 1–15, М., 1951–1955.

Бердяев Н.А. Самопознание. М.: Книга, 1991.

Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989.

Бобров Л. Поговорим о демографии. М.: Молодая гвардия, 1974.

Бэттлер, Алекс. Диалектика силы: онтoбия. М.: Едиториал УРСС, 2005.

Василев, К. Любовь. Пер. с болг. М.: Прогресс, 1982.

Вейнингер, Отто. Пол и характер. М.: «Форум XIX–XX–XXI», 1991.

Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990.

Гегель Г.В.Ф. Эстетика. Том первый. М.: Искусство, 1968.

Гегель Г.В.Х. Работы разных лет в двух томах. М.: Мысль, 1973

Гельвеций, Клод Адриан. Сочинения в двух томах. Т.2, М.:Мысль, 1974.

Гефдинг, Гаральд. Этика или наука о нравственности. С.-Пб. Издание В.И. Губинского, 1898.

Гоббс, Томас. Избранные произведения в двух томах. Т.1, М.: Мысль, 1964.

Декарт, Рене. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1950.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1986.

Кант, Иммануил. Собрание сочинений в восьми томах. Т.6, М.: “ЧОРО”, 1994.

Кирхнер Фр. Этика. Наука о нравственности. С.-Пб: Издание В.И. Губинскаго, 1899 (или 1900).

Лейбниц, Готфрид Вильгельм. Сочинения в четырех томах. Т.3. М.:Мысль, 1984.

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. М.:АСТ, Минск: Харвест, 2000.

Лукьянов А.В. Идея метакритики «чистой» любви (Философское введение в проблему соотношения диалектики и метафизики)./ Изд-во Башкирского ун-та, Уфа: 2001. — Интернет.

Николай Кузанский. Сочинения в двух томах. Т.2, М.:Мысль, 1980.

Ницше Ф., Фрейд З., Фромм Э. Сумерки богов. М.: Политиздат, 1990.

Петров В.П. Философия любви и философия сексуальности: в истории развития человеческой культуры и современном психоанализе // Журнал практического психолога.

Июль-август 1999, N 7–8.

Платон. Диалоги. М.: Мысль, 1986.

Платон. Сочинения в трех томах. М.: Мысль, 1968–1972.

Русский эрос, или философия любви в России. Сост. и авт. вступ. ст. В.П. Шестаков. М.: Прогресс, 1991.

Смысл жизни. Антология. /сост., общ. ред., предисл. и прим. Н.К. Гаврюшина. — М.: Издат. группа «Прогресс-Культура», 1994.

Соловьев Вл. Сочинения в двух томах. М.: Мысль, 1990.

Спиноза Б. Избранные произведения в двух томах. М.:Политиздат, 1957.

Уэллс Г. Крах психоанализа (От Фрейда к Фромму). М.: Прогресс, 1968.

Фейербах, Людвиг. История философии. Собрание произведений в трех томах. Т.1. М.: Мысль, 1974.

Фихте, Иоганн Готлиб. Основоположения естественного права согласно принципам наукоучения…первое приложение естественного права. Система учения о нравственности согласно принципам наукоучения. — В Шестаков, В.П. Эрос и культура: Философия любви и европейское искусство. Приложение: Философские тексты о любви.

Фромм Э. Иметь или быть. М.: Прогресс, 1990.

Хемминг, Джон. Завоевание империи инков. Проклятие исчезнувшей цивилизации. М.:Центрполиграф, 2003.

Цветаева, Марина. Мой Пушкин. М.: Советский писатель, 1981.

Чертков В. О любви. М.: Моск. рабочий, 1964.

Шарден, Пьер Тейяр де. Феномен человека. М.: Наука, 1987.

Шестаков В.П. Эсхатология и утопия: Очерки русской философии и культуры. М.: Владос,1995.

Шестаков В.П. Эрос и культура: Философия любви и европейское искусство. М.: Республика; ТЕРРА-Книжный клуб, 1999. — Интернет.

Шопенгауэр, Артур. Мир как воля и представление. Дополнения. Мн.: Харвест, 2005.

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, М., 1961.

Эсхил. Трагедии. М.-Л., 1937.

Christenson, Larry. The Christian Family. Eastbourne: Kingsway Publication, 1981.

DaVanzo, Julie and Grammich, Clifford. Dire Demographics: Population Trends in the Russian Federation. RAND corporation, 2001.

Fang Xiaofen. History and Characteristic of Family and Clan Regulations. — SASS Papers, 2000, № 8, p. 369–387.

Fromm, Erich. The Art of Loving. New York: Harper, 2000.

Hargittai, Istvan. The Road to Stockholm. Nobel Prizes, Science, and Scientists. Oxford: University Press, 2002.

Helm, Bennett. Love. The Stanford Encyclopaedia of Philosophy (Summer, 2005 edition), Edward N. Zalta (ed.). — Internet.

Kaku, Michio. Visions. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Kant I. Lectures on Ethics. N Y., 1963.

McEvedy, Colin and Jones, Richard. Atlas of World Population History. London: Allen Lane, 1978.

McRae, Hamish. The world 2020. Power, Culture and Prosperity: a Vision of the Future. London: HarperCollinsPublishers, 1995.

Moseley A. Philosophy of Love. In J. Fieser (ed.), Internet Encyclopedia of Philosophy. — Internet.

Nygren A. Agape and Eros. Philadelphia P.A.: Westminster Press, 1953.

The Positive Effects of Marriage: A book of Charts. Patrick Fagan, Robert Rector, Kirk Johnson, America Peterson. The Heritage Foundation, 2003.

Reese, Helen. Divorcing Responsibly. Oxford-Portland Oregon: Hart Publishing, 2003.

Social Policy and Social Justice: the IPPR Reader. Ed. By Jane Franklin. Polity Press, 1998.

Thomas Aquinas. Summa Theologica. Second and Revised Edition. (Transl. by the Father of the English Dominican Province). London, 1920. - www.newadvent.org/summa/

Wilson E.O. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1975.

Wright, Robert. "Our Cheating Hearts," — Time (August 15, 1994).

Wright, Robert. The Moral Animal. Evolutionary Psychology and Everyday Life. London: Little, Brown and Company, 1994.

Yang, Lailan. Love around the World. Hodder and Stoughton, 1985.

Zohar, Danah and Marshal, Ian. The Quantum Society. London: Bloomsbury, 1993.