Еще больше, чем Парижем, французы гордятся своей культурой. И хотя в последние десятилетия бесспорный в свое время блеск ее заметно померк, разговоры об искусстве, в особенности о литературе, в парижских гостиных по-прежнему в моде. Как вам тот-то писатель? Как этот?

«Не Бальзак», — говорят во Франции о писателе, когда хвалить не за что, а ругать не хочется. Есть у французов еще и очень удобное слово для ответа на вопрос, на который однозначного ответа нет: «sa depend», — говорят, — «это зависит». На русский это приходится переводить довольно громоздкой и неудобной в живом разговоре фразой: «Все зависит от условий, места и времени».

Ответ на вопрос о творчестве Жоржа Арно от всего этого зависит особенно. Спросить о нем в кругах парижской литературной элиты, близкой к жюри крупнейших литературных премий, считается чуть ли не признаком дурного тона, ибо таких, как Арно, «детективщиков» там считают писателями второго сорта. Авторы литературных обзоров таких солидных газет, как «Монд» и «Фигаро», стараются их просто не замечать. Критики же провинциальной, да и парижской печати, рассчитанной на массового читателя, не только широко рекламируют романы Арно, но и нередко ставят его в один ряд с теперь уже повсеместно и прочно признанным Жоржем Сименоном.

Жорж-Жан Арно, конечно же, не Бальзак. Хотя по внешности, работоспособности и плодовитости очень на него похож. А по читательскому спросу и материальному успеху он уже давно превзошел всемирно известного классика. В ставшем ныне музеем доме Бальзака в Париже вам обязательно расскажут о том, как создатель «Человеческой комедии» убегал через заднюю дверь, когда у парадной звонил очередной кредитор. Арно же живет в роскошном особняке средь принадлежащего ему парка в небольшом городке Кюер неподалеку от Тулона на юге Франции и не без гордости признается интервьюерам в том, что давно уже тратит деньги, не считая.

За двадцать пять лет писательского труда он написал и опубликовал более трехсот романов, многие из которых были затем экранизированы на телевидении и в кино. Подавляющее большинство своих работ, относящихся к жанру так называемого «народного романа», детективных и научно-фантастических книг, он опубликовал в издательстве «Fleuve noir» — «Черный поток». С этим издательством у него существует постоянный договор с точными сроками сдачи каждого очередного романа и выплаты автору соответствующего вознаграждения.

Восемь месяцев в году Арно работает, как любой другой ремесленник в небольшом его городке, с шести утра и до захода солнца. Три летних месяца отдыхает, как в молодости, когда он, недолгое, правда, время, работал классным наставником в начальной школе.

Тогда он и не думал стать профессиональным писателем, Учился неважно, экзамен на аттестат зрелости сдал лишь в двадцать один год. Год затем проучился на юридическом факультете, еще один — в высшей школе политических наук. Потом влюбился, женился и вскоре был призван в армию.

Скучавшая в разлуке с мужем молодая жена, разбирая однажды вещи Жоржа, нашла и прочла рукопись детективного романа, написанного им как-то от скуки, от нечего делать. Ей этот роман понравился, и, прослышав о том, что в Париже как раз подходит время очередного литературного конкурса, она послала рукопись в столицу.

Через несколько месяцев в казарму воинской части, где служил Жорж, явился из Парижа элегантно одетый человек и перед строем солдат торжественно объявил, что в их рядах находится лауреат премии «Ке дез Орфевр» — так по адресу главного полицейского управления Парижа называется литературный конкурс на лучшее произведение детективного жанра.

«Неожиданный литературный успех и та легкость, с которой он пришел, так вскружили мне голову, — вспоминал Арно, — что я решил с той поры писать романы, не переставая, и, когда хозяева издательства «Fleuve noir» предложили мне писать для них по договору, я спросил только: «Сколько книжек вам нужно в год?»

В первый же год профессиональной писательской деятельности Арно установил свой доныне непобитый рекорд — 27 романов.

«За работу в школе до призыва в армию, — признавался Арно, — я получал 25 тысяч франков в год, а за каждую из написанных мною книжек — в четыре раза больше. Естественно, я решил писать эти книжки всю жизнь и как можно больше».

Итак, Жорж Арно — типичный представитель тех малоуважаемых серьезной литературной критикой писателейпрофессио- 1 га лов, которые откровенно признают, что их литературный труд, как любое другое ремесло, есть средство зарабатывать деньги, чтобы кормить себя и свою семью.

В осуждение этих писателей во Франции и в других странах, и том числе и у пас, было сказано немало жестоких слов. Приводились неопровержимые, казалось, мнения авторитетов, доказывавших безусловный приоритет в литературе «чистого», свободного от влияния денег искусства. И Льва Толстого вспоминали с его хрестоматийным: «Если можешь не писать — не пиши». И Эмиля Золя, который утверждал, что «настоящий писатель, садясь поутру за письменный стол, никогда не думает о том, как бы побольше заработать».

Корыстолюбие — порок. Поэтому с защитниками бессребреничества в литературе спорить трудно. Хотя едва ли не с начала книгопечатания неумолимо развивался процесс профессионализации писательского труда.

Первым манифестом профессионального писательского труда считают так называемую «декларацию Джонсона» 1775 года. Известный в то время английский литературный критик Самюэль Джонсон написал тогда письмо лорду Честерфильду, в котором отверг покровительство знатного и богатого вельможи, заявив, что у него есть возможность зарабатывать на жизнь собственным литературным трудом.

И Джонсон, и Золя, выступивший с очерком «Деньги в литературе» сто лет спустя, были убеждены в том, что вместо прихотливых, вздорных порой вельмож-меценатов труд писателя будет оценивать «нечто безличное», основой которого будет читательский спрос и в конечном счете духовные потребности народа, всеобщая грамотность которого сулила писателям и творческое и материальное удовлетворение.

Образцовым писателем-профессионалом в этом смысле был Бернард Шоу, в котором удивительнейшим образом нашли счастливое сочетание все ипостаси писательского труда. Шоу открыто заявлял, что для «чистого искусства» не написал в своей жизни ни строчки. Создавая высокие духовные ценности, он считал себя рядовым тружеником, живущим плодами своего труда, который, как любой другой чисто производительный труд, является вкладом в благосостояние и прогресс общества.

Тогда еще не знали, что стремление лучших умов человечества нести культуру в широкие массы народа выродится на Западе в конце концов в так называемую «массовую культуру». Не предполагали, что в эпоху всеобщей грамотности люди в наиболее промышленно и культурно развитых странах Запада перестанут читать книги и что деньги в литературе из мерила писательского труда станут для литератора диктатором, куда более жестоким, капризным и требовательным, чем вельможные благотворители прошлого, против которых двести лет тому назад первым восстал Самюэль Джонсон.

Все это, в общем-то, тема отдельного серьезного разговора. Здесь же, представляя читателям «Подвига» писателя Жоржа Арно, мы коснулись ее лишь для того, чтобы не согласиться с теми, кто априори считает писателями второго сорта и даже неписателями вообще всех авторов, выступающих ныне в жанре так называемого «народного романа», детектива, полицейского романа и даже научной фантастики. Хотелось бы поспорить с не в меру облегченным подходом к авторам «легкого чтива».

Не на пустом же месте и не сами по себе они возникли. Спрос, как известно, рождает предложение. Поэтому прежде, чем одним махом отбрасывать в «неписатели» авторов всех предложений, стоило бы поподробнее разобраться в причинах возникновения спроса на «легкое чтиво». Нет ли в этом определенных объективных закономерностей развития нашего «технотронного века»? Но это опятьтаки тема другого разговора. Мы же говорим об Арно.

Да, он не Бальзак. Имя его, насколько мне известно, никогда не упоминалось и, наверное, не будет упоминаться даже в самых предварительных списках кандидатов на главные литературные премии Франции — Гонкуров, Ренодо, Энтералье или Фемина. Да, Арно буквально, как блины, печет свои романы и откровенно делает деньги. Но даже в этой невероятной для процесса литературного творчества спешке далеко не все его блины получаются комом. В 1966 году Арно получил золотую Пальмовую ветвь за роман «Заблудившиеся». В 1977 году его роман «Анфантазм» был удостоен присуждаемой критиками премии «Мистер». А главное то, что при общем кризисе чтения, поразившем Францию, его книги читают. Как читают и других его коллег по цеху так называемой «облегченной литературы».

Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы час понаблюдать за наиболее точным барометром читательского интереса Франции, которым являются книжные киоски парижских вокзалов. На их прилавках литература на любой вкус. Однако восемь из десяти книг, которые берут с собой в дорогу читатели современной Франции, — это или сентиментальный «народный роман», или детектив, или — теперь это становится все более распространенным — «фотороман», где литературный текст сведен до уровня расширенных подписей к иллюстрациям и простое разглядывание картинок само по себе уже дает полное представление о содержании подобных «романов».

Сравнительно недавно был проведен опрос, в результате которого кичащаяся своими культурными традициями Франция с ужасом обнаружила, что на родине Вольтера, Бальзака и Гюго шестьдесят процентов людей в возрасте свыше двадцати лег ныне вообще никогда не читают никаких книг. Оказалось, что у трети французских семей в доме хранится менее пяти книг, а домашние библиотеки сохранились лишь у семнадцати процентов семей.

Такова данность, из которой приходится исходить, оценивая значимость Жоржа Арно и ему подобных в жизни современной Франции и сорока процентов пока еще читающих взрослых французов. Это данность печальная и, вероятно, столь же трудно поправимая, как то, что чистые когда-то реки Франции так отравлены отходами производства, что люди уж и забыли о том, что в них когда-то можно было купаться. Как то, что воздух городов постоянно пропитан дымом, а улицы и тротуары так плотно забиты автомобилями, что жизнь все еще обитающих там людей становится невыносимой.

Под напором цивилизации мир, к сожалению, меняется не только к лучшему. Так же как не только к лучшему меняются в этом мире и люди. Они стали меньше читать не только потому, что их развратило телевидение, но и потому, что возросший до невероятных скоростей темп жизни так называемого «общества потребления» не оставляет им для этого ни времени, ни сил. Потому-то и появились на книжном рынке Запада сокращенные, урезанные версии литературных произведений классиком, в которых исчезли и описания природы, и характеристики героев, психологические мотивировки их мыслей, слов и дел.

Потом и новые писатели смекнули, что нечего тратить силы и время на описания, которые все равно либо не прочтут, либо сократят. При этом так рассуждают не только те, которых относят к «второразрядному» жанру. Патрик Гренвиль, например, получивший самую престижную из литературных премий — Гонкуровскую — за свой роман «Пламенеющие», откровенно признался, что не любит психологии и предпочитает своего рода комикс, эпопею, сагу, где герои существуют лишь постольку, поскольку проявляют себя в действии.

Чем же тогда в принципе отличается теперь литература «первого» и «второго» сорта? После ряда весьма спорных решений жюри главных литературных премий Франции, отметивших явно «второсортные» книги, круг, похоже, замкнулся. В нем оказались вперемежку и те и другие.

Дело, конечно же, не в делении литератур на первый и второй сорт, а в конкретном подходе и объективной оценке каждого автора, в умении разглядеть и защитить талантливое прогрессивное, честное от прикрывающихся всевозможными масками бездарей, реакционеров и проходимцев.

Жорж Арно, без сомнения, откровенен, талантлив, честен. Последнее невольно подчеркивают даже некоторые враждебно настроенные к нему критики, усматривающие в его детективных и научно-фантастических книгах вместо обычного для западной литературы этого жанра правого уклона явные симпатии к левым силам. Им не нравится, что там, где у Арно появляются злонамеренные иностранные агенты, не делается обычных намеков и откровенных кивков в сторону советского КГБ, а совершенно, недвусмысленно говорится о людях из Центрального разведывательного управления США.

Вызывает нарекания части критиков и то, что в научно-фантастических романах Арно силы, враждебные людям нашей планеты, очень смахивают на те, что задают тон в современном капиталистическом обществе. И то, что нить расследования преступлений в ряде его детективных романов ведет в кабинеты руководителей крупнейших промышленных монополий и правительственных чиновников.

Именно в заговоре крупной капиталистической монополии и официальных властей, стремящихся скрыть от общественности тайные операции с радиоактивными материалами, ключ к раскрытию преступления, жертвой которого стали жители, заживо сожженные в своих домах вместе со всей деревушкой Гийоз. Роман «Сожгите всех!» — беспощадное обвинение капиталистического общества Запада, именующего себя «свободным миром», где истинной свободой в действительности пользуется лишь капитал. И чем тот капитал больше, тем более он свободен.

Принято считать, что никогда и нигде свободы не может быть слишком много. Жорж Арно доказывает, что может. Это происходит тогда, когда свободу превращают в бесконтрольность и вседозволенность. Когда свобода капиталистической конкуренции, бывшая поначалу мощным двигателем экономического прогресса человечества, превратилась в чудовищную бесчеловечную и античеловечную силу.

Не сумев разглядеть в окружающей его действительности те силы, которые противостоят диктатуре капитала, автор сосредоточивает свое внимание на бессилии и обреченности одиночек, пытающихся встать на пути чудовищного молоха капитализма. В книгах Арно, как в страшной сказке, обречен на смерть уже тот, кто вдруг невольно узнает правду или случайно увидит подлинное лицо чудовища.

В романе «Сожгите всех!» к печальному финалу обреченности постижением тайны приходят с разных концов совершенно разные люди — принципиальная, честная молодая учительница Клер и беспринципный проходимец Женис.

В другой интересной работе Арно, романе «Топь», завязкой которого становится страшная катастрофа нефтяной бурильной установки в открытом море, где гибнут пятьдесят человек, та же судьба постигает молодого инженера Жюльена Шоеля. Чем дальше и глубже проникает он в тайну причин катастрофы, обнаруживая преступные махинации политиков и дельцов, тем ближе подходит к роковой смертельной черте. И гибнет в конце концов.

В трилогии научно-фантастических романов «Ледовая компания», «Ледовый храм» и «Ледовые люди» молодой ученый Льен Рэг пытается постичь тайну происхождения невиданных ранее на Земле «рыжих людей», обитающих вместе с волками безо всякой одежды на пятидесятиградусном морозе в бескрайной ледяной пустыне.

В эту пустыню превратилась Земля в результате космической катастрофы, завершившейся взрывом Солнца и Луны. Очаги прежней жизни землян остались лишь на путях железных дорог, принадлежащих нескольким конкурирующим капиталистическим транспортным компаниям. На обледеневшей земле руководители этих компаний захватили всю власть, поделили меж собою мир и ведут друг с другом непрекращающиеся войны.

Вся жизнь у них на колесах, на рельсах под огромными теплозащитными колпаками. На гигантских платформах — дома и целые города. В окружающей эти города студеной пустыне, где лишь местами торчат из-подо льда верхние этажи бывших небоскребов, рыщут стаи волков и неведомо откуда взявшихся похожих на гуманоидов совершенно голых «рыжих людей», которые постепенно становятся рабами обитателей империи железнодорожных компаний.

Упорный и столь же отважный Льен Рэг в конце концов выясняет, что «рыжие люди» были специально выведены по указанию железнодорожных компаний для того, чтобы создать из них армию бессловесных рабов. Проникновение в эту тайну заставляет ученого скрываться, чтобы спасти свою жизнь от вездесущих агентов секретных служб железнодорожных компаний, стремящихся уничтожить опасного для них человека.

Построенческие ситуации в романах Арно, как видим, повторяются. При скорописи его творчества это, вероятно, неизбежно. Но на выдумку постоянно новых сюжетов он поистине неистощим.

В этой неистощимости, помноженной на скоропись, Арно ухитряется подчас обогнать время и предвосхитить в своих романах исторические события, которым суждено произойти в действительности уже после того, как они были описаны в его романах. Так произошло, например, с книгой, в которой Арно рассказал о том, как после очередной смены администрации в Белом доме Центральное разведывательное управление США вмешивается во внутренние дела Франции, чтобы не допустить включения в ее правительство людей, неугодных Вашингтону. После того, как книга вышла в свет, представители новой администрации Рональда Рейгана и впрямь развернули беспрецедентную кампанию давления на Елисейский дворец, чтобы заставить его отказаться от сотрудничества с компартией и назначения министрами четырех ее представителей.

Что это? Случайное попадание или политическая прозорливость? Вероятно, частично и то и другое.

Возвращаясь к достоинствам творчества Жоржа Арно, которые иные французские критики ставят ему в вину, нельзя не ( казать о его пренебрежении к спасительной для поистине «второсортной» литературы теме секса. В то время, когда эта тема стала чуть ли не обязательным атрибутом любого литературного произведения, а Французская академия упразднила существовавшую двести лет литературную «премию добродетели», учрежденную бароном де Монтионом, отказ Арно от эксплуатации в своих романах обильно плодоносящей «клубнички» секса — это почти подвиг. И уж по крайней мере лишнее доказательство того, что, хотя и пишет он слишком быстро и слишком много, не денег единых ищет в литературе Жорж-Жан Арно.

Борис ГУРНОВ

Густой туман окутывал дома и постройки небольшого поселка Гийоз. Лишь в самом конце тесной улицы пробивался неровный свет уличного фонаря. Чтобы припарковать машину, надо было миновать последнее строение там, где дорога расширялась. Здесь перед бывшей прачечной была даже земляная площадка.

Клер Руссе остановила свою старенькую машину и взялась за сумку. Ее бывший муж жил в центре поселка. Никто не встретился ей по дороге, нигде не горел свет, хотя было всего восемь часов вечера. Клер подумала, что жители поселка в темноте смотрят телевизор и чувствуют себя как в кинозале, одновременно эконом я электроэнергию.

Застекленная дверь бывшей бакалейной лавки легко открылась. Пьер Давьер устроил мастерскую на первом этаже, вмонтировав свой станок для обработки дерева среди полок, еще сохранивших залах кофе и шоколада. Какая нелепая идея похоронить себя в этом мрачном поселке, когда он легко мог бы подыскать старую ферму гдени-будь на природе! Автомобили, изредка проходившие через Гийоз, наполняли поселок невыносимым грохотом, а грузовикам только со второй попытки удавалось вписаться в крутой поворот. Днем можно было заметить следы автомобильной краски на отбитых углах домов, царапины на фасадах.

— Пьер, ты здесь?

Клер зажгла свет в мастерской, взглянула на различные предметы, которые ее бывший муж вытачивал из дерева: забавные коробочки, кухонная утварь, примитивные статуэтки.

— Пьер! — позвала она сорвавшимся от волнения голосом.

Сверху послышались шаркающие шаги.

— Я здесь.

«Странный голос, — подумала Клер. — Наверняка простудился. Топит ли он хоть?» Поднимаясь по лестнице, она взглянула на штабель дров. Их было немного, а у Пьера, наверное, нет денег, чтобы купить еще.

В потоке света она увидела Пьера, закутанного в одеяло.

— Ты заболел?

— Прямо подыхаю... Я знал, что ты приедешь... Сегодня утром у меня только и хватило сил позвонить из Шаламона.

— Из Шаламона? Но этот твой симпатичный сосед, у которого телефон...

— Их, наверное, нет дома. Я не достучался... Знаешь, зимой люди... Да еще этот туман, который идет к нам с прудов.

— С твоим бронхитом тебе нельзя было здесь селиться.

Поежившись, Пьер закрыл дверь. В помещении стояла невыносимая жара. Огонь горел не только в камине, топилась еще и печь.

— Не слишком ли тепло? — спросила Клер. — Ты чересчур сильно топишь.

— Я мерзну. Постоянно дрожу от холода, и у меня что-то с желудком...

— Должно быть, съел какую-нибудь гадость.

— Не знаю... Возможно, из-за воды... Если захочешь пить, возьми «Эвиан»[1], я купил целый ящик.

Она удивилась. Пьер любил все натуральное, даже разводил за домом огород.

— Ты говорил, что в поселке прекрасная вода.

— Должно быть, в нее попал навоз или химикалии... Недалеко от источника есть большой сад...

Он сел в старое вольтеровское кресло возле камина.

— Хочешь чего-нибудь? Кофе?

— Лучше чай. Если ты голодна, есть паштет, колбаса и хлеб... Но вина нет... У меня весь желудок горит.

Скинув дубленку, Клер поставила кипятить воду.

— Возьми «Эвиан».

— Но я же прокипячу.

— Возьми «Эвиан».

— Как хочешь...

Потом, чтобы сменить тему, она заговорила о Стефане, их двухлетнем сыне.

— Он огорчен, что не сможет провести с тобой рождество. Но не беспокойся... Возьмешь его, когда почувствуешь себя лучше.

— Я сделал для него деревянную лошадку и автомобиль из фанеры... Без педалей, конечно, но он сможет двигать его ногами... Поместится ли все это в твою машину?

— Конечно.

Она подала ему чай без сахара, а в свой добавила ликер.

— Скоро все заиндевеет, — сказала Клер.

— Ты не уедешь сегодня? — спросил Пьер неуверенно.

— Нет, переночую здесь... У меня каникулы, знаешь...

— В школе все нормально?

— Если не считать директора: он опять мне сделал замечание насчет джинсов и сказал, что я похожа на хиппи.

Пьер подул на чай и взглянул на Клер. Она была красива: гладкое лицо, светлые волосы, полные, чувственные губы. И взгляд у нее, как и волосы, был мягким, светлым. Он попробовал сделать глоток, поморщился.

— Слишком горячий?

— Подожду.

— Как идет работа?

— Я должен был сдать коробки, но думаю...

— Я могу отвезти их на обратном пути...

— Все упаковано... Там на пятьдесят тысяч франков, старых[2], конечно. Две недели работы.

Он опять поморщился:

— Тяжело. Боюсь, не отберут ли они у меня грузовичок.

Он купил в кредит подержанную машину.

— Я не заплатил прошлый взнос, и на этот раз будет трудновато.

— Хочешь, я одолжу тебе немного?

— Нет, что ты... Но вот деньги на Стефана...

— Не беспокойся.

Пока Клер открывала старый буфет из дерева каштана, доставала хлеб и колбасу, он пил чай маленькими глотками. Вдруг за ее спиной раздался глухой звук. Кресло опрокинулось. Пьер пытался дойти до туалета. Она поняла, что он сдерживает рвоту. Схватив стоящий в раковине тазик, Клер кинулась к Пьеру, но опоздала. Его сильно вырвало на огонь камина.

— Прости, — сказал он, икая.

Клер обхватила его, стараясь поддержать.

— Ничего, ничего, — проговорил Пьер.

Он сам поставил кресло на ножки и вновь сел. Лицо его было искажено гримасой.

— Тебе надо лечь, — сказала Клер.

— Ночь покажется слишком длинной.

— Может, мне пойти позвонить врачу?

— Нет... Завтра, может быть... Не волнуйся. Ну, съешь что- нибудь... Не сиди голодная из-за меня... У тебя всегда был хороший аппетит.

Клер отрезала себе колбасы, намазала маслом толстый кусок хлеба и приблизилась к огню.

— Когда у тебя это началось?

— Несколько дней назад.

— И ты думаешь, из-за воды?

Клер обернулась, чтобы взглянуть на кран. В поселке был водопровод. Пьер рассказал, что тут на холмике есть источник и из него наполняется большой резервуар. А уж оттуда снабжался водой весь поселок.

— Его надо было бы укрыть сверху, но это дорого... Местные жители все оборудовали сами... Они собираются устроить складчину, чтобы оплатить остальные работы.

— Так ты думаешь, в воду попали химикалии?

— Я не уверен. Возможно, я съел что-нибудь испорченное. Но не помню что... Поэтому я думаю, что из-за воды.

— В поселке есть еще больные?

— В последние дни я никого не вижу. Папаша Пишю, который заходит иногда ко мне в мастерскую, болен... Грипп... Другие — не знаю...

Он попытался закурить, сделал три затяжки, но бросил сигарету в огонь. Клер продолжала есть. Она мазала хлеб паштетом.

— Однако сегодня утром... — начал Пьер.

Его затошнило, и Клер отошла, думая, что вид пищи ему неприятен.

— Нет, не из-за этого. Наоборот, я б с удовольствием поел, но боюсь, вырвет...

— Ты сказал, что сегодня утром?..

— Мясник довольно долго сигналил... Он задержался не дольше пяти минут... Только он и бывает еще. Булочник не заезжает и бакалейщик... Летом они появляются из-за отдыхающих...

— Сколько человек живет здесь зимой?

Он сосчитал по пальцам.

— Со мной — девять. Лишь старики или совсем пожилые. Я просто мальчик... Папаша Пишю говорит, что поселок когда-нибудь вымрет... Молодежь приезжает только летом..,

— И на рождество, может быть?

— Те, у кого есть дети, предпочитают ездить к ним в город... Здесь нет комфорта. Только я один оборудовал туалет и душ в доме. У остальных все это находится в глубине сада... Да еще...

— Странно, что поселок так тесно построен и на повороте... Ведь было достаточно места.

— Когда-то это все принадлежало одному хозяину. Здесь он селил своих испольщиков. Стены ерундовые. Экономили материал и рабочую силу. Затем поместье разделилось на части, а люди продолжали жить по-прежнему.

Какая-то тяжелая машина пыталась пройти поворот. Мотор нетерпеливо фыркал, а шофер, наверное, ругался в кабине. Клер старалась разглядеть что-нибудь в окне, но безуспешно. В тумане едва маячил мутный свет. Наконец грузовик проехал.

— Грузовик Бортелли, с лесопильни Бортелли. Они могут ехать по дороге Пон — д’Эн, но это дольше на десять километров... А в эти часы шофер торопится домой. На сегодня все. Теперь будет тихо.

— Ночью по этой дороге никогда никто не проезжает?

— Иногда грузовики, но редко. В середине прошлой недели здесь чуть подальше занесло грузовик, перевозивший краску... Так мне сказали... Ночью. Но на следующее утро уже ничего не было. — Пьер улыбнулся: — Вот и все новости Гийоза, как видишь, их немного... Да, еще как-то довольно долго не было электричества. Из-за этого я запоздал с работой.

— Забастовка ЭДФ[3], да?

— Не думаю. Послушай, съешь еще что-нибудь... Есть фрукты, яблоки. Извини, что нет вина, глотни ликера.

— Ты что, принимаешь меня за пьянчужку?

— Я знаю, ты любишь выпить стаканчик красного...

Откинув голову на спинку кресла, Пьер закрыл глаза. Клер казалось, что его лицо слегка порозовело, но это мог быть отблеск пламени. Во всяком случае, он похудел и выглядел старше своих двадцати восьми лет. Надо же придумать закопать себя в этой дыре и жить прямо в нищете! Пьер тоже был учителем, но не смог выдержать эту работу. Он давно уже собирался открыть свое дело, заняться ремеслом.

— Где игрушки для Стефана?

— Внизу. Накинь что-нибудь, если пойдешь туда... За старой печкой.

Клер пришла в восторг от деревянной лошадки и машинки из фанеры. Их сын с ума сойдет от радости при виде этих необычных игрушек. Она вернулась наверх и улыбнулась бывшему мужу:

— Это просто чудесно... Ты мог бы их продавать.

— Невозможно... Цена будет чересчур высокой...

Он вновь закрыл глаза. Клер взяла большое яблоко, вытерла его рукой и надкусила. Ей захотелось пить. Она взяла стакан и подошла к крану.

— Нет! — закричал Пьер. — Возьми «Эвиан»!

— Ты меня напугал.

— Не пей эту воду... Мало ли что...

Бутылка была теплой, вода показалась Клер безвкусной, и она не допила стакан.

— Хочешь чего-нибудь?

— Чтобы меня стошнило? Нет, сейчас мне хорошо... Я думаю, может, у меня что-нибудь вроде язвы.

Пьер редко говорил о своих проблемах. Он носил их в себе, упорно скрывая. Пьер по-прежнему любил ее, и это было заметно.

— Ты мог бы лечь на обследование.

— Сейчас у меня нет денег...

— Но я могу помочь тебе.

— Это не годится... Я сам хотел так жить...

Клер и сама не так уж любила свою профессию учителя. Не из-за детей, а из-за того, чему она должна была их учить, из-за коллег, погрязших в рутине, из-за директора, всегда при галстуке, в рубашке с воротником сомнительной чистоты, считающим ее хиппи.

— Хочешь, я согрею тебе постель? Бутылками с горячей водой...

— На печке лежат огнеупорные кирпичи... Я их заворачиваю в тряпки... Но я еще не хочу ложиться.

— Все же я отнесу их в постель.

Пьер спал в передней части дома, в большой комнате, которую печка, стоящая в вестибюле, едва согревала. Он побелил стены, очистил красивые балки. Комната была прекрасная, но холодная. Клер положила в кровать три кирпича, один на уровне спины, второй — у поясницы, третий — в ноги. В шкафу она нашла пижаму и согрела ее у пламени камина.

— Ты же знаешь, что я никогда не надеваю пижаму, — прошептал Пьер.

— А сегодня наденешь, — отрезала Клер.

— Эй! По какому праву ты распоряжаешься? — спросил он, повеселев.

— Чисто по-дружески... И я не хочу, чтобы Стефан остался без отца. Ты ему нужен.

— Не очень, — прошептал Пьер.

— Ошибаешься... Я никогда не говорю ему о тебе плохо, совсем наоборот. Он тебя обожает и ужасно радовался, что проведет отп дмп в мастерской.

— Он у твоей матери?

— Только до завтра...

И чтобы он не строил никаких иллюзий, быстро добавила:

— Было бы неосторожно возвращаться в Лион в такой туман.

— Разумеется, — проговорил Пьер.

После этого они почти не говорили, лишь изредка обменивались банальными фразами. Затем он встал и хотел взять пижаму, чтобы переодеться в спальне. Она помогла ему раздеться, испытывая смутное волнение при виде его длинного худого тела.

— Пойду в туалет.

Она набросила ему на плечи одеяло. Когда он лег, она подоткнула со всех сторон одеяло.

— Позови меня, если что-нибудь понадобится.

— Надо подтапливать печку... Ночью я кладу немного угля, чтобы она не погасла... Ты не замерзнешь в маленькой комнате? У меня есть пуховый спальный мешок.

— Не беспокойся.

— Уголь в мастерской в большом ящике...

Клер наполнила углем ведерко, подбросила в печку дров, проверила тягу и пошла взглянуть на маленькую комнату. Она примыкала к стене, в которой находился выходивший в гостиную камин, и в комнатке было тепло. Здесь спал Стефан, когда приезжал к отцу. Клер разложила спальный мешок на небольшой кровати и вернулась в гостиную. Она почистила камин, собрала догорающие головешки в одну кучу посредине, чтобы не возник пожар. Подметая кирпичи цоколя, она увидела следы крови, высохшей от огня, но хорошо заметной. На этом месте стошнило Пьера, и в рвоте была кровь.

Обеспокоенная, Клер пошла умываться и на раковине опять обнаружила следы крови. Она стерла их губкой. Ее беспокойство возросло. Завтра же она повезет Пьера к врачу в Шаламон. Он болен серьезней, чем она думала.

Клер разделась в гостиной, оставив на себе свитер и трусики, накинула на плечи дубленку. Еще полчаса она курила, глядя на догоравшие в камине дрова, а затем приоткрыла дверь комнаты Пьера.

Ей пришлось приблизиться к кровати и склониться к нему, чтобы расслышать наконец его дыхание. Она почувствовала неприятный запах. Клер не помнила, чтобы у Пьера когда-нибудь пахло изо рта.

Прежде чем лечь, она взглянула в окно на узкий переулок, где клубился туман. Даже дом напротив, расположенный в шести метрах от дома Пьера, не был виден. Не было слышно ни звука. Как будто весь поселок внезапно вымер. Клер поежилась и отошла от окна. Какое мрачное место! Ведь есть такие прелестные уголки в Бючей, например, на возвышенности.

Ей захотелось выкурить еще одну сигарету. Это был предлог: она просто не решалась лечь. Она оставит дверь открытой на случай, если вдруг понадобится Пьеру. Но Клер заранее знала, что он не позовет ее. Всегда эта маниакальная гордость, это извращенное восприятие вещей, отталкивавшее его от людей.

Огонь в камине догорал, и холод, отступивший ненадолго к толстым стенам, подкрадывался к Клер, леденил ноги. Она бросила окурок в красноватую золу, вернулась в комнатку и влезла в спальный мешок. Ей сразу стало тепло и хорошо. Она подумала, что Пьеру было бы лучше в этом мешке, чем на простынях, но теперь уже поздно говорить об этом.

Клер чувствовала, что погружается в сон, и испытала чувство вины: она быстро поднялась, чтобы еще раз взглянуть на Пьера. Теперь она услышала его громкое дыхание уже с порога. Подойдя ближе к спящему, она догадалась, что он сильно потеет. Но он не метался. Клер прикоснулась ко лбу Пьера, лоб был холодный. Значит, жара нет. Возможно, какой-нибудь желудочный грипп.

Вернувшись в свой мешок, она быстро заснула с мыслью о том, что должна непременно встать через два-три часа, чтобы взглянуть на Пьера,

В первый раз Клер проснулась в десять минут первого и не сразу поняла, где находится. Запах головешек напомнил ей, что она в Гийозе. Это остывший камин распространял запах дыма и сажи. Клер надела дубленку и пошла к Пьеру. Он спал на правом боку. Как ей показалось, сон его стал спокойней. Лоб был холодным, значит, температуры нет. Неприятный запах изо рта Пьера заставил Клер отойти от постели. У нее было впечатление, будто его желудок полон крови.

Печка почти остыла. Клер увеличила тягу, открыла заслонку, начала ворошить золу, но остановилась, чтобы не шуметь. Затем потыкала кочергой в головешки, оставила заслонку на какое-то время открытой. Клер была босиком, и ноги у нее замерзли. Она закрыла печку, бросила быстрый взгляд в окно — туман, казалось, стал еще плотнее, чем вечером, — поспешила вернуться в спальный мешок и, согревая ступни руками, сладко задремала.

В доме задребезжало оконное стекло, и в тот же момент зарычал мощный мотор. Надо быть просто сумасшедшим, чтобы заехать сюда. Но потом Клер подумала, что какой-нибудь чужак мог заблудиться в этом тумане среди переплетения сельских дорог. Чтобы прочесть надписи на дорожных указателях, надо было выйти из машины и посветить электрическим фонариком. Невозможно постоянно проделывать это. Клер вспоминала, как часто в такие ночи она кружилась на одном месте.

Мотор продолжал глухо урчать. Должно быть, грузовик остановился па самом повороте. Возможно, он застрял. Клер скорее грозила, чем размышляла, убаюканная приятным теплом. Ее ноги согрелись. Она представляла себе, как встает, открывает окно, разговаривает е неизвестным водителем, но заранее ежилась от холода и не испытывала никакого желания сделать это. Она еще глубже погрузилась в мешок и уже почти ничего не слышала. Лишь убаюкивающее урчание.

Но вот другой, более равномерный звук достиг ее ушей. Невероятно, но, не будь густого тумана, она бы подумала, что идет дождь. Даже очень сильный. Как будто ливень стучал по крыше прямо над ее головой. В доме не было чердака. Все-таки этот дождь был неожиданным. Тем более в такую холодную погоду.

Клер высвободила голову и ясно различила два этих странных звука: шум мотора и дождя. Даже если туман и превратился в моросящий дождь, тот не мог идти с такой силой. К тому же его стук перемещался по крыше. То он раздавался прямо над ее кроватью, а теперь удалился. И вдруг совсем прекратился. Но мотор грузовика продолжал урчать.

Клер вновь погрузилась в сон, и ей привиделась поливочная машина, направляющая струи воды на фасады и крыши домов поселка. А потом внезапно появился запах.

Она не сразу его узнала и испугалась. Пахло бензином. Клер сразу же подумала о мастерской. Должно быть, у Пьера там стояла канистра. Она, наверное, опрокинулась, и бензин разлился. Это могло быть очень опасно. Клер вскочила, надела дубленку и туфли и бросилась к двери в гостиную. Ка лестнице она остановилась в нерешительности, так как запах, доносившийся снизу, был слабее, чем в ее комнате. Но, поскольку этажи разделял лишь тонкий пол, она подумала, что опрокинувшаяся канистра была прямо под ней. Клер зажгла свет, спустилась, но в мастерской ничего подозрительного не обнаружила. Тогда она вновь поднялась, и с каждой ступенькой запах бензина становился несносней.

В гостиной он теперь ощущался так же, как и в ее комнате. Сама не зная почему, Клер натянула джинсы, свитер, наклонилась, чтобы завязать шнурки и увидела на паркете капли. Их было десяток, сотня, повсюду. Когда она подняла голову, капля упала ей на нос.

— Бензинный дождь, — прошептала она.

В тот же момент печка вспыхнула, и язык пламени устремился из вестибюля в гостиную.

— Пьер! — закричала Клер. — Пьер!.. Пожар!

Она с ужасом видела, как пламя захватывает всю переднюю часть дома.

— Пьер!

Всхлипывая, она пыталась пройти к нему, но вестибюля больше не было. Печка взорвалась и выбросила раскаленные угли. В той стороне был настоящий ад. Комната Пьера — пекло. Клер начала отступать. Сначала медленно. Она не могла смириться с мыслью, что там в своей кровати погибал Пьер, а она не в состоянии ничем этому помешать. Но струя обжигающего воздуха заставила ее окончательно отступить. Охваченная паникой Клер кинулась к дверям, на ходу схватив свою сумку.

Мастерская превратилась в костер, пламя которого устремлялось к ней, всасываемое лестничным пролетом. Клер закрыла дверь, вспоминая, что огонь можно задержать на четверть часа, не больше. Но он был всюду. На втором этаже, как и внизу, на ее пути. Оставалась только маленькая комната. Клер закрыла за собой дверь, ступила на влажный паркет, поднесла к носу руки и отдернула их. Бензин просочился с крыши.

Она открыла окошко, выходившее в сад. Прямо под окном был навес. Внезапно погас свет, и Клер на ощупь нашла спальный мешок, расстегнула молнию. Она придвинула кровать к окну, сумела привязать мешок к деревянной спинке.

С оглушительным треском дверь разлетелась на куски и освободила проход ослепительной лавине огня, моментально заполнившей почти всю комнату. Клер спускалась, держась за спальный мешок. Ее ноги коснулись волнистой черепицы навеса. Затем она прыгнула вниз. Удар отдался у нее в ушах. Очутившись в саду, Клер бросилась бежать в сторону луга, где огонь не мог ее достать.

Лишь там она осмелилась обернуться и зарыдала, глядя, как горит весь целиком поселок Гийоз: не только дома, но и сараи, пристройки. Все.

Вдруг из этого пекла вырвался огромный огненный шар. Клер увидела, что это корова, превратившаяся в живой факел. Она мчалась прямо на нее. И вдруг корова упала на середине луга, распространяя запах зажаренной туши. Задние ноги дернулись несколько раз. Клер не могла двинуться с места, пока животное еще подавало признаки жизни. Потом она пошла вдоль изгороди, нашла деревянную калитку, открыла ее, пересекла еще один луг и наконец увидела дорогу.

Минут через десять Клер остановилась. Опять ее окутывал туман. Она была рада вновь очутиться в ледяном тумане, с наслаждением окунулась в него и шла не оборачиваясь, пока не исчез из виду не только горящий поселок, но и розовый отсвет пламени. Лишь тогда она почувствовала себя в безопасности и продолжила путь. Потом остановилась и подумала, что ей придется вернуться туда. Не может ведь она вот так сбежать, бросив Пьера и остальных. Ее бывший муж сказал, что в поселке восемь жителей. Пожилых людей. Не может быть, чтобы все они погибли в пожаре. Быть может, ее машина цела, и она сможет поехать за помощью в соседнюю деревню.

Клер повернула, но ее шаги были неуверенны. Она отдала себе отчет, что топчется на месте и ее тело отказывается возвращаться в этот кошмар. Она стиснула зубы, сделала над собой усилие, чтобы идти быстрей.

Клер вышла из кокона тумана и очутилась перед пожарищем.

Она нашла нетронутой свою машину. Не отрывая взгляда от пожара, Клер нашарила в сумке ключи, открыла дверцу. Затем она взглянула в сторону поверх капота машины, и ей показалось, что она видит удаляющуюся белую фигуру.

— Ой! — крикнула Клер.

Она приподнялась на цыпочках и ясно различила белый силуэт. Весь белый с ног до головы.

— Месье?

Клер обошла машину и остановилась в нерешительности у откоса, под которым виднелась лужа. Никого не было. Она решила, что ей померещилось.

Мотор долго не заводился. Клер уже казалось, что она никогда не двинется с места, когда он вдруг заработал.

Туман быстро укутал Клер в свое влажное покрывало. Холодный, он был в порядке вещей. Позади же остался ужасающий беспорядок, разрушение. Она ехала к живым людям. Она была жива. Ей не терпелось пожать чью-нибудь руку, опереться на чье-нибудь плечо.

Клер так торопилась, что вначале слабая видимость на дороге не мешала ей, но постепенно она поехала медленней.

Быть может, ока проехала пересечение дорог, где нужно было свернуть, чтобы быстрее добраться до населенного пункта? Может быть, не заметила указатель? Но ей показалось, что она просто кружила на месте, когда вдруг увидела то же розовое пятно, то же радужное свечение тумана и тот же огненный кошмар.

Потом она увидела машины, сигнальные фары, пожарных. В этом месте дорога была очень широкой, посредине стоял жандарм и делал ей знак проезжать не останавливаясь. На обочине уже выстроилось много автомобилей. Клер опустила стекло.

— Пожар... В Гийозе...

Жандарм услышал лишь начало фразы.

— Да, мадам, пожар... Горит лесопильня Бортелли. Но уже поздно, поезжайте домой.

Клер объяснялась с трудом. Пришлось съехать на обочину, и рассерженный жандарм подошел к ней.

— Пожар в Гийозе! — крикнула она.

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Пожар в Гийозе?

— Скорее пошлите туда пожарных! Все горит... Все уже сгорает.

Жандарм бросил на нее странный взгляд и, повернувшись, куда-то зашагал. Клер пошла за ним, путаясь в шлангах. Она слышала вокруг разговоры о замерзшей воде, которую пришлось освобождать автогеном... Жандарм подошел к капитану, что-то ему прокричал.

Клер увидела, как слева от нее сильное пламя охватило со всех сторон большое здание. Она остановилась как вкопанная. Жандарм и капитан стояли перед ней.

— Вы говорите, что горит Гийоз? Один дом, наверное?

— Весь поселок, — сказала Клер. — Везде бензин... Я слышала, как грузовик...

Внезапно ей пришла в голову мысль, что между грузовиком и пожаром есть связь.

— Да, это так... Наверняка цистерна... Она застряла в улочке...

— В этом поселке есть очень опасный поворот, господин капитан... — вмешался жандарм.

Капитан рассматривал Клер.

— Вы запачкали лицо, — заметил он.

Клер провела по лицу рукой. На ней осталась копоть.

— Вы ехали через поселок? — спросил жандарм.

— Я ехала через поселок? Да я ночевала там... У мужа... У моего бывшего мужа. Он был болен. Я должна была привезти к нему Стефана и...

Все это было ни к чему, и Клер покачала головой.

— Мне едва удалось спастись... Там горит... Говорю вам, все горит! — крикнула она.

Вокруг собирались местные жители, которые пришли поглазеть на пожар. На нее смотрели с изумлением.

— Должно быть, и в Гийозе пожар, — сказал жандарм.

Вдруг Клер почувствовала, что падает.

 Она очнулась в машине «Скорой помощи».

— Вам лучше? — спросил ее, улыбаясь, незнакомый молодой человек.

Клер удивило, что он смог улыбнуться: туго натянутый под подбородком ремешок придерживал каску. Она вздохнула, приподнялась.

Все в порядке, спасибо.

— Одна машина поехала туда, но вызовут еще пожарных из Бурга и других городов. Мы не можем бросить этот пожар...

— Здесь есть жертвы?

— Нет... Ночной сторож живет рядом, с ним все в порядке...

— Там они все погибли, — сказала Клер.

Пожарник посмотрел на нее с упреком, как будто она произнесла что-то неуместное. Она вышла из санитарной машины, достала сигарету. Любопытные покинули спектакль, который являла собой горящая лесопильня, чтобы отправиться в Гийоз. Клер поехала вслед за светящимися фарами фургончика и была удивлена, что так быстро добралась до места. Когда она бежала оттуда, ей показалось, что путь был гораздо длиннее.

Поселок все еще пылал, но уже не так сильно. Пламя дожирало остовы домов. Туман вокруг стал еще плотнее. В свете вспыхнувшего над остатками строения пламени Клер различила каркас автоцистерны, застрявшей на том самом повороте. Она правильно угадала.

Капитан жандармерии увидел Клер и подошел к ней.

— Здесь уже мало что можно сделать. Вы уверены, что никто не уцелел?

Она собиралась ответить утвердительно, когда вспомнила о белой фигуре у прачечной. Это мог быть мужчина в рубашке с длинными рукавами и в длинных кальсонах. Так, возможно, оделся бы старый человек, ложась спать.

— Не знаю, — сказала Клер. — Мой бывший муж лежал в постели больной, а я не смогла его вытащить из пожара. Сначала загорелась передняя часть дома... Но потом вспыхнуло все.

Клер хотела заглянуть капитану в глаза, удивилась, когда увидела, что они голубые.

Шел дождь из бензина...

— Из бензина? — переспросил он в изумлении. — Значит, вначале взорвалась цистерна?

Клер покачала головой.

— Я не слышала взрыва.

— Тем не менее он, должно быть, произошел.

Возможно, пока она шла по дороге или позднее, когда она уже ехала в машине.

— Шел дождь из бензина, — сказала Клер. — До того, как все загорелось. У меня хватило времени встать с постели, спуститься в мастерскую мужа, посмотреть, не опрокинулась ли канистра... подняться и тогда...

Капитан как-то странно смотрел на нее.

— Я не выдумываю, — сказала она мягко.

— Может быть, цистерна была продырявлена, и под давлением брызнули струи бензина.

— Не знаю, — проговорила Клер. — У меня было впечатление, будто поливают стены и крыши.

— Вы никого не видели?

— Корову, которая превратилась в живой горящий факел. На лугу за домом мужа... И еще, но тут я не уверена, какую-то белую фигуру... Я стояла здесь...

Она указала на прачечную, на крутой откос.

— Я подумала, что это пожилой мужчина в белье... Испугавшись, он мог убежать... Может, он бродит в поле, ничего не помнит...

— Мы займемся поисками.

По всей видимости, он ей не верил. Несколько пожарных, которых перебросили с лесопильни, поливали из шланга первый дом справа. Следующий после сарая был дом Пьера.

Клер села на камень у прачечной и обхватила голову руками. Возможно ли, чтобы от одной цистерны загорелась целая группа домов и сараев, по меньшей мере дюжина строений?

— Обнаружено тело, — произнес кто-то, приближаясь к Клер. Это был мужчина лет пятидесяти в теплой вельветовой куртке. — Я всех тут знаю. Ваш муж мастерил разные вещички из дерева, не так ли? Но вы не жили с ним вместе.

— Мы разошлись, — прошептала Клер устало.

— А сегодня ночью вы были здесь?

Клер не сочла нужным вдаваться в объяснения.

Она направилась к капитану жандармерии:

— А шофера нашли?

— Шофера? Нет...

— Некоторые водители носят белые комбинезоны... Я подумала, может, человек, которого я заметила, это шофер...

— И под влиянием шока он сбежал?

— Именно.

— Здесь ходит патруль.

Вдалеке послышалось завывание сирены, и кто-то сказал, что это пожарные из Бурга. Они приехали на четырех машинах, одна из которых автоцистерна. Вскоре в действие вступило несколько брандспойтов.

По мере того как спасатели продвигались по узкой улице, жандармы разгоняли зевак. Клер разрешили остаться. Люди ступали по черноватой воде, которой некуда было стекать.

— Знаете, — обратился к Клер жандарм, — раз горел бензин, они ничего не смогли бы сделать.

— Сколько его в этой цистерне? — спросила она.

— Наверное, двадцать тысяч, тридцать тысяч литров...

Казалось, будто цистерна согнулась пополам, и это могло объяснить, почему струи брызнули на крыши и стены домов.

— Скоро можно будет пробраться в ваш дом, — сказал Клер все тот же жандарм.

Тогда она подумала об игрушках, которые Пьер с такой любовью мастерил для Стефана. О самом Пьере, от которого остался там наверху лишь пепел.

Из ближнего дома вытащили тело и унесли на носилках. Покрывало прятало то, что пожарным удалось освободить из развалин. Как могли они быть уверены, что вот эта зола — останки живого существа, а эта — какого-то предмета?

Пожарный в противогазе с брандспойтом проник в мастерскую Пьера. Здесь остался, лишь металлический станок, весь покореженный. Пьер потратил на него все свои сбережения.

— Вы в самом деле хотите посмотреть? — спросил капитан.

Она не знала.

— Вы нам понадобитесь в качестве свидетеля, но если вы хотите вернуться домой...

— В Лион?

Ее мать включала радио очень рано, как только просыпалась, еще лежа в кровати. Будут ли уже в это время передавать информацию о пожаре? Клер не видела журналистов, но всегда найдется кто-нибудь, кто позвонит. Кажется, «Европа-1» давала премии тому, кто сообщал о подобных происшествиях.

— Оставьте свой адрес.

— Я подожду еще немного.

Она вернулась к своей машине, забралась в нее, закурила. Запотевшие стекла сразу словно отделили ее ото всех.

Но в окно постучали. Человек в шерстяном шлеме протянул Клер термос.

Она выпила два стаканчика, поблагодарила. Мужчина исчез так же незаметно, как и появился. Когда Клер вышла из машины, пронесли носилки с другим телом, и она заметила небольшой грузовичок с гробами.

— Они всегда есть в запасе, — сказал кто-то. — По плану ОРСЕК.[4]

К Клер подошел капитан, указал на носилки.

— Нашли вашего... бывшего мужа... Огонь его почти не тронул... Видимо, пламя очень быстро миновало его и скорее удушило, чем сожгло.

Клер направилась к грузовичку с гробами, и капитан счел нужным поддержать ее за локоть.

К десяти часам туман немного рассеялся. На дорожном перекрестке Женис Монтелье увидел щит дорожного управления, указывающий, что в двух километрах дорога перекрыта. Тем не менее он продолжал путь. Известие о том, что поселок Гийоз уничтожен огнем, он услышал, включив приемник в машине, когда выезжал из Лиона. Посреди поселка взорвалась автоцистерна. Погибло девять человек. Никто не выжил. В сущности, его работа была облегчена. Если все жители мертвы, нет причин туда ездить. Достаточно будет показать патрону вырезку из вечернего или завтрашнего выпуска газеты. Кредитное общество разберется со страховкой. Возможно, однако, что автомобиль не сгорел, и Женис сможет забрать его. Он предпочел поехать взглянуть.

Второй щит был установлен за километр до поселка, третий — за пятьсот метров. Какой-то человек в рабочей одежде стоял на дороге. Наверное, дорожный рабочий — на нем была оранжевая куртка, какие теперь носят эти рабочие, чтобы быть заметней для автомобилистов. Он сделал Женису знак, и тот остановился.

— Вы не проедете. Каркас цистерны загородил улицу.

— Быть на месте событий — моя работа, — сказал Женис, улыбаясь.

Ему показалось, что для дорожного рабочего у мужчины чересчур белые и холеные руки.

— Во всяком случае, там дежурит жандармерия.

— Все же я взгляну. В самом деле никто не выжил?

Дорожный рабочий покачал головой, медленно, как бы нехотя, отступил в сторону.

Женис Монтелье сразу же заметил заграждение из старых балок и двух жандармов в касках с автоматами у бедра. Полевая жандармерия! Черт возьми! Один из них поднял руку, и Женис посчитал за лучшее остановиться и выйти из машины.

— Вы не видели надписи? У вас были родственники в поселке?

— Нет, я еду сюда по работе.

— Ваши документы, пожалуйста.

Женис достал визитную карточку, где были обозначены его должность и название общества.

— Следователь? — прочел жандарм насмешливо. — Следователь по каким делам? ВРН — что это значит?

Объяснение было у него перед носом, но Женис примирительно расшифровал каждую букву.

— Взыскания, расследования, наблюдение... Здесь жил один клиент, который не внес плату за машину, я хотел попросить у него объяснения.

— Имя?

— Женис Монтелье...

— Клиента?

— Пьер Давьер.

— Он умер...

— Послушайте, он купил подержанный грузовичок «рено»... Вдруг грузовичок остался цел... Должен же я отчитаться.

У другого жандарма висела на ремне рация, и он отошел в сторону, чтобы передать сообщение. Женис Монтелье в изумлении оглядывался по сторонам:

— Но что происходит? Это что, какое-нибудь покушение?

— Пусть вас это не беспокоит, месье.

— Однако...

Он счел за лучшее промолчать, потоптаться на месте:

— Не жарко, а?

Жандарм не ответил, и Женис закурил, шагая взад-вперед, пока второй жандарм не вернулся.

— Развалины расчищены еще не до конца, — сообщил он. — Вам придется подождать пару дней.

— Хорошо, — сказал Женис, — и на том спасибо.

Под бдительным взглядом жандармов он развернулся и поехал обратно. Проезжая мимо необычного дорожного рабочего, Женис махнул ему рукой и машинально взглянул в зеркало заднего вида.

— Черт! — пробормотал он.

Рабочий вытащил из куртки какой-то аппарат и, казалось, говорил в него. И у него тоже имелась рация? Что все это означает?

В первой половине дня Женис посетил две семьи в этом районе. Из тех, кто покупал в кредит различные бытовые приборы и забывал вовремя платить. Его роль состояла в том, чтобы припугнуть их, пригрозить, что немедленно заберет цветной телевизор или электрическую плиту. Обычно в это время он заставал дома женщин. Они приходили в ужас и спрашивали, что же делать.

— Я, знаете ли, добрый малый... Заплатите мне два взноса, я дам вам квитанцию... Но впредь постарайтесь платить аккуратней.

Они обещали... Было указание — получать по максимуму и даже отбирать приборы, если не уплачен последний взнос. В некоторых магазинах подержанных вещей их потом хорошо перепродавали. Когда женщина Женису нравилась и понимала, что к чему, он великодушно соглашался зайти попозже. Неожиданной встречи с мужем Женис не боялся. Общество финансировало клуб каратэ, и следователи обязаны были регулярно тренироваться. В период выборов Женис руководил специальными командами: иногда возникали острые ситуации.

В полдень он позавтракал в деревенском бистро недалеко от Гийоза. Все говорили о двух пожарах — на лесопильне Бортелли, конечно, тоже, но в основном о целиком сгоревшем поселке. Все хорошо знали погибших в пожаре жителей поселка. Это были старые люди, за исключением одного поселившегося там молодого мужчины, мастерившего по дереву. Из разговоров Женис Монтелье узнал, что одной женщине удалось спастись, как раз жене Давьера.

— Вы уверены? — спросил Женис у старого крестьянина, который пил у стойки красное вино.

— Я был там сегодня ночью у Бортелли, когда она приехала... С черным лицом, вся перепуганная, бедняжка... И надо ж, чтоб все местные пожарные были на лесопильне... Вот ведь как совпало... Несчастная.

— Говорят, что у Бортелли это был поджог, — сказал хозяин бистро, прохаживаясь за стойкой бара. — Леваки... Бортелли поставлял дрова электростанции Крейс Мальвиль... А нынче на некоторые предприятия покушаются... На те, которые работают для Супер-Феникса...

Монтелье спрашивал себя, почему дорожный рабочий не сказал ему об этой женщине, которая спаслась от пожара и поехала за помощью. Черт побери! За кого они его принимают? Он должен был делать свое дело, и никто ему не помешает получить назад этот автомобиль или деньги. Сверх зарплаты Женису полагался еще небольшой процент со всех сумм, которые ему удавалось взыскать с клиентов, а средства, которыми он для этого пользовался, ВРН не интересовали. Если вдруг грузовичок «рено» уцелел, он мог провернуть неплохое дельце. Эта мадам Давьер, должно быть, в таком состоянии — подпишет что угодно.

Во время завтрака Женис изучил дорожную карту. Он мог подъехать к Гийозу с севера.

У последнего перекрестка, не доезжая поселка, он опять увидел надписи, чуть подальше — еще одного дорожного рабочего, который его пропустил, однако внимательно посмотрел на номер его машины. Но перед самой деревней выстроились десятки машин. Группа с местного телевидения, должно быть, тоже находилась здесь, потому что у бывшей прачечной стоял специальный грузовик. Жандармы держались в стороне. А по улице, все еще загороженной обгоревшей цистерной, человек сорок ходили взад-вперед, спорили, фотографировали. На Жениса никто не обратил внимания. Он разглядывал развалины каждого дома, пока не заметил жалкие остатки грузовичка «рено».

Он расчищал заднюю часть кузова, чтобы разобрать номер, когда почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной. Это был элегантный мужчина.

— Вы что-нибудь ищете?

— Пытаюсь прочесть номер этой машины.

— Вы чей-нибудь родственник?

— Нет, никоим образом. Но эта машина, если это та самая, была продана в кредит, а общество не получило за нее последний взнос...

— Вам нечего здесь делать, — сказал незнакомец.

Женис Монтелье вздохнул:

— Я прекрасно это знаю, но как только мне удастся прочесть номер, я уйду. Не принимайте меня за мародера... Впрочем, здесь и грабить-то нечего.

Он принял молчание мужчины за разрешение продолжать свое занятие, вытер табличку с номером. Краска на цифрах слегка расплылась, однако это был тот самый грузовичок «рено». Женис разочарованно вздохнул.

— Вы закончили?

— Теперь речь пойдет о страховке. Кто будет платить? Нефтяная компания должна нести ответственность, а?

— Автоцистерна была украдена.

— Украдена? Вот те на!

Следуя за незнакомцем, Женис вышел из развалин.

— Воры, вероятно, сбежали?

— Кто сказал «воры»? Возможно, вор был всего один.

— Да, разумеется.

Женис закурил, глядя на почерневшие, еще дымящиеся останки дома, пошел взглянуть на цистерну — виновницу драмы. Он отметил, что она принадлежит Лионской нефтяной компании. Понесет ли она ответственность, несмотря на кражу? Бродя по поселку, Женис почерпнул кое-какие сведения. Он узнал, например, что вдова Пьера Давьера отказалась лечь в больницу и вернулась домой. Потом, заметив, что несколько человек наблюдают за ним, следят за каждым его жестом, он предпочел вернуться в машину. Здесь он достал из портфеля папку с делом Давьера.

— Черт возьми!

Давьер уже год как расстался с женой. Она работала учительницей в пригороде Лиона.

— Расстался, но не развелся... Если только с тех пор...

У него оставался шанс... В любом случае грузовичок был наверняка застрахован на случай кражи и пожара. Таковы были условия кредитного договора. Возможно, хитростью ему удастся получить назад несколько взносов и добиться передачи прав на получение компенсации за убытки от пожара. Финансирующее общество наверняка заплатит ему неплохие комиссионные.

В шестнадцать часов Женис вошел в здание ВРН и направился прямо к электронной картотеке. Но о вдове Пьера Давьера никаких сведений не было. Учитывая, что они не жили вместе, она не давала поручительства по кредитному договору. Автомобиль стоил двенадцать тысяч франков. Давьер внес три тысячи и взял кредит на 18 месяцев для погашения остальной суммы. Каждый месячный взнос равнялся шестистам франкам, а он заплатил всего за два месяца. Женис подсчитал, что, если вести дело с умом, он сможет получить две или три тысячи франков: стоило попытаться. Не жаль потратить на это несколько часов.

Женис зашел к Мирей, одной из секретарш; у нее были знакомые в каждом учреждении. Мирей согласилась позвонить в учебный округ, чтобы уточнить сведения о мадам Давьер. Не стесняясь, Женис взял отводную трубку. Мадам Давьер носила теперь свою девичью фамилию — Руссе и работала в школе в Крепьела-Пап. Но собеседник на другом конце провода отказался сообщить ее домашний адрес.

— Тем хуже, — сказал Женис, — придется съездить в эту школу.

— А про рождественские каникулы вы забыли?

— Ну кто-нибудь там будет, — предположил Женис, полный оптимизма.

Он разыскал консьержку, которая вначале решительно отказала ему.

— Я не имею права давать адреса. Напишите записку, я передам, когда начнутся занятия.

— Будет слишком поздно, — сказал Монтелье.

Быть может, кредитка убедила бы ее, но Женис не хотел тратиться зря. Он предпочел соврать.

— Вы знаете об этой ужасной драме, о поселке, сгоревшем в департаменте Эн? Среди жертв был ее муж. Я должен как можно скорее повидаться с ней.

— Ее муж? Бедняжка. Они не жили вместе, но все равно. Что вы, в сущности, от нее хотите?

— Компания, которой принадлежит цистерна, обязана будет выплатить крупную сумму за нанесенный ущерб. Но вдова должна срочно предпринять кое-какие действия.

— Вы представляете семьи пострадавших?

Он скорбно наклонил голову, и привратница отправилась искать адрес.

— Спасибо, — сказал Женис, — вы оказываете ей огромную услугу.

Клер Руссе жила в муниципальном доме через две улицы от школы. Но Женис тщетно звонил у ее дверей. Он позвонил в соседнюю квартиру. Дверь открыла маленькая девочка, и тут же вышла ее мать.

— Она, наверное, у своей матери, бедняжка... Сегодня утром она забежала на минутку, оставила мне ключ от квартиры. У меня где-то должен быть точный адрес ее матери.

Женщина с трудом его разыскала, и наконец адрес оказался у Жениса. Уже стемнело, когда он вновь сел за руль своей машины. Туман затруднял движение, и Женис потратил три четверти часа, чтобы добраться до бульвара Круа-Рус.

Крупная женщина с расстроенным лицом открыла ему дверь.

— Вы не можете зайти в другой раз? Моя дочь не в состоянии принять вас сегодня.

— Позволю себе быть настойчивым. Было бы лучше побыстрей урегулировать это дело... Знаете, эти кредитные общества не церемонятся, и у вашей дочери могут быть неприятности.

— Но она рассталась с мужем.

— Лишь фактически, и поэтому она отвечает за его долги.

Это замечание, кажется, вызвало раздражение толстой женщины. Она ввела Жениса в мрачноватую столовую. Когда появилась Клер Руссе, он был поражен ее свежей красотой. У нее были светлые волосы необычного редкого цвета с каким-то бежевым оттенком и с таким же оттенком глаза.

Она молча выслушала Жениса, и у него создалось впечатление, будто она сразу же заподозрила его в желании смошенничать.

— Ну и что же вы хотите?

— Получить задолженность и взнос за этот месяц.

— Когда срок платежа?

— Двадцатого, — уныло ответил Женис.

— Сегодня еще только двадцать первое.

— Я знаю, но если вы меня не послушаете, вам придется платить, пока страховая компания не возместит стоимость машины... кредитному обществу. Вы выложите деньги, которые вам будет трудно получить назад,

— Но я вам заплачу за два месяца, — сказала Клер.

Он должен был сообразить, что, расставшись с мужем год назад, она не испытывала безумного горя и была не в таком отчаянии, как он предполагал. Психологический просчет,

— На какую сумму каждый взнос?

— Шестьсот франков.

— Значит, это составит тысячу двести франков? Я предпочитаю подождать.

— Вы делаете ошибку. Кредитное общество немедленно примет соответствующие меры, и вы будете вынуждены заплатить, включая расходы, которые это за собой повлечет.

— Что вы мне предлагаете?

— Вы заплатите два взноса и откажетесь от страховой премии. Через некоторое время вы получите назад эти тысячу двести франков.

— Но мой муж уже заплатил несколько взносов, не так ли?

Хотя Женису это и так было известно, он покопался в портфеле, прежде чем объявить:

— Он внес деньги за два месяца.

— Эту сумму мне тоже возместят?

— Этого я не знаю, но предполагаю, что да, — произнес он со всей возможной уверенностью. — В любом случае не забывайте, что страховая компания учитывает лишь расценку <Аргуса». Я вам предлагаю очень выгодный вариант.

— Я подумаю, — сказала она.

Будучи человеком проницательным, Женис понял, что настаивать бесполезно, это было бы ошибкой и вызвало бы у нее недоверие.

— Отлично понимаю. Сожалею, что досаждаю вам в такой момент, и прошу вас меня извинить. Я оставлю вам свою визитную карточку. Вы можете мне позвонить.

Клер взглянула на карточку, и выражение ее лица изменилось. Женису показалось даже, что ее полные губы сложились в презрительную гримасу.

— Вы работаете в ВРН?

— Да, — ответил он, чувствуя неловкость.

— Я знаю людей, которые имели дело со следователями из этого общества, — произнесла она сухо.

Он хотел бы объясниться, оправдаться, но вдруг понял, что лишь усугубит свое положение. Он не использовал в работе грубые методы, подобно некоторым своим коллегам, но тем не менее прибегал к угрозам, чтобы заставить людей платить.

— Я делаю вам честное предложение, — с трудом выговорил Женис, — вы вольны согласиться или же отказаться.

Очутившись на улице, он испытал одновременно чувство облегчения и недовольства. Он хотел бы произвести совсем другое впечатление на эту молодую женщину. У Жениса не было никакого желания обедать в городе, и он вернулся к себе. Он пил виски, когда зазвонил телефон. Женис сразу узнал хриплый голос Дардье, своего патрона.

— Монтелье? Я хотел вас видеть в конце дня...

— Я не успел привести в порядок отчеты, но завтра утром...

— Бросьте дело Давьер...

— Но можно получить...

— Нет... Не при этих обстоятельствах!

Женис Монтелье отвел трубку в сторону и с удивлением взглянул на нее, будто подозревал, что телефонный аппарат мог самочинно преобразить обычный образ мышления Дардье.

— Считайте попросту, что дело закрыто.

— Но кредитное общество...

— Не вмешивайтесь вы в это. У меня есть его согласие.

— Вдове выплатят страховку за машину, и она получит неплохую прибыль.

— Это нас больше не касается, — сказал Дардье раздраженно. — У вас и так достаточно работы, чтобы не отравлять себе жизнь этим делом.

— Отравлять себе жизнь?

— Если вы беспокоитесь о своих обычных комиссионных, то можете не волноваться: я начислю их, как если бы вы урегулировали это дело.

— Черт побери, это рождественская атмосфера наполняет ваше сердце такой добротой?

— А почему бы и нет? — ответил Дардье.

— Отлично, больше я этим не занимаюсь.

Женис в задумчивости повесил трубку и, устроившись в кресле, отпил глоток виски. Если вдруг Клер Руссе примет его предложение, он найдет способ получить страховку. Даже если «подарит» ей два неуплаченных взноса. Над этим стоит подумать.

Но почему Дардье проявил такое великодушие? Они не раз терзали вдовца или вдову задолжавшего клиента. Это был единственный случай, когда шеф ВРН требовал, чтобы он закрыл дело.

Женис налил себе еще виски и задумался над вновь создавшейся ситуацией. Что крылось за этим необычным бескорыстием?

На следующий день рано утром Клер Руссе позвонил некий Антуан Пишю. Это имя показалось ей смутно знакомым, а когда мужчина представился подробней, она вспомнила, где его слышала.

— Мой отец погиб во время пожара в поселке Гийоз, как и ваш муж. Я работаю бухгалтером в Лионе. Думаю, что мы должны организовать союз родственников погибших или что-нибудь в этом роде. Знаете, у меня создалось впечатление, что компания хочет ускользнуть от ответственности, поскольку автоцистерна была украдена, когда стояла на их складе.

— Нефтяная компания?

— Совершенно верно. Я с трудом разыскал вас... Мне сказали, что вы у вашей матери. Дети других погибших согласны на такой союз... Я знаю, что вы собирались разводиться, но вы должны подумать о своем сыне.

Клер молчала. Старик Пишю в течение целого года вынужден был жить в одиночестве, а теперь вот его сын старается получить какую-то выгоду от его смерти. Быть может, это и омерзительно, но Клер пока не хотела делать окончательных выводов.

— Я оставлю вам свой номер телефона... Вы уже начали хлопотать?

— Мой муж еще не похоронен, — сказала она с вызовом.

— Мы хотели организовать коллективные похороны, но я только что узнал, что родители вашего мужа распорядились забрать его тело из Шаламона.

Родители Пьера позвонили накануне, чтобы спросить ее согласия: они хотели похоронить его у себя в деревне в департаменте Сона и Луара.

— Я позвоню вам, — пообещала Клер.

— Позволю себе быть настойчивым, мадам... Эти люди проявляют такую беззастенчивость, что нельзя молчать.

После этого разговора Клер сообщила матери, что уезжает.

— Отправляясь в Сону и Луару, тебе следовало бы одеться по-другому... Вы не были разведены...

— Я еду не в Сону и Луару, а в Гийоз. Пьеру я больше не нужна, и ни к чему лицемерно носить траур.

Перед уходом Клер подошла к кроватке сына и поцеловала его. По дороге она заехала к себе за почтой, но подниматься в квартиру не стала. Сидя в машине, она распечатала письмо, в котором инспекция учебного округа просила ее явиться в тот же день в четырнадцать часов на медицинское обследование в больницу Гранж-Бланш.

«Какая чепуха, — подумала Клер, — ведь я уже делала рентген в начале года...»

Прикинув время, она поняла, что не успеет съездить в Гийоз и вернуться к четырнадцати часам. Но в любом случае надо выяснить, в чем дело. Она хотела позвонить директору школы, ко потом подумала, что он, наверное, уехал на каникулы. К тому же это был малосимпатичный человек. Клер решила, что лучше поехать в инспекцию. Но там ее посылали из одного кабинета в другой, пока одна служащая не соблаговолила объяснить, что медицинская карточка Клер, наверное, утеряна и этим вызвано повторное обследование.

— Я ничего не буду делать без одобрения профсоюза, — заявила Клер.

Но служащей это было глубоко безразлично. А Клер знала, что до конца каникул она не сможет связаться с представителями профсоюза.

Сев в машину, Клер решила не ходить на обследование. Она посмотрела, когда было отправлено письмо — 21 декабря. В конце концов, она могла уехать на каникулы и не получить его. А о том, что она приходила в инспекцию, никто и не вспомнит. Лучше она подождет. Ведь Клер подписалась под петицией, требовавшей ограничения рентгенологических обследований, пагубно влияющих на здоровье.

Она направилась к Гийозу окольными путями, подумав, что иначе не сможет подъехать к дому Пьера, если цистерну еще не убрали. Предупредительные надписи не удивили Клер, однако присутствие жандармов перед въездом в деревню ее смутило. Желающие поглазеть на сгоревший поселок приехали из окрестных мест на машинах, но им не позволяли приближаться к руинам.

Клер пришлось предъявить удостоверение личности, чтобы преодолеть полицейский кордон. Цистерна все еще была на месте. Рабочие резали ее автогеном, чтобы потом отбуксировать. Клер разрешили пройти к дому. Зачем она приехала сюда? Ничего не осталось, кроме развалин. Крыша частично провалилась, только комната Пьера висела в воздухе. Клер расчистила проход в мастерской, чтобы подойти к дверце, ведущей в сад, обернулась и увидела обуглившуюся кровать, чудом стоящую еще на ножках. Должно быть, здесь пожарные подобрали тело ее мужа. Накануне она в последний момент отказалась присутствовать, когда тело клали в гроб.

— Мадам Руссе?

Толстый мужчина в пальто и черной шляпе звал ее с улицы. Он явно боялся запачкаться среди развалин. Клер хотелось бы еще взглянуть на сад, посмотреть, уцелели ли овощи Пьера. Она не собиралась их брать, просто ей было бы приятно, если они не пострадали от огня.

— Антуан Пишю, — представился мужчина, церемонно снимая шляпу. — Я звонил вам утром.

Клер овладела собой, шагая рядом с этим слегка запыхавшимся человеком, который говорил с ней по телефону о деньгах и сохранении прав. Он протянул ей вялую, будто без костей, руку.

— Никто не выжил? — спросила Клер.

— Нет, увы, нет... Под обломками найдено девять трупов. Как и следовало.

Он, кажется, бухгалтер?

— Вечером, то есть этой ночью, я видела какую-то фигуру... Белую... Я подумала, что пожилой человек мог так одеться: рубашка с длинным рукавом, длинные кальсоны...

— Мой отец спал в таком виде, — прошептал Пишю, — но, увы, я его опознал. Он умер в своей кровати... Он носил два обручальных кольца на безымянном пальце левой руки: свое и кольцо моей матери... Мать была крупной женщиной, я в нее, а отец — худенький, поэтому он и мог надеть ее кольцо на свой палец.

— Он не обращался к врачу в последнее время? вдруг спросила Клер.

Пишю повернулся к ней. У него были исчезавшие в складках жирного лица глубоко посаженные глаза. Они выглядели бы неживыми, если б не блестящие зрачки.

— К врачу? Не думаю... Он редко писал мне.

— Вы знаете его лечащего врача?

— Да, это доктор Рейно, тоже старик. Он смотрел отца два раза в год: тот был еще очень крепок для своего возраста.

— Позавчера вечером мой муж жаловался на сильные боли в желудке... Его без конца рвало... Вы не думаете, что вода в поселке могла быть непригодной для питья?

— Не знаю.

Пишю был явно обескуражен и рассержен, что она говорит о какой-то воде, тогда как он уже выработал целую тактику, чтобы заставить страховую компанию платить.

— Простите, — переспросила Клер, — что вы сказали?

Делая вид, что слушает, она смотрела на рабочих, которые разрезали цистерну автогеном и относили куски металла к развалинам. Капитан жандармерии сказал ей, что автоцистерна взорвалась, но была ли экспертиза?

Она вновь прервала напыщенные объяснения Пишю.

— Экспертиза? — спросил он. — Разумеется... Цистерна взорвалась, и вспыхнувший бензин брызнул во все стороны и так высоко, что попал на крыши.

Клер покачала головом:

— Нет, месье.

Он поперхнулся:

— Нет?

— Я не спала... Я слышала, будто идет дождь. Еще до того, как все загорелось. Я думаю, что цистерна продырявилась в нескольких местах и облила дома. Да, именно так, словно их поливали довольно сильными струями.

— Послушайте, мадам Руссе, вы не должны говорить подобные вещи. Вы не представляете, как коварны страховые компании... Надо, чтобы все было совершенно ясно, понимаете?

— При мне цистерна не взрывалась, и я уже сказала об этом жандармам. Возможно, она взорвалась потом, когда я ехала в машине. Повторяю, я слышала, будто идет дождь. Затем сильно запахло бензином. Наконец, я успела спуститься в мастерскую мужа и опять подняться, прежде чем все вспыхнуло.

Пишю чуть заметно надул губы. Ему все это явно не нравилось.

— Ваш муж мертв, мадам Руссе. И вы не воскресите его, потребовав, чтобы следствие учло ваши... ваши впечатления... В те мгновения вы, должно быть, обманулись.

— Я была полусонная, конечно, но у меня не было никаких причин паниковать или ошибаться. Я подумала: «Вот те на, дождь идет». Но, поскольку туман держался всю ночь, я вынуждена была предположить, что что-то другое потоком лилось на крыши. И, судя по тому, как распространился огонь, я склонна думать, что это был бензин.

— Хорошо, хорошо, — сказал Пишю примирительно. — Вы наш единственный свидетель, понимаете? Там, видите, это мадам Ронди с мужем. Ее родители погибли — Гийоме.

— У них был телефон?

— Да, был, — ответил он радостно. — Вы, наверное, звонили к ним иногда.

Клер, не отвечая, направилась к супругам Ронди. Жена — маленькая круглая женщина с покрасневшими глазами — смотрела вокруг с потерянным видом, будто ее внезапно перенесли на другой край света, в какое-то мертвое пространство. Муж со смущенным видом потирал мозолистые руки.

— Я мадам Давьер, — представилась Клер, чтобы упростить знакомство. — Мой муж часто звонил от ваших родителей.

Мадам Ронди кивнула и разрыдалась. Позднее она узнала, что ее старую мать нашли с телефонной трубкой в руке! Мадам Гийоме, наверно, хотела вызвать пожарных до того, как и ее захватило пламя.

— Извините мой вопрос, — проговорила Клер нетерпеливо,— но не болели ли ваши родители в последние дни?

Муж кивнул, хотел дать жене возможность высказаться, но она не смогла говорить.

— Да, — подтвердил он. — У них было какое-то желудочное заболевание... Доктор Рейно заходил к ним, но он уже стар и лечил их древними средствами. Моя теща была очень обеспокоена, так как ее рвало кровью... Мы как раз собирались приехать с детьми на рождество... Она волновалась, выздоровеет ли.

— Отчего, по ее мнению, она заболела?

— Они думали, что съели что-нибудь неподходящее...

— Они ничего не говорили о воде?

— Нет, ничего.

— А пили они воду из-под крана?

Мужчина чуть улыбнулся:

— Минеральная вода стоит денег...

Присоединившийся к ним Пишю терял терпение:

— Главное, чтобы мы проявили единодушие и твердость, отвечая на предложения страховой компании. Знаете, что они сделают? Они будут вступать в контакт с каждым по отдельности. Надо, чтобы они приняли нас всех вместе и никого не сбили с толку.

Клер достала сигареты, перехватила возмущенный взгляд мадам Ронди, но все же закурила.

— Вы были здесь в ту ночь? — робко спросил месье Ронди.

— Да...

В очередной раз Клер начала свой рассказ: больной муж, шум мотора, а потом дождя, затем пожар. Она говорила о корове, бежавшей за ней:

— Огненный шар. Она могла меня догнать, сбить с ног и упасть на меня.

— У Сегэнов еще было три коровы. Летом их пасла старая тетка Сегэнов, которая жила вместе с ними. Все погибло, сгорело, все. Что им понадобилось здесь с этой огромной цистерной! — крикнула вдруг мадам Ронди. — Разве нет другой дороги? А грузовики Бортелли, думаете, шли в объезд? Никогда! Они отравляли жизнь моим родителям.

— Ну, полно, — сказал ее муж, — и грузовики сгорели.

— В этой трагедии, — заговорил Пишю, — нам придется иметь дело с сильным противником. Нефтяная компания утверждает, что автоцистерна была украдена... Вот если бы эту ужасную оплошность совершил ее шофер... Но страховая компания начнет к этому придираться, и нам трудно будет отстоять свои права. Надо нанять адвоката.

— Да, — сказал месье Ронди, — надо.

— А этих похитителей никто не ловит! — возмутилась его жена. — Теперь за ними уже не охотятся. Это преступники... Да, преступники, и им следовало бы отрубить голову!

— Ну, ну, — сказал муж, — не волнуйся так...

Пишю заговорил о похоронах, которые должны были состояться на следующий день. Будет восемь катафалков, сказал он. И наверняка много народу. Он, казалось, сожалел, что родные Пьера увезли его гроб.

Клер пожала всем руки, вернулась к машине. Неподалеку остановился «Пежо-504», из него вышел молодой мужчина.

— Мадам Давьер, я Фарнье из «Дофине»... Вы единственный свидетель этой трагедии. Я вчера звонил вашей матери...

— Я была не в состоянии принять вас, — сказала Клер.

— Я только что из жандармерии. Они ждут вас, чтобы записать ваши показания...

Клер не отвечала, и он перехватил ее взгляд, устремленный на жандармов.

— Вы удивлены?

— Да, удивлена, — ответила она.

— Я думаю, не видят ли они связи между обоими пожарами, на лесопильне и этим...

Клер перевела взгляд на него.

— Вы думаете, что этот бензин предназначался лесопильне?

— Не я, а, возможно, они. Я ничего об этом не знаю. Тут в районе было несколько левацких вылазок.

— Ваша газета не слишком нежно с ними обходится, — сказала Клер. В тоне ее не было язвительности.

Репортер, казалось, не рассердился на нее за это замечание.

— Я помню статьи, опубликованные в июле прошлого года... Я находилась там, и мне было не совсем понятно то, как вы интерпретировали факты.

— Согласен, — произнес он с полуулыбкой, — Но, может, вы мне расскажете о том, что пережили?

— Ищете сенсацию? Я еду в жандармерию.

— Я подожду вас... Вы ведь расскажете мне об этой ужасной ночи?

Клер закурила, задумалась и вдруг подскочила:

«Мясник... Тщетно в тот день мясник сигналил из своей машины...»

Она быстро записала ясно вспомнившийся факт.

Затем Клер тщательно описала болезнь Пьера, как его рвало, следы крови в камине и на раковине, неприятный запах у него изо рта, как будто его желудок был заполнен испорченной кровью. Что еще? Пьер говорил о машинах, неосторожно въезжавших на узкую улочку. Довольно поздно проехал грузовик лесопильни Бортелли, Как будто все.

Нет. Въезжая в поселок, она не приметила ни одного огня, подумала, что люди в темноте смотрят телевизор. А что, если все лежали в постелях больные?

Она заснула, встала, чтобы взглянуть на Пьера, опять легла. Тогда все еще стоял туман. Она посмотрела в окно. Нет, это было в другой раз, когда она открыла заслонку в печи. Затем она услышала шум глохнущего мотора.

Наконец, дождь, во всяком случае, что-то, что походило, на дождь и стучало по крыше. Сначала над ее кроватью, потом смещалось. Эта деталь, если только речь шла действительно об одной детали, удивляла всех. Жандармов, капитана, Пишю, журналиста. Они готовы были думать, что ей это приснилось. Однако она хорошо все слышала, потом ощутила запах бензина, успела посмотреть в мастерской, не опрокинулась ли канистра.

— Нет, не приснилось мне! — воскликнула Клер.

Когда она нагнулась, чтобы завязать шнурки на ботинках, она увидела капли на полу, потом ей капнуло на лицо.

Клер стала лихорадочно описывать гостиную: крыша над ней была не слишком добротной, бензин мог проникнуть в щели, а затем стечь с потолка.

— Клер, — сказала мать, открывая дверь, — к тебе гостья, мадемуазель Вивиан.

Клер закрыла тетрадь, вложила ее в папку и встала.

— Пусть войдет.

— Ну не в твою же комнату.

Мать считала, что комната, где спят, должна служить только для этой цели. Клер пришлось выйти в гостиную. Ока поцеловала гостью. Колетт Вивиан работала в почтово-телеграфном ведомстве. Они познакомились с Клер на собрании противников ядерных испытаний и прониклись друг к другу симпатией.

— Я принесу вино, — сказала мадам Руссе.

— Я узнала о вашем муже, — проговорила Колетт. — Это просто страшно... Я купила все газеты... Вы пережили ужасные минуты.

— Не знаю, как мне удалось спастись... Если бы Пьер не был болен, может быть...

— Возьмите соленое печенье, — сказала мадам Руссе.

Клер скоро поняла, что подруга пришла не из простой вежливости, а хочет сказать ей нечто важное. Но ей явно не хотелось говорить при матери, и пришлось проявить терпение. У Колетт, однако, был очень смущенный вид.

— На чем вы приехали?

— На автобусе.

— Я провожу вас, мне это не повредит.

— Как, ты опять уходишь? — простонала мать.

— И я с тобой! — крикнул Стефан; у него был чуткий слух, и он все слышал из своей комнаты.

Клер одела его потеплей, чтобы он не замерз на улице. На лестнице она придержала Колетт за плечо.

— Вы хотите что-то сказать мне?

— Да, но сначала сядем в машину...

Машина Клер оказалась тесно зажатой между двумя другими.

— Не знаю, смогу ли я выехать.

— Неважно, поеду на автобусе. Но все-таки сядем в машину. Устроившись на заднем сиденье, Стефан спрашивал, почему же они не едут на прогулку.

— Один коллега по профсоюзу сказал мне об этом, — объясняла Вивиан. — Мы всегда так поступаем... Когда речь идет о ком-нибудь из наших, его всегда предупреждают.

Она понизила голос:

— Со вчерашнего утра ваш телефон прослушивается... То есть телефон вашей матери.

В этот день, 22 декабря, Женис проснулся с тяжелой головой. Накануне он выпил немало виски, размышляя о деле Давьер — Руссе. Он смутно чувствовал, что есть какая-то возможность получить назад деньги за эту сгоревшую машину, но лег спать, так и не найдя решения.

Итак, несмотря на тяжесть в голове, Женис поднялся в семь часов, взглянув в окно, обнаружил, что туман превратился наконец в изморозь. Прежде чем отправиться на работу, он заехал в главный филиал кредитного общества, где всех знал. Ему случалось обращаться сюда за дополнительными сведениями о должниках.

Жениса принял Жюйе, одноногий инвалид, который по сю пору пользовался деревянной ногой, поскольку так и не смог привыкнуть к протезу. Ему уже было шестьдесят лет, однако не создавалось впечатления, будто он с нетерпением ждет пенсии.

— Вы стали делать подарки?

Жюйе поднял одну бровь — брови у него были очень густые — и ждал продолжения, подрезая ногти.

— Я имею в виду дело Пьера Давьера, кустаря из поселка Гийоз в департаменте Эн.

Жюйе прекратил орудовать ножницами и закрыл их резким движением.

Это тот, что погиб в пожаре?

Он взял папку с письменного стола.

— Задолженность уплачена двадцатого, так же как и взнос за декабрь.

— Кем уплачена? — спросил Женис Монтелье, не веря своим ушам.

— Профессиональная тайна, старина.

— Вы шутите?

— Совсем нет. Какая вам разница? Все улажено. Вы потеряете лишь какие-то пятьдесят франков комиссионных... Не стоит быть таким формалистом.

Женис Монтелье уселся поглубже в кресле, давая таким образом понять, что не собирается заканчивать разговор, взглянул на потолок. Его всегда интересовало, из какого материала были сделаны украшающие его завитки; наверняка не из дерева. Женис закурил.

— Автомобиль уничтожен полностью. Страховка будет выплачена.

— Ну, значит, расчет простой. Количество взносов, умноженное на сумму. Затем произведут вычитание, и, возможно, наследники получат разницу.

— Они ничего не получат. Давьер, помимо этих двух, уплатил всего два взноса.

— Вы выступаете в защиту вдовы и сироты?

— Можно поговорить в страховой компании... Я там кой-кого знаю, фифти-фифти, если хотите.

— Стоит пачкаться? I

— По тысяче на каждого — всегда стоит. Это можно в минуту уладить... И кувшинчик божоле или два.

Жюйе любил деньги. С женой, владелицей парикмахерской, они скупали старые квартиры, ремонтировали их и сдавали потом по очень высоким ценам. Они всегда боялись нищенской старости, и страх от такой перспективы уже многие годы отравлял им жизнь.

— Это верно.

— Итак, кто внес деньги? Чтобы не было недоразумений.

— Некая мадам Руссе.

— Ну да! Чек еще у вас?

Жюйе наклонился и прочел что-то в документах:

— Чека нет, внесено наличными в нашу кассу...Датировано вчерашним числом.

— В котором часу?

— Вы слишком многого требуете.

Однако он снял телефонную трубку, навел справки в кассе, поблагодарил.

— В четырнадцать часов, после открытия. Женщина средних лет.

Мать Клер Руссе? Нет, в это трудно поверить.

— Таким образом, ВРН не придется вмешиваться.

Женис Монтелье встал, пожал руку Жюйе и решил, что у него как раз хватит времени заглянуть в страховую компанию. Он действительно кое-кого там знал — человека из отдела, занимающегося такого рода делами. Пока Женис преодолевал пробки в уличном движении, у него было время поразмыслить, и он решил немного подождать. Вся эта история была непонятной, а за вмешательством Дардье, который потребовал закрыть дело, что-то крылось. Не в первый раз требовали от Жениса приостановить дело, но на этот раз Дардье не дал никакого объяснения.

Секретарша Мирей поздоровалась с ним тоном, полным упрека, что его удивило.

— Вы сердитесь?

— Патрон отругал меня из-за вас. Вчера, когда вы заходили, я должна была задержать вас. Он хотел вас видеть, а я забыла... Вернее, я думала, что вы его видели... Поскольку вы просили меня позвонить в учебный округ... Я имела глупость сказать ему об этом после вашего ухода... Я никогда не видела его в таком состоянии. Я подумала, что он вышвырнет меня за дверь... Так что теперь попрошу не впутывать меня в сомнительные дела.

— Но тут не было ничего такого, — запротестовал Женис.— Я всего лишь наводил справки по работе... Черт!.. Столько шума из ничего.

Он забрал дела, предназначенные на этот день, и понес их в кабинет, который делил еще с двумя коллегами. Но они, видимо, уже отправились выполнять задания или у них был выходной, и Женис оказался в комнате один.

В принципе он занимался департаментом Эн, но мог в случае чего работать в Лионе. Из четырех дел, которые ему предстояло уладить, два как раз касались города. Женису пришлось навести справки в электронной картотеке, где он узнал, что один из клиентов был злостным неплательщиком и уже получил три напоминания. На телеэкране появились более конкретные сведения о бармене Шарле Бароне. Он был замешан в кое-какие темные дела и осужден за незаконное ношение оружия. Барон купил «порш», за который каждый месяц платил очень большие взносы. Женис застыл в задумчивости перед экраном, на котором возникали строчки информации. Когда запись была окончена, он вырвал листок и захватил его в кабинет, чтобы изучить повнимательней. В настоящее время Барон работал в маленьком баре в центре города. Он начинал свой день лишь в шестнадцать часов. До этого времени Женис мог заняться другими делами.

Первое привело его в Бург, но оно оказалось на чудо легким. Простая ошибка в бухгалтерии кредитного общества. Супружеская пара, к которой он явился, доказала благодаря почтовой квитанции, что обе задолженности погашены.

— Достаточно снять фотокопию, — сказал Женис.

Он сделал это у ближайшего фотографа. На обратном пути Женис уладил второе дело на ферме вблизи Виллара. Крестьянин попросту забыл уплатить взнос, тут же отдал деньги и даже предложил Женису аперитив.

В семнадцать часов Женис появился в баре «Хоккей». Бармен, черноволосый крепкий парень с недоверчивым взглядом черных как уголь глаз, был на месте, Женис уселся, сделал заказ, достал свою визитную карточку и бумаги. Он не ожидал, что Барон так быстро поймет.

— Да, я знаю... У меня были неприятности... Но я могу заплатить... У меня даже есть с собой деньги.

Барон вытащил четыре купюры по пятьсот франков, выложил их на стойку.

— Я должен вам пятнадцать франков пятьдесят сантимов,— сказал Женис Монтелье. — И квитанцию.

— Все в порядке... Божоле за мой счет.

Бармен облокотился на стойку, поставив перед собой апельсиновый сок.

— Кое-кто из моих приятелей служит у вас охранниками, — сказал он и назвал несколько имен.

Женису все они были знакомы.

— У двоих из них будут большие неприятности, а?

— Почему?

— У Жаки и Жерара... Вы ведь знаете, они работают в нефтяной компании.

Женис слушал краем уха, потягивая божоле. Он был так доволен, что с Бароном все уладилось, что четверть часа мог послушать любую болтовню.

— Нефтяная компания, — повторил Барон. — Где украли автоцистерну, из-за которой был пожар и Гийозе... Вы что, не читаете газеты?

— Ну, конечно, нефтяная компания. Значит, Жаки и Жерар?

— Оки там были, кажется, уже два дня... Временно, потому что ночные сторожа компании отсутствовали: один в больнице, у второго отпуск... Ну и история! Как вы думаете, у них будут неприятности?

— Возможно. — Женис вдруг заторопился. — Получите.

Барон протянул ему сдачу.

— Если вдруг ВРН понадобятся люди... Я не прочь поменять работу... Ловкости мне не занимать. В драке я не боюсь никого и... — Он понизил голос: — В кой-каких делах на меня можно рассчитывать... Впрочем, Жаки и Жерар, да и другие могут подтвердить вашему патрону, что это так.

— Подайте заявление, — сказал Женис Монтелье, пожимая Барону руку. — Наша контора все время берет кого-нибудь на работу, а вы из тех парней, которые нравятся Дардье.

В его словах не было ни тени иронии.

Несмотря на поздний час, Женис отправился на склады нефтяной компании в порт Эдуард Эррио. В застекленной проходной он увидел Жаки. Тот узнал его и вышел.

— Привет, Женис. Гуляешь?

На нем была голубая униформа, фуражка и на поясе крупнокалиберный пистолет в кобуре.

— Не думал, что застану тебя на месте... Я только что видел некоего Барона...

Женис рассказал, в чем дело.

— У вас будут неприятности?

— Это мило с твоей стороны, Женис, что ты волнуешься за нас. Жерар уже делает первый обход. Шоферы как раз разъезжаются... За ними нужен глаз да глаз... А ты знал, что мы здесь? Барон все треплется, — заметил Жаки, явно недовольный.

— У вас действительно увели из-под носа цистерну, полную бензина? — спросил Женис, смеясь.

Но Жаки не смеялся, он смотрел на Жениса подозрительным взглядом.

— Слушай, Монтелье...

Обычно все его звали Женис. Его фамилия была довольно редкой, и ее запоминали с трудом. Обращаясь к нему так, Жаки давал понять, что он лезет не в свое дело.

— Это наше дело, а не твое... Не понимаю: прийти сюда специально, чтобы поговорить с нами об этом.

— Не сердись. Я проезжал мимо и просто хотел узнать, не грозят ли вам неприятности... Вот и все. Ну а если тут какая- нибудь махинация, извини, я не нарочно.

Тридцать тысяч литров, проданные даже за полцены, — это кругленькая сумма. Около четырех миллионов старых франков. Такие случаи уже были. Достаточно знать служащего на какой- нибудь уединенной бензоколонке, чье молчание полностью гарантировано. Если постараться, можно достать бензин «эссо» на колонке фирмы «Шелл». Мелкие делишки. А потом брошенную цистерну находят где-нибудь в поле.

— Ты пришел за своей долей? — усмехнулся Жаки.

Женис изобразил огорчение.

— По чистой дружбе... Я беспокоился за вас. Но забудь это, старина. Я не из тех, кто хочет урвать кусок.

Жаки догнал его у машины.

— Ты что, рехнулся? Думаешь, мы с Жераром стали бы так пачкаться?

— Но я же ничего не сказал.

— Ты намекнул.

— Ничего подобного. Недоразумение, вот и все. Мне только интересно было знать, как могли вас одурачить... Вас обоих... Вы ведь знаете свое дело, а? Я знаю, что вы проработали здесь всего два дня, когда стибрили цистерну, но все-таки...

Женис открыл дверцу машины, но Жаки не дал ему ее захлопнуть :

— Если будешь продолжать в том же духе, с тобой может что-нибудь случиться. Есть ребята, которым это не понравится. Мы приятели. Мне хочется верить, что ты пришел без всяких задних мыслей... А если хочешь встречать с нами Новый год, то намечается маленькая вечеринка. Мы уже закончим здесь работу.

— Я подумаю, старина, — сказал Женис, широко улыбаясь. — И пойми правильно...

— У тебя профессиональная деформация... Всюду рыщешь, везде видишь махинации... Ты должен все-таки время от времени забывать о работе.

— Отличная мысль. Чао.

Женис уходил с неприятным чувством, более того, с уверенностью, что Жаки ему открыто пригрозил. Организовал ли он вместе, с Жераром кражу автоцистерны, чтобы потом перепродать бензин на какой-нибудь отдаленной бензоколонке в Домбах? Это могло бы объяснить, почему шофер не вовремя застрял в узкой улочке Гийоза. Но, с другой стороны, двадцатого прошло всего два дня, как они начали дежурить на складе. Хватило ли им времени, чтобы организовать дело, изучить привычки шоферов? Всегда ли в нефтяной компании цистерны заполнялись перед концом рабочего дня, чтобы рано утром шофер мог сразу отправиться в путь? По правилам безопасности это должно быть запрещено. Если ему удастся получить доказательство, что полные автоцистерны никогда не оставляли на всю ночь на складе, не установит ли он тогда вину Жаки и Жерара? Кто-то мог проникнуть на склад, сесть за руль и выехать через взломанные ворота. Но для того, чтобы наполнить цистерну, требуется немало времени. И в этом случае охранники не могли ничего не заметить.

Полиция, разумеется, придет к тому же выводу. Впрочем, какая ему разница? Он неисправим. Стоило ему почувствовать запах денег, которые ничего не стоило заработать, как он бросался на дело. Он постоянно плел сеть не оченьто законных махинаций, суетился, чтобы набить карманы деньгами, которые тут же тратил. И все же. если оба охранника заработали четыре миллиона в старых, Женис совсем не прочь заполучить часть этой суммы. Миллиончик никогда не помешает. Жаки посоветовал ему не лезть не в свое дело. Значит, тут было что-то подозрительное. Может, надо подождать? Полиция могла арестовать их в любую минуту, и лучше, если его имя не будет упомянуто.

Но вот что показалось Женису чрезвычайно важным: то, что Жаки и Жерар работали на ту же контору, что и он. Он вел дело Пьера Давьера, а они несли в некоторой степени ответственность за его смерть. И в довершение всего Дардье, их общий начальник, просил его не заниматься больше всем этим. А вдруг он, движимый алчностью, сунул нос в дело, куда более значительное, чем казалось с первого взгляда?

В Сен-Жане Женис зашел в ресторанчик, где часто бывал, заказал свиную колбасу и улиток. Он любил сытно поесть, набить желудок до отказа и чувствовал себя потом другим человеком. Еще он любил, когда наступал момент платить по счету. Женис рассчитывался всегда крупными купюрами, ему нравилось смотреть на свои деньги, лежащие на блюдечке. В этот вечер он расплатился одной из пятисотфранковых бумажек, которые ему дал Барон. Для собственного удовольствия.

Он допил бутылку пива, заказал кофе, виноградную водку и долго согревал рюмку ладонями. Он был сыт, слегка пьян. Он представлял, как Клер Руссе соглашается прийти к нему и выполнить все его прихоти.

Вернувшись домой, Женис не смог удержаться и позвонил ей.

— Вы приняли решение?

— Еще нет, — сухо ответила Клер.

Забыв о своей обычной осторожности, Женис спросил ее, не мог ли кто-нибудь оплатить задолженности ее мужа непосредственно в кассе кредитного общества.

— Не понимаю, — сказала Клер. — О чем вы говорите?

— Попросту вчера во второй половине дня некая пожилая женщина пришла и уплатила наличными.

— Я не знаю никого...

— Может быть, ваша мать?

— Ей неизвестно, что у моего мужа были долги. Но в любом случае не думаю, чтобы она сочла нужным самой оплатить их.

— Я так и думал, — сказал Женис.

Клер приехала к восьми часам. Родители Пьера встретили ее довольно прохладно, что ее совсем не удивило. Они обвиняли во всем Клер, считали, что их сын был хорошим мужем и хорошим отцом, и никак не могли понять, почему она рассталась с Пьером.

Но когда Клер подошла к гробу, ее свекровь больше не могла молчать.

— Этот ужасный гроб... Нам хотелось бы какой-нибудь получше, из дуба по крайней мере... Но было невозможно перенести... тело. Вы видели, гроб опечатан...

— Это по плану ОРСЕК, — объяснил отец Пьера. (Он служил в префектуре Макона и всегда без разговоров подчинялся всем административным правилам.) — Префект Эна частично ввел план в действие, когда произошло это несчастье. Такие гробы предусмотрены правилами... У каждого гробовщика должно быть некоторое количество в запасе по норме, установленной в зависимости от размеров его предприятия.

Похороны тянулись долго, очень долго. Клер знала, что должна была бы привезти и Стефана. До поры до времени он не сможет понять, что такое смерть и что его отец никогда больше не вернется. Разумеется, родители Пьера сказали, что она правильно поступила, но ее все же мучила совесть.

Когда вернулись с кладбища, она отказалась остаться.

— Что скажут люди?

Родители Пьера никому не говорили, что они расстались,

— Вы привезете к нам Стефана?

— Когда захотите, — пообещала Клер.

Вернувшись к матери, она застала здесь Антуана Пишю.

У него был все тот же мрачный вид, и держался он напряженно.

— Прежде чем отправиться на похороны, которые состоятся сразу после двенадцати часов, я хотел сообщить вам последние новости. Во-первых, имейте в виду, что ведение дела поручено следователю из Бурга. Его имя Пейсак. Он вас вызовет, но если хотите, можете пойти к нему прямо сегодня... Мы создали ассоциацию наследников погибших и наняли адвоката, метра Шарвиля. Согласны ли вы, как все остальные, чтобы я представлял и вас в наших отношениях с этим лицом?

Клер согласилась почти без колебаний. Пишю дал ей подписать доверенность, что было чистой формальностью.

— Разумеется, нефтяная компания не считает, что должна нести полную ответственность. По словам ночных охранников, человек, который сел за руль автоцистерны, предъявил необходимые документы. Они были украдены у настоящего шофера, а он и не подозревал об этом. Следствие старается прояснить этот момент. Возможно, что шофер является соучастником вора или даже воров, хотя на складе около полуночи появился лишь один человек. У охранников не было никаких причин проявлять недоверие, тем более что они всего лишь подменяли тех, кто там работает обычно. Эти двое охранников служат в ВРН, у которого отличная репутация... Мое предприятие как-то прибегало к их услугам.

— ВРН! — воскликнула Клер. — Не они ли занимаются взыскиванием задолженностей по кредитам?

— Значит, вы знаете? Это сокращение от «взыскание, расследование, наблюдение»...

— Любопытное совпадение, — проговорила Клер.

Пишю взглянул на нее поверх очков, которые нацепил на нос, чтобы читать свои записи. У него был обеспокоенный вид. Похоже, эта молодая женщина строила собственные предположения, и ее мысли принимали странное направление. Один только «бензинный дождь», о котором она говорила, заставлял усомниться во всем ее рассказе о событиях той трагической ночи. Пишю хотел бы дать ей это понять.

— У вас есть основания подозревать это общество?

— Нет, — сказала Клер. — У вас все?

— Нет. Произвели осмотр автоцистерны. Она застряла между домами, зацепила несколько выступов. Действительно, она была чересчур велика, чтобы там проехать. До сих пор ни одна подобная машина не пыталась этого сделать.

— Все это должно было сопровождаться ужасным грохотом, — заметила Клер. — Почему он не разбудил жителей и они не выглянули в окна?

— Этого мы не знаем.

— И сама я ничего не слышала.

— Ваш дом... Я хочу сказать, дом вашего мужа не был непосредственно задет.

— Да, но цистерна не взрывается без шума, а я слышала только звук мотора. И еще: у шофера была какая-нибудь униформа, комбинезон?

Пишю заглянул в свои записи и раздраженно покачал головой.

— Не знаю. Это могут уточнить охранники.

— Я заметила убегавшего человека во всем белом; светлом уж наверняка.

— Вы думаете, это важно для защиты наших прав? Не надо запутывать следствие. Дело и без того сложное. Если мы хотим выиграть, надо все наши действия направить против нефтяной компании, а не против воров, которые даже, если и будут пойманы, окажутся неплатежеспособными. По мнению метра Шарвиля, вы с сыном можете рассчитывать минимум на триста тысяч франков, тридцать миллионов старых.

— Месье прав, — проговорила мадам Руссе, которая до этого момента лишь слушала.

Антуан Пишю ей нравился. Он производил впечатление человека строгого и честного, надежного и упорного. Благодаря ему ее дочь и внук имели шансы получить крупную компенсацию, и она боялась, как бы Клер с ее обычным антиконформизмом все не испортила.

— Ну будь же благоразумной... Что ты еще хочешь?

Пишю явно был доволен, что у него появился союзник.

— Говоря о тридцати миллионах, я имею в виду минимальную сумму. Вы можете рассчитывать и на большее.

— Сами вы должны получить еще больше, — сказала Клер.

Он, казалось, был шокирован, и мадам Руссе сделала Клер большие глаза. Клер мило улыбнулась.

— Месье Пишю известна приблизительная сумма, которую я могу получить... Поскольку все мы составляем одну ассоциацию, справедливо, если я узнаю, на сколько рассчитывает он сам.

Во взгляде Пишю сменялись удивление и раздражение. Поскольку Клер была женщиной, он считал это требование совершенно неуместным, но тем не менее был вынужден назвать цифру в шестьдесят миллионов старых франков.

— Я должен попросить у вас деньги в качестве аванса для адвоката... Пока с каждой семьи причитается по пятьсот франков.

— Не следует ли при определении этой суммы исходить из того, сколько должна получить каждая семья?

Тут мадам Руссе решила выйти из комнаты, а Пишю бросил на Клер гневный взгляд:

— Речь идет лишь об авансе... Когда дело будет окончено, мы произведем точные подсчеты.

Мадам Руссе вернулась, держа в руках пятьсот франков, но Клер не взяла их и пошла за своей чековой книжкой.

— Ты ужасно себя ведешь, — сказала ей мать, когда Пишю ушел. — Это очень приличный человек, и я ему доверяю. Только он может добиться справедливости.

— Мне плевать на деньги, — резко проговорила Клер, — Я только хочу узнать, почему умер отец Стефана. И все.

После двенадцати она отправилась во Дворец правосудия Бурга и прождала около часа, прежде чем ее принял следователь Пейсак. Клер надеялась, что он молод и окажется членом профсоюза. Но возраст следователя приближался к пенсионному, и у Клер создалось впечатление, что он не придает большого значения этой истории.

— Вы единственный свидетель этой трагической ночи, — сказал он ей. — Передо мной запись того, что вы рассказали о ней жандармам... Уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду, говоря о шуме дождя, который слышали до того, как цистерна взорвалась.

— Я вовсе не говорила, что она взорвалась, а если взрыв и был, то, наверное; когда я значительно удалилась от поселка.

— Вы уверены, что вам ничего не приснилось?

— Поднявшись с постели, я увидела в комнате капли... бензина... Он стекал с крыши. А если он просочился через потолок, значит, его было много.

— Вы говорите также, что заметили фигуру в белом у прачечной?

— Сначала я подумала, что это мужчина в рубашке с длинными рукавами и кальсонах... Но, поскольку никто не выжил из тех, кто мог спать в такой одежде, мне пришла в голову мысль, не был ли то шофер цистерны.

Клер хотелось рассказать о других загадочных деталях, спросить у этого следователя, почему прослушивается ее телефон. Но она не могла утверждать, что это непосредственно связано с происшедшим несчастьем: Клер являлась членом экологической группы, и ее могли подозревать в подрывной деятельности. Следователь ответил бы ей, что это не в его компетенции.

Следователь поднял голову и в упор взглянул на Клер своими голубыми глазками.

— Вы уверены, что не поддались панике? Вы сказали, что ваш муж, с которым вы расстались, был болен.

— И я его умышленно бросила?

Следователь не ответил. Секретарь прекратил печатать на машинке.

— В поселке были еще больные... Например, Гийоме. Их дочь сможет вам это подтвердить. Все эти пожилые люди, кажется, лечились обычно у одного и того же доктора по фамилии Рейно из Шаламона. Вы можете освободить его от соблюдения профессиональной тайны и...

— Вы собираетесь мне указывать? — рассердился следователь. — Вы все запутываете... Болезнь вашего мужа и этих людей не имеет никакого отношения к следствию...

— Мой муж считал причиной своей болезни водопроводную воду, — сказала Клер.

— Ну и что? Хотите, скажу вам, что я думаю? Вы не смогли вытащить его из кровати и предпочли сбежать до того, как все загорелось.

— Нет, это неправда! — крикнула Клер. — Повсюду был бензин, и печка загорелась. Она тоже взорвалась.

Следователь перечел показания, которые Клер дала жандармам :

— Вы отметили эту деталь... Взрыв был сильным?

— Да, довольно сильным...

— Вы не могли его спутать со взрывом цистерны?

— Ни в коем случае. Пламя уже появилось... Нет, это взорвалась не цистерна.

Следователь бросил на Клер косой взгляд.

— Ваши слова на руку нефтяной компании. Она могла бы доказать, что загорелся ваш дом, а от него — застрявшая цистерна. Секретарь, это не нужно записывать.

— Я рассказываю лишь о том, что пережила, — прошептала Клер. — И ни о чем другом. Столько странных вещей...

— Вот и расскажите нам о них, для этого вы здесь.

— Но вы не хотите обращать на них внимания... Когда я приехала, поселок был погружен в темноту... Я говорю о домах, Об окнах, которые должны были светиться...

— Был густой туман.

— Да, но я должна была бы заметить какие-то признаки жизни... А Пьер был серьезно болен. Его рвало кровью. У меня на глазах, и потом я увидела следы крови в умывальнике... Когда я поднялась взглянуть, спит ли он, я почувствовала неприятный запах у него в комнате... Возможно, его опять рвало; я не зажгла свет.

— Не находитесь ли вы в плену своего воображения? Вас глубоко потрясла эта драма, и, возможно, все, что вы видели и чувствовали до пожара, принимает теперь преувеличенные размеры.

— Я все время сохраняла ясный рассудок. Есть же точные доказанные детали. Эта корова — настоящий живой факел, — которая бежала за мной. На лугу нашли ее обуглившийся труп. Были больные, которых навещал доктор Рейно.

Следователь вздохнул, перелистал документы и неожиданно спросил:

— Каковы были ваши отношения с мужем?

— Мы разошлись.

— Официально?

— Нет...

— Ясно, — произнес он ехидно. — Вы считали, что правосудию в вашем случае делать нечего.

— Мы думали...

Клер быстро почуяла ловушку. Он ждал только этого, ее реакции на эти слова.

— По взаимному согласию мы решили расстаться...

— Но вы приехали, чтобы провести ночь с ним?

— Он был болен, и я беспокоилась об отце моего сына. Кстати, я спала в отдельной комнате.

— Вы совсем не ладили?

— Мы сохраняли дружеские чувства по отношению друг к другу.

— У вас не было оснований ненавидеть его?

— Абсолютно никаких!

Она поняла, что он клонит к тому, что она якобы бросила мужа умышленно, зная, что оставляет его в смертельной опасности.

— Хорошо, — произнес он. — Расследование будет продолжаться. Я должен еще заслушать других свидетелей, первых спасателей... Но, возможно, вы мне еще понадобитесь, оставьте свой точный адрес.

— До конца каникул я буду у матери, — сказала Клер.

Выйдя из суда, она вся дрожала и вынуждена была зайти в бар выпить кофе. Никто не желал, чтобы она настаивала на своей версии событий. Эта история с дождем из бензина их раздражала, хуже того, приводила в бешенство.

Склонившись над чашкой, Клер вспомнила, что, к сожалению, не уточнила некоторые детали. Насчет похитителя цистерны, например, насчет небрежности шофера, который позволил, чтобы у него украли документы. И многое другое. Ей надо было все записать и высказаться, даже если б старый следователь ответил, что это не имеет отношения к делу.

Клер решила съездить в Гийоз, несмотря на туман и на то, что близилась ночь. Дорожное ведомство убрало надписи, и она подумала, что остатки цистерны уже не преграждают путь.

Однако у въезда в поселок по-прежнему стояла машина жандармерии и другие автомобили. Клер узнала машину Пишю. Должно быть, родственники погибших в пожаре приехали сюда после похорон.

При свете догорающего дня Клер пробралась туда, где была мастерская Пьера. Она искала кран.

К ее удивлению, он оказался цел. Медь не расплавилась, и Клер даже смогла его открутить. Потекла вода. Клер стала лихорадочно рыться в мусоре, но нашла лишь старый бидон из-под масла. Воду для анализа в него нельзя было набрать. Клер вернулась к машине, взяла фляжку из пластика и наполнила ее водой из крана.

Когда она вышла из развалин дома, на улице стояли Пишю и какие-то люди, и Клер инстинктивно спрятала фляжку в карман.

— Вы были у следователя? — спросил Пишю.

Клер кивнула всем в знак приветствия, и они с некоторой сдержанностью ответили ей тем же. Клер подумала, что бухгалтер рассказал им об ее утверждениях. Ей хотелось спросить, не были ли их родные больны. Но, видя их недружелюбные лица, она не решилась.

— Полиция без устали допрашивает шофера, — сообщил ей бухгалтер. — Пока он упорно утверждает, что не знает, где и когда у него украли документы.

— Может быть, так и есть, — предположила Клер.

— Как же! — со злостью воскликнула дочь Гийоме. — Он наверняка в сговоре с этими убийцами.

Женис Монтелье лишь из газеты узнал о том, что шофера автоцистерны допрашивает полиция по официальному требованию следователя из Бурга. Двадцатишестилетний шофер Леон Каршо вот уже три года работал в Лионской нефтяной компании. Он жил с женой и ребенком в загородном домике, купленном в кредит.

На всякий случай Женис обратился к электронной картотеке, но на Леона Карню никаких данных не было. У Жениса была смутная надежда, что шофер уже имел дело с ВРН по поводу неуплаченных взносов.

Затем Женис сдал в бухгалтерию полученные накануне деньги, в том числе три из четырех купюр по пятьсот франков, которые ему отдал Барон, бармен из «Хоккея».

— Подожди минутку, — сказал кассир, — я проверю по списку.

Женис знал о существовании списков, в которых числились номера денежных купюр, украденных или выплаченных в качество выкупа при похищении людей. Он принял равнодушный вид, но его сердце забилось сильнее. Не ждет ли его интересный сюрприз? Но кассир с сожалением покачал головой.

— Нет, я ошибся... Это чистые деньги.

— Я могу записать эти номера?

Он внес их в свой блокнот и покинул здание ВРН. Чтобы повидать своего клиента, Женис отправился в Круа-Рус. Он попал в скромную квартирку, где в этот день занимались украшением елки. Супруги — обоим было лет по тридцать — пришли в отчаяние. Но он проявил снисходительность, чего с ним обычно не случалось.

— Все же за вами три взноса. Они не так уж велики, каждый на сумму двести восемьдесят франков, но со штрафом за просрочку все это составит тысячу сто франков... Вы платите за плиту, не так ли? Обидно будет, если ее заберут накануне Нового года.

Женщина, довольно миленькая, посмотрела на мужа глазами, выражающими полное отчаяние.

— Я должен получить тринадцатую зарплату на будущей неделе, — сказал он. — И смогу внести эту сумму.

— У вас счет в банке?

— Да.

— Это можно уладить... Выпишите мне чек. Мы предъявим его в банк, когда на вашем счету будут деньги.

— А так можно?

— Да. Но берегитесь, если чек окажется необеспеченным.

Обычно Женис брал небольшие комиссионные за такого рода операции, но на этот раз воздержался.

Женис позвонил из бара в ВРН, чтобы узнать, нет ли еще дел на этот день. У юрисконсульта для него ничего не было, но телефонистка сообщила, что в первой половине дня его хотел видеть Дардье.

Женис на ходу выпил стаканчик вина и вернулся в центр города, гадая, что от него хочет патрон. Дардье приехал сюда из Алжира, где руководил в свое время подобным же обществом. Говорили, что он занимался политикой и участвовал в борьбе против ОАС.

Дардье хотел, чтобы у его посетителей создавалось впечатление, будто они имеют дело с бывшим военным. У него был квадратный подбородок, резкий начальственный голос, волосы он стриг под ежик.

— До сих пор, Монтелье, я был доволен вашей работой... Но мне не нравится, что вы вмешиваетесь в дела других служб. К чему ваш вчерашний визит на склады нефтяной компании?..

Женис изобразил невинность:

— Жаки и Жерар — мои приятели... Я знал, что у них неприятности, и хотел поинтересоваться, не могу ли им чем-ни-будь помочь. Кажется, они этого не оценили.

— Если кто-нибудь и должен выяснять степень их ответственности в этой истории с кражей цистерны, то это я.

— Но я не выяснял...

— Оставьте это полиции. Тут просто цепь роковых совпадений, понимаете? Что именно наши охранники дежурили в ту ночь и что этот...

Он, казалось, пытался вспомнить имя, но Жениса его игра не обманула.

— Этот клиент из Гийоза... Ну, тот, что был должен за машину.

— Пьер Давьер.

— Пьер Давьер... Мы самая крупная организация в Лионе, и вполне естественно, что случаются такие совпадения. Понимаете?

— Поскольку вы просили, я больше не занимаюсь этим делом.

Дардье взглянул ему прямо в глаза, затем смягчился.

— Отлично... Желаю вам веселых рождественских праздников.

— Спасибо, месье.

Когда он проходил через приемную, Мирей подозвала его,

— Вас просили зайти в кредитное общество.

— Кто звонил?

— Жюйе... Вы придете вечером на аперитив? Будет шампанское.

— Обязательно.

— У вас есть планы на рождественский вечер? Мой муж до понедельника на службе.

Женис знал, что его ожидает. Мирей надеялась, что весь вечер он будет ее угощать и в качестве вознаграждения она проведет с ним ночь, что не представляло для него большого интереса.

— До скорого, — простился Женис, думая про себя, что ка аперитиве он не появится.

Жюйе затащил его в маленькое кафе и выбрал уединенный столик.

— С шестью тысячами за сгоревшую машину я ликвидирую дело Давьер. Вы видели типа из страховой компании?

— Еще нет.

Жюйе, хмуря брови, взглянул на Жениса.

— Вы собирались зайти туда.

— Не успел.

— Жена Давьера отказалась от получения страховки?

— Я не могу застать ее дома...

— Четыре тысячи на троих — это не так уж плохо, а?

— Но ваше общество потеряет по меньшей мере две тысячи франков.

— Судебные издержки обойдутся дороже. Юрисконсульт меня послушает... Я наверстаю на другом деле, а в конце года баланс сойдется. Это касается только меня, но действовать надо быстро.

— То есть?

— До вечера. Повидайте вашего знакомого из страховой компании. Ом отдаст вам формуляр на продажу машины, оформленный задним числом.

— Но он зарегистрирован в префектуре?

— Это уж моя забота. Вам что, не хочется получить сто тридцать три тысячи франков? Вы меня удивляете!

— Я согласен, — сказал Женис.

После первых же слов заведующий в страховой компании повел себя сдержанно.

— Скоро полдень, пойдем выпьем по стаканчику.

Однако, подмигнув Женису, он дал ему нужный формуляр.

— Дайте подписать вдове этот акт о продаже.

— Парень из кредитного легко получит нужную справку, но надо будет все пометить задним числом.

— Я об этом ничего не знаю.

Женис закурил.

— В сущности, пока в этой сделке фигурирую только я.

— Что касается меня, мне хватит тысячи франков. Пусть ваш приятель тоже пойдет навстречу.

Во второй половине дня Женис несколько раз звонил на квартиру матери Клер Давьер, но каждый раз ему отвечали, что Клер еще не вернулась. Ему никак не удастся уладить это дело в тот же день, как он обещал Жюйе. Женис хотел предупредить его, но не застал на месте.

Он ждал Клер, сидя в машине перед ее домом. В этот час служащие ВРН, наверное, пьют шампанское, и Мирей злится, что он ее обманул. Так просто она ему не простит, а Женису совершенно ни к чему наживать себе врага на службе. Он постарается загладить свою вину.

Клер подъехала к дому и сразу же поднялась в квартиру. Женис подождал с четверть часа и позвонил у дверей.

Она не скрывала, что этот визит ей неприятен, и нехотя впустила Жениса.

— Я хочу предложить вам одно соглашение... Вы подписываете этот акт о продаже, и между кредитным обществом и страховой компанией все будет улажено. Вы от этого ничего не выигрываете, но зато, не должны ничего платить. Мне кажется, это разумно.

Клер слушала его рассеянно. Она размышляла, каким образом исследовать содержимое фляжки, которую она наполнила в Гийозе. У нее были знакомые фармацевты и химики, но она не знала, как им все это преподнести.

— Вы ездили туда еще? — спросил вдруг Женис, решив для достижения цели использовать другую тактику.

— Куда?..

— В Гийоз.

Неожиданно ему пришла в голову мысль, что он сможет расположить ее, рассказав кое-какие известные ему детали.

— У многих неприятности из-за этой катастрофы, — сказал он. — Даже у нас.

— Кроме моего мужа, у вас были и другие клиенты? — спросила Клер с едкой иронией.

— Нет, но охранники, которые дежурили в нефтяной компании, мои коллеги.

— В газетах об этом не писали, — заметила Клер.

Женис хитро улыбнулся:

— Зная нашего патрона, это вполне понятно. Никто не рискует портить с ним отношения.

Клер впервые взглянула на него по-другому. Не как на служащего из организации, имеющей отвратительную репутацию, а просто как на человека. Он был симпатичным парнем, с приятным интересным лицом, живым взглядом. Но многолетняя погоня за деньгами делала его похожим на алчного волка.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Почему нет...

— Здесь, у моей матери, нет ничего крепкого, нет виски. Только ликер или легкое вино.

— Ликер пойдет.

— А почему они дежурили в эту ночь, разве у нефтяной компании нет своих охранников?

Разумеется, она оттаивала только для того, чтобы вытянуть из него какие-нибудь сведения. Он не строил никаких иллюзий, но умел ценить маленькие радости, пусть даже сомнительные.

— Есть, конечно, но один был в больнице, а у второго отпуск.

— Ради чего стали бы красть цистерну, полную бензина?

Женис закурил, преисполнился чувством собственной важности.

— Чтобы его перепродать?

— А вы догадливы!

— Да нет. Но я чувствую, что за всем этим кроется что-то грязное, чудовищное.

— Ах, и вы тоже?

— Так бывает?

— Конечно, бывает. Крадут цистерну с бензином, которую всегда можно продать. Вполовину или в три раза дешевле, все равно деньги большие.

— Зачем было вору ехать по этой узкой улочке?

— По незнанию, разумеется, и для того, чтобы не нарваться на полицейских.

— Да, конечно... — сказала Клер задумчиво.

— Кажется, вас это не очень убедило.

— А этот шофер, у которого крадут все документы... По-вашему, это возможно?

Женис, морщась, допил ликер.

— Вы далеко заходите, — заметил он. — Вот увидите, все уладится, и страховая компания в итоге сдастся. Поначалу всегда так.

Клер тихо засмеялась:

— Ловко, а? Вы умеете незаметно вернуться к интересующей вас теме.

Женис смутился.

— Я пришел, чтобы поговорить с вами о документе на продажу автомобиля, осуществленную ранее, — объяснил он.

— Но мой муж его не подписывал!

— Вы могли бы подделать его подпись.

Клер широко раскрыла глаза, потом ее лицо сделалось строгим.

— Вы это серьезно говорите?

— Да, — сказал он. — Мы произведем фиктивную продажу, которая будет просто отказом от прав.

— Сколько вы заработаете на этом?

— Только комиссионные, — признался Женис.

— Вы живете только ради денег?

— Это единственное, что имеет еще какую-нибудь ценность, — произнес он, искренне в это веря.

— Не хотела бы я быть на вашем месте.

— Если вы думаете меня пристыдить... У меня неплохая работенка, и я занимаюсь ею с удовольствием... Если вы хотите сказать, что я отвратителен, то мне на это наплевать.

— Отвратителен, это уж точно, а может, и опасен, а? Уж вы, наверное, нагоняете страх на дурочек, которых ловите.

Они молча рассматривали друг друга. Он чувствовал, что она прекрасно владеет собой.

— У меня бывают и интеллектуалки, — бросил он насмешливо.

— Не сомневаюсь. Они частенько еще глупее.

— Вы так суровы к своим подружкам?

— Я-то их не эксплуатирую.

Какое-то время он не мог произнести ни слова.

— Вы что, принимаете меня за сутенера?

— Да нет, вы плаваете в еще более мутной воде. Знаете, что такое рыба-лоцман? Такая мелкая рыбешка, которая всегда плывет рядом с акулами.

— Вы не очень-то похожи на любительницу детективов, — произнес Женис с сарказмом. — Что вы себе воображаете, черт возьми?

— Не воображаю, а подозреваю, это еще хуже. Но рано или поздно вы станете идеальной жертвой... Они быстро разделаются с вами, когда в вас не будет больше надобности.

— Интересно, — проговорил он, — но лучше бы вы подписали эту бумажку, иначе вам придется заплатить некоторую сумму за машину, которая уже не существует.

— Вы никогда не заглядываете в свою душу? Боитесь, голова закружится?

— Прямо как в кино, — сказал Женис, теряя терпение. — Знаете, с тех пор, как умер Габен, нет нужды писать подобные диалоги...

Она улыбнулась.

— Перевертыш... — проговорила Клер снисходительно. — Подпишу я вашу бумагу. Надеюсь, что это позволит вам провести рождество по вашему вкусу.

Женис просто возненавидел ее за эту фразу. Что она воображала? Что он устраивает оргии?

— По крайней мере один не останусь, — зло бросил он.

Мадам Руссе-старшая возмутилась, когда дочь заявила ей, что уходит.

— Канун рождества... Мне надо за покупками... Ничего не готово. Даже нет елки для бедного малыша... Спрашивается, о чем ты думаешь?

— Я скоро вернусь.

Не могла же Клер сказать ей, что их телефон прослушивается. Мать устремила бы свое недовольство в одном направлении. Административные органы, закон, полиция по-прежнему пользовались у нее огромным авторитетом. Если кто-то вызывал подозрение, значит, действительно, серьезно провинился. Она еще припомнит «эти глупые истории с экологией», припомнит, что Клер водится с кем не надо, вечно поддерживает всякие протесты.

24 декабря, накануне рождества, Клер уже не надеялась найти какого-нибудь приятеля, химика или фармацевта, который согласился бы сделать анализ содержимого фляжки. Напрасно она названивала. Большинство уехали из Лиона. Один приятель готовился к рождественскому вечеру и не мог попасть в лабораторию, которая была закрыта до будущего вторника. Однако он обнадежил Клер, дав ей адрес студента, который готовился поступить в управление, занимавшееся борьбой с мошенничеством.

— У него есть дома какое-то мудреное оборудование. Его фамилия Бальнеа, но все зовут его Жонас. Ему это нравится. Ты его так и назови, это послужит паролем.

Студент жил в районе Сен-Поль. Клер с трудом нашла его квартирку, к которой вела железная лестница. Близорукие глаза, выглядывающие из зарослей щетины, пытались рассмотреть Клер.

— Жонас, я от Ривуара.

— В самом деле? — спросил он подозрительно. — Не в его привычках делать мне такие подарки даже накануне рождества.

Он посторонился, впуская ее в свое царство реторт и самодельных аппаратов. Слышалось непонятное шипение, виднелись циферблаты, слишком большие, чтобы быть настоящими. Клер все это показалось игрушечным и смешным, но студент заверил ее, что все аппараты функционируют и прекрасно ему служат.

— Водичка, — произнес он разочарованно. — Никогда не принесут божоле... Ну что ж, удовольствуемся этим. Что вы хотите знать?

— Опасна ли эта вода для питья... Я предполагаю, что в ней могут быть химикалии...

— И только? Но в настоящее время они есть в любой воде. И, полагаю, болезнетворные микробы тоже... Ладно. Вы, девушка, живете с родителями?

— С мамой, — ответила Клер, улыбаясь, — но все свободное время посвящаю моему малышу.

— Знаете, в сущности, и я еще совсем маленький мальчик... Мне подарили игрушечный набор для юного химика, а я постоянно его пополняю... Жаль, вы чертовски милы. Я могу вам позвонить?

— Нет.., Мой телефон прослушивается.

— Ничего себе... Это что ж, Ривуар прислал мне террористку?

— Возможно, это из-за содержимого фляжки, — сказала Клер.

Впервые она оставила логику в стороне. Наверняка события в Гийозе и этот полицейский надзор не были никак связаны, но она рискнула предположить такую связь и теперь будет рассуждать, исходя из этого предположения.

— Как же мы сделаем?

— Может, я зайду вечером?

— Около четырех... У вас нет свеженькой младшей сестрички?

Он проводил Клер до дверей, весело хлопнув ее пониже спины.

— До вечера, — простилась Клер, прежде чем исчезнуть в лабиринте винтовой железной лестницы.

Проезжая мимо полицейского комиссариата своего района, она в нерешительности снизила скорость. Клер представила себе, какие у них будут физиономии, если она подаст жалобу насчет своего телефона. Они спросят у нее, почему она считает, что ее телефон прослушивается, и, поскольку она не сможет представить ни малейшего доказательства, они, конечно, откажутся зарегистрировать ее заявление. Назвать источник информации нельзя. И никто не сможет ее поддержать, ни профсоюз учителей, ни друзья. Она должна смириться с этим фактом и как-то приспосабливаться.

Мать со Стефаном куда-то ушли, и Клер воспользовалась этим, чтобы записать в школьную тетрадку последние интересные события. Кто-то оплатил задолженность ее мужа. Имело место также неожиданное введение в действие мини-плана ОРСЕК. Администрация предоставила гробы. Гроб с телом Пьера был опечатан, но это можно объяснить тем, что его перевозили из одного департамента в другой. И наконец, с какими трудностями сталкивалась Клер, рассказывая о событиях той ночи. В частности, когда она говорила о дожде из бензина, который предшествовал появлению пламени, Пишю и следователь хотели заставить ее признать, что она ошиблась, что она слышала, как взорвалась цистерна. То же самое, когда речь шла о фигуре в белом. Наконец, следователь намекал, что она бросила мужа, не пытаясь ему помочь, обрекая его на ужасную смерть.

Клер оставила в тетради место, чтобы описать визит Жениса Монтелье. Не следовало ли сопоставить настойчивость служащего ВРН и тот факт, что оба охранника из того же общества позволили украсть цистерну, из-за которой сгорел поселок Гийоз? Монтелье говорил о совпадении, но это было бы слишком просто. Что касается Клер, она не может удовлетвориться таким объяснением.

Прикусывая колпачок шариковой ручки, Клер размышляла, не следовало ли ей отказаться подписать тот формуляр. Она подумала об Антуане Пишю, представлявшем родственников погибших. Наверное, общая компенсация за понесенный ущерб будет включать и стоимость грузовичка? Она, конечно, сделала глупость.

Нагруженная покупками, вернулась мать со Стефаном, которого зрелище многочисленных игрушек в витринах привело в страшное возбуждение. Он с восторгом начал рассказывать о своих впечатлениях, и это заставило ее на время забыть о заботах.

— Ты должна купить елку, — сказала мадам Руссе дочери.

— Сейчас же пойду и куплю.

Когда Клер вернулась, мать сообщила, что ей звонили.

— Тот человек, что приходил вчера вечером.

— Монтелье?

— Да, он... Он просит техталон на машину твоего мужа.

— Но у меня нет этого талона...

Он, вероятно, сгорел в пожаре. Наверное, можно получить дубликат в префектуре. Она займется этим на будущей неделе.

С помощью Стефана Клер до обеда украшала елку. Они сидели за столом, когда раздался телефонный звонок.

— Говорят из больницы Гранж-Бланш, — услышала Клер безликий мужской голос. — Мадам Давьер, урожденная Руссе? До начала занятий в школе вы должны пройти медосмотр.

Клер почувствовала сильное волнение, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить:

— Не понимаю. Я выполнила все требования администрации... Почему нужен новый осмотр?

— Мне поручено лишь назначить вам время. Лучше всего во вторник с девяти часов утра...

— Я не собираюсь приходить, — произнесла Клер как можно спокойнее. — Я не знаю, почему меня так настойчиво вызывают, но не стану ничего предпринимать, не проконсультировавшись с моим профсоюзом.

— Ваш директор не допустит вас к занятиям, если вы не представите справку, что здоровы.

— Но это полная нелепость, в конце концов!

— Должно быть, какая-то эпидемия обнаружилась в последние дни занятий.

— Других учителей тоже вызывали?

— Этого я не знаю, мадам. Я вас записываю на вторник на девять часов, и лучше бы вам прийти...

Мужчина повесил трубку. Мадам Руссе, с аппетитом поглощавшая жареную колбасу с картошкой, взглянула на дочь, не переставая жевать.

— Это невозможно, — сказала Клер, вновь садясь за стол.

— Ты служащая, не забывай об этом, и должна подчиняться правилам, которых требует твоя работа. Удивительно, однако, что администрация больницы занимается этим в субботу накануне рождества... Ведь сейчас, наверное, и работать там некому.

— И есть чем заниматься, вместо того чтобы назначать время осмотра какой-то учительнице. Ты права.

Клер позвонила в больницу, но телефонистка сообщила ей, что все канцелярии закрыты.

— Но меня вызвали на медосмотр по телефону, — сказала Клер, теряя терпение.

— Невозможно. Если только какой-нибудь служащий забыл отправить вызов по почте и прибегнул к такому необычному способу.

— Вы уверены, что в настоящий момент в здании больницы никого нет?

— Вы полагаете, что два дня отдыха — это слишком? — резко проговорила телефонистка. — На месте сейчас самый необходимый персонал, и он занимается лишь внутренними делами больницы.

Клер повесила трубку и, стоя возле телефона, смотрела, как мать мажет колбасу горчицей.

— Он говорил про эпидемию, — произнесла она машинально, как бы для себя.

— Боже! — воскликнула мать. — Только бы не скарлатина... Бедному малышу еще этого не хватает...

Бедный малыш, казалось, напротив, был в восторге, что над его здоровьем нависла страшная угроза.

— Что это, калатина?

— Позвоню школьной консьержке.

Нет, в школе нет никакой эпидемии, заверила Клер консьержка. Вообще в конце года было очень мало отсутствующих.

— Директор у себя?

— Что вы... Он уехал к родственникам... Вернется никак не раньше второго января.

Насытившись, мадам Руссе удовлетворенно вздохнула, отпила добрый глоток божоле:

— Знаешь, он, наверное, хочет наделать тебе неприятностей. Ты не должна была так часто ссориться с ним.

Возможно, эта старая развалина, директор, предпринял такого рода наступление.

— Ты не будешь есть?

— Я не голодна... И потом мне нужно уйти.

— Я иду с тобой, — заявил Стефан.

— Нет, не сегодня... В другой раз.

Избегая осуждающего взгляда матери, Клер натянула куртку и вышла из дома. Сев в машину, она направилась к туннелю Круа-Рус и вскоре выехала на дорогу, ведущую в Бург.

— Поедем в Гийоз, — сказала себе Клер, доверяясь своему инстинкту.

Жандармов уже не было. С узкой улицы убрали остов цистерны. Остались лишь обломки и сильный запах горелого дерева. Пьер ставил свой грузовичок в сарай рядом с мастерской. Бесполезно искать техталон в остывшей золе.

В мастерской Клер нашла несколько коробочек из самшита, едва тронутых огнем, инструменты, старую куртку Пьера, которая выглядела совершенно целой, однако рассыпалась, как только Клер прикоснулась к ней. Но в кармане куртки был старый бумажник, а в нем техталон. Однако, обложка из пластика расплавилась и испортила картон.

Стук автомобильной дверцы заставил Клер обернуться. Из машины, принадлежащей местной жандармерии, вышел жандарм.

— Здесь мало что можно найти, — сказал он, подойдя к Клер. — И везде так.

Она показала ему техталон.

— В префектуре вам сделают другой, — сказал жандарм. — А машина полностью уничтожена... Мы начали составлять опись вместе с экспертами, назначенными следователем... Это долго протянется... Вам надо будет составить список всего, что сгорело.

— Я не смогу все припомнить, — прошептала Клер.

Она машинально подошла к медному крану, хотела его открыть, но он оказался незавернутым. Клер была уверена, что накануне завернула его, наполнив фляжку.

— Ничего не слышно о похитителях цистерны? — спросила она в то время, как ее мысли были заняты открытым краном.

— Есть кое-что... За ним, должно быть, следовал сообщник на машине. Жители одной фермы слышали, как проехала цистерна... Они даже помнят точное время. А немного спустя, когда они вновь засыпали, под их окнами прошла легковая машина, ехавшая из Гийоза.

— Через сколько времени?

— Они точно не знают. Никто не стал смотреть на часы в другой раз.

Клер вслед за жандармом вернулась на улицу. От запаха гари у нее першило в горле.

— План ОРСЕК был приведен в действие по вашему требованию?

— Нет... И не по требованию мэра... Наверное, когда вызвали пожарных из Бурга, префект был поставлен в известность о том, что происходит... Поскольку он не мог судить о размерах бедствия, он, вероятно, решился на такую предосторожность.

Клер кивнула. В этот момент она приняла решение повидать старого доктора Ренно и спросила у жандарма его адрес.

— Езжайте до Шаламона и с левой стороны увидите его дом... Старый дом с двумя башенками и белыми ставнями. Железная калитка всегда открыта, а дорожка посыпана гравием.

Когда Клер вошла в приемную, там ждали своей очереди три человека. Они молчаливо ее оглядели и продолжили разговор о причудах погоды. Всем троим уже давно перевалило за шестьдесят.

Доктор тоже был старик. Хоть он и выглядел бодро, ледяное дыхание смерти уже коснулось его. Он внимательно выслушал Клер, проявив вежливое удивление.

— Я связан профессиональной тайной, — начал ощ

На закате жизни он, должно быть, отчаянно цеплялся за свое ремесло как за опору в старости. Клер поняла, что от него узнает немного.

— Возможно, что вода послужила причиной этих желудочных заболеваний... Ваш муж не обращался к врачу?

— Не успел.

— Ничего больше я вам сказать не могу. Резервуар расположен уж не на таком плохом месте... Поблизости нет никаких источников загрязнения.

— Лишь огромный сад, где применялись химические удобрения.

Он пожал плечами.

— В наше время...

— Вследствие обильных осенних дождей они могли проникнуть глубоко в почву.,. Загрязнить источник.

— Загрязнение, — усмехнулся он. — Заражение, пилюля, аборт, а скоро, возможно, умерщвление безнадежно больных... А еще уничтожение никчемных... стариков, которые слишком дорого обходятся социальному страхованию...

Клер осознала всю бесполезность своего визита.

— А почему не атомная бомба? Мои больные считают, что ветер, который дует со стороны атомной электростанции, может донести радиоактивность до их домов... Люди глупеют, выдумывают себе ужасы.

Клер ушла; пусть болтает вздор сколько пожелает. Теперь остался лишь химический анализ содержимого фляжки. Какая удача, что накануне она набрала воду из крана. По дороге в Лион Клер старалась с абсолютной уверенностью припомнить, закрыла ли она кран, наполнив фляжку. Но некоторое сомнение все же было. Выбираясь из развалин дома с фляжкой, она увидела Антуана Пишю, и остальное помнила уже не так отчетливо.

— Ну хорошо, — произнесла Клер. — Допустим, что я закрыла кран. Кто мог его открыть, чтобы вытекла вся вода?

В тот же момент она резко затормозила, не думая о движении на дороге. По счастью, за ней никто не ехал. Развернувшись, Клер вновь направилась в Гийоз. Она хотела проверить одну вещь... Сохранились ли другие краны в развалинах соседних домов и были ли они открыты?

Опускалась ночь, и Клер пришлось взять электрический фонарик. Она подумала, что кто-нибудь издали может заметить его свет и оповестить жандармов. Лишь после получасовых поисков она обнаружила среди обломков и мусора железную трубу. Дойдя до ее конца, Клер увидела, что она обрезана, причем совсем недавно: свежий след среза блестел в свете фонаря.

Клер заметила, что внизу земля была влажная. Если то же самое проделано в других сгоревших домах, в водопроводе не осталось ни капли воды.

Доехав до резервуара, Клер вышла из машины и увидела, что кто-то очистил трубу, выходившую из источника, от забившей ее ледяной пробки. Резервуар вновь был наполнен, но вода из него уже не поступала в водопровод, снабжавший поселок. Вентиль водопровода был перекрыт, а вода сливалась в ручей, теряющийся в полях.

Когда Клер взобралась по железной лестнице, ведущей к квартире Бальнеа, прозванного Жонасом, она услышала звуки рок-н-ролла, крики. Клер пришла в разгар дикого веселья. Дверь ей открыла девушка, державшая мензурку, наполненную шампанским, Жонас с бородой, накрученной на папильотки, готовил пунш.

— Я опоздала... — начала Клер.

— Тем лучше, — завопил он. — Вы останетесь с нами...

— Я пришла за результатами анализа.

Он старался вспомнить, пожимая плечами.

— Это городская вода. Вода нашего доброго Лиона, опасная не более, чем любая другая...

— Но эта вода не из Лиона, — запротестовала Клер, — а из деревушки департамента Эн.

— Значит, — прыснул он со смеху, — произошло чудо. Это нормальное явление накануне рождества... Вода Эна превратилась в воду Лиона...

— Где фляжка?

— Ну не оскорбляйте же присутствующих! Здесь таковых нет.[5]

Клер все же разыскала фляжку. Она была наполнена вином, как и вся химическая посуда. Клер вылила вино в кристаллизатор и ушла, с трудом вырываясь из рук, которые пытались ее удержать.

Она плакала от злости. Идиот. Он уничтожил ее последний шанс... Лионская вода... Он попросту ошибся. Или забыл, что было во фляжке, когда наливал в нее вино, и выдумал потом все равно что.

Сев в машину, Клер обдумала все более спокойно, осмотрела старую фляжку. Без сомнения, это была ее фляжка. Накануне она оставила ее на всю ночь в машине под сиденьем, чтобы не вызвать любопытства у матери. Возможно ли, что кто-то заменил воду из Гийоза водой из городского водопровода? «Если я буду продолжать в том же духе, — подумала Клер, — я скоро сочту себя жертвой всеобщего заговора».

Однако только анализ этой воды мог бы развеять ее сомнения.

Наутро после рождества Клер проснулась с чувством, словно проспала бесконечно долго. В течение тридцати шести часов она пребывала в состоянии безмятежного покоя, как бы впав в спячку, отключившись от внешнего мира, наблюдая за радостным, задаренным игрушками Стефаном, желая только одного — быть заботливой матерью и внимательной дочерью. Мадам Руссе напичкала ее и Стефана обильной едой, была с ними трогательно нежна.

Сидя в постели, Клер размышляла о безвозвратно ушедших часах. Трудно было поверить, что жизнь вокруг нее также приостановилась, как бы соблюдая священное перемирие. Люди, которых она не знала, но чьи планы нарушала своим упорством, продолжали хладнокровно действовать. Даже если они и праздновали рождество, то вся приведенная ими в действие машина неутомимо работала на них.

Например, пульт прослушивания, на который поступали данные обо всех ее телефонных разговорах. О том, как это происходит, Клер еще имела некоторое представление благодаря тому, что читала или видела в кино. Но все остальные махинации повергали ее в отчаяние. Они упорно старались лишить ее конкретных ориентиров. Но «они» — это все. А это значит, что ее возможности очень ограничены, что она ходит по краю пропасти. Она действовала на нервы Антуану Пишю, являлась чуть ли не подозрительной личностью в глазах следователя Пейсака. А этот дурак Жонас лишил ее последней надежды. Может быть, и его следует включить в этот и без того длинный список заговорщиков, желающих ей навредить?

— Что со мной? Рассуждаю как настоящий параноик, — прошептала Клер. — Возможно, все это лишь многочисленные совпадения, и ничего больше.

Но, для того чтобы поверить в это, чтобы присоединиться к тем, другим, она должна была забыть множество противоречивых фактов, поселок Гийоз, каким он предстал перед ней туманным вечером, мрачный и тихий, как бы уже охваченный предсмертной агонией; Пьера, которого рвало кровью; дождь из бензина... Множество впечатлений и конкретных фактов. С тех пор малейшая странность казалась ей подозрительной. Например, этот вызов в больницу, причину которого она никак не могла выяснить; хотя все могло объясниться очень просто, если допустить несогласованность в действиях администрации. Клер хотелось зарыться в теплую постель, забыть эти выходящие за рамки логики события, которые она пережила начиная с вечера 20 декабря. Чтобы не поддаться искушению, она встала, приняла душ, оделась.

Если бы еще она столкнулась лицом к лицу с чьей-то истинно враждебной волей, реальным противником! Но нет, все было туманно, неясно. Ей сказали, что телефон ее матери прослушивается, но она не может это доказать. Если она подаст жалобу прокурору и если допустить, что правосудие будет беспристрастно, как Клер того желает, пройдет несколько дней, прежде чем расследование закончится, и те, кто за ней следит, успеют уничтожить все следы. Так же обстоит дело и с фляжкой, в которой была вода из Гийоза. Они могли ее украсть, и тогда все было бы ясно. Но они поступили куда коварней, заменив подозрительную воду той, которой пользуются сотни тысяч людей. Впрочем, если у нее своего рода психоз, она должна была бы причислить Жонаса к «ним», к тем, кто так упорно стремится оспорить все, что она утверждает. А почему бы и нет? Ведь бородач готовился поступить на работу в управление по борьбе с мошенничеством. Можно полагать, что на него оказали давление.

Спустя час Клер взбиралась по железной лестнице и стучала в дверь квартиры студента. Он не отозвался, и Клер сама открыла дверь. Жонас с тупым видом сидел на диване, на котором, наверное, только что спал. Среди грязной посуды Клер отыскала все необходимое, чтобы сварить крепчайший кофе и подала его Жонасу в большой кружке. В благодарность он лишь моргнул покрасневшими глазами, морщась, выпил кофе, со вздохом протянул ей кружку и улегся на диван.

— Подождите, — сказала Клер, — потом проспитесь после вашей пьянки.

Жонас с умоляющим видом приоткрыл один глаз.

— Пожалейте, — прошептал он. — Если вы остались здесь, чтобы мучить меня, лучше бы вы ушли с остальными.

— Я не осталась в субботу вечером, — Клер отчетливо произносила каждое слово, — я пришла опять...

— Ах да!.. Ваша проклятая водичка... Не противней любой другой для того, кому она вообще нравится... Но послушайтесь меня, если хотите, умывайтесь ею, но ни в коем случае не пейте.

— Вы сказали мне, что это вода из водопровода... И даже из лионского. Вы в этом абсолютно уверены?

— У вас красивый голос, — прошептал Жонас. — В этом я абсолютно уверен... Но сегодня он действует на мои бедные уши как какая-нибудь кислота.

Клер склонилась к нему:

— Что они вам пообещали за эту подмену?

— Мне что-то обещали? — спросил он равнодушно. — Мне всегда обещают нечто потрясающее... Своим взглядом, гримасой девушка обещает вам, что вы познаете самую безумную ночь в своей жизни, но обещание никогда не выполняется. Никогда... Возьмите в холодильнике лед... Заверните его в тряпку и с легкостью феи положите на мой лоб.

Клер открыла холодильник, но формочки для льда были пусты. Полки тоже, если не считать баночки с горчицей. Она намочила под краном тряпку, выжала ее и подала Жонасу.

— Льда нет, — сказала Клер.

— Я пригласил к себе орду гуннов... Взгляните, не осталось ли белого вина. Обычно мне это помогает.

Клер обыскала все, нашла красное вино, налила его в кристаллизатор и подала Жонасу.

— Вы желаете моей смерти? Я сказал — белого!

Клер принесла ему остатки выдохшегося шампанского. Он выпил залпом, щелкнул языком.

— Неплохо. Так что вы говорили?

— К вам кто-то пришел и попросил не делать анализ содержимого этой фляжки.

— Кто-то пришел... Скажите-ка, с вашей хорошенькой головкой все в порядке? Вы мне дали эту фляжку, и я проделал все анализы. На что вы намекаете? Таких-то друзей присылает ко мне Ривуар? Ну я ему скажу пару слов!

Клер отошла от дивана, взглянула в грязное окно, выходящее во двор.

— Простите, — сказала она, — но я возлагала такие надежды на результат этого анализа... В настоящее время в моей жизни происходят довольно странные вещи, и я готова подозревать всех и вся.

— От этого надо лечиться... Напейтесь как следует, сразу будет лучше... Могу вас заверить, что никто мне не делал соблазнительных предложений и никто не угрожал... В последнее время здесь не было ни одного тайного агента.

Клер улыбнулась.

— Вы принесете мне другую фляжку, — сказал Жонае, — и я вновь проделаю все анализы.

— Это невозможно... Слишком долго вам объяснять...

— Эй! Не уходите, я знаю хороший алжирский ресторан здесь неподалеку... Пойдем есть кускус...

Движение на дороге было небольшое, и Клер, не думая, вела машину. Кошмар продолжался. Какая глупость рассчитывать на какую-нибудь оплошность с их стороны! Они предпочли ночью обыскать машину. Значит, они знали, что найдут в ней фляжку. Следовательно, кто-то видел, как Клер в Гийозе набрала воду. Но она ничего не заметила, не видела никого, кроме родственников погибших, в том числе Антуана Пишю. Клер дала волю своему воображению, и когда она остановила машину у дома матери, у нее была готова приемлемая гипотеза. Может быть, кто-то хотел убить одного или нескольких жителей поселка и отравил воду ядом, который позволил бы потом предположить случайную смерть. Например, концентрированным пестицидом или веществом, использующимся в сельском хозяйстве и содержащим мышьяк или стрихнин.

Почему бы не Антуан Пишю? У его отца могли быть солидные сбережения, а он крепко цеплялся за жизнь. Гийоз располагался в сельской местности, здесь жили крестьяне, люди скупые, бережливые. Антуан поселился в городе, и профессия бухгалтера как будто не переделала его характер. С первой же встречи с Клер он говорил только о деньгах.

«К тому же каждый раз, когда я заговариваю о воде, из-за которой Пьер разболелся, он корчит рожу», — сказала себе Клер.

Это была соблазнительная гипотеза, однако она не объясняла, например, почему прослушивается телефон. Зато Пишю мог видеть, как Клер наполняет фляжку, прийти ночью обыскать машину. Клер не заметила никаких следов взлома, но открыть замок дверцы не представляло, вероятно, большой трудности.

— Я думала, что тебя весь день не будет, — сказала ей мать. — Раз ты дома, пойду по магазинам... Если хоть один открыт после праздников...

Оставшись одна, Клер позвонила Пишю, не слишком надеясь застать его. Но он был дома и сам подошел к телефону.

— Ах! Мадам Давьер... У меня нет для вас особых новостей...

Знаю только, что полиция отпустила шофера цистерны, не получив от него никаких сведений. Си постоянно повторял, что не знает, где и когда потерял документы. Невозможно сказать, лжет он или говорит правду... У вора, должно быть, был сообщник, который следовал за ним на машине. Доставив бензин на место, они бы бросили цистерну, понимаете?

— Мне говорил об этом в субботу жандарм...

— Я, разумеется, поддерживаю связь с метром Шарвилем, который занимается нашим делом... Я звоню ему каждый день, и он позвонит мне, как только узнает что-то новое. Он уже вступил в контакт со страховой компанией... Ситуация, конечно, очень сложная... Некоторые жители поселка являлись клиентами той же компании, что и нефтяная, и это должно все же облегчить дело.

Клер рассеянно слушала, пытаясь, собрать всю свою волю, чтобы заговорить как можно естественнее. Ей трудно было лгать. К счастью, он ее не видит: она покраснеет. Клер надеялась, что голос ее не выдаст.

— Я, со своей стороны, — сказала она, когда Пишю замолчал, — все пытаюсь выяснить одну непонятную вещь, которая меня очень занимает.

Клер сделала паузу, и ей показалось, что на другом конце провода дыхание Пишю участилось. Он ничего не спросил, и Клер продолжала:

— Когда я отправилась навестить мужа, он был очень болен... Я вам это говорила, не правда ли... Симптомы были очевидны, а разговаривая с дочерью стариков Гийоме, я узнала, что ее родителей мучила та же болезнь... У меня есть все основания думать, что ваш отец тоже был болен, так как мой муж не видел его в течение нескольких дней.

— Хочу вам заметить, что я об этом ничего не знал и что мой отец ничего мне не сообщил, — сказал Пишю сухо.

— Он, кажется, нечасто писал вам... Может быть, он не хотел вас беспокоить?

— Не понимаю, почему вы так настаиваете на этом... Для нас всех важен пожар, в котором погибло девять человек и сгорел целый поселок. Мы должны объединить наши усилия и направить их против тех, кто несет за это ответственность. В настоящий момент нашим противником является нефтяная компания, которая, разумеется, все отрицает. Дело будет передано в суд, потому что было бы слишком просто всю ответственность возложить на похитителя цистерны...

— Подождите, месье Пишю, дайте мне договорить... Прошу вас, немного терпения.

Он что-то пробурчал, но, кажется, готов был слушать.

— Я не видела других людей, потому что, повторяю еще раз, когда я приехала, поселок казался вымершим. Было не поздно, однако свет нигде не горел. Но я видела моего мужа и не отрекусь от своих слов: он был серьезно болен и жаловался на водопроводную воду... Он даже купил «Эвиан», чтобы не пить воду из-под крана... Но другие, наверное, не прибегли к такой предосторожности... Вот почему в пятницу я ездила в Гийоз и набрала воды в пластмассовую фляжку, чтобы отдать ее на анализ.

Молчание на другом конце провода затянулось, и Клер забеспокоилась:

— Вы меня слышали, месье Пишю?

— Да, слышал.

Он, казалось, был в ярости.

— Вы отдали эту воду на анализ?

— В настоящий момент ее еще исследуют... Я получу результат только вечером или завтра. Но по первым данным...

Если Клер надеялась, что он проявит подозрительное любопытство, она ошиблась. Бухгалтер хорошо владел своими нервами и не облегчал ей задачу.

— Да, судя по предварительным результатам, эта вода представляла опасность для человеческого здоровья. Это все, что мне пока известно, но как только я получу точные сведения, я немедленно сообщу вам.

— На что вы рассчитываете? — резко спросил Пишю. — Вы сами, без свидетелей, берете воду, отдаете ее неизвестно кому для анализа... И результат превосходит все ваши ожидания.

Клер охватило возмущение, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие.

— Вы что, обвиняете меня в фальсификации?

— Нет, но мне непонятно ваше упрямство... Вы занимаете опасную позицию. Вы единственный свидетель этой трагедии, а строите какие-то невероятные гипотезы... Мало вам этой истории с подозрительной водой, так еще дождь из бензина... Я знаю, что следователь не придает этому никакого значения, но все члены нашей ассоциации очень обеспокоены вашим поведением. Нет, поистине вы не делаете ничего, чтобы помочь нам...

— Знаете, что я думаю, месье Пишю? — закричала Клер в трубку. — Кто-то хотел отравить одного или нескольких жителей поселка, и ему почти удалось...

— А чтобы скрыть свое страшное преступление, он украл цистерну с бензином и поджег поселок?

— Почему бы нет?

— Мадам Руссе, мне очень жаль... Ваш муж погиб в этом ужасном пожаре, и, вероятно, вы еще под впечатлением вашего горя.

— Другими словами, я совершенно сошла с ума? — сквозь зубы проговорила Клер.

— Я не это хотел сказать, но вы потрясены, страшно потрясены... Я понимаю, быть вынужденной оставить мужа в огне...

Иначе говоря, она выдумывала всю эту историю, чтобы избавиться от чувства глубокой вины?

— Вы полагаете, я все выдумала? Болезнь мужа, рвоту, страшную слабость, которую он ощущал? Он не мог работать, едва передвигал ноги.

— Вы испытали жестокий шок, и многие на вашем месте были бы потрясены еще сильнее... Мне кажется, что вы сосредоточиваете все внимание на некоем факте, который имеет значение лишь в ваших глазах.

— Значит, я отравила воду, которая была во фляжке, лишь бы доказать, что не ошибаюсь?

— Я этого не думаю, мадам... Но нужно официально взять пробу, произвести официальный анализ...

— В субботу я вновь ездила в Гийоз... Водопровод разрушен... Оставался только кран в мастерской мужа... Но он был открыт, и вся вода вытекла. Впрочем, вначале около источника вентили были закрыты... Случайно я обнаружила неповрежденный водопровод в другом доме, но там труба перерезана так, что вся вода, которая оставалась, тоже вытекла...

— Да, конечно, — проговорил Пишю так, словно все это длинное объяснение кажется ему непостижимым.

— Я поеду туда с судебным исполнителем. Пусть он возьмет пробу, запечатает бутылки и отдаст их в официальную лабораторию.

— Но что это нам даст? — вне себя закричал Пишю. — Мертвых вы не воскресите... Вы все запутаете и возбудите недоверие по отношению к нам у властей и суда...

— Вы что, боитесь, месье Пишю? — бросила Клер в раздражении.

На этот раз наступила совсем другая тишина: наполненная невысказанным чувством сдерживаемой ненависти.

— Простите, — сказала Клер. — Я не хотела вас обидеть.

— Только что вы говорили об отравлении, а теперь подозреваете, что я боюсь... Не имеете ли вы дерзость думать, что я непосредственно замешан в этой безумной истории? Вы истеричка, мадам. Я не стану продолжать этот разговор.

Клер повесила трубку, недовольная своей несдержанностью. Ведь она хотела проявить хладнокровие и осторожность, а действовала грубо и так неудачно. Как глупо! Правда, теперь у нее есть хоть один открытый враг, но это слабое утешение.

Она, не мешкая, позвонила в муниципальную лабораторию. Молодой женский голос любезно объяснил ей, что следует сделать, чтобы подвергнуть анализу какое-либо подозрительное вещество.

— В любом случае вы должны обратиться в лабораторию Эна... Думаю, вы можете это сделать в Бурге... Но они выполнят работу не так быстро, как бы вам хотелось... Мы очень загружены.

— Но как взять пробы, пока еще не поздно? Я боюсь, как бы эту воду не ликвидировали.

— Тогда настаивайте, чтобы пробы были взяты теперь, даже если анализ будет произведен позднее.

— Это единственный путь?

— Я знаю, что есть судебные исполнители, которые занимаются подобными делами. Даже знаю двоих в Лионе... Вы можете попытаться договориться с ними.

— Большое спасибо.

Клер записала обе фамилии, поблагодарила еще и повесила трубку. Первый номер не отвечал, что было вполне естественно 26 декабря. Но по второму она дозвонилась.

— Я бы хотела, чтобы это было сделано сегодня, — сказала Клер, предварительно объяснив, в чем дело.

— Как далеко поселок от Лиона?

— Около пятидесяти километров.

— Хорошо, встретимся у въезда в поселок... Я приеду с химиком, с которым обычно работаю; он эксперт в суде. Он привезет стерильные бутылочки и все необходимое... Не скрою, что эта поездка будет стоить довольно дорого.

— Да, знаю, — ответила Клер, не колеблясь.

Она подумала, что мать одолжит ей немного денег до конца января, и осуществление ее навязчивой идеи не отразится на жизни Стефана.

— Мы сможем действовать только на участке, который принадлежит вам, — сказал судебный исполнитель. — Разве что получим согласие других лиц...

Как глупо было ссориться с Пишю! Он один мог бы помочь ей. Но стал бы он это делать, если, как думала Клер, совесть его нечиста?

— Я займусь этим, — пообещала она на всякий случай.

— Отлично... Мы сейчас перезвоним вам для проверки. Случается, нам звонят разные шутники...

Клер повесила трубку. Вскоре телефон зазвонил, и она подтвердила свое согласие. Оставалось лишь найти нынешних домовладельцев поселка.

Направляясь во второй половине дня в Гийоз, Клер размышляла о том, что ей повезло. Вначале она позвонила Пишю и извинилась в банальных выражениях. С безразличием, граничащим с презрением, он дал согласие на то, чтобы судебный исполнитель взял пробу воды и на участке, принадлежавшем его отцу. Кроме того, он дал Клер адрес Ронди: мадам Ронди была дочерью Гийоме.

Клер попала к ним в разгар обеда. Она была убеждена, что Ронди ничего не поняли из ее объяснений, но их согласие она получила.

Однако она была неприятно удивлена, увидев на перекрестке вновь появившиеся надписи, которые гласили, что дорога дальше перекрыта. На обочине у въезда в Гийоз стояло несколько автомобилей.

К Клер направился молодой человек в бархатном костюме, которого она приняла за журналиста.

— Я метр Ровери, судебный исполнитель... Вы мадам Давьер? Боюсь, что нам не удастся выполнить работу.

Вновь Клер увидела жандармов. Их было значительно больше, чем раньше.

— Следователь из Бурга приказал закрыть доступ в поселок до тех пор, пока эксперты не составят детальную опись и не дадут предварительную оценку...

— Никак нельзя туда попасть? Даже родственникам погибших?

— Нет, совершенно невозможно.

Он смотрел на нее с подчеркнутой симпатией, которая раздражала Клер.

— Сожалею, — сказала она. — Но счет вы мне пришлите.

— Все, что я могу, это констатировать, что нас лишили возможности выполнить работу.

— Как вам угодно, — прошептала Клер.

— Так моя поездка окажется не напрасной, — произнес он непринужденно.

Клер совершенно упала духом. Она могла лишь сожалеть, что вела все телефонные разговоры из квартиры своей матери. Еще одна глупость. Теперь у нее были все основания верить, что телефон прослушивается.

Женису Монтелье удалось ловко избежать расспросов о том, как он провел рождество. Мирей едва взглянула на него.

— Прошу прощения за тот вечер, — сказал он, — но я не мог освободиться. Надо бы на днях сходить куда-нибудь вместе вечером, — предложил Женис, чтобы искупить вину.

— Сожалею, но мой муж возвращается сегодня...

Однако Мирой не могла долго дуться.

— Берегитесь, — тихо проговорила она. — Против вас что-то затевают.

Затем она отошла и завела разговор с коллегой, а Женис, не имея возможности ждать, отправился в юридический отдел.

— Для вас ничего нет, — заявила ему секретарша начальника отдела.

Женису не слишком понравился ее торжествующий тон. Секретарша люто ненавидела Жениса, а он понятия не имел, по какой причине. Мелкие служебные дрязги всегда принимали в ВРН преувеличенные размеры. Психолог стал бы утверждать, что виновата в этом нечистая совесть служащих, занимающихся такого рода работой.

— Ну что ж, отдохну, — сказал Женис, улыбаясь во весь рот.

— Возможно, отдыхать придется дольше, чем вы думаете, — бросила секретарша, выходя из комнаты.

Сначала Мирей, а теперь эта? Что-то тут было не так. Придя в общую комнату, Женис увидел, что его коллеги появляются нагруженные, как мулы, папками с делами.

— Вижу, для вас отдых не предвидится!

Но на него лишь бросали равнодушные взгляды. Все были погружены в изучение бумаг. Скоро Женис оказался в одиночестве. Он испытывал некоторое беспокойство, курил сигарету за сигаретой, пока не зазвонил телефон и его не пригласили к патрону.

Дардье более чем когда-либо выглядел суровым воином.

— Отдайте мне формуляр, подписанный мадам Давьер, и техталон на ее машину.

Несколько секунд Женис ошалело молчал.

— Не пытайтесь ни отрицать, ни искать объяснений.

— Хорошо, — произнес Женис, с трудом переводя дух. — У меня есть только формуляр, техталона нет.

Дардье взял бумагу кончиками пальцев и бросил на стол, словно комок нечистот.

— Вы использовали свое служебное положение и то доверие, которое вам оказывают, чтобы с помощью грязной махинации заработать несколько грошей...

— От мадам Давьер поступила жалоба?

— Ничего подобного... Вы думаете, я сам не сумею узнать, какие делишки делаются за моей спиной?

Жюйе из кредитного общества или же Лебланк из страховой компании? Нет, Женис так не думал. Дардье располагал собственными источниками информации, был в наилучших отношениях со службой общей безопасности, имел связи в полиции.

— Да, — признался Женис, — я хотел немного подработать... Но не в ущерб ВРН. Тут вам не в чем меня упрекнуть...

— Вы использовали конфиденциальные сведения. Я этого не потерплю. Вы будете работать до тридцать первого, а затем ищите себе другое место. Вы получите за месяц вперед и компенсацию за отпуск, но я лишаю вас годовой премии за служебное нарушение.

— Когда-то вы относились к таким проступкам более снисходительно, — спокойно заметил Женис. — Я не ищу оправданий, просто я удивлен.

— Можете идти, — сказал Дардье. — Вы уладите несколько мелких дел и будете приходить на работу до последнего дня.

— Любопытно, — проговорил Женис. — У меня было какое-то предчувствие насчет этого дела, и мне кажется, что все началось с того дела.

— Какого дела? — спросил Дардье. В его взгляде сверкнула угроза.

— Гийоз, дело Давьера... Должно быть, я сунул нос куда не следовало и эта история с фиктивной продажей всего лишь предлог...

— Вы несете чушь. Идите занимайтесь своей работой.

У себя на столе Женис увидел стопку папок, но вся эта работа была простой писаниной. И не было никакой возможности отлучиться в город. От него требовалась писарская работа.

Час спустя в комнату вошла Мирей. Она принесла ему на подпись разные документы, связанные с его увольнением.

— Мне очень жаль, — прошептала она. — Что с вами будет?

— Такую грязную работенку, как эта, всегда можно найти, — бросил Женис, — хуже не будет... Жаль только, годовой премии не получу...

— Это полицейские позвонили... Некий комиссар Эстев, знаете?

— Понятия не имею.

— Из службы общей безопасности. Патрон с ним накоротке... Я могла слышать разговор, потому что прихожу на службу первой и тогда работаю на коммутаторе... Комиссар сказал Дардье: «Этот дурак совершил ошибку, которую не следовало допускать...» А из остального я ничего не поняла.

Женис похлопал Мирей по пухлой щеке.

— Очень любезно...

— Ох! Это естественно, я буду так сожалеть о вас.

Она наклонилась и поцеловала Жениса в губы с чрезмерной, на его взгляд, страстью.

— Я идиотка, — проговорила Мирей, — питаю к вам слабость... Мы все же будем видеться?

— Конечно... Теперь у меня будет свободное время... Не думаю, что мне удастся найти работу в городе. Дардье мне всюду напакостит.

Несколько позднее Женис отправился в кассу узнать, сколько он получит в конце месяца. Главный кассир, добрый малый, быстро сделал предварительный расчет.

— Спасибо, — поблагодарил Женис. — Конечно, без премии это не бог весть что...

Он направился к выходу, затем вернулся, улыбаясь, и небрежно спросил:

— Кстати, насчет этих ассигнаций по пятьсот франков. Вы не вспомнили, где видели их номера?

Кассир с беспокойством оглянулся по сторонам, нагнулся к Женису:

— Я знал, что могу положиться на свою память... Я еще ни разу не ошибся.

— Краденые деньги?

— Нет, — ответил кассир с оттенком сожаления в голосе, — это были деньги из моей собственной кассы. Забавно, а?

— Потрясающе! — Женис был восхищен. — Наверное, вы выдали их мне в качестве аванса в середине декабря... Но странно, что три ассигнации сохранились неразмененными.

— Не вам, — возразил кассир, сияя. — Это было неделю назад, не больше... В этом я совершенно уверен.

Монтелье протянул ему свою пачку сигарет, дал прикурить.

— Не больше недели? Но надо же, какая память... У вас глаз наметанный.

— И я уверен, что вспомню в конце концов, кому я выдал целую пачку кредиток. Они были новенькие, только из банка, и номера шли подряд.

К ним приближалась одна из служащих, и Женис счел за лучшее уйти. Про себя он решил, что вернется к этому вопросу: было по меньшей мере странно, что деньги, которые ему дал бармен Барон, чтобы погасить задолженность, вышли из кассы ВРН.

Женис направился прямо в электронную картотеку, набрал фамилию Барон и его имя Шарль. Но экран оставался мутным, а печатающее устройство — неподвижным. Женис попытался еще дважды добиться результата, прежде чем ему стало ясно: Барона в картотеке больше не было.

Оставшись один в кабинете, Женис потер руки, криво усмехаясь. Постепенно все вставало на свои места. Судьба всучила ему дело, которым он слишком поторопился заняться и которое потом закрыли. Опоздай он немного, и избежал бы неприятностей, но ничего бы не узнал об этой замысловатой махинации. Теперь у него не было сомнений. ВРН оказалось замешанным в каких-то темных делах. По правде говоря, он всегда подозревал об этом, но не слишком стремился знать истину. Разумеется, сюда относилось и активное участие в предвыборной кампании, но это ни для кого не являлось тайной. Левые газеты открыто указывали на ВРН как на неисчерпаемый резерв телохранителей, расклейщиков афиш и могучих головорезов.

Барон, Жаки, Жерар...

Почему до прошлой недели Барон значился в картотеке? Женис держал в руках его досье, ходил к нему, чтобы потребовать задолженность за «порш», и Барон, известный своим вспыльчивым характером, заплатил без разговоров. Ну ладно, допустим, у него карманы были набиты деньгами. Но в картотеке он не должен был значиться. Если только не участвовал совсем недавно в каких-нибудь таинственных операциях. Да, должно быть, так. И только Жаки и Жерар могли его использовать, а потом попросить Дардье уничтожить все сведения, касающиеся бармена.

Это логично. Но не дает ответа на все вопросы. Женис размышлял о продаже краденого в крупных масштабах. У нефтяной компании украли цистерну с тридцатью тысячами литров бензина. В другом месте это могла быть партия виски или меха. В некоторых случаях стоимость товара превышала двадцать миллионов старых франков, иногда и больше. Это происходило довольно часто, и, как правило, потом находили пустые, но невредимые грузовики. Надо было перечесть сообщения о различных происшествиях, чтобы определить приблизительную цифру.

Женис чувствовал, что идет по ложному следу: ВРН и Дардье не стали бы впутываться в подобную историю, если только это не принесло бы им огромную прибыль.

В полдень Женис первым ушел на перерыв, и ему повезло: он поймал Жюйе, когда тот выходил из здания, где помещалось кредитное общество. Инвалид встретил его холодно.

— Вы должны были закончить это дело как можно быстрее.

— Кое-какие слухи просочились, — сказал Монтелье. — Не беспокойтесь... Я единственная жертва.

— Жертва?

— Дардье выгнал меня. Полицейские подслушали телефонный разговор с этой женщиной.

— Вы не преувеличиваете? Вы воображаете, что ваш телефон прослушивается?

— В сущности, мне ничего не известно... Все может быть...

— Или же эта женщина на заметке у полиции... Извините, меня ждут.

С этого дня он постарается, чтобы его не видели в обществе Монтелье. Женис понимал его реакцию. Ничто их не связывало, кроме надежды заработать немного деньжат. Уволен из-за нескольких кредиток... Наказание было настолько несоразмерно проступку, что Женис никак не мог в это поверить, представить, что ему придется, возможно, встать на учет как безработному, согласиться на любое предложение, лишь бы заработать на жизнь.

Зная, что Барон приходит в бар около шестнадцати часов, Женис отправился в «Хоккей», заказал горячий сандвич с сыром и божоле.

— Барон здесь? — спросил он у молодого официанта.

— Он уволился, — ответил тот. — Накануне рождества... ну и паника была!

— Нашел, наверное, работенку повыгодней?

— Да нет, форсит на своем «порше», девочек катает... Может, капитальчик сколотил или в лотерею выиграл...

Поднявшись, Женис подошел к стойке, чтобы рассчитаться, заказал коньяк для себя и угостил официанта. В это время в баре почти никого не было, а в соседних кафе толпились посетители, которые пришли позавтракать.

— Возможно, он вернулся к своему старому занятию, — бросил Женис наугад, ни на что особо не надеясь.

— Барон? А чем он занимался?

— Водил грузовики, разве нет?

— Вы что-то путаете.

— Возможно.

Женис как раз успевал заскочить к Барону домой. Из его карточки он хорошо запомнил название улицы, но номер дома точно не знал, семнадцать или семьдесят один. У Жениса была прекрасная память, к тому же прошло всего четыре дня с тех пор, как он изучал сведения о бармене в электронной картотеке.

Тот жил в квартале, расположенном между Соной и Роной, в доме под номером семнадцать. Часть здания была отремонтирована, но жилье Барона находилось в мрачном заднем дворе. На четвертом этаже Женис постучал в дверь, к которой была пришпилена визитная карточка. Никто ему не открыл. Помня о желании Барона работать в ВРН, Женис уже приготовил было предлог для своего визита: он хотел сообщить Барону, что его увольняют и что тот может предложить свою кандидатуру на его место.

Женис вернулся в канцелярию, мило подмигнул Мирей и без всякого энтузиазма продолжил работу. Иногда он прерывал ее, чтобы поразмышлять. Жаль покидать фирму в момент, когда он почуял запах денег, которые было нетрудно заработать. Пока он еще на месте, у него есть прекрасная возможность составить представление о подпольной деятельности общества. До 31 декабря! Осталось четыре полных дня, чтобы максимально приблизиться к золотому дну. Когда он будет располагать неоспоримыми доказательствами, он принудит Дардье взять его в дело. Не помня зла, но со всей необходимой осторожностью. Он не позволит провести себя дважды.

Женис попросил через коммутатор соединить его с Клер Давьер, то есть по номеру мадам Руссе. Голос матери Клер произнес «алло», затем наступила тишина и раздался едва слышный щелчок.

— Алло? — нетерпеливо повторила мадам Руссе.

Женис с облегчением положил трубку на рычаг: значит, прослушивается этот телефон, а не его, как он было испугался. Разумеется, трудно утверждать наверняка: для этого кто-то должен был снять трубку у него дома. Разве что посвятить в это дело приятеля, но этого Женису не хотелось, а другой возможности не было.

Чуть позднее его осенила одна мысль, и он бросил заполнять очередной формуляр. Не мешкая, Женис с непринужденным видом направился в картотеку. Проходя через помещение, где сидели секретари, он остановился около Мирей.

— Я хочу несколько минут спокойно поработать...

Он незаметно указал на дверь, на которой со времен создания общества висела надпись: «Архив».

— Там никого нет... Если кто-нибудь придет, я позвоню вам туда по внутреннему телефону.

Женис, не медля, набрал на пульте электронной справочной фамилию Эстев. Но машина не приняла его заявку. «Неполная формулировка», — прочел он на экране.

Значит, Эстевов было несколько, а он не знал имени комиссара. Женис взял телефонный справочник и выписал имена всех Эстевов. Он вновь составил заявку и получил первую карточку на имя Жюльен — водопроводчик. Женис посмеялся невольным шуткам электроники. Наконец оказалось, что комиссара зовут Этьен, и он, как и все, значится в необыкновенной электронной памяти. Никто и не подумал убрать его карточку, и Женис испытал редкое наслаждение, читая сведения о полицейском из службы безопасности. Сорок два года, главный комиссар уже в течение двух лет, живет в квартале Бротто; хорошее местечко. Естественное, впрочем, местожительство для того, кто хочет ощущать, как бьется пульс жискаровского общества. Идеальное и представительное место.

Но разочарование было полным: ни малейших неприятностей с кредитным обществом у комиссара, ни подозрительных политических симпатий, ничего компрометирующего!

Выходя из помещения картотеки, Женис прошел мимо Мирей и, едва шевеля губами, попросил ее зайти к нему, как только она сможет. Он вновь принялся за работу. Шеф юридического отдела с молчаливой враждебностью проверил законченные дела и унес их с собой, не произнеся ни слова.

Сразу после его ухода появилась Мирей. Женис схватил ее в объятия и пылко поцеловал. Он почувствовал, как она слабеет в его руках, прижимаясь к нему.

— Ты с ума сошел, — прошептала она. — Нас могут увидеть... Это как мило, что ты позвал меня за этим! — Видя выражение его лица, она хитро улыбнулась: — Ты думаешь, я не понимаю? Давай выкладывай.

— Может ли карточка содержать лишь положительные сведения?

— А почему нет?

— Какая от этого польза?

— Я думала, ты похитрее, — хихикнула Мирей. — Ты так и не понял многого за то время, что здесь работаешь?

— Я многих вещей не понял, — произнес Женис, как бы не договаривая главного. — Например, то, какое место ты занимаешь в моей жизни.

— Ну ты уж перехватил... Для карточек такого рода есть особый код. Но не спрашивай какой — я его не знаю. Его не знает никто, кроме Дардье и начальников отделов.

— Код? — повторил Женис задумчиво. — Цифры?

— Скорее слово. До прошлого года было слово «Мафусаил». Но как-то одна сотрудница захотела получить информацию о кабаре, которое только что открылось под таким названием... Это была катастрофа, сбитая с толку машина выдавала из своего дьявольского мозга кучу секретов. Пришлось запрограммировать другое слово, я не знаю какое. Им пришлось поломать голову, чтобы избежать подобных совпадений.

Если бы Мирей знала код, который заставил машину выплюнуть всю грязь, хранящуюся в глубине ее памяти!

В конце дня один за другим начали возвращаться сотрудники, усталые, преисполненные ненависти ко всему человечеству, однако тщательно скрывающие это. Все делали вид, что обожают свою работу, но Женис-то их хорошо знал. Только он один владел умением расслабляться. А они страдали от презрения и страха, которое вызывало их появление в некоторых домах. Все были женаты и отчитывались перед женами и перед ребятишками, которые, начиная с определенного возраста, уже задавали вопросы. Немногие находили сочувствие в семье. Бедные идиоты! Они трудились, не зная, что за этой омерзительной, хоть и легальной, работой кроется кое-что другое, куда более интересное. Что ВРН сидит на золотом яйце. Что эта фирма, занимающаяся и без того сомнительными делами, служит прикрытием для еще более темной деятельности. А если иногда у них, как у него, возникали смутные подозрения, они никогда не копали глубже, чем того требовала их обычная работа.

Спокойно покуривая, Женис смотрел на них с чувством глубокого презрения. Они напоминали червей на падали, которые никогда не узнают, что лучшее всегда скрыто в глубине. Да, червей, созданных для пожизненной гнусной работы. Даже не личинок, способных однажды чудесно преобразиться, а ограниченных слепых и нелепых червей. Как это он работал, смеялся, жил рядом с ними и не испытывал отвращения?

Судебный исполнитель с помощником вскоре уехали, а Клер осталась, не зная, что предпринять. Заметив в группе людей, разговаривающих около машин, журналиста Фарнье, она побоялась, что он подойдет к ней, и быстро развернула машину. Выехав после Шаламона на маленькую дорожку, ведущую в Монлюэль, Клер заметила человека на мопеде, который ехал по самой середине дороги. Приближаясь к нему, Клер значительно снизила скорость, а на расстоянии десяти метров начала сигналить. На мужчине был шлем и толстая куртка. Он, казалось, был очень недоволен, что его призывают к порядку, и сделал жест левой рукой.

Раздосадованная Клер взяла влево и, поравнявшись с ним, бросила на него гневный взгляд. Дымчатый козырек закрывал лицо муле чины. Он как будто сдвинулся вправо, и Клер, обгоняя его, увеличила скорость, затем взглянула в зеркальце и подскочила. Человек лежал ничком посреди дороги. Его мопед валялся рядом, переднее колесо еще крутилось.

Клер тут же остановилась и, выскочив из машины, бросилась к лежащему на земле мужчине.

— Месье, — прошептала она, склонившись над ним.

Она дотронулась до его плеча. Он не шевельнулся. Может, следовало бы снять с него шлем, но это было опасно: Клер рисковала сломать ему позвонок, если он, к несчастью, получил серьезные повреждения. Она в отчаянии оглянулась по сторонам. Дорога была пустынна, и в поле — никого. Клер стояла, не зная, что делать. Если она поедет за помощью, ее могут потом обвинить в том, что она бежала с места происшествия. Оставаясь на дороге в ожидании какой-нибудь машины, она подвергала опасности жизнь пострадавшего.

Клер еще раз попыталась установить, жив ли он, но не могла проверить пульс: мужчина лежал, подогнув под себя руки. Клер была видна лишь его шея. Она прикоснулась к ней пальцами; кожа была теплой. Но невозможно узнать, дышит ли он. Она должна принять какое-то решение. Надо найти дом, откуда она сможет позвонить.

Клер уже направилась к машине, когда до нее донесся глухой шум. Обернувшись, она увидела вдалеке на дороге черную точку. Клер побежала навстречу, размахивая руками. Это оказался черный фургон, к удивлению Клер, из него вышел жандарм. И за рулем также сидел жандарм,

— Это ваша машина? — спросил первый жандарм резким тоном.

— Да... Он не шевелится... Боюсь, что он тяжело ранен.

— Сбив человека, вы останавливаетесь лишь через пятьдесят метров?

— Но я его не сбивала. Он вел себя довольно странно... И я уверена, что упал он после того, как я его обогнала.

Шофер наклонился и покачал головой.

— Я вызову «Скорую помощь»... Сейчас его нельзя трогать.

— Ваши документы? — обратился к Клер первый жандарм.

Он пошел вместе с ней к машине, взял ее техталон и права.

— Идемте.

Шофер стоял рядом с фургоном и звонил. Клер заметила провод, который тянулся из кабины. Жандарм велел ей подняться в кузов фургона. Несмотря на свою растерянность, Клер обратила внимание, что в кузове всего два окошечка: одно — на задней дверце, второе — на перегородке, отделяющей кабину. Оба зарешеченные.

— Вы согласны пройти тест на алкоголь? В случае отказа я должен доставить вас к врачу, который возьмет у вас кровь на анализ.

— Но я не пьяна, — запротестовала Клер.

— Таков закон.

— Повторяю вам, что я его не задела. Если хотите, можете осмотреть мою машину.

Ничего не ответив, он открыл толстый портфель и достал из него запечатанную коробку, а из коробки — пластмассовый баллон для алкотеста.

— Дуйте в наконечник и не пытайтесь обманывать. Надувайте баллон.

В нем было какое-то вещество желтого цвета. Поколебавшись, Клер, не сомневавшаяся в своей правоте, начала дуть в наконечник. Баллон наполнился воздухом и стал темно-зеленого цвета.

— Степень вашего опьянения превышает допустимую норму на ноль целых восемьдесят сотых, — объявил жандарм.

— Вы шутите, — выговорила Клер. Она была ошеломлена.

— Это не в моих привычках. Посмотрите сами: баллон почти черный, что указывает на превышение нормы. Лучше вам смириться с фактом.

— Ни за что! За весь день я не выпила ни капли алкоголя.

Он пожал плечами. Выйдя из фургона, Клер увидела несколько машин, замедливших движение, но другой жандарм делал им знаки, чтобы они продолжали путь. Первый жандарм подвел Клер к ее машине и показал ей углубление на правом заднем крыле.

— А это?

— Но этой машине десять лет, она вся помята...

— Да, точно, но здесь есть следы оранжевой краски. Мопед потерпевшего такого лее цвета.

Со стороны Монлюэля подъехала «Скорая помощь» и остановилась около мужчины, все так же неподвижно лежащего на дороге. Клер хотела приблизиться, но жандарм удержал ее.

— Оставайтесь здесь.

— Но я хочу узнать, жив ли он.

— Это от вас не уйдет.

Тем временем двое санитаров быстро уложили потерпевшего на носилки и погрузили в машину, которая тут же укатила. Провожая машину взглядом, Клер подумала, что сейчас она развернется на ближайшей грунтовой дорожке, но, к ее большому удивлению, «Скорая» продолжала быстро удаляться. Звук ее сирены затих вдали.

— Но куда же они едут?

— В Бург... Они считают, что необходимо транспортировать потерпевшего в больницу, которая оборудована получше, чем местная.

— Почему не в Лион?

— Мы находимся в Эне, мадам... А сейчас вы поедете с нами в жандармерию.

— А моя машина?

— Не беспокойтесь. Сюда направляется патруль. Они присмотрят за ней, примут необходимые меры и составят протокол.

— Почему вы этого не делаете?

— Мы должны вернуться в жандармерию и повезем вас с собой.

Он поднялся вместе с Клер в кузов фургона, закрыл дверцы. Внезапно в этой полутьме Клер ощутила страх. Она никак не могла поверить в этот несчастный случай. Жандарм стоял у зарешеченного окошка и смотрел на дорогу. Клер попыталась взглянуть в окошко со стороны кабины, но оно было закрыто.

Через десять минут фургон замедлил ход. Клер встала.

— Подождите, — сказал жандарм.

Спустя полминуты он открыл дверцы и пропустил Клер вперед. Окружив ее с двух сторон, жандармы проводили Клер в маленький кабинет. Он был почти пуст: стол, три стула и старый шкаф на колесиках для бумаг.

— Врач сейчас придет.

Жандармы вышли, и Клер, оставшись одна, подошла к окну, закрытому толстой решеткой. Она не увидела ничего, кроме фургона и высоченной стены. Затем Клер подошла к двери, попробовала ее открыть, но дверь оказалась запертой на ключ. Ее принимали за преступницу!

Она села, закурила. Надо было любой ценой побороть волнение, подавить охватившее ее чувство страха. Сейчас придет врач, она спросит его имя, узнает, где находится. Все это казалось невероятным. Она знала, что не сбила человека на мопеде и не пила. Лишь накануне в полдень немного шампанского — к этому времени его уже не осталось в организме. Клер начинала сомневаться в реальности происходящего, спрашивала себя, не снится ли ей все это.

Минут через двадцать дверь открылась, и в сопровождении жандарма, который заставил ее дуть в баллон, вошел мужчина, одетый в штатское.

— Здравствуйте, мадам, я доктор Лорье... Я должен взять у вас кровь на анализ, но вы можете не соглашаться.

— В этом случае, — уточнил жандарм, — отказ повлечет за собой такое же наказание, как если бы присутствие алкоголя в организме было равно или превышало один грамм и две десятых на тысячу.

— Я согласна, — прошептала Клер, покорившись судьбе.

Жандарм вышел. Клер сняла куртку и закатала рукав свитера на левой руке.

— Где мы находимся? — спросила она.

— Да в Пизэе же, — удивленно ответил доктор.

— Вы здесь живете?

— Нет, в Монлюэле.

— Но Пизэй — это совсем маленькая деревушка. Я часто через нее проезжаю. Значит, в ней есть жандармерия?

— Небольшое отделение.

— Доктор, я похожа на пьяную женщину?

— На вид нет, но алкоголь может содержаться в вашей крови. Сожалею, но меня вызвала жандармерия. Вы имеете право потребовать другого врача.

— Нет, приступайте.

У него оказались ловкие руки, он быстро все сделал, закрыл пробирку, наполненную кровью, и вложил ее в свой чемоданчик.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Бывает, что анализ крови не подтверждает результат теста.

— Когда я узнаю результаты?

— Думаю, завтра.

Как только врач ушел, появились оба жандарма и зафиксировали показания Клер, отпечатав их на маленькой портативной пишущей машинке. Они не пытались оказать на Клер никакого давления, и она подписала точный протокол своего рассказа.

— Разумеется, и речи быть не может, чтобы вы сами повели свою машину, — сказал один из жандармов. — Может, у вас есть здесь какой-нибудь знакомый, который мог бы сесть за руль вместо вас?

— Я нездешняя, — проговорила Клер. — Есть какие-нибудь новости о пострадавшем?

— Пока нет.

— Установили хотя бы его личность?

— Нам сообщат об этом из больницы, как только его разденут. Мы подвезем вас к автобусной остановке. Вашу машину пригонят сюда или, если будет возможно, к вашему дому.

Клер опять забралась в фургон. Поездка продолжалась около четверти часа.

— Мы могли бы вас задержать, — сказал жандарм, — но считаем, что ваше физическое состояние не требует никаких мер.

Ошеломленная Клер очутилась в открытом поле ка незнакомой широкой дороге. Рядом она увидела щит с расписанием движения автобусов по маршруту Бург — Лион. Это было национальное шоссе 83. Еще не стемнело. На остановке никого не было.

Десять минут спустя Клер вошла в почти пустой автобус, села у окна и закрыла глаза. Потрясенная,. во власти неотвязных мыслей она просидела так до остановки у выезда из туннеля Круа-Рус. Здесь она успела вскочить в другой автобус, который и довез ее до дома матери.

Ее машина стояла у подъезда. Клер медленно обошла вокруг, с недоверием разглядывая ее. Это действительно была ее машина. Но номерного знака было недостаточно, чтобы убедить Клер. Она поднялась в квартиру, мать открыла ей дверь. У мадам Руссе было взволнованное лицо:

— Что происходит?.. Мне только что сообщили по телефону, что ключи от твоей машины в почтовом ящике... Я собиралась идти вниз.

— Я спущусь, — сказала Клер как могла спокойней.

Ключи лежали в белом конверте. Клер вернулась к машине, прислонила руку к капоту. Насколько она могла судить, машина стояла здесь добрых полчаса.

Не отвечая на лихорадочные расспросы матери, Клер позвонила в буржскую больницу в службу «Скорой помощи» и справилась о состоянии пострадавшего, которого доставили между пятнадцатью и шестнадцатью часами.

— Он был сбит на дороге между Шаламоном и Монлюэлем, — сказала она. — Жандармерия Пизэя должна была связаться с вами... Его увезли на машине «Скорой помощи».

— Между пятнадцатью и шестнадцатью часами больные не поступали, — ответили Клер, — а единственная пострадавшая, доставленная в больницу во второй половине дня, — старая дама из Бурга.

— Это точно? Уверяю вас...

— Я дежурю с двенадцати часов, — раздраженно проговорила сестра, — и знаю, что говорю.

— А есть другая больница?

— Насколько мне известно, нет. Извините, я должна прервать разговор.

Клер повесила трубку и продолжала сидеть не шевелясь. Мадам Руссе с испугом смотрела на нее, а Стефан, чувствуя, что что-то происходит, переводил взгляд с одной женщины на другую.

— У тебя есть телефонный справочник Эна?

— Под телефоном.

Клер поискала среди абонентов Моклюэля доктора Лорье, но не нашла. Она позвонила в справочную, но там ей сказали, что врача с таким именем в этом городе нет.

— Вы не можете дать мне номер телефона жандармерии в Пизэе?

— Минутку.

А затем прозвучала фраза, которую она и ожидала усды шать, леденея от ужаса:

— В Пизэе нет жандармерии, это совсем маленькая деревушка.

Видя, что Клер опять листает справочник, мадам Руссе дала выход своему раздражению:

— Ты можешь мне объяснить наконец, что с тобой произошло? Ты что, считаешь меня слабоумной старухой? Я имею право знать?

— Сейчас, мама.

Клер дозвонилась в жандармерию Монлюэля. «На дороге Д22, — ответили ей, — не зарегистрировано никакого происшествия».

— Позвоните в Мексимье и, может быть, еще в Шаламон. Все зависит от того, в каком именно месте произошел несчастный случай, — ответил ей жандарм равнодушным голосом.

Последовав его совету, Клер позвонила сначала в Мексимье. Никакого происшествия на дороге Д22, но на дороге Н84 перевернулся грузовик. В жандармерии Шаламона тоже ничего не было известно о водителе мопеда, сбитом на дороге Д22.

— Дай мне выпить чего-нибудь покрепче, — попросила Клер.

— Банановый ликер?

— Нет, покрепче.

— Виноградную водку? — спросила мадам Руссе. Она была шокирована.

— Да... Не бойся, я не собираюсь садиться за руль. О нет, это невозможно!

Клер скинула куртку, засучила рукав.

— Тебе больно, мама? — спросил Стефан, глядя на прилипшую к ее руке вату с каплей крови.

— Пустяки.

— Но что с тобой случилось? — спросила мать, возвращаясь с почти пустой бутылкой и маленькой рюмкой в руках.

— Со мной разыграли немыслимую комедию и в довершение взяли на анализ кровь.

Отпивая из рюмки маленькими глотками, Клер рассказала матери, что произошло. И хотя читала в ее взгляде недоверие, изложила все до конца.

— Ты уверена, что все было именно так? Невозможно ведь, чтобы жандармы стали разыгрывать подобную комедию... Все- таки... Тогда просто не знаешь, кому можно верить.

— Это были ненастоящие жандармы, — сказала Клер, повергая мать в еще большее недоумение.

Позже мадам Руссе зашла к дочери в комнату. Клер что- то писала.

— Я подам жалобу прокурору Бурга, — объяснила она.

Женис Монтелье узнал о смерти Шарля Барона сидя в баре неподалеку от дома. Бармена нашли в Соне со стороны Невиля за рулем «порша». Человек, совершавший прогулку, заметил автомобиль под водой на глубине двух метров. Это произошло утром, поэтому информация в газете была довольно скудной. Прежде чем заказать себе виски, Женис несколько раз перечитал заметку. Не было никаких сомнений в том, что совершено преступление: на теле бывшего бармена обнаружены подозрительные следы. Других подробностей не было.

«Значит, они предпочли избавиться от Барона, — думал Женис, не испытывая большого удивления, — оба охранника, Жаки Малакси и Жерар Баниан, чьим другом с гордостью считал себя Барон. Пятисотфранковыми купюрами из кассы ВРН ему заплатили за кражу автоцистерны с бензином. Должно быть, бармен совершил какую-то оплошность, возможно, рассказывал, как легко ему достались деньги. Напрасно он бросил работу в «Хоккее». Это был необдуманный поступок, который мог привлечь внимание полиции, все еще разыскивающей похитителя цистерны, виновного в пожаре».

В этот вечер Женис пообедал скромно, но в ресторане сидел долго. Вместо того чтобы вернуться домой, он отправился в кино, даже не поинтересовавшись, какой идет фильм. Он рассеянно следил за событиями на экране, а когда в зале зажегся свет, с огорчением отметил, что всего лишь одиннадцать часов вечера. Женис обошел несколько баров, где не пил ничего, кроме минеральной воды.

В половине первого ночи он вышел из машины недалеко от порта и продолжил путь пешком, осторожно шагая и стараясь не встретиться с портовой охраной, совершающей частые обходы. Он приблизился к складам нефтяной компании с восточной стороны, подошел к проволочной решетке. Женис не думал, чтобы здесь на ночь спускали собак, но все же озирался по сторонам, внимательно разглядывая железобетонные опоры. Электрических проводов, подсоединенных к какому-либо сигналу, не было. Разрезав проволоку в трех местах, Женис отошел в тень и стал ждать возможных последствий. Через пять минут, окончательно успокоившись, он освободил себе проход с помощью маленьких кусачек, которые на всякий случай всегда держал в машине.

В несколько бесшумных прыжков Женис добрался до автоцистерн, стоящих в ряд на цементной площадке. Первым делом он проверил уровнемеры: из восьми цистерн только одна была наполнена. И то мазутом. Так он и думал: из соображений безопасности, во избежание пожара цистерны заполнялись лишь перед началом работы.

Кабины машин были не заперты. Женис забрался в одну из них и нашел здесь то, что искал: документы на машину, водительские права шофера, а также его удостоверение, подтверждающее, что он работает в нефтяной компании.

Женис осмотрел одну за другой восемь машин и в шести из них обнаружил документы. Неплохое соотношение. Не хватало лишь одного: ключей. Их, должно быть, оставляли вечером в застекленном ящике у входа. Одно имя, сохранившееся в памяти Жениса, заставило его улыбнуться: Леон Карню, у которого якобы украли документы. Женис увидел дубликаты техталона, водительских прав, новое удостоверение — транспортная компания, право же, не держала зла на Леона Карню и даже постаралась, чтобы он продолжал водить машины. Ох уж этот Леон Карню, который обычно уносил свои документы с собой, но в тот памятный вечер оставил в кабине. А полиция, обратила ли она внимание на эту чрезвычайно важную деталь? Женис постарался запомнить адрес шофера.

Он уже собрался уходить тем же путем, что и пришел, когда его осенила потрясающая мысль. Несколько секунд он пребывал в нерешительности, не в состоянии предусмотреть все последствия своего поступка. Женис всегда охотно подчинялся своему инстинкту. Он быстро вернулся к машине Леона Карню и забрал сумочку со всеми документами.

Десять минут спустя Женис напевал, сидя за рулем своей машины. Он считал, что неплохо поработал. Вернувшись домой, он завел будильник на пять часов, не заботясь о том, что поспать ему удастся не больше четырех часов.

Резкий звонок будильника пробудил Жениса от глубокого сна. Он встал с ясной головой и в прекрасном настроении, выпил две чашки крепкого кофе. Спустя полчаса он остановил свою машину прямо напротив небольшого домика Леона Карню. В крошечном саду у дверей гаража стояла старая «Симка-1300».

Стекло в машине Жениса было опущено, и в шесть часов до него донесся звон будильника. Сквозь щели железных ставень прямо над гаражом пробивался свет.

В половине седьмого открылась дверь, полный мужчина тяжело спустился по ступенькам и направился к «симке», даже не взглянув на машину, стоящую на противоположной стороне улицы. После нескольких попыток «симка» завелась, мужчина оставил мотор греться и вышел из машины, чтобы открыть ворота.

Монтелье быстро подъехал так, чтобы загородить выезд на улицу, достал сумочку с документами и незаряженный «кольт-38».

Карню в изумлении обнаружил, что какая-то машина мешает ему выехать. Он хотел открыть дверцу, когда Женис направил на него револьвер, пряча сумочку под пальто.

— Без паники, старина, и все будет в порядке... Я давно уже хотел тебя повидать. У нас есть один общий приятель... То есть был, знаешь, Барон?

У Карню было обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо, нос боксера, отвислая нижняя губа пьяницы и сощуренные от постоянного внимания к дороге глаза. Весит не меньше ста кило, подумал Женис, радуясь, что захватил оружие.

— Не знаю я Барона, — выговорил Карню. — Чего вы хотите с этой вашей пушкой? Денег у меня нет.

— Это мы посмотрим. Ты должен был неплохо заработать на том деле с кражей цистерны... Не старайся... Ну-ка посмотри.

Он достал сумочку с документами, и Карню подскочил. Он все еще сидел за рулем, но дверца была открыта. Женис держался настороже. Если этот громила сделает малейшее подозрительное движение, он коленом пошлет ему дверцу в живот.

— Узнаешь? Твои документы... Хорош ты будешь, если во второй раз за одну и ту же неделю придется признаться, что потерял их... Можешь, конечно, придумать, что какой-то вооруженный тип отобрал их у тебя или еще что-нибудь... Но на этот раз полицейские тебя уж не отпустят.

Карню дышал как боксер, готовящийся к атаке, и Женис приподнял дуло кольта.

— Спокойно, старина, я готов вернуть тебе эту сумочку, но я хочу все знать... Кто-то убрал Барона...

— Я тут ни при чем.

— Но ты его знал?

Наступило гнетущее молчание.

— Хорошо, — сказал Женис. — Я ухожу. Брошу сумочку в Рону. А ты объяснишь полицейским...

— Подождите... Вы мне ее вернете?

— Почему бы нет? Я не из полиции. Нужен ты мне! Расскажешь все, и я уйду, оставив тебе этот маленький подарок. Ты меня забудешь, я забуду тебя... Оба мы будем держать язык за зубами, и никто не узнает, что ты мне доверился. Но надо торопиться, а то опоздаешь на работу.

Карню думал недолго.

— Хорошо. Я немного знал Барона... Он когда-то водил грузовики и работал со мной вместе... Давно, лет десять назад. Но мы иногда встречались за стаканчиком божоле. В воскресенье восемнадцатого он мне предложил это дело.

— Сколько?

— Десять тысяч... Новых.

— Значит, миллион старых! Болван, небось всегда говоришь в старых, а тут преуменьшаешь... Ладно, продолжай.

— Я должен был лишь наполнить цистерну вечером и оставить документы в кабине.

Женис удивился.

— Погоди, не торопись, это что, в порядке вещей — заполнять цистерну накануне?

— Иногда, если шеф разрешает... Если надо ехать рано утром... Как в тот раз. Да и в других случаях можно договориться.

— А документы? Обычно ты их забирал с собой.

— Всегда. После этой истории стал оставлять, о чем сожалею...

— Но он же не мог войти, не имея документов... Ну да, конечно!.. Идиоты! Они взяли этот риск на себя? Оба охранника?

— Надо думать.

— Дальше! Кто ехал сзади на легковой машине?

— Послушайте, — проговорил Карню, волнуясь, — я не знал, что там затевается... Сказал жене, что работаю ночью... Теперь она о чем-то догадывается...

— Как, в этой машине был ты?

— В «порше» Барона... Мы поменялись ролями... На случай, если вдруг возникнут какие-нибудь осложнения. Он — за рулем цистерны, я — в «порше». Идиотизм, но я понял, что Барон получил вознаграждение за то, что вел цистерну. Только я догадался об этом уже потом.

— Ты знал маршрут?

— До этого проклятого поселка знал... Я должен был дожидаться в пятистах метрах от Гийоза. Я думал, что там находится гараж или заправочная станция. Барон прибежал в панике, сказал, что цистерна застряла, и мы поскорее смотались.

— Ты не въезжал в поселок?

— Нет. Что я, с ума сошел! Я перетрусил и ждал в машине... Если вы думаете, что я из тех, кто привык к таким делам, вы ошибаетесь... Я уж тогда пожалел.

— Ладно, ладно, не пыхти.

— Я развернулся и, отъезжая, увидел пламя... Барон сказал, чтобы я не обращал внимания. Но я смотрел в зеркало...

— И все?

— Пламя стало огромным, и я заметил тени... Силуэты, что ли.

— Силуэты? Сколько?

— По меньшей мере два, может, три.

— Сколько времени отсутствовал Барон?

Раздув щеки, Карню сделал гримасу, давая понять, что ему ожидание показалось очень долгим.

— Больше получаса, во всяком случае... У меня уже не было сил... Холодно было в тумане... Но с меня пот катил градом.

— Да, стоял туман, и, несмотря на это, ты заметил силуэты?

— На таком-то пожаре, — возмутился Леон Карню. — Туман растаял, вот... Иногда на аэродромах при тумане специально зажигают огромные горелки. Так же было в поселке. Я вдруг увидел дома. Они горели все разом.

— Цистерна взорвалась?

— Нет... Ничего подобного... Но она, наверное, взорвалась потом. Не знаю, что произошло... Барон наврал мне, когда сказал, что цистерна застряла... Я лично думаю, что они хотели куда-то перелить бензин... И все загорелось.

— По-твоему, существует какой-то тайный склад? Но тридцать тысяч литров нельзя было продать больше чем за четыре миллиона старых франков... Наши подсчеты совпадают?

— Отпустите меня. Мне надо на работу. И я уверен, что жена смотрит на нас из-за ставень... С того дня она какая-то странная... Я не хотел бы ее лишний раз волновать.

— Погоди, а деньги?

— Может, хватит, а?

Он опять был готов броситься в атаку, защищая то, что заработал ценой страха, самого сильного, который он пережил за всю жизнь.

— Не путай... Как тебе заплатили? В каких купюрах?

— По пятьсот франков.

— Дайка мне одну бумажку.

— Дать одну вам?

— Ну да... Одну. Может, ты думаешь, что я тебе ее разменяю, а? Ты не находишь, что и так легко отделался?

— Мне надо выйти. Деньги в багажнике. Господи, может, отъедем подальше, моя жена...

— И не думай. Давай быстро и поосторожней... Стрелять буду, да и сумочки твоей тебе не видать.

— Ладно, — проговорил Карню, — я не собираюсь дурить.

Он спрятал деньги под настилом в багажнике, где их без труда мог обнаружить любой полицейский. Они были завернуты в пакет из прозрачного пластика.

— Значит, одну? — спросил Карню.

— Да, — буркнул Женис, — одну... Дешево ты отделался, а?

Он швырнул сумочку на сиденье, схватил деньги и, пятясь, отступил к своей машине. Но Карню был слишком занят, проверяя, все ли документы на месте, чтобы преследовать Жениса.

Вернувшись в центр города, Монтелье зашел в кафе выпить стаканчик и украдкой взглянул на номер ассигнации. Она была из той же серии, что и остальные, а значит, вышла непосредственно из кассы ВРН. Кассиру в тот день пришлось иметь дело с солидной суммой... Рано или поздно он вспомнит, кому вручил ее. Женис и сам догадывался, но хотел услышать это от него.

Впервые Женис пришел на службу раньше времени и не застал никого, кроме Мирей. Он наградил ее пылким поцелуем и слегка ущипнул через обтягивающее платье.

— Ни за что не сказать, что тебя выгнали, — прошептала она в восторге от проявления такой страсти.

Около девяти часов Женис, оставив стопку папок, которые ему дал начальник юридического отдела, отправился к Мирей. Она разворачивала шоколадный батончик с орешками. Женису стало ясно, откуда берутся ее лишние килограммы.

— Мне нужен список учреждений, в которые мы направляли охранников в последнем квартале.

— Ого! — Мирей забеспокоилась. — Не думаю, что этот список уже составлен и находится в картотеке. Но машина располагает всеми данными.

— Хорошо... А как их от нее получить?

— Проще простого. Надо только указать имена нескольких охранников, и ты получишь все нужные сведения. Это для твоей теперешней работы?

— Разумеется, — ответил Женис непринужденно.

Она, кажется, ему не поверила, но он знал, что может на нее положиться. Женис направился к дверям с надписью «Архив» и, прежде чем войти, бросил взгляд на комнату секретарей. Он рисковал, что его застигнут врасплох и немедленно вышвырнут за дверь. Он начал с имени Жаки Малакси, получил его обычную карточку с информацией, не представляющей ценности. Для того чтобы добраться до его тайного досье, надо было знать особый код. Названия различных учреждений, где работал Жаки, возникали на экране и на печатающем устройстве. Такие же сведения Женис получил о Жераре Баниане и двух других охранниках, которых знал. Он отрывал листочки с информацией и клал их в карманы.

Когда в комнату неожиданно вошел начальник юридического отдела, Женис, сохранив полное спокойствие, набрал имя одного из клиентов ВРН. Шеф, проходя за спиной Жениса, прочел текст, который появился на экране.

— Кто имеет плохую память, радуется, что может прибегнуть к помощи машины, — заметил он ехидно.

Женис не ответил. Он вернулся в свою комнату. Скрываясь за папками, он быстро подвел итог и выделил три транспортных агентства. Одно из них специализировалось на дорогих винах и шампанском. Тридцать тонн шампанского могли принести по меньшей мере двадцать миллионов старых франков, если украсть и перепродать даже с убытком. Другое агентство предоставляло свои услуги фабрикантам роскошной мебели и антикварам. Трудно назвать цифру, но здесь суммы могли быть очень велики.

Наконец, существовало агентство Маржена, занимающееся перевозкой специальных и опасных грузов. Его Женис отметил особо, потому что ВРН постоянно направляло туда своих охранников.

Он не решался опять идти в картотеку, искал предлог, копаясь в своих досье, и отметил фамилию злостного неплательщика, который в этом деле был настоящим артистом. Этот человек обращался к фирмам, занимавшимся торговлей по выписке, заказывал на разные адреса дорогую радиотехнику, редкие издания и никогда ни за что не платил. Он часто переезжал с места на место, менял имена. Разве не естественно попытаться уладить это дело, прежде чем покинуть ВРН? Все, включая Жениса, зубы себе обломали на этом мошеннике.

Отвечая на запрос об агентстве Маржена, машина, не останавливаясь, выдавала сведения одно за другим. Женис даже заволновался, что его застанут врасплох. Он остановил машину, сунул рулончик с отпечатанной информацией в карман и набрал одно из имен мошенника.

Выходя, от столкнулся с начальником юридического отдела, который хитро взглянул на него:

— Вы позволите?

Он выхватил у Жениса из рук бумажку, поднял брови и пожал плечами.

— Гризалия... Уж не надеетесь ли вы разрешить эту загадку, прежде чем уйти от нас?

— Почему бы и нет? Ваш отдел поручил мне это дело. Возможно, я смогу обнаружить что-то новое.

— Вы воображаете себя Эркюлем Пуаро?

Женис удалился, не ответив. Прикрываясь досье Гризалии, он прочел полученную информацию и узнал, что ВРН и агентство Маржена связаны контрактом, возобновляющимся каждый год в мае. ВРН обязано было постоянно обеспечивать агентство четырьмя оплачиваемыми самим обществом охранниками. Двумя постоянными и двумя временными. Оба постоянных охранника должны иметь шоферские права на вождение грузовиков, чтобы ездить в качестве помощника шофера при перевозке специальных грузов. Каких, не уточнялось. Они должны быть вооружены, иметь разрешение на ношение оружия и не иметь судимости. Постоянные охранники получали от агентства Маржена особое вознаграждение непосредственно из его кассы.

Последнее заставило Жениса задуматься. Оба постоянных охранника должны были неплохо зарабатывать, что никак не побуждало их участвовать в хищении грузов.

Охранников звали Ролсе Перро и Жорж Пелерен. Женис был с ними немного знаком. Они редко бывали в ВРН, и это понятно, раз они были заняты полное рабочее время в агентстве Маржена.

С пятнадцатого числа Пелерена, который получил травму на работе, заменял некий Робер Биасти. Его Женис не знал совсем. У охранников было свое помещение на втором этаже. Как и у тех, кто занимался слежкой и розыском.

Если широкая спекуляция краденым товаром и существовала в рамках ВРН, агентство Маржена наверняка не было в это замешано. За это говорил и тот факт, что у охранников не было судимостей. Пожалуй, два других агентства скорее могли оказаться ареной незаконных действий. Однако наличие контракта между ВРН и Марженом заинтересовало Жениса.

Он не мог в третий раз отправиться в картотеку, не привлекая внимания. Только Мирей была в состоянии ему помочь и добыть информацию о Маржене и Жорже Пелерене, получившем травму во время работы. Каким образом мог охранник пораниться во время работы? В большинстве случаев это происходило при попытке ограбления или в столкновениях с бастующими. Женис хотел это выяснить.

Сделав вид, будто ему нужна зажигалка, он склонился над столом Мирей и положил перед ее глазами бумажку.

— Только ты можешь войти в картотеку, не обратив на себя внимания... Я хочу информацию об этих двух типах.

— Слушай, Женис, — прошептала Мирей, не сводя глаз со своих коллег, — ты что-то задумал... Ты еще не смирился с увольнением, но не упорствуй. В этом заведении есть вещи, о которых лучше не знать.

— Я думал, мы друзья, — произнес он с несчастным видом.

— Я посмотрю, что смогу сделать.

Женис прождал довольно долго и подумал, что Мирей не выполнила обещание. Он решил еще раз попытаться во второй половине дня. Но в полдень Мирей подала ему знак, и он подождал ее на улице у витрины книжного магазина.

— Держи, — сказала она, сунув ему бумажный рулончик. — Это в последний раз. Я не хочу, чтобы меня уволили... С таким мужем, как у меня, мой заработок позволяет мне быть независимой. Иначе это было бы настоящее рабство.

— Идем выпьем по стаканчику, — предложил Женис.

— В другой раз. Когда муж дома, он уже в четверть первого выглядывает в окно, поджидая меня. Чтобы заняться любовью, прежде чем сесть за стол, если уж хочешь все знать, — добавила она, надеясь его позлить.

Женису удалось изобразить ревнивца, и Мирей удалилась, покачивая бедрами.

Не прекращая поглощать огромную порцию кислой капусты, Женис обнаружил, что в карточке Жоржа Пелерена не упоминается, что он пострадал на работе. Однако все предыдущие дни его отсутствия отмечены. Что это, сверхсекретная информация, предназначенная лишь для посвященных?

Маржен — 48 лет, женат, четверо детей — основал свое агентство два года назад. Он являлся членом «Ротари клуба» и других привилегированных городских клубов.

В сущности, ничего особенного. Женис разочарованно свернул бумажки и сунул их в карман. Он без аппетита доел свою капусту, отказался от десерта, и заказал виноградную водку. И вдруг пришло озарение; он опять развернул рулончик — Маржен жил в том же доме, что и комиссар Эстев из службы безопасности. Очередное удивительное совпадение вроде тех, с которыми он сталкивался в последние дни. Женису становились понятней предостережения Мирей.

Он не вставал из-за стола до четырнадцати часов десяти минут, а потом спустился в подвал, чтобы позвонить.

— Агентство Маржена? Я хотел бы знать, каковы ваши условия для перевозки азотной кислоты из...

— Прошу прощения, месье, но наше агентство связано контрактами с некоторыми предприятиями, в настоящий момент мы достигли нашей квоты километро-тонн и не будем обслуживать новых клиентов раньше чем через шесть месяцев. Оставьте нам свои адрес, и мы свяжемся с вами, как только появится возможность. Но раньше чем через полгода не рассчитывайте.

— Тогда не стоит, перевозка довольно срочна. Удивительно все же, что в период экономического кризиса транспортное агентство отказывается от клиента.

— Наша деятельность обеспечивается строгими контрактами, которые позволяют нам работать с максимальной нагрузкой, — терпеливо объяснял женский голос.

— Ну что ж, тем лучше для вас, — сказал Женис и повесил трубку.

Он улыбнулся. Во всем городе, да и во всей Франции, наверное, не найдется ни одного транспортного агентства, которое отказалось бы от нового клиента.

Недалеко от здания ВРН Женис сел в свою машину и отправился к Жоржу Пелерену домой.

Прежде чем позвонить к нему в квартиру, Женис прочитал на одном из почтовых ящиков чью-то фамилию и запомнил ее. Дверь ему открыла молодая женщина с короткой стрижкой.

— Я коллега вашего мужа... Можно его повидать на пару минут?

— Заходите, он смотрит телевизор.

Пелерен был внушительного вида малый ростом сто девяносто сантиметров, с квадратными плечами, лысым черепом и длинными монгольскими усами. Одна рука у него была на перевязи.

— Я знал, что ты сидишь дома по болезни, но не знал, что из-за руки, — сказал Женис.

— Разрыв мышцы...

— А я-то думал, что охранник на службе и палец о палец не ударит! Ты что смеешься? Это ты небось дома мастерил и перетрудился!

— Уверяю тебя... Пришлось поднимать стокилограммовые бидоны с краской...

— Грузчик ты или охранник?

— Ну не мог же я смотреть, как шофер сам возится с этими бочонками. У нас в дороге случилась неприятность, и несколько бидонов вылетели из грузовика. Дело было ночью, холод ужасный... И вот результат: разрыв мышцы. А ты что делаешь в наших краях?

— Тут один ваш сосед... Неплательщик...

Женису пришлось выдумать какую-то историю, но Пелерен внимательно слушал.

— Ничего не могу тебе сказать... Но, может, моя жена что- нибудь знает. Жюльетта, ты слышала?

— Да, но мы с этими людьми даже не здороваемся. У них долги?

— Профессиональная тайна, — улыбнулся Женис.

Он согласился выпить стаканчик красного, устроился в кресле. Телевизор по-прежнему работал, но Пелерен уменьшил звук.

— Скоро выйдешь на работу?

— После праздников, — ответил Пелерен.

— Все на то же место?

— Конечно... Мне там хорошо... За некоторые поездки получаешь вознаграждение от пятисот до тысячи франков.

— Ах ты черт!.. Им не нужны люди?

— Спроси у Дардье... Но, знаешь, это не всегда уж так здорово... Особенно некоторые перевозки... Но больше ничего не могу тебе сказать, потому что давал присягу.

— Ты шутишь?

— Отнюдь нет... И так я тебе слишком много сказал... Но ты ведь свой человек в фирме, не так ли?

Женис наклонил голову и поднес стакан к губам. Ужасное вино!

— Во всяком случае, предпочитаю мою работу твоей, — сказал Пелерен. — Преследовать бедняг, которые не могут уплатить взнос за телевизор или холодильник... Думаю, у меня бы духу не хватило.

— Ко всему привыкаешь... Зато у меня не бывает разрыва мышц.

— О! Это исключительный случай... Если бы у нас авария случилась в начале пути... Ну, поговорим о чем-нибудь другом, пожалуй... Болтать об этом было бы слишком опасно как для меня, так и для тебя.

Женис счел, что настаивать неосторожно, и в течение получаса без остановки рассказывал анекдоты, надеясь таким образом усыпить недоверчивость Пелереиа. Пусть, когда Женис уйдет, они с женой вспоминают лишь эти смешные истории, а не остальное.

— Ну, пойду дальше, — сказал Женис. — Скорейшего выздоровления и наилучшие пожелания в наступающем году.

Он вернулся в контору в пятнадцать часов десять минут, едва взялся за папки, как вошел начальник юридического отдела.

— Хоть вы нас и покидаете в конце недели, это еще не причина опаздывать. У вас удержат из зарплаты за половину рабочего дня.

— Я уйду на час и десять минут позднее, — предложил Женис примирительным тоном. — Не думайте, что я опоздал нарочно.

— Ну хорошо... Согласен, останетесь до девятнадцати часов.

Ответвляясь от департаментского шоссе, 22, грунтовая дорога терялась среди засохших, почерневших от мороза стеблей кукурузы. Потеплело, и машина с трудом продвигалась по размякшей грязи. В конце дороги между двумя прудами, из которых один высох, а на поверхности второго плавали маслянистые пятна, показался низенький домик. Сидящая на цепи собака встретила Клер, обнажив желтые клыки, но утопавшие в шерсти дружелюбные глаза смягчали агрессивность такого приема. Под навесом, где висели початки кукурузы, появилась женщина.

Клер начала свой рассказ, с трудом подбирая слова, но затем ее речь потекла плавно, и женщина внимательно слушала.

— Вот, — сказала Клер в заключение, — я побывала уже на трех фермах, но никто ничего не видел. Однако после происшествия ведь не одна машина прошла по этой дороге.

— Происшествие? — повторила фермерша. — Мужчина на мопеде, которого сбили на шоссе?..

— Между пятнадцатью и шестнадцатью часами.

— Да... Кажется, булочник говорил мне об этом...

— Когда бывает булочник?

Сейчас женщина скажет ей — два раза в неделю, по средам и субботам, например.

— Каждый день. С утра... Кроме понедельника, разумеется...

— А сегодня?

— Кажется, он был около девяти... Он сказал мне, что накануне видел лежащего на дороге человека и жандармов, которые не разрешали останавливаться.

— Верно, — прошептала Клер. — Что это за булочник?

— Он нужен вам как свидетель?

— Да, в некотором роде. .

— Тогда мне вас жаль, потому что у него отвратительный характер, и я не думаю, что он будет вам полезен. Он из Шаламона, и зовут его Ригга. Но не говорите ему, что я вас послала, — добавила женщина, смеясь, — а то он способен целую неделю не заглядывать ко мне.

В Шаламоне Клер без труда отыскала булочную, где булочница подвергла ее строгому допросу, прежде чем позвала своего мужа. Его лицо выражало упрямство, а очки придавали суровый вид.

— Я видел дорожное происшествие? Ну кто вам сказал такую глупость? Прежде всего в котором часу?

— Между пятнадцатью и шестнадцатью часами, — повторила Клер, чувствуя, что ее нервы сдают. .

— И кто, спрашивается, мог вас направить ко мне... Занимались бы люди своими делами. А если я что-нибудь и видел, что вы собираетесь со мной делать? Позвать как свидетеля? А сколько из-за этого будет всяких неприятностей?

— Послушайте, — сказала Клер умоляюще, — расскажите мне, что вы видели... Здесь, наедине. Мне сейчас нужна только уверенность, лежал кто-нибудь на дороге рядом с перевернувшимся мопедом?

— Я проехал не останавливаясь. Жандармы не разрешали. Тех жандармов я никогда и не видел. Вот и все. Не знаю, кто был пострадавший, мужчина или женщина... Я и вас-то не заметил.

— А не было черного фургона жандармерии?

— Не помню.

Понимая, что булочник ничего больше не скажет, Клер ушла. Он один что-то видел, но согласится ли он подтвердить это следователям. По всей вероятности, нет.

Для чего этот немыслимый спектакль? Всего в нем было занято шесть персонажей: два жандарма, пострадавший, врач и два санитара. Фургон и машина «Скорой помощи». Мопед... Какой-то домик, временно превращенный в жандармерию, где-то неподалеку от места фиктивного происшествия. Минут десять езды. Четверть часа от национального шоссе, 83. Ей хотели внушить, что она находится в маленькой деревушке Пизэй. Если взглянуть на дорожную карту, это вполне вероятно.

В этой деревушке Клер нашла лишь бакалею-закусочную, расспросила хозяйку о черном фургоне, о доме с внутренним двором. Бакалейщица смотрела на нее с выражением крайнего недоверия на лице, качала головой. Клер отлично понимала, что та думала. Ее принимали, наверное, за сумасшедшую или экзальтированную особу. Или за хиппи, что тоже не шло на пользу делу.

Выйдя на улицу, Клер осознала тщетность своих поисков. Фальшивые жандармы, наверное, постарались, чтобы их не заметили в деревне. Значит, ее могли провести только в пустой дом, предназначенный для продажи или сдачи внаем. Эти люди могли до происшествия привезти кое-какую мебель в фургоне, а потом увезти ее. Комната ведь была очень скудно обставлена.

Но для чего анализ крови? Что они собирались с ней делать? Если уж им так хотелось получить ее кровь, необязательно было придумывать такой сложный способ. Могли бы вызвать ее в больницу...

— Но ведь они и пытались! — воскликнула Клер вслух.

Она смущенно огляделась, но вокруг никого не было. Ее могли бы принять за сумасшедшую. Ну да, они пытались, а она отказалась прийти по этим вызовам.

Через три четверти часа Клер вошла в больницу Гранж-Бланш и направилась прямо в отдел справок.

— Мне назначили медосмотр на четырнадцать часов, но у меня сломалась машина. Как вы думаете, меня еще примут? — спросила она у дежурной.

Та направила Клер в какой-то кабинет. Здесь записали ее имя, возраст, профессию и адрес, затем попросили подождать. Через двадцать минут за ней пришла молодая женщина и отвела к другой женщине постарше.

— Вы уверены, что должны были явиться на медосмотр? Мы везде проверили, но вы нигде не записаны. К тому же, учитывая, что вы учительница, вы скорее относитесь к отделу школьной медицины...

— Я тоже так подумала. Может, меня вызывали по каким- либо другим причинам?

— У вас нет с собой этого вызова?

Клер забыла его дома, но сказала, что несколько раз ей звонили по телефону.

— Мне даже грозили, что мой директор не примет меня, когда начнутся занятия.

— Это невозможно, — сказала служащая. — Вы совершенно уверены?

— Моя мать ответила на один из звонков.

Женщина бросала на Клер испытующие взгляды. Все подвергали сомнению ее слова — ее мать, следователь, Пишю, жандармы. Все, что она говорила начиная с 20 декабря, казалось нелепостью.

— Вы не ходатайствовали о работе в другом административном учреждении?

— Нет, никогда.

— Может, вы были недавно за границей, в какой-нибудь стране, где свирепствовала эпидемия? Таможенная служба сообщила о вас в префектуру и...

— Последний раз я выезжала из Франции восемь месяцев назад в Англию и Ирландию на пасхальные каникулы.

— Тогда не знаю... Советую вам подождать.

— Происхождение этих звонков узнать невозможно... Письмо послано из учебного округа, но там никто ничего не знает.

Женщина улыбнулась:

— Значит, какой-то шутник?

Что бы она сказала, опиши ей Клер предыдущие события? У Пьера могла быть серьезная заразная болезнь, как и у остальных жителей поселка. Клер в какой-то момент почувствовала искушение довериться этой незнакомой женщине.

— Вы хотите мне что-то сказать? — спросила та удивленно.

— Нет... Больше ничего.

Даже эта женщина сочтет ее ненормальной. Кроме воспоминаний, смутных впечатлений, Клер ничего не могла доказать.

— Простите, что побеспокоила вас из-за пустяка, — прошептала она.

Теперь, когда Клер возвращалась в квартиру матери, та встречала ее, явно смущаясь, разговаривала шепотом, а Стефан, подавленный столь необычной обстановкой, не осмеливался шуметь и играл со скучающим видом.

— Ты выяснила что-нибудь? — спросила мадам Руссе.

— Убедилась только, что у меня нет галлюцинаций и я не выдумала эту историю. Но булочник никогда не согласится выступить в роли свидетеля.

— Тут тебе письмо. Его принес жандарм.

Повестка от следователя Пейсака на завтрашнее утро.

— Ты говорила о булочнике? — спросила мать, пока Клер читала повестку.

— Да, он из тех дураков, которые не желают быть замешанными ни в какие судебные истории... На него надеяться нечего.

— Но он видел что-нибудь?

— Только человека, лежащего на дороге рядом со своей двухколесной машиной.

— А тебя он видел?

— Нет.

В своей комнате Клер подвела итоги дня: встреча с фермершей, которая не хотела, чтобы упоминалось ее имя, с булочником, который не станет подтверждать то, что видел в действительности. С одной стороны, Клер наталкивалась на заговор — его существование почти не вызывало сомнений. С другой — встречала полное непонимание родной матери, например, недоверие Антуана Пишю, настороженное безразличие людей вообще.

— Будешь обедать? — спросила мать, с таинственным видом приоткрывая дверь.

— Да, сейчас иду.

Зазвонил телефон. Мадам Руссе сняла трубку.

— Тебя спрашивает некий Бальнеа, — сказала она, прикрывая трубку ладонью.

Клер хотела покачать головой, но потом вспомнила.

— Да. Знаю такого.

От громкого голоса Жонаса телефон, казалось, разлетится на куски.

— Я хотел бы вас повидать, — сказал он. — Насчет того вина, которое вы вылили в кристаллизатор.

— Вино?..

Клер встретила осуждающий взгляд матери и неожиданно развеселилась.

— Да, вспоминаю.

— Пластиковая фляжка еще у вас?

— Конечно.

Вдруг ее тон утратил всякую веселость.

— То есть я надеюсь...

— Несите ее немедленно! Тут одна вещь кажется мне все же странной.

— Еду, — сказала Клер.

Повесив трубку, она направилась к двери.

— Но ты еще не поела, — воскликнула мать. — Хоть куртку надень!

Тяжело дыша, она кинулась за курткой и накинула ее на плечи дочери.

— Опять ты уходишь? Кто этот Бальнеа?

— Я тебе объясню.,.

— Ты никогда мне ничего не объясняешь, рассказываешь немыслимые вещи... Уверяю тебя, Клер, ты должна последить за собой... Надо сходить к врачу... Скоро начало занятий, а ты будешь не в состоянии приступить к работе.

— Да, как ты скажешь, но потом.

Клер никак не могла найти фляжку в своей старой машине. Мадам Руссе с внуком наблюдали из окна, как она открывает все дверцы, приподнимает сиденья, копается в багажнике, достает оттуда разные предметы и кладет их на тротуар. Спальный мешок, запасное колесо, старый чемодан, набитый газетами, книги. Но ее лицо, залитое слезами гнева, они сверху разглядеть не могли.

В коридоре Дворца правосудия против дверей в кабинет следователя Пейсака сидел Антуан Пишю все с тем же мрачным и чопорным видом. Он слегка наклонил голову. Для Клер его присутствие было неожиданностью, она хотела заговорить с ним, но тут за ней пришел секретарь.

Взгляд следователя был суров, что вызвало у Клер тревогу. Храня молчание, он раскрыл картонную папку. В ней была лишь одна бумажка. Клер вздрогнула.

— Прокурор передал мне это... Письмо, которое вы ему написали. И так как я занимаюсь гийозским пожаром, а вы в этом деле являетесь главным свидетелем, он счел целесообразным поручить мне выяснение этой невероятной истории. Но, разумеется, между двумя делами нет никакой связи.

— Простите, господин следователь, но я утверждаю обратное. Это инсценированное происшествие, эти подставные жандармы, этот неизвестный домик, куда они меня затащили, имеют, мне кажется, непосредственное отношение к пожару и Гийозе.

Следователь понимающе улыбнулся. Как будто он ждал такого ответа.

— У меня хотели взять кровь на анализ, потому что и я, будучи в Гийозе двадцатого декабря, могла выпить воды из-под крана. Похоже, что эта вода была заражена каким-то радиоактивным продуктом. Мой муж был болен и остальные жители поселка тоже...

Внезапно Клер осознала свою беспомощность перед лицом этого недоверчивого старика. Как объяснить ему, что она подозревает заговор? Его недоверие только возрастет. Она на несколько. секунд задумалась, постаралась обуздать свои чувства, улыбнулась.

— Нельзя ли нам вместе, господин следователь, попытаться подвести итог? Я сижу здесь как преступница на этом стуле напротив вас. У меня есть лишь мои воспоминания, моя уверенность, ощущение, что меня преследуют, за мной следят. Мой телефон прослушивается.

Следователь дернулся, но промолчал.

— Как только я предпринимаю какое-либо действие, поиски, я немедленно наталкиваюсь на непреодолимое препятствие. В понедельник я хотела, чтобы эксперт-химик взял пробу воды в Гийозе. Когда я приехала в Гийоз, въезд туда был запрещен.

— Такое распоряжение было необходимо, чтобы эксперты могли без помех выполнять свою работу, которая займет несколько дней. .

— Господин следователь, — произнесла Клер с достоинством, — я нуждаюсь в вас, в правосудии, чтобы доказать, что события в Гийозе не случайны. Не случай повинен в смерти девяти человек, живших в поселке.

Следователь подал знак секретарю. Тот вышел из комнаты и вскоре вернулся в сопровождении какого-то мужчины лет сорока.

— Это доктор Мюллер, судебно-медицинский эксперт. Можете вы показать ему руку, из которой была взята кровь?

— Разумеется, — ответила Клер, обретя вдруг надежду.

Она сняла куртку, закатала рукав пуловера. В течение нескольких минут врач молча осматривал руку, сгибая ее и разгибая. Затем покачал головой.

— Я не могу ничего ни утверждать, ни отрицать. След укола есть, но этот укол мог быть сделан различными способами. Например, достаточно толстой булавкой.

— Это была специальная игла, которой берется кровь, — произнесла Клер убитым голосом. — Даю вам честное слово.

— Спасибо, доктор Мюллер, — сказал следователь, — ваше заключение мне понадобится немедленно. Напишите его в соседней комнате.

Клер сидела, склонив голову. Следователь наблюдал за ней внимательным взглядом.

— Еще этот человек из ВРН, — проговорила вдруг Клер. — Он постоянно мне звонил, заходил. И я нахожу удивительным, что в ту ночь склад нефтяной компании сторожили охранники из того же ВРН.

— Вернемся к этому радиоактивному веществу, мадам Давьср... Какого оно происхождения?

— Я этого не знаю. Один приятель, химик, пытается его исследовать, измерить степень радиоактивности. Я набрала воду во фляжку. Сначала эту воду подменили другой, из лионского водопровода. И наконец, фляжку у меня украли.

— А как ваш друг, химик, может так категорично высказываться?

Клер рассказала ему о вине, перелитом в кристаллизатор, об испорченных фотоснимках, но она уже понимала, что проиграла. Все было чересчур сложно. Ведь она могла сама добавить это опасное вещество во фляжку с водой. Почему нет?

— Пригласите месье Антуана Пишю.

Бухгалтер вошел с почтительным достойным видом, заговорил степенно и вдумчиво.

— Месье Пишю, перескажите мне телефонный разговор, который состоялся у вас с мадам Давьер в понедельник двадцать шестого числа.

— С удовольствием, господин следователь. Мадам Давьер говорила мне о взятии пробы воды в Гийозе и сказала, что уверена, будто кто-то попытался отравить одного или нескольких жителей поселка. А немного позже, рассердившись из-за моих сдержанных ответов, закричала, что я, вероятно, боюсь, раз проявляю такую сдержанность.

— И сущности, она обвиняла в этом преступлении вас?

— Именно так я понял, господин следователь.

— Да пет, — разозлившись, вскричала Клер. — Мне надоело наталкиваться па такое непонимание... Поймите, господин следователь, я видела, как моего мужа рвет кровью, я видела этот поселок, погруженный во мрак в восемь часов вечера, будто кладбище... Пока буду жива, я не откажусь от этой мысли: вода поселка была отравлена специально или невольно. Жители были тяжело больны, и преступник, желая скрыть следы злодеяния, украл цистерну с бензином, чтобы сжечь дома и людей. Машина якобы застряла на узкой улочке. Подключили насос и стали поливать крыши и стены. Затем все подожгли, и лишь потом взорвалась цистерна.

Следователь, секретарь и Антуан Пишю застыли в изумлении.

— Благодарю вас, месье Пишю, — проговорил следователь. — Ваши показания имеют большое значение.

— Нет, — возразила Клер в отчаянии, — не имеют... Говорится обо всем, кроме пожара и болезни обитателей поселка. Забывают о самом важном, чтобы свалить обвинения на меня.

— Мадам, замолчите, иначе я предъявлю вам обвинение в оскорблении должностного лица.

— Умоляю вас, начнем все сначала... Отметим каждое мое наблюдение, каждое воспоминание... Увидите, что в конце концов вы сами начнете сомневаться.

— Успокойтесь, мадам. — Тон следователя стал мягче. — Вы правы, будем разговаривать как разумные люди.

«Как разумные люди» — от этих слов у Клер по спине пробежал холодок.

— Я сделаю вам одно предложение, мадам Давьер. Быть может, оно вас не устроит, но, учитывая обвинения, которые вы выдвигаете, я не могу поступить иначе. Вы единственный свидетель страшной трагедии, в которой, по моему мнению, виноват случай. Вы в этом усматриваете вмешательство некой преступной силы. К сожалению, вы не даете мне ни одного конкретного доказательства.

— Вы можете потребовать расследование, чтобы установить, прослушивается ли мой телефон, то есть телефон моей матери.

— Вы обвиняете полицию в том, что она прослушивает ваши телефонные разговоры?

— Нет. Я прошу попросту это проверить.

— Вы отлично понимаете, что ничего мы не обнаружим, — сказал следователь устало.

— Если расследование слишком затянется, вы действительно ничего не обнаружите.

— Оставим это...

— Однако это очень важно. Почему я под наблюдением с тех пор, как чудом спаслась из гийозского пожара?

— Хорошо, мы проведем расследование, — с раздражением согласился Пейсак. — Но вы, со своей стороны, согласитесь подвергнуться психиатрической экспертизе. Я хочу знать, могу ли верить тому, что вы говорите. Никакого другого метода для оценки истины у меня нет. Как вы хотите, чтобы я поступил с женщиной, которая рассказывает мне столь удивительные вещи: поджог, похищение фальшивыми жандармами, необъяснимый анализ крови, массовое отравление?.. Что еще? Ах да! Ваш телефон прослушивается, лионское общество ВРН вызывает подозрения...

У Клер было ощущение, будто она погрузилась в клоаку и никак не может достигнуть дна, чтобы попытаться выбраться на поверхность. На минуту она утратила дар речи.

— Пробудете там три недели, — говорил следователь. — Чтобы облегчить всю процедуру, я выбрал буржскую психиатрическую больницу...

Клер медленно встала со слезами на глазах, качая головой.

— Нет... Нет... Это невозможно...

— Так или иначе, — произнес следователь, — этого потребует прокурор... А также управление национального образования... Вы понимаете, что нельзя доверить детей особе, чье поведение вызывает подозрения... Вы должны сегодня же до шестнадцати часов явиться добровольно... В противном случае я буду обязан прибегнуть к принудительному помещению вас в психиатрическую больницу, что значительно неприятней. До шестнадцати часов вы успеете съездить в Лион предупредить мать и вернуться. Сообразно мнению специалистов я возобновлю затем изучение этого дела.

— Но это невозможно, — прошептала Клер. — Я единственный свидетель пожара в Гийозе...

— Следствие установило, что цистерна взорвалась и огонь распространился на дома. Ответственность полностью возлагается на нефтяную компанию, а размер компенсации будет определен, как только эксперты закончат работу... До свидания, мадам.

Клер казалось, что она часами блуждала по Дворцу правосудия, прежде чем очутиться у своей машины.

— Мадам Давьер...

Увидев этого человека из ВРН, Жениса Монтелье, Клер почувствовала головокружение от сознания могущества и беззастенчивой наглости своих врагов.

— Добивать пришли? — прошептала она. — Вам понадобилось взглянуть на эту несчастную дурочку, которая попыталась в чем-то разобраться...

— Вам необходимо что-нибудь выпить, может, кофе... Я искал вас в Лионе... Ваша мать направила меня сюда... Вы единственный человек, кому я могу довериться... В конечном счете они меня найдут... У меня мало времени... Я подумал, что только вам с вашим бойцовским характером, вашей храбростью я могу кое-что доверить.

Ничего не понимая, Клер последовала за ним в бар. Перед ней появилась чашка кофе.

— Я думал, что заработаю на вас деньжат, потом на ВРН, a наткнулся на невероятную вещь... Мне надо было бы вовремя остановиться, но для этого я недостаточно умен... Тщеславен — да и, наверное, слегка с приветом...

— Вы не враг мне? — простодушно спросила Клер.

— Думаю, что мы оба по уши влипли в скверную историю... Но ни к чему медлить... Знайте, существует транспортное агентство Маржена, специализирующееся по перевозке опасных грузов. Но бесполезно к ним обращаться: все у них расписано на месяцы вперед. В действительности же они выполняют государственные заказы... Четырнадцатого декабря на выезде из Гийоза, на повороте, точно над резервуаром с питьевой водой занесло грузовик... Грузовик, который вез бидоны...

Внезапно она вспомнила. О происшествии ей рассказывал муж.

— Бидоны с краской, — произнесла Клер как во сне.

— Вам это тоже известно? Точно. Из Лиона везут пустые бидоны, а по дороге заменяют их полными... Знаете где? На атомной электростанции в Бюжее... Тихие, ночные перевозки, чтобы по волновать население... Глухими дорогами отходы везут к Агу... В этот вечер маршрут проходил через Гийоз. Когда грузовик занесло, два бидона вывалились. Один из них упал в резервуар с питьевой водой... По радио — эти грузовики снабжены радиосвязью — была вызвана специальная команда, чтобы заново погрузить бидоны... Один из водителей по имени Пелерен даже получил ожог... Легкий... Но все же он находится под наблюдением... Говорят, что у него разрыв мышцы... Ладно. Бидоны опять погружают и едут дальше. Но за Гийозом все-таки ведут наблюдение и обнаруживают, что по истечении нескольких дней вода достигает недопустимого уровня радиации,

Женис отпил глоток коньяка, который заказал, когда они пришли в бар.

— Тогда в соответствии с официальными инструкциями обращаются в РБСВ. РБСВ — это Региональное бюро санитарного вмешательства. По плану ОРСЕК в случае ядерной катастрофы в мирное время в его обязанности входит очистить и изолировать определенные районы, иначе говоря, сконцентрировать пораженное население в местах, где оно обречено умирать... Ясно? Но случаются небольшие происшествия... Такие, которые могут взволновать общественное мнение накануне выборов... А в Гийозе девять мужчин и женщин подыхают в муках... Выпитая вода поражает самые чувствительные органы: желудок, печень, кишечник. Изматывающие силы кровотечения и ужасная смерть, Восемь стариков и старух, да мелкий кустарь. РБСВ не колеблется, Инсценируют кражу автоцистерны и очищают зараженную деревню огнем. Вот и все.

— По как вам удалось...

— Командует полицейский, главный комиссар Эстев. Его правая рука — Маржен. Соучастники — ВРН и мой начальник Дардье, которого все же держали на некотором расстоянии. Но из предосторожности Дардье составил секретную картотеку, закодировав приказ для электронного устройства. К сожалению, мне не удалось узнать, что это за слово... Теперь я попытаюсь исчезнуть... Однако я подумал, что все это надо кому-то передать... Порядочному, хорошему человеку... Я быстро перебрал в уме всех своих знакомых и. кроме вас, никого не нашел.

— Это провокация? — прошептала Клер.

Женис побледнел. Если эта женщина ему не верила, то кто же поверит?

— Я приговорен к смерти, — произнес он. — Неужели вы думаете, что в таком положении хочется врать? Запомните, что у Дардье в руках ключ ко всему, о чем я вам говорил; у него доказательства, имена, даты... В его проклятой картотеке должно быть все... Попросите следователя начать расследование... Мне тошно от мысли, что я подохну и никто не узнает, что происходит.

— Следователя? — шепотом повторила Клер.

Женис с удивлением взглянул на нее, вспомнил, с каким потерянным видом она вышла из Дворца правосудия.

— Вы приговорены к смерти, — сказала она, — а меня ждет психиатрическая больница... До шестнадцати часов я должна явиться добровольно, иначе меня поместят туда в принудительном порядке...

Он нахмурил брови, и Клер улыбнулась.

— Вы тоже считаете меня сумасшедшей, да? Я ведь догадывалась о том, что вам удалось так точно установить, Я подозревала, но не знала, как искать, как убедить других, что здесь какая-то чудовищная махинация... Утверждая то, чего не могла доказать, я вызвала недоверие... Даже моя мать считает меня ненормальной... Все так считают.

— Вы не должны идти туда, — сказал Женис. — Они долго не выпустят вас, заставят забыть все, что вы пережили... К этому они и стремятся. Со мной легче... Кто я? Эдакий бандит... Сегодня ночью я, по-моему, чересчур сильно ударил одного типа, который поджидал меня в моей квартире... Вместе с другим... Коллеги... Охранники. Я думаю, что он умер...

Они в оцепенении смотрели друг на друга и друг друга но видели.

— Если вы хотите... — предложил Женис неуверенно. — Если хотите, мы можем вместе попытаться выкарабкаться... Знаю, что я вам не очень симпатичен, но мне, может быть, необходима ваша... чистота... А с другой стороны... вам не мешает заиметь немного подлости, если вы хотите выпутаться... Попытаться, по крайней мере... И вам повезло — вы напали на кого надо... Я самый большой подлец, какого можно себе представить...

Клер слабо улыбнулась. Ощущение кошмара не покидало ее.

— Им нужно было исследовать мою кровь, — прошептала она. — Быть может, сейчас в моих венах течет одновременно неопровержимое доказательство вины этих легальных убийц и зародыш моей собственной смерти... Это вас не слишком пугает?

Закрыв глаза, Женис покачал головой.

Перевод с французского Надежды Нолле

С Меджи Мванги я познакомился в 1976 году на проходившей в Ташкенте конференции молодых писателей стран Азии и Африки.

Надо сказать, что внешне этот молодой (а ему тогда еще не было и тридцати), высокий, ладный парень больше смахивал на баскетболиста, чем на писателя. И уж совсем не верилось, что за плечами этого «баскетболиста» четыре напечатанных романа, много рассказов, международная известность и достаточное количество зарубежных изданий. На конференции он очень внимательно слушал своих коллег из других стран, вместе с ним ездил по щедрому осеннему Узбекистану, интересно и подробно рассказывал о проблемах кенийской прозы и поэзии,..

Через год мы встретились уже в Найроби. Помню, как-то утром он приехал в гостиницу, где мы жили, и почти полдня возил нас по городу — живому, суматошному, ползущему вверх, показывая нам все его большие и малые достопримечательности.

— В Национальном парке вы уже, конечно, были?.. Вчера?.. Ну и как? Понравилось?.. Зверей-то хоть видели?..

Я стал перечислять живность, которую удалось посмотреть за четыре часа поездки по бесконечно каменистым дорогам просторного парка-заповедника: жирафы, зебры, обезьяны, антилопы, носороги, слоны...

Мванги слушал, кивал головой, а потом сказал:

— Мало зверей стало! Катастрофически мало!.. Не поспевают они за скорострельной «цивилизацией»... Кстати, мой новый роман именно об этом...

— О зверях?..

— Нет, о людях, которые страшнее любых хищников!.. Но главные события романа разворачиваются в заповеднике, только не в том, где вы вчера были, а в другом... И главные герои — егеря... Опаснейшая у них работа!.. Почти война!..

Итак, Меджи Мванги, «Тени в апельсиновой роще», в оригинале — «Часовые саванны». Остросюжетный роман о защите окружающей среды.

Не знаю почему, но об окружающей среде мы в последнее время говорим, спорим и рассуждаем гораздо громче и гораздо охотнее, чем о живой природе. Получается даже так, будто природа и окружающая среда — это некоторым образом разные вещи.

А может, и впрямь разные? Ведь если нормальный живой лес и чистое небо над ним мы по привычке называем природой, то этот же лес после «выборочной вырубки» и небо, в котором плавает желтый дым из труб химического комбината, называть природой уже стыдно, а вот «окружающей средой» можно.

Впрочем, я не хочу запутывать этот вопрос дальше. Скажу только, что герои романа Меджи Мванги — Джон Кимати и Фрэнк Бэркелл — защищают живую природу, сражаются на стороне зверей и людей против двуногих хищников. Причем, хищников опытных, безжалостных, прекрасно вооруженных. Хищников, объединенных в подпольном синдикате по торговле наркотиками и слоновой костью.

Свою окружающую среду, свой способ существования, свое право убивать и грабить эти хищники защищают яростно, отстаивают изо всех сил!

Так что благородным и честным егерям — героям романа Мванги — приходится. очень нелегко. Я даже думаю, что трудная победа их — казалось бы, такая безоговорочная — носит больше символический, чем реальный, смысл. Однако проблемы, о которых говорит автор, вполне реальны для Африки, и уйти от них нельзя никому.

Роман из тех книг, которые не читаются, а «проглатываются». Он переполнен событиями, пронизан солнцем и пропитан запахами кенийской саванны.

Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Звонок раздался во втором часу ночи.

Аль Хаджи, развалившись на низкой, обитой вельветом кушетке в кабинете, потягивал дорогое виски «Шивас Регал», держа стакан в огромной ладони правой руки. В другой руке был секретный отчет о деятельности экспортно-импортной фирмы «Африка Интернэшнл» за истекший месяц. Хозяином фирмы числился Аль Хаджи.

Телефон все звонил, и Аль Хаджи нехотя поднялся, пересек кабинет и подошел к гигантскому письменному столу. Отложив в сторону отчет, он взял трубку.

— Слушаю, — прорычал он, словно старый бульдог, низким грудным голосом.

— Доброе утро! — послышалось в трубке.

— Доброе! — буркнул Аль Хаджи.

— Что, не выспался?

— Я слушаю!

Аль Хаджи был крупным мужчиной — шесть футов шесть дюймов роста — и весил никак не меньше трехсот фунтов. Красный шелковый халат плотно облегал мощную грудь и мускулистые плечи боксера.

— Как там у вас в Найроби? — с легким испанским акцентом спросил невидимый собеседник.

— Терпимо.

— Мы звоним из Рио...

— Знаю, — раздраженно перебил Аль Хаджи. — Весь вечер прождал. Как Мэри?

— Ваша сестричка прибыло после обеда, — ответили из Рио.

— В добром здравии?

— Лучше не бывает.

— Отлично.

На другом конце провода возникла какая-то заминка. Аль Хаджи посасывал толстую сигару.

— Она сильно раздобрела, — донеслось из Рио.

— Вот и хорошо, — отозвался Аль Хаджи. — Ей так врачи советовали. — Помолчав, добавил: — А вам что, не нравится?

В Рио-де-Жанейро не спешили с ответом.

— Мы... приготовили для нее платья, — в голосе сквозила досада. — Надо было предупредить, что она так раздастся.

— Я не мог знать заранее, — проворчал Аль Хаджи.

Он устало присел на край стола. Ему стукнуло уже сорок пять. В густых волосах, стоявших торчком — стиль «Афро», — кое-где уже пробивалась седина. С тех пор как он оставил ринг, движения его замедлились, однако он все еще мог бы дать фору многим молодым, несмотря на кажущуюся грузность.

— Меня заверили, — сказал он в трубку, — что вы первоклассные портные. Что вам стоит подогнать платья?

— На это нужно время.

— Ну так не теряйте его! — воскликнул Аль Хаджи. — Она должна быть в Нью-Йорке самое позднее в среду.

В Рио молчали.

— Неужто не справитесь? — спросил Аль Хаджи.

— Справимся, — раздалось в трубке.

— Ну и в добрый час.

— Но за перешивку, — голос в Рио стал едва слышен, — нам будет причитаться отдельно.

— Ее муженек раскошелится, — пообещал Аль Хаджи. —« Пришлет вам чек, как только обнимет Мэри в Нью-Йорке.

— Понятно, — донеслось из Рио.

— Он приедет встречать ее на аэродром, так что действуйте!

— Не так все просто...

— Муженьку невтерпеж.

— О’кэй, — сказали в Рио.

— Пошевеливайтесь!

— О’кэй, — повторили в трубке и добавили нерешительно: — Если будете ему писать, упомяните про надбавку.

— Он и так смекнет, что почем.

— Еще кто из родственников собирается зимой в наши края? — спросили из Рио.

— Все зависит от того, понравится ли у вас сестричке.

— О’кэй!

— Будем держать связь, — сказал Аль Хаджи.

— О’кэй!

Он повесил трубку. Словно камень с плеч свалился. Дело нешуточное — две тонны первоклассной африканской марихуаны удалось переправить за девять тысяч миль по воде и суше. Эта партия получила кодовое наименование «Сестра Мэри». Теперь Аль Хаджи умывает руки: если в Рио что-нибудь сорвется, пусть пеняют на себя!

Он уселся за письменный стол и вновь придвинул к себе отчет. Читал он не спеша, время от времени останавливаясь и что-то быстро подсчитывая в уме, изредка чему-то кивая. Дойдя до статьи расходов, обозначенных как «мероприятия по безопасности», и изучив цифры, он с сомнением покачал головой.

Сигара тлела в его левой руке — он словно забыл про нее. Недопитый стакан с виски сиротливо стоял на столе возле телефонного аппарата с кнопочным набором.

Большой рубиновый перстень на правом указательном пальце постукивал по столешнице. Аль Хаджи снова покачал головой. Придется вызвать Курию для объяснений. Тут явно не сходятся концы с концами.

Он шагнул по пушистому ковру к камину, опустился на колени и обеими руками потянул за два металлических кольца, вделанных в покрытую золой и копотью решетку. Очаг с головешками поехал вперед по темно-зеленому ковру.

В стену за очагом был встроен тяжелый сейф с двумя замками. Аль Хаджи набрал секретные комбинации и раскрыл дверцу. В сейфе оказалось три вместительных отделения. В верхнем лежали два автоматических револьвера — тридцать восьмого калибра «спешиал» и «кольт» сорок пятого калибра; снайперское ружье и коробки с патронами. Среднее отделение было забито пачками иностранной валюты, по меньшей мере двадцать тысяч долларов наличными — на случай, если придется срочно сматывать удочки. Тут же хранились драгоценности жены, кое-какие личные бумаги, несколько паспортов: кенийский, либерийский, ганский, конголезский, американский — все на разные имена. Нижнее отделение было заставлено секретными деловыми досье.

Аль Хаджи углубился в изучение бухгалтерской книги за предыдущий год, сравнил последний месячный отчет с другими, но тут снова зазвонил телефон.

Он вздрогнул от неожиданности, посмотрел на часы: два ночи! Подошел к столу, снял трубку.

— Это Артуро, — протяжно зарокотала трубка.

Меньше всего Аль Хадлси хотелось говорить с этим типом, тем более среди ночи.

— Хелло, Артур, — процедил он мрачно.

— Артуро, а не Артур, — сердито поправил его итальянец. — Сколько тебе повторять? Я не какой-нибудь сутенер с Парк-авеню, бог свидетель! Мог бы не путать. Или тебе по буквам продиктовать?..

— Ладно, ладно, — сказал Аль Хаджи, — не кипятись... Артуро.

Артуро Спинелли — правая рука Джузеппе Делори по прозвищу Счастливчик Джо, главаря одной из нью-йоркских мафий. Артуро славился хитростью и вероломством. Это был профессионал до мозга костей, с ним шутки плохи. Не дай бог принять его не за того, кто он на самом деле — трудолюбивый и респектабельный сицилийский бандит!

— В два часа ночи недолго и ошибиться, — примирительно сказал Аль Хаджи. — Что тебе от меня нужно?

— С тобой будет говорить Счастливчик.

Аль Хаджи насторожился. Счастливчик Джо никогда не звонит по приятному поводу, для обмена любезностями времени у него нет.

Спинелли соединил их.

— Эл, — голос у босса сладкий, не то что карканье Артуро.

— Хелло, Джо, — Аль Хаджи присел на краешек стола.

— Мы не виделись целую вечность, Эл! — У Счастливчика Джо такая манера — посмеиваться после каждого слова. — Как делишки, старина? Отчего бы тебе не навестить нас в Нью-Йорке?

— Работы по горло, Джо, — ответил Ааь Хаджи тусклым голосом.

— Побереги себя, Эл, — заверещала мембрана. — Устрой себе отпуск. Нам еще внуков надо в люди вывести. .

— Какой уж тут отпуск, — вздохнул Аль Хаджи. — Разве что на рождество...

— Непременно, Эл, — настаивал Счастливчик Джо, — слишком много работать вредно.

Аль Хаджи что-то промычал в ответ.

— Ну а как Мэри себя чувствует? — Джузеппе наконец перешел к делу.

— Она в пути, — ответил Аль Хаджи.

— Снова Монровия?

— Нет, на этот раз Рио.

— Что еще за новости?

— Родственничек присоветовал.

Делори сделал паузу, Аль Хаджи, напрягшись, ждал.

— Почему Рио? — повторил Делори, словно рассуждая вслух.

— Расспроси Артура, — ответил Аль Хаджи, — он все про это знает.

— О’кэй, — сказал Делори. — Жарко сейчас в Найроби?

— Жить можно.

— В Нью-Йорке как в печке. Двадцать лет такого не было. Представляешь, Эл, двадцать лет! — повторил Делори. — Ну, а в Найроби как?

— Тут все в норме.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен.

— Никаких проблем?

— Никаких.

Делори, помолчав, сказал:

— До меня дошло, будто тебе никак не удается назначить свидание белой даме.

Счастливчик Джо был соткан из противоречий, у него то и дело менялось настроение. Рассказывали, будто еще в ту пору, когда он пробивался наверх, однажды он долго острил в разговоре с закадычным другом, желая его рассмешить. Когда же тот наконец захохотал, Джузеппе выстрелил ему в рот.

— Я как раз этим занимаюсь, — ответил Аль Хаджи.

— Занимаешься? — Счастливчик Джо уже не посмеивался. — Что за ерунда, Эл? Если занимаешься, то где же результаты?

— Возникла небольшая заминка. У Джумбо[6] разболелись зубы, он сильно потерял в весе.

Несмотря на разделяющие их семь тысяч миль, Аль Хаджи знал, о чем думает Делори. До него донесся вздох — словно высоченная океанская волна разбилась о коралловый риф.

— Худо ему? — спросил Джузеппе.

— Не очень, — ответил Аль Хаджи.

— Полиция?

— Вроде того. Егеря. Но пусть тебя это не волнует. Решительно не о чем беспокоиться.

— Сам справишься?

— Конечно.

— Уверен?

— Абсолютно.

Делори задумался.

— Если потребуются мускулы, сразу дай знать. Слышишь? Несколько первоклассных парней пухнут тут от безделья.

— Управлюсь своими силами, — заверил его Аль Хаджи.

— Не тяни с этим. Мы не можем ждать год. — И Делори повесил трубку.

Аль Хаджи с тоской подумал о Нью-Йорке. Он покинул его шесть лет назад, всего на полчаса опередив агентов ФБР, которые разыскивали его по целому ряду серьезных обвинений: оскорбление действием, вымогательство и — наиболее непростительное прегрешение в глазах американского министерства юстиции — уклонение от уплаты налогов. Даже изменив до неузнаваемости свою внешность и присвоив чужое имя, Аль Хаджи не рискнул бы объявиться в Ныо-Иорке — у ФБР невероятно долгая память.

Запихнув бухгалтерские книги обратно в сейф, он захлопнул дверцу, подвинул камин на его обычное место. Раскурил сигару, хлебнул из стакана виски и зашагал по мягкому ковру.

Пошагав из угла в угол несколько минут, он потушил сигару, растянулся на кушетке и смежил глаза. Он не спал почти тридцать часов кряду, и усталость взяла наконец верх.

Не прошло и часа, как его разбудила жена.

— Шел бы в спальню, дорогой, — сказала она, разглаживая морщины у него на лбу.

— Который час? — спросил он.

— Четыре утра.

Пока Аль Хаджи спал, империи Делори готовился сокрушительный удар. Его собирались нанести двое мужчин, черный и белый. В ранний предутренний час они приближались к цели в бело-зеленом «лендровере» с двумя ведущими мостами, оборудованном мощным радиопередатчиком.

За рулем сидел европеец — Фрэнк Бэркелл. Он искусно выписывал крутые виражи на ухабистой дороге. В тусклом свечении лампочек на приборном щитке было видно, что его обветренное бородатое лицо напряжено. Серые глаза не мигая всматривались в узкую полоску земли, выбегающую из высокой травы и исчезающую под колесами. Он был среднего роста, довольно плотный, шевелюра и борода за долгие годы, проведенные в жарком тропическом климате, выгорели до цвета саванны в сухой сезон.

Кенийцу Джону Кимати, как и его напарнику, было под тридцать. Серьезное бритое лицо, большой квадратный лоб. Огромные карие глаза точно буравили собеседника, даже Фрэнк иногда поеживался под их взглядом.

«Лендровер», не сбавляя скорости, проскочил резкий поворот, и дорога перед ним вытянулась в прямую линию.

— Гаси свет, — сказал Кимати, — переходи на подфарники.

Фрзяк так и сделал; они проехали еще несколько километров в темноте.

— Притормози, — скомандовал кениец. — Сейчас свернем направо... вот здесь.

Съехав с проселка, «лендровер» затрясся по едва различимой тропе. Они проехали метров сто и Кимати велел остановиться.

— Выключи подфарники.

Фрэнк не задавал вопросов. Из ящичка на приборном щитке Кимати извлек планшет с крупномасштабной картой заповедника, развернул ее на колене. Фрэнк светил ему карманным фонариком. Они уточнили маршрут к цели, отмеченной красным крестиком к юго-востоку от болота Тива.

— Пока все идет по плану, — заметил Фрэнсис Бэркелл.

Кимати кивнул. У него были кое-какие сомнения, но он не счел уместным высказывать их теперь — нервы у обоих и без того натянуты до предела.

— Отсюда тропа все время идет под уклон, — сказал он. — Свет фар будет виден за много миль. Придется дожидаться рассвета.

Он достал пачку сигарет, оба закурили.

— Жаль, я кофе не захватил, — вздохнул Кимати,

— Ты же не предупредил, что мы отправляемся к черту на куличики.

Они сидели, погрузившись в свои мысли, а в саванне тем временем совершалось волшебство. Темень, окутывающая африканскую степь, тает на глазах, постепенно и в то же время стремительно; минуту спустя уже трудно вспомнить, как все это выглядело в ночном мраке.

Фрэнсис Бэркелл думал о жене. Несколько месяцев назад Паула оставила его и вернулась к родителям в Англию.

Джон Кимати вспоминал свою возлюбленную. София наотрез отказалась покинуть родительский кров и стать его женой.

Мужчины давно работали в саванне вместе, и довольно часто их мысли совпадали, они понимали друг друга без слов.

Едва оранжевый свет зари окрасил восточный край неба, «лендровер» покатил вперед. Было еще довольно сумрачно, однако окружающие предметы уже обрели четкие очертания. Тропа представляла собой заброшенную колесную колею. К ней со всех сторон подступала саванна: сухие пучки травы, скопища плосковерхих терновых деревьев. Тропа, становясь каменистее, все круче сбегала вниз. Фрэнк выключил зажигание, и последний километр они ехали под гору по инерции, пока, наконец, Кимати не велел остановиться.

Часы показывали шесть тридцать. Солнце еще не разогнало дымки в горах Дака, но стало уже совсем светло. Они выпрыгнули из кабины, чтобы размяться.

Кимати залез на капот «лендровера», выпрямился во весь рост и посмотрел на север поверх терновников. Метрах в пятистах от них над кронами деревьев, лениво завиваясь в кольца в неподвижном утреннем воздухе, поднимался дымок.

Он спрыгнул на землю и удовлетворенно кивнул Фрэнку. Оба были в пропыленной егерской форме защитного цвета, на плетеных поясах — охотничьи ножи, ноги обуты в крепкие парусиновые сапоги. Они достали с полки, расположенной позади сиденья, зачехленные крупнокалиберные автоматы, расстегнув «молнии», сняли чехлы, сунули за пояс по паре запасных магазинов.

Фрэнк проверил затвор. Кимати тем временем включил радио — американский военный передатчик, рассчитанный на работу в самых суровых климатических условиях. Динамик заверещал, и Кимати нажал на передающую клавишу.

— Вызываю «второй», — негромко сказал он.

— «Первый», вас слышу, — немедленно раздался ответ — эфир был чист от помех.

— «Первый» находится в точке А, прием, — доложил Кимати.

— «Второй» наготове, прием.

— Ждите сигнала, — напомнил Кимати.

— Есть ждать сигнала!

Кимати выключил передатчик и поглядел на Фрэнка, тот по обыкновению расплылся в улыбке. Он всегда приступал к работе с такой вот странной ухмылкой на лице. Перебросив автомат через плечо, Фрэнк похлопал себя по бокам.

— Я коченею, — сказал он.

— Скоро согреемся, — успокоил Кимати, отделил магазин и тоже проверил затвор. Одна из первых заповедей, которой обучают в егерской школе, гласит: будь уверен, что в решающую минуту оружие не подведет! Иногда в чехлы проникает пыль, и тогда все идет насмарку. Удостоверившись, что автомат действует безотказно, Кимати присоединил магазин и поставил оружие на предохранитель.

— Не волнуйся, Фрэнк, — повторил он, — скоро тебе станет жарко.

Они снова переглянулись.

— Как будем действовать? — спросил Фрэнк.

— Как обычно, — отозвался Кимати, — надежно и уверенно.

— В плен берем?

— А ты как думаешь?

— Сам не знаю, старина, — пожал плечами Фрэнк. — С тех пор как они убили Винсента, я стараюсь не подставляться без нужды.

— Вот и я тоже, — сказал Кимати.

Винсент Лоруа был женат на старшей сестре Софии. Несколько месяцев назад его настигла пуля браконьера. Ему было двадцать шесть лет. Самое обидное — они всего полгода как поженились, и Джун ждала ребенка. Понятно, что отец сестер теперь ни за что не отдаст Софию за Кимати — такого же егеря, как покойный Винсент.

— Вот что, — предложил Кимати, — работать будем на слух, согласен?

— Как скажешь, старина, — отозвался Фрэнк, — сегодня твой день.

— Умница, — похвалил напарника Кимати, — такой послушный мальчик!

— Остается надеяться, что тебя не надули, — сказал Фрэнк.

— Пока все совпало, верно ведь?

Он и сам молил бога, чтобы информация оказалась верной. Тот, кто позвонил на базу по телефону, себя не назвал, не сообщил никаких подробностей — одни лишь координаты. «Если они узнают, мне не жить», — добавил напуганный голос, и связь оборвалась.

— Теперь уточним кое-какие факты, — сказал Кимати. — Спрячем машину, изучим местность, прикинем возможные неожиданности и, прежде чем начать, вызовем второй отряд.

Он передал свой автомат Фрэнку, отвел «лендровер» в сторону от тропы, замаскировал его в зарослях терновника и, заперев кабину, присоединился к напарнику.

Фрэнк протянул ему автомат и наспех перекрестился.

Взяв автоматы наперевес, они тронулись в путь, неслышно ступая сквозь высокую слоновью траву и кустарник, держа между собой дистанцию метров пять, но не упуская друг друга из вида. Помимо легкого шелеста листвы, слышен был лишь стрекот цикад и чириканье пробудившихся птиц.

Фрэнк первый обнаружил грузовик, внезапно наткнулся на него, едва не стукнувшись об искусно укрытый ветвями борт. Фрэнк точно в землю врос и подал знак Кимати. Они обшарили поросшую кустами местность, опасаясь часовых, но никого не нашли и занялись осмотром грузовика. Фрэнк отстегнул брезент, натянутый на борт, и даже присвистнул от неожиданности. Весь кузов был забит слоновьими бивнями, шкурами львов, зебр и другими браконьерскими трофеями. Кое-где на бивнях были еще свежие следы крови — их с корнем вырывали из слоновьих туш.

Фрэнк поморщился, перевел взгляд на Кимати.

— Все идет как надо, — буркнул тот.

Внезапно они услышали равномерное потрескиванье: кто-то продирался сквозь кусты. Фрэнк мгновенно впрыгнул в кузов. Кимати задернул брезент и юркнул за куст.

Из своей засады он наблюдал за тем, как два здоровенных типа, неся на плечах по бивню, подошли к грузовику. Они были вооружены длинными кинжалами симе, висевшими на боку в красных сыромятных ножнах. Бандиты негромко переговаривались, и изо ртов у них от утреннего холода шел пар. Один из них опустил бивень на землю и принялся отстегивать брезент. Потом оба наклонились, чтобы забросить первый бивень в кузов, и тут Фрэнк негромко сказал:

— Сюрприз!

Оба застыли; в их глазах сначала отразилась растерянность, сменившаяся по мере того, как они смекнули, в чем дело, страхом. Автомат Фрэнка уставился в того, кто отстегивал брезент. Бандит, очухавшись, скинул ношу и пустился наутек, пригибаясь к земле. Но едва сделав несколько шагов, замер как вкопанный.

Дорогу ему преградил Кимати, автомат егеря уткнулся беглецу в грудь.

— Доброе утро! — любезно воскликнул Джон и подтолкнул пленника назад к грузовику. Руки браконьера сами по себе поднялись вверх, хотя его никто не просил об этом. Его напарник все еще держал на плече шестидесяти-килограммовый бивень, другой его конец упирался в кузов, и глядел, точно завороженный, в жерло автомата Фрэнка.

Кимати, достав наручники, сцепил пленников. Потом егеря засунули им в рот кляп, связали по рукам и ногам и погрузили в кузов. Для верности Фрэнк придавил их двумя бивнями, поднял задний борт и застегнул брезент.

Кимати открыл капот, скинул клемму с аккумулятора, оторвал какой-то проводок и сунул его в карман. Беззвучно опустив капот, он кивнул Фрэнку, и они крадучись двинулись дальше.

Лагерь браконьеров находился в двухстах метрах ниже по склону, в мелкой впадине, окруженной высокими акациями и зарослями камыша. Судя по всему, преступники даже не удосужились выставить часовых. Утро было тихим и мирным, беззаботно щебетали птицы. Двое мужчин, присев на корточки у костра, стряпали завтрак. Еще трое, эти были вооружены, сидели на торчащем из земли валуне и о чем-то спорили; один из них то и дело заглядывал в блокнот. Еще двое бандитов спали возле костра, завернувшись в старые армейские одеяла. Всего их было семеро — сразу видать, отпетые головорезы, и оружия у них целый арсенал: допотопное итальянское ружье, два обреза, четыре карабина триста третьего калибра и три английских автомата. У того, что заглядывал в блокнот, — должно быть, старший — автомат болтался на плече.

Кимати был озадачен, его охватило неосознанное беспокойство. Что-то на поляне было не так. Он повернулся, чтобы подать знак Фрэнку. Тот был от него метрах в двадцати. Фрэнк вскинул вверх левую руку, растопырил пятерню и прибавил еще два пальца правой руки.

Семь. Кимати кивнул — столько их было в лагере. Семь! И снова возникла назойливая мысль — что-то на поляне не так! Пересчитал стволы. Два ружья и обрез приставлены к валуну подле трех спорящих мужчин. Но... ведь и без того у этой троицы на плечах оружие! Итак, десять стволов в лагере, а налицо лишь семь бандитов. Семь плюс два в грузовике — это девять. Где же десятый?

А может, их еще больше?.. Кимати повернулся, чтобы предупредить Фрэнка. Тот сосредоточенно разглядывал поляну сквозь кустарник, очевидно и сам заметив странную арифметику с ружьями.

И тут Кимати увидел десятого. Он возник, как кобра, из кустов, куда ходил по нужде, в каких-нибудь четырех метрах позади от Фрэнка, плотный, приземистый, в армейской куртке и пилотке из маскировочной ткани.

Застегивая «молнию» на брюках, вскинул глаза и, увидев Фрэнка, присел, достал из ножен кинжал симе и изготовился к атаке.

Кимати бешено замахал напарнику, но Фрэнк по-прежнему сосредоточенно разглядывал лагерь, не чувствуя нависшей над ним опасности.

Кимати перевел автомат на одиночные выстрелы и вскинул приклад.

Тем временем браконьер, приблизившись к Фрэнку, неслышно поднялся за его спиной и занес посверкивающее лезвие.

— Фрэнк! — крикнул Кимати и в тот же миг нажал курок. Выстрел расколол утреннюю тишину, пуля подбросила браконьера вверх и швырнула наземь.

Фрэнк обернулся, увидел мертвеца и снова уставился на поляну. Выстрел всполошил браконьеров. Расхватав оружие, они бросились в укрытие. Фрэнк выстрелил, и один из бандитов упал замертво, прямо в дымящийся костер. Те, что спали, кутаясь в одеяла, отчаянно забились в них, пытаясь высвободиться.

Кимати снова выстрелил, уложив одного из спавших, едва тот поднялся на ноги. Другой бандит, укрывшись за скалистый выступ, дал автоматную очередь по Кимати, но тот вовремя пригнулся. Браконьер, ошалев от страха, все жал и жал на курок, расстреляв одной истеричной очередью весь магазин. Тогда Кимати выпрыгнул из укрытия. Он застиг автоматчика, когда тот поворачивался, чтобы дать деру. Выстрел, угодив бандиту в спину, сбил его с ног, откинул метра на два в кусты. Главарь шайки, тот, что был с блокнотом, юркнул в заросли вправо от поляны. Фрэнк, продираясь сквозь терновник, бросился ему наперерез, ориентируясь по шуму ломаемых веток. Необходимо заполучить этот блокнот! Выставив автомат вперед, Фрэнк прокладывал себе дорогу, обшаривая острым глазом заросли и в то же время поглядывая под ноги, чтобы не угодить в гнездо муравьеда и не споткнуться о выпирающие корневища.

Внезапно неясный силуэт возник справа от Фрэнка и тут же исчез. Фрэнк навел автомат и крикнул:

— Стой!

Браконьер пригнулся и, не сбавляя хода, метнул в преследователя большой охотничий нож с костяной рукояткой. Фрэнк, готовясь и дальше преследовать бандита, никак не ожидал такого оборота дела. Все же он успел отпрянуть в сторону и выстрелить. Нож, нацеленный в сердце, угодил ему в левое предплечье. Фрэнк вскрикнул от боли.

Браконьер шмыгнул в заросли и исчез — Фрэнк промахнулся, Вытащив из раны нож, он швырнул его на землю и, превозмогая цепенящую боль, бросился в погоню.

Левая рука почти отнялась, леденящее ощущение омертвелости достигло пальцев. Кровь пропитала рубаху и куртку. Превозмогая боль, он бросился вперед. За спиной раздавались очереди, он узнавал уханье автомата Кимати. Этот звук придавал Фрэнку силы — его напарник не вышел из боя!

Задыхаясь, он добрался до укрытого ветвями грузовика. Левая рука висела как плеть, перепачканная густой липкой кровью. Ноги гудели от усталости. Где-то на бегу с него слетела полотняная пилотка. Волосы спутались, в них застряли сухие ветки и листья. Не переводя дыхания, он сунул автоматное дуло в окно кабины.

— Попался, ублюдок! — крикнул он изумленному браконьеру — тому самому, с блокнотом. Бандит, судорожно вертевший ключ зажигания, пытался завести мотор.

Он был крепко скроен, на лице и руках запекся пот вперемешку с пылью. Его автомат лежат рядом на сиденье.

— Только без фокусов, — прохрипел Фрэнк. — Руки на руль, живо!

Мужчина неохотно повиновался.

— Так и держи их, — приказал Фрэнк, вмиг распахнул дверцу и отступил назад.

— Выходи, — приказал он, — и не делай резких движений.

Мужчина соскользнул с сиденья и встал спиной к кабине.

Он был такого же роста, что и Фрэнк; руки, ноги целы — без ножевых ран...

— Лицом к капоту! — приказал Фрэнк.

Снова донесся треск выстрелов, короткие автоматные очереди. «С Джонни все в порядке», — подумал Фрэнк.

Браконьер повернулся к нему спиной.

— Не так, — крикнул Фрэнк, — три шага назад. Раз-два- три!

Бандит медленно попятился, пока не уткнулся спиной в дуло автомата Фрэнка. От боли в руке у егеря разыгрались нервы — спустить бы курок, и дело с концом! — но он подавил в себе это искушение.

— Ложись ничком, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Браконьер замешкался, и Фрэнк закатил ему увесистый пинок правой ногой под зад:

— Ложись!

Бандит повалился наземь, как мешок с древесным углем. Фрэнк приставил дуло ему к затылку.

— Не двигаться! — крикнул он и полез раненой левой рукой в карман куртки за наручниками. — Руки за спину!

Браконьер повиновался. Фрэнк защелкнул стальной браслет на его левом запястье, приказал бандиту встать и, не отводя автомата, заставил его просунуть руку в открытое окно кабины, затем защелкнул второй наручник, приковав таким образом браконьера к дверце.

Вдали опять заговорил автомат Кимати.

Фрэнк обливался потом. Левая рука горела как в огне. Боль по костям дошла до пальцев, они отказывались повиноваться. Удостоверившись, что браконьер никуда не сможет деться, Фрэнк перекинул автомат через плечо, обошел вокруг кабины, распахнул противоположную дверцу, достал с сиденья автомат, положил его на крышу кабины. И только проделав все это, скинул свой автомат с плеча, приставил его к колесу и занялся раной.

Сняв куртку, он через дыру в рукаве рубашки разглядел глубокий, уже успевший опухнуть порез. Из него ручейком вытекала кровь. Он достал носовой платок, свернул его в жгут и перетянул руку повыше раны, держа один конец в стиснутых зубах.

Стрельба прекратилась.

Фрэнк обыскал пленника, нашел блокнот, сунул его себе в карман.

— Теперь посмотрим, какого цвета твоя кровь, — сказал он и, вымещая всю накопившуюся в нем за последние двадцать минут злобу, ударил кулаком здоровой правой руки в лицо браконьера. Кровь хлынула из разбитой губы и носа. Судорожно ловя ртом воздух, бандит упал на колени, повиснув на дверце. Фрэнк сплюнул и, подхватив автомат, поспешил на подмогу Кимати.

Всего несколько минут назад браконьерский лагерь был ареной ожесточенной перестрелки. Но теперь поляна словно вымерла. Пахло горелым — поперек костра, раскинув руки, распластался убитый бандит. Кроме него, на поляне было еще четыре трупа, двух из них уложил сам Фрэнк. Кимати же и след простыл. Не было еще и двух браконьеров. Фрэнк тряхнул головой и зашагал назад к грузовику.

Пленники были на месте — двое в кузове, третий тужился сорвать с петель дверцу кабины. Фрэнк снова ударил его ногой в зад, чтобы остудить пыл, и пошел вверх по тропе, туда, откуда пришли они с Кимати. Казалось, было это давным-давно, хотя на самом деле прошло не больше трех четвертей часа.

Целых десять минут он отыскивал спрятанный Кимати в зарослях «лендровер». Фрэнк отпер замок, с трудом залез в кабину и захлопнул дверцу. Прежде чем включить радио, он опустил оба стекла.

— Вызываем «первый», — сразу заверещало в динамике. — «Второй» вызывает «первый»... «Первый», ответьте «второму». — В голосе радиста сквозила паника,

Фрэнк вслушивался в этот голос, успокаивая дыхание и собираясь с мыслями. Он устал, ослаб от потери крови, чувствовал, что силы покидают его.

— Вызываем «первого», — неистовствовал радист. — Вы меня слышите? Отвечайте!

«Связь сегодня отличная, — думал Фрэнк. — Господи, все вышло как в плохом фильме. Слишком близко подпустил этого подонка с ножом. Не повезло!»

— «Второй» вызывает «первого», — надсаживал горло радист, — ответьте, «первый»... отвечайте, черт бы вас побрал.., Джонни! Фрэнк! Куда вы подевались? Где вы?

«В дерьме, — подумал Фрэнк, — по самый подбородок».

— «Второй» вызывает...

Фрэнк потянулся к микрофону и нажал на клавишу передатчика.

— «Первый», — сказал он, еле ворочая языком.

— Кто говорит? — Радиста сменил старший егерь, голос его гулко зазвучал в динамике: — Это ты, Фрэнк?

— Не кричи, — отозвался Фрэнк, — «первый» на связи.

— Наконец-то! Прошло уже двадцать минут после контрольного часа. Мы слышали стрельбу. Что стряслось?

— Небольшая заваруха, только и всего, — ответил Фрэнк.

— Небольшая... что?.. Где Джонни?.. Что с ним?..

— Джонни — о’кэй!

— Где он?

Фрэнк никак не мог сосредоточиться, — мысли разбегались.

— Не знаю, — сказал он.

— Как не знаешь? — недоверчиво переспросил шеф.

— Нам пришлось разлучиться, — пояснил Фрэнк. — С ним все в порядке... С Джонни всегда все в порядке.

— У тебя самого голос не слишком веселый. Ты ранен?

— Слегка,

— Где ты находишься?

Фрэнк поглядел за окно. Где бы это они могли быть? Перед глазами все плыло. Нож, наверно, был отравлен. Тогда все, конец...

— Фрэнк? — рявкнуло радио. — Где ты, черт тебя дери?

— В пункте А, — пробормотал он. — Мы... нанесли удар по цели.

— Не дождавшись нас? — Старший егерь захлебнулся от гнева.

— Выбора не было, — промямлил Фрэнк.

Старший егерь выругался на своем родном языке — кикамба.

— Да, чуть не забыл, — прибавил Фрэнк. — Можете вылетать, «второй». Сеанс связи окончен.

Микрофон выскользнул из его руки и повис под рулем. Он пытался собраться с мыслями. Господи, какая ерунда!.. Кое-как ему удалось завести мотор и, держа руль одной рукой, вывести «лендровер» из чащи на колею.

Фрэнк нашел сигарету, с наслаждением затянулся. Казалось, целую вечность не курил. Табачный дым достиг легких, разлился теплом по всему телу. Солнце уже сияло на безоблачном голубом небе.

Высоко над лагерем браконьеров уже кружили канюки. Скоро их вожак скомандует посадку, трупный запах привлечет шакалов, гиен и других питающихся падалью обитателей саванны.

Фрэнк подумал о Кимати. Где он? Небось преследует улепетывающих браконьеров, один в огромном заповеднике...

— Ну ничего, Джонни не пропадет! — сказал он вслух, а про себя подумал: «У беглеца автомат самой последней марки...»

Не прошло и пяти минут, как вертолет уже кружил над деревьями в поисках «лендровера». Пилот, заметив белую крышу машины, тотчас пошел на посадку. Отряд из десяти вооруженных егерей, рассыпавшись, занял круговую оборону. Старший егерь вылез из кабины последним и, пригнувшись, потрусил к «лендроверу». Он был невысок, коренаст и кряжист. За годы праздной неподвижности на сторожевом посту «Лали Хиллз» он нагулял круглый «пивной» животик, так что сгибаться и бегать было для него равносильно подвигу. Крупнокалиберный револьвер в брезентовой кобуре болтался на боку.

Покрыв пятьдесят метров от вертолета до «лендровера», старший егерь взмок. Заглянув в кабину, он увидел Фрэнка, который сидел, уронив голову на руль и смежив глаза. Он не слышал, как прилетел вертолет. С усилием подняв веки, Фрэнк разглядел своего начальника, и сухие потрескавшиеся губы растянулись в усталой улыбке.

— Пора тебе, шалунишка, домой! — шутливо воскликнул старший егерь, распахивая дверцу. Тут он увидел пропитавшийся кровью левый рукав Фрэнка, и у него перехватило дыхание. Он вытащил раненого из кабины, уложил на траву, стянул с Фрэнка куртку, осмотрел порез с запекшейся кровью по краям. К счастью, не было характерного почернения, которое появляется, если рана нанесена отравленным оружием.

— Все в порядке, будешь жить, — бодро произнес шеф. Фрэнк уже заговаривался, бредил.

Два егеря уложили раненого на носилки и отнесли в кабину вертолета, который тут же взлетел, взяв курс на городок Вой в ста тридцати километрах к югу.

Второму отряду потребовалось еще десять минут, чтобы отыскать лагерь браконьеров и их грузовик. Там насчитали пять трупов, собрали восемь винтовок и несколько тысяч патронов.

Оставив трех часовых сторожить пленных и трофеи, егеря, разделившись на две группы, пошли по следам Кимати и сбежавших браконьеров. Условились встретиться через три часа на этом же месте.

Старший егерь лично возглавил группу, пошедшую по тропе вдоль коварного болота Тива. На болоте было влажно и душно; продвигаться приходилось с большими предосторожностями, чтобы не напороться на крокодилов, бегемотов и ядовитых змей. Даже сильный ветер не мог пробиться сквозь густые заросли тростника. Поисковая партия изнывала от жары.

Вдоль тропы можно было без труда различить поломанные сучья. В одном месте на земле валялось несколько стреляных гильз, значит, они на верном пути. На глинистой прогалине они обнаружили четкие отпечатки ног, ведшие на восток, к реке.

Через час с небольшим им встретился Кимати. Тяжело ступая по осклизлой тропе, он тащил за собой закованного в наручники понурого браконьера.

Кимати настиг беглеца после двухчасовой погони. Игра в прятки со смертью оказалась нелегким испытанием для его нервов. Браконьер оказался метким стрелком, но в саванне он явный новичок: не умел заметать следов, засаду устроил так, что ее можно было угадать за километр. Бандит отчаянно цеплялся за жизнь, и Кимати решил взять его живым.

Он выбрал выжидательную тактику, с умыслом стреляя мимо, хотя цель то и дело оказывалась на виду. Он знал, что у беглеца в конце концов кончатся патроны. Так и вышло — еще через несколько километров погони у браконьера опустел магазин. Когда очередной выстрел Кимати взметнул пыль у ног бандита, тот, уже не таясь, побежал к реке.

Кимати пустился вдогонку.

Река Тива медленно несет свои темные воды вдоль узкого глубокого ущелья, вымытого в нагорье Йатта на территории национального парка Восточное Цаво. По утрам крокодилы, похожие на поваленные стволы деревьев, нежатся на западном берегу, куда падают первые лучи встающего над горами Дака светила. После полудня чешуйчатые «бревна» перекатываются на восточный берег, где солнце держится до тех пор, пока не нырнет за горизонт на краю саванны.

Вдоль этого пустынного берега и преследовал Кимати убегавшего браконьера. Улучив момент, он дал очередь, заставив беглеца ничком уткнуться в грязевую отмель, кишащую крокодилами. Бандит предпринял последнюю попытку: зашлепав по поде, он устремился вброд на противоположный берег.

— Берегись! — крикнул Кимати на суахили: флотилия зубастых чудищ, снявшись с отмели, взяла курс на незадачливого беглеца.

Браконьер замер — резкий окрик Кимати пронзил его скованный страхом ум. Вода уже пенилась вокруг него от надвигающихся хищников. А сзади на берегу ждал егерь, поигрывая наручниками из нержавеющей стали. Бандит заколебался, потом поковылял назад, протягивая запястья, чтобы Кимати мог надеть ему наручники.

Они выжидательно глядели друг на друга.

— Пожалуй, следовало бы тебя пристрелить. — Кимати, часто дыша, защелкнул наручники, двинул его кулаком в лицо, дернул за локоть и толкнул на тропу. Через некоторое время им встретилась поисковая группа со старшим егерем.

Форма на Кимати была разорвана в клочья, кровь запеклась на ранах от острых шипов и сучьев, через которые приходилось продираться во время погони. Подобно своему пленнику, он был с головы до ног перепачкан глиной; пот ручьями катился по лицу.

На плече у Кимати болталось два автомата.

— Что с Фрэнком? — были первые его слова.

— Все в порядке, — ответил старший егерь, утирая лоб, — пошли.

Когда они достигли места сбора, вертолет уже прилетел из Вой. Вторая поисковая группа вернулась с мрачными известиями. Они наткнулись на семейство львов, доедавших второго сбежавшего браконьера, их детеныши катали окровавленный череп.

— Где Фрэнк? — спросил Кимати.

— В больнице Вой, — ответил старший егерь.

— Он будет жить, — подтвердил отвозивший Фрэнка пилот.

Старший егерь присел на пень. Когда-то он был спортсменом, участвовал в национальном чемпионате по боксу среди легковесов. Поначалу он и на базе «Лали Хиллз» хотел сколотить из егерей команду боксеров, но его спортивный энтузиазм не передался остальным. Пришлось ему эту затею оставить, вот он и оброс жирком.

— Что на вас нашло? — набросился он на Кимати. — Почему отступили от собственного плана? Черт возьми, вы должны были вызвать нас, а не сражаться вдвоем против целой армии.

— Все же мы их разбили, — не удержался Кимати.

— Разбили! — Старший егерь затрясся от гнева. — Только одно на уме. Разбили!..

— Конечно, разбили, — повторил Кимати.

— Сами-то чудом уцелели.

— Однако живы ведь.

Старший егерь устало отмахнулся. Небольшой рейд, который при должной координации занял бы несколько минут, растянулся на все утро и превратился в кровавое побоище.

— Просто глупо гнаться за вооруженным бандитом через весь парк, — сказал он.

— Но я все же схватил его, разве не так? — Кимати повысил голос: — И вообще, чего ты злишься? Недоволен, что пропустил забаву?

— Забава? — зарычал старший егерь. — Господи, по-твоему, это забава? Вы оба безумцы. Сам не знаю, почему я позволяю вам работать в паре.

— Потому что мы отлично подходим друг другу, — сказал Кимати. — Еще потому, что от нас есть польза, и ты это хорошо знаешь. Для того нас тут и держат, разве не так?

— Большая польза от егеря с продырявленным задом! — воскликнул старший егерь.

— У кого это он продырявлен? Обожди, обожди... ты хочешь сказать... Фрэнк?

— Он ранен, но не пулей. Ножом в руку.

— Я должен сейчас же навестить его! — потребовал Кимати.

— Хорошо, навестишь. Только сначала составь подробный отчет о случившемся.

Кимати энергично замотал головой.

— Никакого отчета, пока не повидаюсь с Фрэнком, Без него я не смогу восстановить всей картины.

Он швырнул егерям проводок.

— Это от аккумулятора их грузовика.

Старший егерь отер мокрую шею. «Шеф, должно быть, похудел за это утро, — подумал Кимати. — Подобные переделки не для такого толстяка...»

Солнце стояло над головой и пекло что есть мочи. Старший егерь развернул насквозь пропитавшийся потом платок, покрыл им седеющую шевелюру и отправился руководить погрузкой в вертолет.

Шестерым егерям он приказал отвезти на двух автомобилях захваченное оружие и браконьерские трофеи в «Лали Хиллз». Им предстояло покрыть около сотни километров по бездорожью.

Вертолет с остальными егерями и пленными браконьерами поднялся в воздух и взял курс на полицейский участок в Вой. Как только вертолет приземлился, Кимати побежал через оживленное шоссе Момбаса — Найроби в маленькую районную больницу, прячущуюся в тени широких плоских крон акаций. До нее от полицейского участка было рукой подать.

Частный реактивный самолет, принадлежащий Джузеппе Делори, приземлился в найробийском аэропорту имени Вильсона к вечеру жаркого дня, после долгого перелета из Нью-Йорка — девять тысяч миль через Атлантический океан и Африку с одной лишь посадкой для заправки горючим в Абиджане.

На его борту было два пилота, два утомленных пассажира и четыре средних размеров чемодана.

Один из пассажиров — седой элегантный мужчина лет пятидесяти пяти, в темно-синем костюме и галстуке, с черным плоским портфелем в правой руке. Его попутчик — мускулистый брюнет, ростом в шесть футов, с темно-карими глазами и лицом шероховатым и грубым, словно каменный карьер.

Пограничные формальности для вновь прибывших были сведены к минимуму.

— Как долго вы пробудете у нас, сэр?

— Два дня.

— Хотите что-нибудь объявить в таможенной декларации?

— Нет.

— А вы, сэр?

— Ничего.

— Добро пожаловать в Кению, — приветствовал их пограничник. — Желаю приятно провести время.

Десять минут спустя трехместный вертолет, взяв на борт разомлевших пассажиров, уже летел на запад, к «Апельсиновой усадьбе». Пилот бело-голубой «стрекозы» марки «Эстрем» имел немалый опыт в транспортировке важных гостей. Поместье находилось в двадцати пяти километрах от города. Войдя в его воздушное пространство, вертолет описал широкую дугу, так что пассажиры увидели зеленые леса, площадку для игры в гольф, две плотины, ручьи с форелью и огромную апельсиновую плантацию, давшую имя всему владению.

Молчаливые пассажиры отметили про себя этот маневр, но не выразили ни изумления, ни восторга.

Под конец с высоты птичьего полета им открылся вид на особняк — превосходный современный дом с десятью спальнями, утопающий в цветущем саду, обнесенном загородкой из стальных прутьев. У массивных ворот дежурила вооруженная охрана. Сверкающая асфальтовая дорога, обсаженная по обе стороны цветущими кустами, петляла от ворот до подъезда. Длинный черный «мерседес» и ярко-желтый «ренджровер» стояли на площадке у дома. Седоволосый черный слуга мыл запыленный грузовичок.

Вертолет приземлился на зеленой лужайке у фасада. Лопасти, со свистом рассекавшие воздух, остановились — пилот выключил двигатель, и сразу воцарилась тишина. Пассажиры, не вставая с кресел, обменялись одобрительными взглядами.

Пологая лестница сбегала от парадного входа к тщательно подстриженной лужайке. Большие стеклянные двери были раскрыты настежь. В кустах и на деревьях, росших вокруг дома, щебетали птицы.

Неожиданно из распахнутого окна первого этажа выпрыгнул могучего вида черный мужчина и не спеша зашагал к вертолету. Он был одет в легкий, безупречно сшитый белый костюм, коричневую сорочку и коричневые башмаки. Женщина, одетая столь же изысканно, показалась из входных дверей и присела на ступени.

Пилот соскочил со своего места, распахнул перед пассажирами дверцу и опустил порожек. Гости зашагали по лужайке навстречу хозяину; тот, что постарше, с седыми волосами, широко развел руки, но объятье оказалось совсем не столь горячим и восторженным, как предшествовавший ему жест.

— Эл, брат мой! — воскликнул Артуро Спинелли, обнимая черного гиганта. — Давненько не виделись!

— Всего три месяца, Артур, — уточнил Аль Хаджи.

— Три месяца, а кажется, что годы, — вздохнул Спинелли, отступил на шаг и театральным жестом откинул назад голову, разглядывая хозяина дома.

— Да ты отлично выглядишь, дружище! — Он ткнул черного в плечо.

— Стараюсь, — буркнул Аль Хаджи и подумал: «Кончай тянуть резину — ближе к делу!»

— Честно, Эл, — бурлил итальянец, — ты как огурчик! В чем секрет?

— В том, наверно, что не падок на лесть, — сухо сказал Аль Хаджи. — Могли бы предупредить заранее о своем приезде.

— Тебе же звонил Счастливчик Джо!

— Он и словом не обмолвился, что вы сюда летите.

— Значит, забыл, — сказал Спинелли. — И немудрено, ведь у него и без того хватает забот. Однако должна была прийти телеграмма.

— Я получил ее час назад. — Аль Хаджи не скрывал досады. — В ней сказано, что едут двое, и никаких имен.

— Странно, — Спинелли изобразил удивление, хотя отправил телеграмму сам, рассчитав таким образом, чтобы она поступила всего за несколько часов до их прибытия в Найроби. — Так или иначе, — продолжал он, — мы здесь. Прибыли целы и невредимы.

Он отметил, что Аль Хаджи поглядывает через его плечо на второго гостя — помалкивающего пока брюнета.

— А это Рикардо, — представил Спинелли своего спутника. — Он не слишком общителен, но в остальном хоть куда!

Аль Хаджи и Рикардо обменялись красноречивыми взглядами, как бы оценивая друг друга.

— Славно у тебя здесь, — сменил тему Спинелли, чтобы снять напряжение. — Что же в дом не приглашаешь?

— Входите, входите, — сказал Аль Хаджи и зашагал впереди, указывая дорогу.

Его супруга спустилась по ступеням навстречу гостям, высокая, стройная, в широкой плиссированной юбке и блузке с низким вырезом.

Спинелли обнял ее, громко восхищаясь ее красотой:

— Вы еще похорошели, дорогая, за то время, что мы не виделись!

Рикардо глазел на хозяйку дома с невозмутимым лицом, в его взгляде скорее можно было уловить презрение, нежели похоть. Аль Хаджи кивнул ей, и она, пролепетав неубедительные объяснения, извинилась перед гостями и направилась по лужайке к апельсиновой роще, слегка покачивая бедрами.

Трое мужчин, прежде чем войти в дом, задержались на пороге.

— Премилое местечко, — откашлявшись, повторил Артуро Спинелли.

Аль Хаджи искоса посматривал на Рикардо, который сосредоточенным взглядом провожал Мими.

— Мы остаемся здесь на ночь, — объявил Спинелли»

— Для двоих у меня всегда найдется место.

— Нас не двое, а четверо, — поправил Спинелли. — Надо отправить вертолет за пилотами — они ждут в аэропорту.

Аль Хаджи уже открыл рот, чтобы возразить — у него, мол, не отель, — но передумал. Пригласив мужчин в гостиную он предложил им выпить с дороги.

Коньяк потягивали в гнетущей тишине. Ее прервал пожилой итальянец, решивший рассказать Аль Хаджи о жарище в Нью-Йорке — двадцать лет ничего подобного не было.

— Я читал в «Ньюсуике», — буркнул Аль Хаджи, и тема погоды, таким образом, была исчерпана.

Когда гости допили коньяк, их проводили в отведенные им комнаты, чтобы они могли переодеться и отдохнуть до вечера.

После ужина Аль Хаджи и Артуро уединились в огромном кабинете, чтобы поговорить о делах. Аль Хаджи разлил коньяк, предложил сигары и сразу взял быка за рога.

— Итак, в чем проблема? — спросил он.

— Ты знаешь не хуже меня, где собака зарыта, — сказал Спинелли. — Я здесь уже третий раз за четыре месяца, а в моем возрасте не такая уж радость — болтаться девять тысяч миль в воздухе.

— Мог не прилетать, никакой необходимости в этом не было. Я сказал Счастливчику Джо, что обойдусь без посторонней помощи.

— Могу тебя заверить, что Счастливчик что-то особого счастья в последнее время не испытывает, — Спинелли затянулся сигарным дымом. — Потому-то я здесь. Ты знаешь, в какую передрягу попала сестричка Мэри!

— В конце концов она прибыла к вам на прошлой неделе, — напомнил Аль Хадлеи.

— На прошлой неделе!.. — сплевывая с губ волокна табака, проворчал итальянец. — Она была нам до зарезу нужна еще два месяца назад. Как ты и обещал. Мы поторопились на нее потратиться, а ты с ней так долго провозился, что мы понесли убытки.

Аль Хаджи поднялся, чтобы долить коньяк в стакан Спинелли.

— А теперь непонятная проволочка с белой дамой. Что-то не видать пока той тонны, которую ты нам посулил еще полгода назад.

— Я как раз этим занимаюсь, — сказал Аль Хаджи,

— И что же, на это требуется вечность? — Голоса Спинелли не повышал, но звучал он по обыкновению зловеще.

— Знаешь ли, слона не так легко уговорить расстаться со своими зубками, его для этого необходимо сводить к дантисту.

— Видать, дантист твой жулик и шарлатан!

Аль Хаджи колюче посмотрел на собеседника.

— Мне не до шуток! — буркнул он.

— Черт побери, я и не думаю шутить, — огрызнулся Спинелли. — Все лето мы ждали от тебя вестей, зады отсидели. Кое-кто стал уже терять терпение, имей это в виду.

Он протянул Аль Хаджи пустой стакан.

— Я и сам теряю терпение, — добавил Спинелли.

— А как насчет денег, которые вы мне должны за предыдущую партию? — спросил Аль Хаджи, орудуя у бара.

Артуро Спинелли полез в карман и швырнул на письменный стол увесистый конверт.

Аль Хаджи поставил перед ним налитый стакан, поднял конверт, подержал его на ладони.

— Здесь все?

— Пересчитай.

— Я тебе верю.

— Верить надо не мне, — сказал Артуро, — а Счастливчику Джо и всей его нью-йоркской братии.

Аль Хаджи сунул конверт в раскрытый ящик стола и с треском задвинул его.

— Им я тоже верю.

— Пятьдесят тысяч наличными, хрустящими ассигнациями!

Аль Хаджи кивнул.

— Когда кто-то платит такие деньги, то рассчитывает на скорый результат, — добавил Спинелли.

— Придется все же обождать, — сказал Аль Хаджи.

— Это как раз то, чего они не любят.

— Тем хуже для них.

— Не им, а тебе будет хуже! — уточнил Спинелли. — Если товар не поступит к осени в Гонконг, можешь считать, что ты...

— Что?

— ...Уволен!

— Уволен? — Казалось, Аль Хаджи эта угроза скорее позабавила, чем напугала. — Уволен! Да вы, ребята, прямо комики! Где это видано, чтобы компания увольняла хозяина?

Артуро холодно, зловеще усмехнулся:

— А где сказано, что ты хозяин, Эл?

— Я эту фирму основал. Это моя затея! — воскликнул Аль Хаджи.

— Но на чьи деньги? Скажи-ка, на чьи денежки?

— Это был заем, и я его вернул.

Артуро Спинелли мрачно покачал головой.

— Послушай, приятель. Ты вроде позабыл, на кого работаешь. Деньги ровным счетом ничего не значат для семьи Долори. Что в ней ценят, так это честь! Счастливчик Джо получил авансом со своих китайских друзей в Гонконге. Если в сентябре слоновая кость к ним не поступит, то, значит, Счастливчик не сдержит слово. А он ох как этого не любит!

Аль Хаджи задумался. Осталось всего шесть недель — явно недостаточно!

— Мне потребуется минимум два месяца, — наконец сказал он. — Последнюю партию перехватили объездчики заповедника.

Спинелли резко поднялся на ноги и задумчиво подошел к книжному шкафу.

— Через два месяца я все отправлю, — повторил Аль Хаджи.

Спинелли взял в руки статуэтку из нефрита, полюбовался ею и снова поставил на полку. Потом обернулся к собеседнику, сидевшему за письменным столом; на лице Аль Хаджи застыла непроницаемая маска.

— Вольготно тебе живется, Эл, — сказал он, кивая головой. — Мы тебя здесь устроили со всеми удобствами.

— Никто не спорит, — подтвердил Аль Хаджи.

— Никому не следует забывать о собственном прошлом, — произнес Спинелли со значением. — Ты пришел ниоткуда, туда и вернешься, если не соберешь к сроку всю партию этого дерьма. Ты провалил дело с марихуаной, теперь заваливаешь слоновую кость, валютные операции, да и все другие дела, которые тебе поручили. Мы теряем терпение, Эл.

Аль Хаджи проглотил подкативший к горлу комок.

— Приходится работать с зелеными парнями, у них никакого опыта, — сказал он с досадой в голосе. — Тут у них не принято торопиться — всё привыкли делать не спеша.

— Ну так подгоняй их пинками в зад! — гаркнул Спинелли, не спуская глаз с Аль Хаджи. — Не мне тебя учить жесткой тактике, приятель. Пусть попляшут, как на горячей сковородке. Парочка переломов тоже пошла бы на пользу. Все, что нам нужно, это незамедлительные результаты.

Аль Хаджи замотал головой, еще прежде чем Спинелли кончил говорить.

— Послушай, Спинелли, — процедил он сквозь зубы, — надо понять, тут тебе не Чикаго. Никто из вас не работал в этих краях и не знает, каких трудов стоит раскачать местных, дать ход любому делу.

Спинелли вернулся к письменному столу и уселся напротив Аль Хаджи.

— У тебя было целых четыре года на раскачку, а ты не только не сдвинулся с места, но все глубже увязаешь в дерьме. Эл, я устал тебя покрывать. Ты у меня как чирей на заднице, приятель. Всякий раз, когда ты что-нибудь запарываешь, Счастливчик Джо отряжает меня сюда, и я вовсе от этого не в восторге. Скажи, как бы ты поступил на моем месте?

— Я знаю, что ты меня покрываешь, — сказал Аль Хаджи, — но многие вещи у меня уже в работе. Нужно лишь немного времени и все...

— Тебе не только времени не хватает, — возразил Спинелли. — Кое-кто настаивает, что надо подыскать на твое место более энергичного человека...

«Апельсиновая усадьба» погрузилась в непроницаемую тишину.

— Счастливчик Джо не сможет так со мною поступить, — сказал Аль Хаджи, впрочем, без всякой уверенности в голосе.

— Зато его братья еще как смогут! — гаркнул Спинелли. — Ты знаешь Счастливчика Джо. Он большой демократ. Если все братья проголосуют против тебя...

— Послушай, Артуро, — сказал Аль Хаджи просительным тоном. — Ты бы поговорил с ними, замолвил за меня словечко. Они должны понять, что у меня тут не слоноводческая ферма и что в стране действует специальный отряд по борьбе с браконьерством. На прошлой неделе они разгромили одну нашу бригаду, от нее и мокрого места не осталось, и конфисковали добытую слоновую кость, которую ваши китайцы ждут с таким нетерпением.

— Нанесите ответный удар, — предложил Спинелли.

— Речь идет о военизированном правительственном отряде, а не о соперничающей шайке с Вест-Сайда.

— Вот оно что, — негромко сказал Спинелли, — ситуация проясняется. Но, Эл, китайцы хотят либо получить товар, либо требуют назад свои деньги. Братья Счастливчика не привыкли расставаться с деньгами, смекаешь? А ты... ты держишься за свое место. Неужто ты допустишь, чтобы горстка местных фараонов отняла у тебя такой аппетитный кусок пирога?

Аль Хаджи зашагал по кабинету из угла в угол.

— Объявить нм открытую войну означало бы самоубийство...

— Все и вся имеет свою цену, — сказал Спинелли.

Пришлось бы купить всех чиновников в министерстве заповедников, — как бы думая вслух, произнес Аль Хаджи. — Их там несколько сотен. Нет, так дело не пойдет...

Спинелли пожал плечами:

— Тебе виднее, как действовать, Эл, ты тут главный режиссер...

Фрэнк Бэркелл, егерь-объездчик первого класса, провел пять дней на больничной койке.

На шестой день вопреки строжайшему запрету врача за ним явился Кимати, чтобы взять напарника на вечерний инспекционный объезд части заповедника, лежащей к северу от Галаны.

Они выехали в три часа пополудни и остановились по пути в охотничьей гостинице «Вой Сафари», где каждый из них выпил по паре бутылок ледяного пива. Старшая официантка, принадлежавшая по рождению к племени таита, была давнишней подругой Фрэнка. К его немалому разочарованию, они попали не в ее смену — она до конца недели была выходная и укатила в Момбасу.

В четыре они уже вздымали столбы красной пыли, катя вдоль звериной тропы где-то между Вой и водопадами Лугарда. К закату поднялся ветер, но на небе, сколько хватало глаз, не было ни облачка.

Они пересекли вброд реку Галану чуть выше водопадов Лугарда вскоре после пяти. Вблизи водоема Рей они свернули на восток и покатили вдоль берега Галаны к лагерю Конто. Дороги к северу от Галаны, которыми пользовались редко, пришли в ужасное состояние. Это был край браконьеров, дикий, пустынный. Стоило бандитам увидеть автомобиль либо заслышать треск низко летящего вертолета, как они рассеивались по саванне, совершенно сливаясь с местностью, подобно хамелеонам. С воздуха их не удавалось засечь. Единственный способ захватить в этом районе браконьеров — это напасть на них внезапно.

Наземные патрули прочесывали заповедник днем и ночью, чтобы, по выражению старшего егеря, заставить браконьеров стоять на цыпочках — пусть помнят, что правительство намерено разделаться с ними.

— Не забывайте, — повторял без устали старший егерь, — мы ведем войну, самую настоящую войну с хорошо вооруженным, дисциплинированным, безжалостным и вероломным противником. Если мы в этой войне потерпим поражение, то всему министерству туризма и заповедников крышка! Страна лишится миллионов в иностранной валюте. Вы останетесь без работы, я останусь без вас. Так что идите, мальчики, и вытрясите из этих вонючек душу!

«Старший егерь — парень что надо, — думал Кимати. — Любит, правда, поорать на подчиненных, слишком уж вникает во все детали, и все же с ним можно ладить».

Кимати вел машину ровно, без рывков, время от времени мурлыча под нос полузабытую рекламу пива или же разговаривал о чем-то с «лендровером». С напарником они за всю дорогу перекинулись лишь несколькими словами. Глаза их зорко посматривали по сторонам, нет ли где дымка от костра, не парят ли в воздухе хищные канюки — два верных признака браконьеров, освежеванной дичи, либо и того и другого одновременно.

Но в этот вечер им не попалось на глаза ничего подозрительного, и в шесть часов они решили устроить привал. Выбрали место к а полпути между Ндатани и Конто, в лощинке, укрытой от посторонних взглядов, на склоне холма в километре от тропы. Они закатили «лендровер» в заросли акации и замаскировали его так, чтобы машины нельзя было разглядеть с тропы. Они уже стояли лагерем в этом месте во время предыдущих ночных дежурств.

Они развели небольшой костер, разогрели консервы и молча перекусили. Фрэнк выпил немного коньяку с кофе, но устраивать попойку по случаю выздоровления у него не было охоты. Холодный ночной воздух начал отдаваться болью в поврежденной кости. Он укутался в спальный мешок и свернулся калачиком у костра, стараясь согреться.

Их окружала ночная мгла. Издалека донесся львиный рык, Кимати упаковал немудреную посуду, убрал ее в «лендровер». Среди прочих вещей работа приучила их не пускать корней на одном месте. Если внезапно придется в спешке трогаться, тут уже будет не до сборов.

— Здорово болит? — спросил он Фрэнка, у того в глазах скакало отражение костра, взгляд вперился в пустоту.

Напарник замотал головой. Кимати подкинул хворосту в костер, долил Фрэнку кофе, плеснул в кружку коньяку. Сам он к спиртному не притронулся. Он-то ведь на службе, а у Фрэнка освобождение по болезни.

— Может, не надо было тебя брать, — сказал Кимати. — Оставался бы в больнице, как велели доктора.

— Еще одна ночь на мягкой койке доконала бы меня. Свежий воздух — лучшее лекарство. Так, бывало, говорил наш семейный доктор, хотя бабушка иначе как шарлатаном его не называла.

Вдали закричала пятнистая гиена, на ветвях колючей акации ухнула сова.

Кимати, теребя именной браслет армейского образца, был погружен в глубокие раздумья.

— Спасибо, Джонни, — внезапно произнес Фрэнк.

— Что-что? Извини, я не расслышал.

— Спасибо тебе, — повторил Фрэнк.

— Черт возьми, за что? — недоуменно спросил Кимати.

— Ты спас мне жизнь, — сказал Фрэнк. — Во время рейда на прошлой неделе пристрелил бандита, которого я не заметил.

— Есть о чем говорить, Фрэнк, это же был заурядный браконьер. Единственное, чего я боялся, так это задеть тебя, ведь он был у тебя за спиной.

— Очень мило с твоей стороны, — осклабился Фрэнк. — Итак, какой у нас теперь счет?

— Ну ладно, раз уж ты настаиваешь. — Кимати притворился, что подсчитывает в уме. — Пожалуй что равный.

— Не может быть, дружище, — возразил Фрэнк. — Ты чаще выручал меня.

— В самом деле, что бы ты, бедняга, без меня делал! — прыснул Кимати.

Фрэнк откинулся на спину и уставился на звезды. Африканские ночи неизменно очаровывали его, хотя он в этих краях уже старожил.

— Сколько мы уже вместе, — спросил он, — пятый год?

— Примерно так, — отозвался Кимати. — Время летит, верно ведь?

— Верно, — подтвердил Фрэнк. — Но мне, Джонни, такая жизнь нравится. И работа мне наша по душе.

— Однако мы не становимся моложе, — вздохнул Кимати. — Каждый закат — это новая зарубка на роге.

— А ну-ка повтори! — попросил Фрэнк. — Откуда это?

— Африканская поговорка, — пояснил Кимати. — Она означает, что с каждым днем старый бык дряхлеет.

— На закате дня новая зарубка на роге, — повторил Фрэнк. — Здорово сказано!

— Моему народу мудрости не занимать! — воскликнул Кимати, делая ударение на слове «народ».

Фрэнк неожиданно заговорил:

— Помнишь тогда, в лесу Шимба, леопард прыгнул мне на спину, и если бы не ты...

— Такое разве забудешь? — хмыкнул Кимати. — Он меня тоже поцарапал, нам обоим от него досталось.

Тогда они были еще не егерями, а профессиональными охотниками, сопровождавшими богатых туристов в охотничьих экспедициях — сафари.

— А та ночка, — напомнил Фрэнк, — на дереве, а под деревом стадо буффало?

Это случилось во время их первого дежурства в заповеднике, вскоре после того как кенийское правительство запретило охоту и дружки, оставив фирму «Охотники на слонов», перешли на службу в летучий отряд по борьбе с браконьерством, созданный под эгидой министерства туризма и заповедников.

— Весело раньше было! — воскликнул Кимати, припоминая прошлое.

— И зарабатывали дай бог как, — добавил Фрэнк.

Профессиональный охотник мог за три дня сафари заработать больше, чем два егеря за целый месяц. Довольные миллионеры не только оплачивали все расходы по содержанию, но и отваливали неслыханные чаевые.

— И все-таки правильно сделали, — сказал Фрэнк, — что запретили охоту.

Они собственными глазами видели, как от огромных стад слонов сохранилась лишь горстка; совершенно исчезли львы в районе, прилегающем к дороге Найроби — Момбаса. Не ввели бы запрета, и через десять лет дикого зверья не осталось бы и в помине, только старики бы помнили о нем.

Следопыты помолчали. Память унесла их в те далекие времена, когда они еще не встретились и не подружились — у каждого была своя насыщенная событиями жизнь, теперь есть что вспомнить.

— Ты прав, — вздохнул Фрэнк, — мы не молодеем. На прошлой неделе я, что называется, столкнулся с действительностью. Раньше я бы ни за что не подпустил так близко этого подонка... черт, далее не разглядел ножа, пока он не впился в меня, как разъяренная мамба. Два дюйма вправо, и он угодил бы мне в сердце, и тогда прощай, Фрэнк Бэркелл, охотник, егерь, истребитель браконьеров...

— Ты знаешь, что получит та четверка, которую мы задержали? — спросил Кимати.

— Ага, — ответил Фрэнк, — от силы пять лет, да еще срок им могут скостить за примерное поведение в тюряге. Черт возьми, я прямо-таки жалею, что не уложил их на месте.

— Мои мысли читаешь! — воскликнул Кимати. — Гонишься семь километров за вооруженным до зубов убийцей, то и дело уворачиваясь от его нуль, а когда он едва не попадает в пасть крокодилам, то ищет у тебя защиты. Где же справедливость? В самом деле, разрядить бы в него обойму и оставить на завтрак аллигаторам...

— От силы пять лет, — повторил Фрэнк.

— Следовало бы ввести для браконьеров смертную казнь, — сказал Кимати. — Ведь отправляют же на виселицу вооруженных грабителей.

Фрэнк бесстрастно покачал головой.

— Видать, убийство слона не считается разбоем.

— Знаешь, о чем я думаю? — сказал Кимати. — Что-то тут не так, все это дело с душком. Казалось бы, сколько браконьеров мы переловили, а назавтра на месте ликвидированной банды возникает две новых. Черт возьми, кто их вооружает, кто снабжает всем необходимым? В прошлом году, помнишь, мы захватили у них даже базуку. Бедные слоны, куда им супротив базуки!..

— Ровным счетом никаких шансов, — подтвердил Фрэнк, — да и наше с тобой дело плохо, ежели они все перейдут на такое оружие.

Кимати задумчиво покачал головой.

— Если и дальше так пойдет, с ними и армии не совладать. В самом деле, военные могли бы прийти нам на помощь. Им же на пользу — глотнули бы свежего воздуха, а то в казармах засиделись. Хлещут казенный спирт и ждут, когда война начнется. Пусть-ка порастрясут жирок.

— Видать, кто-то щедро платит браконьерам за слоновую кость, — выдержав паузу, сказал Фрэнк. — Куда девался блокнот, который я отобрал у бандита?

— Думаешь, в нем что-нибудь важное? — спросил Кимати.

— Все-таки где он?

— Я отдал его старшему егерю.

Фрэнк пожал плечами.

— Заметь — обычно браконьеров защищают самые лучшие адвокаты, — продолжал Кимати. — Гоняешься всю ночь за убийцей, а суд его отпускает на все четыре стороны благодаря стараниям этих крючкотворов.

Он долил себе кофе.

— Знаешь, что я думаю? Зверье в конце концов все перебьют, а браконьеры останутся. И егерей они постепенно укокошат всех до единого. — Фрэнк лег на спину, таращась на звезды. Наконец он снова сел и спросил: — Как ты себя чувствуешь, Джонни?

— Отлично. — Кимати оторвал глаза от огня. — Почему ты спрашиваешь?

— Тебе по-прежнему нравится эта жизнь?

— Конечно, еще бы! — не замедлил ответить Кимати, но в голосе явно недоставало убежденности.

— Так ли? — переспросил Фрэнк. — Без всяких оговорок?

Кимати заколебался.

— Ты сам все сказал, дружище. Мы не становимся моложе.

Фрэнк подобрал ветку и раздумчиво стал ворошить ею головешки.

— О Софии вспомнил? — Это было скорее утверждение, а не вопрос.

— Угу, — отозвался Кимати, глубоко вздохнул, снова надел серебряный браслет на левое запястье, откинулся на спину и уставился на звезды.

— Винсент был ее свояком, — сказал он.

— Знаю, дружище, — сказал Фрэнк, — ну и что с того?

Внезапно наступило молчание. В долине за холмом перекликались ночные птицы. В лощинке ухнула сова.

— Я хочу жениться на ней, — сказал Кимати.

— Почему? — спросил Фрэнк.

— Что «почему»? — Кимати порывисто сел. — Ну и дурацкий же вопрос! Почему люди женятся?

Фрэнк пожал плечами.

— Не знаю, как другие. Могу лишь рассказать, почему я это сделал.

— Почему же? — спросил Кимати.

— По множеству нелепых причин, — подумав, сказал Фрэнк. — Потому что потерял голову от ее красоты, не отпускал Паулу от себя ни на шаг, боялся, как бы ее у меня не отбили; мне казалось, что легче умереть, чем ее лишиться.

Снова наступило молчание, нарушаемое лишь стрекотом цикад.

— Желание затуманило мне ум, — Фрэнк горько усмехнулся. — Но моя главная ошибка в том, что я верил, будто бы у нас с ней одинаковые взгляды, общие цели в жизни.

Он дотронулся до забинтованной руки и вздрогнул от боли, налил себе еще кофе, а Кимати добавил в чашку Фрэнка изрядную порцию коньяку.

— Знаешь, я не виню ее в том, что в конце концов произошло, — сказал Фрэнк, потягивая кофе. — Отчасти ее можно понять. Нелегко жить с мужчиной, которого вечно не бывает дома ни днем, ни ночью; только и думай, как бы его не подстрелили... К черту! — Он невесело ухмыльнулся. — Все равно что быть женой солдата, ушедшего на фронт. Постепенно я привык жить в постоянной тревоге, но бедняжка Паула никак не могла приноровиться к моим выкрутасам. — Фрэнк снова вздохнул. — В каком-то смысле я даже рад, что между нами все кончено. Я теперь ни перед кем не чувствую никаких обязательств — точно гора с плеч!

— Зачем ты мне все это выкладываешь?

— Зачем? — переспросил Фрэнк. — Да потому, что когда я думаю о всех этих впустую потраченных годах и пролитых слезах, то жалею, что никто меня вовремя не остерег. Скорее всего я бы никого не послушал, но невредно мне было бы знать заранее, во что я даю себя вовлечь. Знаешь ли, женитьба — это не отпуск... Ну сначала все казалось мило и забавно. Однако вскоре Пауле наскучил романтический ореол подруги жизни профессионального охотника. Она заговорила совсем другим языком... мол, дети нуждаются в отце, который их бы воспитывал; жене нужен мужчина в доме, чтобы было к кому прикорнуть холодной ночью. Начались жуткие ссоры из-за пустяков, мы разучились понимать друг друга. Если уж привыкаешь к вольной жизни, дом становится для тебя тюрьмой, дети — тюремщиками, и жена... начальником тюрьмы. Черт побери, зачем я все это тебе выкладываю?

— Я и сам задал тебе этот вопрос, — с улыбкой напомнил Кимати.

— Не придавай моим словам никакого значения. — Фрэнк тоже улыбнулся. — Знаешь что, женись на ней — и дело о концом!

— Ее отец меня не выносит, — вздохнул Кимати.

— Что верно, то верно, — согласился Фрэнк. — Особенно теперь, когда его зять лишился жизни, занимаясь тем же, что и ты. Черт возьми, Джонни, у людей есть чувства и эмоции, с этим приходится считаться. Если ты женишься на ней, надо будет расставаться с этой профессией.

— Сам знаю, — буркнул Кимати.

В глубоком раздумье он разгреб угли, добавил хворосту, и костер вспыхнул с новой силой; на «лендровере», стоявшем позади них, заплясали тени. Ночь выдалась довольно холодная. Кимати развернул свой спальный мешок и накинул его себе на плечи, точно плед.

Фрэнк покатился со смеху.

— Что смешного? — удивился Кимати.

— На прошлой неделе, — пояснил Фрэнк, — во время рейда, когда стрельба вдруг стихла, я решил, что они тебя тоже укокошили. Меня самого бил озноб, я думал, что нож отравлен змеиным ядом. «Ну вот, — сказал я себе, — допрыгался!» И, истекая кровью в «лендровере», вспомнил Паулу. Я видел выражение ее глаз, когда она говорит своим домашним: «Я ведь его предупреждала!..» И еще подумал: сколько ночей потерял впустую, мне бы хоть часок побыть с ней перед смертью, я бы наверстал упущенное.

— Ты спятил! Разве приличные люди думают о таких вещах перед кончиной! На смертном одре о женщинах не мечтают.

— А ты откуда знаешь, разве ты уже умирал?

— Сколько раз тебе повторять — я унаследовал всю мудрость моего народа!

— А я унаследовал у предков неслыханную мужскую прыть, — похвастался Фрэнк. — Не могу дождаться, когда снова окажусь в Найроби. У меня там сразу три подруги: две блондинки, одна брюнетка, каждой нет и двадцати, все от меня без ума.

Понятно, тут было некоторое преувеличение. Впрочем, Фрэнк действительно знал немало женщин в столице, иногда вывозил их «в свет». В эту ночь, лежа под открытым небом у костра, он с томлением вспоминал одну из своих столичных знакомых — заводную дамочку Миру Ластмен.

Кимати же думал лишь о своей возлюбленной — Софии. Припоминал недавний разговор со своим дядюшкой, живущим в Найроби.

С первым проблеском зари они тронулись в путь. Следуя невидимой тропе в зарослях кустарника, известной лишь им двоим, они обогнули на «лендровере» холм и взяли курс на восток.

Когда первые оранжевые лучи солнца выглянули из-за отдаленных гор Вачу, егеря подкатили к водоему Омара. Проехав еще два километра на восток, они выбрались на проселок и повернули на юг, к Конто.

— Пока все в порядке, — сказал Кимати, доставая пачку сигарет. — Курить будешь?

Фрэнк взял сигарету, оба задымили. Проехав несколько кино метров, они снова съехали с проселка на известную лишь им тропу и устремились на восток к водоему Афтути. Они достигли его около десяти утра. И снова, сколько хватало глаз, никаких следов браконьеров либо крупного зверья. Поводив по прилегающем к водоему местности биноклем и убедившись, что никто не прячется в засаде, сели перекусить.

— Ну что, на сегодня хватит? — спросил Кимати, когда они подкрепились.

— А ты как думаешь? — отозвался Фрэнк.

— Кончаем дежурство, — решил Кимати.

От водоема Афтути они покатили кратчайшим путем к егерском базе у подножия гор Лали и в полдень прибыли на место.

Мими разбудила его на рассвете, ища мужниной ласки, но Аль Хаджи ждал телефонного звонка из Нью-Йорка, назначенного на шесть утра, и уже в пять отправился в свой кабинет.

Мими все утро пребывала не в духе. В десять она решила съездить за покупками. Аль Хаджи не стал спорить, чтобы вконец не испортить ей настроение, и позволил жене поехать в город на его «мерседесе» с шофером. Он даже вышел проводить ее и, стараясь приободрить Мими, намекнул, что вечером будет с ней обходительнее.

Сквозь огромные окна кабинета он видел, как Рикардо бесцельно вышагивает взад-вперед по лужайке, время от времени останавливаясь и пристально разглядывая причудливые африканские растения, свезенные сюда со всех концов континента. Точно вся его черная родина пришла в гости к хозяину плантации. Рикардо гладил шершавую кору дерева басуто или же шутливо боксировал с усыпанным яркими цветами кустом из Дагомеи. Но внезапно настроение у него портилось, и тогда он чертыхался без причины, гонялся за птичками, целился в деревья разряженным револьвером.

На столе у Аль Хаджи зазвонил телефон, он не сразу поднял трубку. Беда в том, думал Аль Хаджи, что Рикардо томится от скуки. Ему охота сходить в киношку, ему нужна женщина. Но Аль Хаджи не мог положиться на Рикардо — стоит его отпустить, и он обязательно влипнет в какую-нибудь историю; власти сразу обратят внимание на то, что он таскает оружие, не зарегистрированное в полиции, и что документы у него фальшивые. Им не составит труда докопаться, кто он такой на самом деле — беглый преступник, разыскиваемый Интерполом.

— Алло, — хмуро рявкнул он в телефонную трубку.

— Эл, — послышался голос на другом конце провода, — это Майк.

— Привет, Майк. Как поживаешь, брат?

— У меня все о'кэй, Эл, — ответил Майк. — Весь в делах, как обычно.

— Вот и хорошо, — похвалил Аль Хаджи. — Прежде всего дела.

— И я так считаю, — согласился Майк.

— Послушай, — голос Аль Хаджи стал еще слаще, еще вкрадчивее. — Почему бы тебе с Аминой не заехать ко мне сюда в конце недели, пропустили бы стаканчик-другой. Ну скажем, в субботу?..

— Да мы с удовольствием, — принял приглашение Майк. — А в какое время?

— Как обычно. Давай к обеду.

— О'кэй! — откликнулся Майк.

— Вот и прекрасно! — заворковал Аль Хаджи. — Буду ждать. Уверен, что и Мими обрадуется. Они с твоей женой легко находят общий язык.

— Верно, — без особого энтузиазма процедил в трубку Майк.

Последовала напряженная пауза. Майк знал, что сейчас услышит очередную просьбу оказать какую-то услугу, и надеялся, что речь пойдет не о чем-нибудь слишком уж серьезном. Он удостаивался чести быть званым в гости к Аль Хаджи, лишь когда от него что-то требовалось. Дело зашло так далеко, что он уже ни в чем не мог отказать этому американскому громиле. Аль Хаджи дал Майку денег взаймы на покупку просторного дома в фешенебельном столичном пригороде Парк ленде. Затем как бы между прочим за стаканом виски американец освободил Майка от уплаты долга и таким образом подарил ему дом. Ну разве можно сказать «нет» такому добросердечному человеку?

— Майк, — приступил к делу Аль Хаджи. — Послушай, Майк, не мог бы ты оказать мне небольшую услугу?

— Конечно, Эл, — ответил Майк. — Скажи, что от меня требуется?

— У меня возникла в общем-то пустяковая проблема. Сам знаешь, наступило время опрыскивать апельсиновые деревья. У меня под ними около ста акров. Их надо регулярно обрабатывать так же, как кофе. Иначе может погибнуть весь урожай.

— Понятно.

— Ну вот, — продолжал Аль Хаджи. — Как назло, все насосы вышли из строя, в Найроби запасных частей к ним не сыщешь. Пришлось заказывать на заводе в Югославии. Заказ только что прибыл в Международный аэропорт. Мне эти запчасти срочно нужны, механики уже здесь, но не могут приступить к ремонту. Завтра во что бы то ни стало надо начать опрыскивание. Мог бы ты устроить так, чтобы ящики с оборудованием прошли таможенный досмотр сегодня до обеда?

— Ничего нет проще, Эл! — с облегчением воскликнул Майк. — Заминки не будет.

— И еще одно, Майк, — добавил Аль Хаджи после недолгой паузы. — Запчасти эти особые. Я не уверен, что они разрешены к ввозу. Так уж проследи, Майк, чтобы ящики никто не открывал. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Майк помолчал. «Так и знал, — думал он, — дело нечисто».

— Конечно, Эл, — заговорил он уже с меньшим энтузиазмом. — Я все понял.

— На тебя можно положиться, — Аль Хаджи рассмеялся громко, дружелюбно; его смех оказывал прямо-таки магическое действие на собеседников. — Сейчас пошлю за ними людей. Ящики, насколько мне известно, на складе номер десять. Итак, до субботы — ждем вас к обеду.

— До встречи, — буркнул Майк.

— Огромное тебе спасибо, Майк. Пока!

— Пока! — Майк повесил трубку. «Настанет день, — думал он, — и я сброшу с себя это ярмо!»

— Мне скучно! — заявил Рикардо с порога.

Аль Хаджи не слышал, как итальянец вошел в кабинет.

— Я велел тебе стучаться, прежде чем входить сюда, — рассердился Аль Хаджи. — Сколько раз тебе повторять!

Рикардо пожал плечами и огромным кулаком постучал по распахнутой створке двери.

— Что тебе нужно? — сухо спросил Аль Хаджи. — Не можешь и дня обойтись без бабы?

— Не могу, — признался Рикардо.

— Здесь тебе не бордель!

— Я поеду в город,

— Это невозможно, — отрезал Аль Хаджи,

Оба уставились друг на друга.

— Ты слышал, что говорил Артур, — напомнил Аль Хаджи. — Я должен ограждать тебя от всяких неприятностей.

Снаружи донесся стрекот вертолета, летавшего в город за Курией.

— Я хочу позвонить Счастливчику Джо, — потребовал Рикардо. Сегодня себе на завтрак он снова заказал лазанью.

— Попозже, — отмахнулся Аль Хаджи, выпроваживая его из кабинета. — Сейчас я занят.

Рикардо прислонился к дверному косяку, не сводя своих карих глаз с хозяина.

— Тебе-то хорошо говорить, — протянул он. — У самого жена под боком. А мне как быть? Кухарка — старая ведьма, и она меня ненавидит. Даже поболтать не с кем.

— Я бы на твоем месте беседовал с деревьями.

Курия стремительно вошел в дом и остановился у дверей кабинета. Рикардо повернулся и удивленно посмотрел на него. Некоторое время оба стояли на пороге, меряя друг друга взглядами. Они были примерно одного роста, одинаково сложены, оба носили револьверы. Ни один, ни другой не обмолвился и словом. Поводив по Курии взглядом с головы до ног, Рикардо отступил в сторону, пропуская его в кабинет.

— Садись, — сказал Аль Хаджи.

Курия сел. Было видно, что бессловесное столкновение с Рикардо вывело его из себя.

— Во-первых, — начал Аль Хаджи, — должен тебе сказать, что я недоволен тем, как ты справляешься с делами. Вчера ты принес жалкие гроши. Что с тобой стряслось, приятель? Раньше ты за неделю добывал больше, чем теперь за месяц.

— Кое-какие предприятия переезжают, — принялся оправдываться Курия.

— А ты их не отпускай! — рявкнул Аль Хаджи.

— Постараемся.

— Побольше активности, — наставлял Аль Хаджи. — Я не могу ждать. Подходит срок различных платежей, и если ты не соберешь солидный куш, то и сам останешься без денег в конце месяца.

— Сделаю все, что могу, — пообещал Курия.

— И то, что не можешь! — прикрикнул Аль Хаджи. — Мои коллеги в разных странах начинают думать, что мы здесь только умеем проваливать разные дела. Необходимо доказать, что это не так, понял?

Курия кивнул.

— Поезжай в международный аэропорт, — голос Аль Хаджи немного помягчел. — Таможенный склад номер десять. Спросишь Майка Мзее, передашь ему эти бумаги, Он даст тебе кое-какой груз, доставишь его сюда.

Курия спрятал накладные и пошел к двери.

— Возьми «ренджровер»! — крикнул ему вслед Аль Хаджи.

Отослав Курию, Аль Хаджи написал длинное письмо Хамади, одному из своих подручных, действующих в Национальном парке Восточное Цаво. Он достал из ящика письменного стола пачку бумажных денег и вместе с письмом запечатал их в большом конверте из плотной лощеной бумаги.

Десять минут спустя, прихватив Рикардо, он сел в кабину вертолета, и они полетели проверить, как идет опрыскивание плантаций. У Хаджи было три специальных установки на тракторной тяге. С воздуха казалось, будто между длинными рядами зеленых апельсиновых деревьев ползают плюющие белой пеной жуки. Вертолет приземлился, и Аль Хаджи провел целый час, беседуя с управляющим и осматривая эту часть своих владений.

— Хочешь поводить трактор? — спросил Аль Хаджи у Рикардо, когда вертолет поднялся и взял курс на юг, чтобы облететь вторую половину плантации.

— Нет, — односложно ответил Рикардо.

— Ты как будто жаловался на скуку, — напомнил Аль Хаджи, попыхивая сигарой.

— Жаловался, — подтвердил Рикардо.

— Мог бы порыбачить, — Эл указал на блеснувшую внизу реку.

— Ненавижу это занятие, — поморщился Рикардо.

Они летали еще часа три, но не сказали больше друг другу mi слова. Вернувшись домой, Аль Хаджи увидел, что Курия уже дожидается его, стоя подле припаркованного у подъезда «ренджровера». Завидев спускающийся вертолет, Курия распахнул багажник.

Аль Хаджи, разглядев два длинных ящика, остался доволен.

— Несите их в кабинет, — велел он.

Рикардо с неохотой помог Курии внести ящики в дом. Ящики были длиною в метр и полметра в ширину и высоту. На каждом через трафарет была намалевана головка опрыскивателя, адрес получателя: «Апельсиновая усадьба», Найроби» и адрес отправителя: «Завод сельскохозяйственных машин, Сараево, Югославия». Однако почтовые штемпели свидетельствовали, что ящики прибыли из Греции.

Аль Хаджи велел обоим мужчинам покинуть кабинет, затем вскрыл ящики отверткой. В каждом из них в пластиковых чехлах оказалось десять новеньких самозарядных ружей «Армалит-10» — точь-в-точь как у американских солдат во Вьетнаме. В ящиках лежали также запасные магазины и несколько тысяч патронов калибра 7.62 в водонепроницаемых коробках.

Аль Хаджи все пересчитал и снова уложил оружие в ящики. Одну винтовку вместе с коробкой патронов он запер в своем потайном сейфе. Затем снова навинтил на ящики крышки.

— Курия! — позвал он.

Тот сразу вошел в кабинет. Аль Хаджи подвел его к висящей на стене карте Восточной и Прибрежной провинций.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Ты должен отвезти эти ящики вот сюда.

Он ткнул пальцем в тропу Кулалу — Дака Дима в десяти километрах к востоку от границы национального парка Цаво.

— Водоем Собасо, — продолжал он. — Отметь эту точку у себя в голове, потому что карты с собой брать нельзя. Видишь, вот здесь можно срезать расстояние, от Маньяни через парк к горе Лали. Ты не должен, повторяю, не должен ехать по заповеднику с этим грузом. Если охрана тебя остановит и захочет досмотреть, тебе несдобровать. Надеюсь, ты уже догадался, что в этих ящиках.

Курия кивнул.

— Ну, вот, — продолжал Аль Хаджи. — Это довольно дорогой товар, и он должен быть доставлен к месту назначения. Поезжай по Момбасскому шоссе до пересечения с дорогой на Макиннон. Вот здесь есть заброшенный проселок от Макиннона до Силалони. По нему через лес Гарибети попадешь в Кулалу. От Кулалу до водоема Собасо всего восемьдесят километров на север. Рассчитай так, чтобы быть на месте завтра к шести утра.

Аль Хаджи повернулся, чтобы разглядеть выражение лица Курии, — тот сохранял полную невозмутимость.

— Возьми «ренджровер», он как раз рассчитан на бездорожье. От Кулалу до Силало — плохой участок. На месте тебя будут ждать мои люди. Помни — ровно в шесть утра! Если опоздаешь хоть на полчаса, там уже никого не застанешь.

Аль Хаджи взял со стола запечатанный конверт.

— Среди них будет один по имени Хамади. Передашь ему этот конверт из рук в руки. Скажешь, что бивни должны быть в Момбасе не позднее, чем через сорок восемь часов. Я все это написал в письме, но ты повтори на словах. Я сам отправлюсь в Момбасу и буду ждать там.

Оба ящика были уложены в потайное отделение багажника, замаскированное ковриком.

— Шесть утра, — повторил Аль Хаджи.

Курия кивнул. Всю ночь придется просидеть за баранкой. Надо будет захватить с собой пару помощников. Он включил двигатель.

— И еще, Курия, — сказал Аль Хаджи, указывая на конверт, лежащий на переднем сиденье, — в конверте пятьдесят тысяч шиллингов. Так что поосторожней с ним.

День уже клонился к вечеру, когда они въехали в Маньяни, пыльный крошечный городишко, жмущийся к шоссе Найроби — Момбаса, словно ища у него защиты. Он представлял собой беспорядочное скопище дука — глинобитных развалюх, рассыпавшихся по голой земле, точно стадо перепуганных оленей. Городок этот кое-как существовал за счет международных перевозок. Водители грузовиков и бензовозов делали здесь первую ночевку на долгом пути из Момбасы в Кампалу и Кигали.

Прогромыхав по немощеной, ухабистой главной улице, пропыленный «лендровер» затормозил у бензоколонки. Служитель неохотно вышел из тени одинокого дерева, росшего позади колонки, где он прятался от невероятного зноя. Казалось, он вот-вот рухнет замертво.

— До краев, — велел ему Кимати, вручая ключи от крышки бака.

Служитель, словно во сне, поплелся к багажнику и принялся вручную качать бензин в бак «лендровера» — в городке не было электричества.

Наблюдая за неуклюжими движениями служителя, Кимати невольно проникся к нему жалостью. Некоторые люди могут прожить в каком-то месте всю жизнь, но так и не привыкнуть к климату.

Потребовалось без малого пять минут, чтобы наполнить бак. Кимати уплатил и спрятал квитанцию. С колонки они направились к «универмагу Фаруда» — самой большой и бойкой лавке в Маньяни.

— Дай мне минут десять, — сказал Кимати, вылезая из кабины.

— Удачи тебе! — пожелал ему Фрэнк.

В лавке было прохладно. Горстка покупателей стояла у прилавка. София Фаруда, обслуживавшая их, старалась изо всех сил, чтобы все были довольны.

Ей было двадцать лет. Она была высокой, стройной и очень хорошенькой, хотя красота ее была мягкой, неброской. Лицо плавной, овальной формы; большие, широко открытые глаза смотрели смело, излучая честность и внушая доверие. Всякий раз, любуясь ею, Кимати поражался тому, как ладно сидят на ней ее незатейливые длинные платья.

Завидев вошедшего в лавку Кимати, София мгновенно расцвела, потом с опаской огляделась и вернулась к покупательнице, платившей за пачку чая и две свечи.

Кимати поплелся в дальний конец длинного прилавка, делая вид, что разглядывает выставленные в витрине товары. Лавка и в самом деле забита всякой всячиной, дело поставлено на широкую ногу.

Отпустив всех покупателей, София устремилась вдоль прилавка к Кимати, поглядывая на занавешенную дверь, ведущую в подсобное помещение.

— Привет, — сказал Кимати.

— Он там, — зашептала она. — Если он тебя застанет...

— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Кимати.

— О чем разговаривать! — вздохнула она.

— Что это значит? — Кимати повысил голос, забывая об осторожности.

— Потише, — попросила она. — Все уже переговорено. Бессмысленно переливать из пустого в порожнее.

— Нет, нет, не бессмысленно! — перебил он. — Подумай только...

— Он не велит мне больше тебя видеть, — сказала она.

— А ты сама как хочешь? — спросил Кимати. — Чтобы я ушел и не вернулся?

Она прикусила нижнюю губу, нервно оглянулась на раскрытую дверь за занавеской.

— О Джонни, — всхлипнула она, — ну что я могу поделать? Он же мой отец. Я совсем запуталась.

Он потянулся через прилавок, взял Софию за руку. Ее ладонь была теплой и мягкой.

— Я хочу все время видеть тебя, — сказал он с хрипотцой.

Она беспомощно покачала головой.

— Сегодня, — настаивал он, крепче сжимая ее ладонь.

— Джонни, — произнесла она с грустью. — Это невозможно.

— Возможно! — возразил он. — Я должен тебя увидеть. Пусть в последний раз...

— Нет, Джонни, прошу тебя! — На глаза ей навернулись слезы. — Я умру, если ты меня оставишь.

— Тогда приходи сегодня, — повторил он, вновь пожимая ее ладонь, — когда стемнеет.

Она колебалась. В подсобном помещении раздались шаги. Она рывком высвободила ладонь из его руки и спрятала ее в кармашек зеленого фартука.

— Он идет, — взволнованно шепнула она.

— Итак, до вечера!

— Ладно.

— В шесть?

— В семь, — поправила София. — Сестра сменяет меня в половине седьмого.

— А где?

— Где хочешь. Уходи же, он сейчас войдет.

— У нашего дорожного столба! — предложил он.

— Ладно, — отозвалась она.

— Я буду ждать.

— Он уже здесь.

— Не подведи.

— Уходи, — взмолилась она. — Скорей же!

Фаруда вышел из подсобного помещения, привлеченный взволнованным голосом дочери. Отодвинув занавеску, он замер на пороге. Он был рослый, статный старик с проседью в волосах. В его взгляде сквозило явное отвращение.

— Слышал, что она сказала? — негромко произнес он. — Если не хочешь неприятностей, уноси отсюда ноги.

Кимати, не вымолвив ни слова, вышел из лавки.

— Ну и как? — спросил Фрэнк, когда Кимати плюхнулся на сиденье водителя.

— Пока все в порядке. — Кимати завел мотор. — Мы увидимся.

— Когда?

— Вечером, — Кимати медленно вел «лендровер» по развитой мостовой, — в семь.

— Эй, эй, минутку! — заартачился Фрэнк. — Вечером мы должны быть в Найроби. Сам знаешь — меня там заждались.

— Успеем, — пообещал Кимати. — Не волнуйся, эту ночь ты проведешь со своей блондинкой.

— Брюнеткой, — поправил Фрэнк.

— Тебе виднее, — откликнулся Кимати.

— Сейчас только половина пятого, — сказал Фрэнк, взглянув на часы. — Как убить время до семи?

— Попьем пивка, — предложил Кимати. — Господи, я прямо умираю от жажды!

— Так и быть, брат, но только по одной кружке, — согласился Фрэнк. — Ведь ты же за рулем, а...

— А тебя брюнетка заждалась, — закончил за друга Кимати.

«Лендровер» затормозил у входа в один из двух баров, имевшихся в городке. Только здесь, на всем долгом и жарком пути от Вой до Цаво, был ледник, и поэтому «Обезьяний бар» был всегда забит пестрой, разношерстной толпой мучимых жаждой посетителей. Водители грузовиков и других видов транспорта заворачивали сюда в любое время дня и ночи. Удобно расположенный на одинаковом расстоянии от обоих заповедников Цаво, а также на пересечении Момбасского шоссе с дорогой Малинди — Маньяни, бар был также излюбленным прибежищем сотрудников национальных парков. Кроме того, Кимати имел основания полагать, что среди публики здесь можно нередко увидеть вырвавшихся на денек из саванны браконьеров.

В этот день лишь одна машина была припаркована на стоянке у «Обезьяньего бара»: ярко-желтый «ренджровер», покрытый бурой пылью заповедников. Кимати поставил машину рядом, друзья вышли из нее и принялись отряхивать одежду.

— Недурной аппарат, — сказал Фрэнк, поглядывая на вместительный и мощный «ренджровер».

— То, что нужно для сафари, — похвалил машину Кимати. — Пора бы начальству и нам такую приобрести.

— Размечтался! — хмыкнул Фрэнк.

«Обезьяний бар» дремал в жаркий послеобеденный час, когда в потоке транспорта наступает спад между полуденным и вечерним наплывом. Бармен дремал на высоком табурете за стойкой. В зале было всего четыре посетителя, они сидели за столиком в самом темном углу.

Фрэнк громко стукнул кулаком по прилавку.

— Время выпить! — гаркнул он едва не в ухо бармену.

— Муса, проснись! — вступил Кимати. — Твой автобус уходит.

Муса очнулся. Он без конца грозил в один прекрасный день сесть в автобус и укатить куда глаза глядят, лишь бы подальше от Маньяни.

— Бариди [7], как обычно? — грустно улыбнувшись, спросил он у Фрэнка.

— Бариди, сана [8], — подтвердил Фрэнк.

— Ну и как мартышкин труд в «Обезьяньем баре»? — спросил Кимати после первого глотка пенистого ледяного пива.

— Как всегда, — ответил Муса.

— А где толстуха официантка? — спросил Фрэнк.

— Ушла отсюда.

— Ушла?

— Еще в прошлом месяце. Является как-то утром и заявляет, что ей до смерти надоело в этой дыре. Сложила свои платьишки, «проголосовала» на шоссе и умотала то ли в Найроби, то ли в Момбасу. Куда точно, не скажу.

— Надо же, какая беда! — шутливо вздохнул Фрэнк. — А я-то собрался на ней жениться!

Муса устало рассмеялся и снова вскарабкался на табурет. Он был еще совсем молодым человеком, но, видно, махнул на себя рукой, смирился с участью не слишком проворного бармена-тугодума в «Обезьяньем баре».

— Прежде чем ты снова уснешь, — попросил Кимати, — подай-ка нам еще пару пива.

«Муса молчун, — отметил про себя Кимати. — Впрочем, если бы мне пришлось торчать всю жизнь в такой мерзкой забегаловке, я бы вообще разучился говорить».

— Эй, Муса, — громко окликнул Фрэнк. — Не хочешь ли прихватить пару свежих рубашек и вечерком прошвырнуться с нами в Найроби?

— Оставь ты парня в покое, — вступился за бармена Кимати. — Он устал от жизни. Как бы тебе понравилось просиживать здесь сутки напролет и ничего не делать, разве что с мухами сражаться?

— Я ведь только хотел дать ему возможность встряхнуться.

— А кто тебе сказал, что ему это нужно? Парню и так хорошо, он привязался к здешним мухам, приглядывает за их детишками.

Фрэнк нахмурился:

— Зачем обижать такого славного малого? Просто ему с профессией не повезло. Из него бы вышел первоклассный чиновник...

— Значит, ты советуешь ему начать все сначала? В его-то возрасте!

— Да ему всего тридцать.

— Откуда ты знаешь?

— Толстуха мне шепнула.

— А ей почем знать?

— Они же работали вместе!

— Эй вы, потише! — крикнули им из-за столика в углу.

— Спокойно, приятель, — выпалил Фрэнк в ответ. — Вы не в церкви, а в «Обезьяньем баре». — И, повернувшись к Кимати, предложил: — Хочешь пари?

— Согласен. Если ты прав — ставлю пиво.

— Спроси его самого. — Фрэнк еще повысил голос: — Проснись, Муса! Скажи-ка нам, сколько тебе лет?

Муса устало пожал плечами:

— Что-то не припомню.

— Постарайся, Муса, — не унимался Фрэнк. — Иначе я разорюсь. Правда же, тебе тридцать?

— Пусть так, тридцать, — улыбнулся Муса.

— Это жульничество, — возмутился Кимати.

— Все, ты проиграл, — обрадовался Фрэнк и велел Мусе: — Тащи две бутылки, пока он не сбежал.

— О'кэй, — буркнул Муса.

— Я не согласен! — завопил Кимати. — Нечего распоряжаться моими деньгами!

— Да ладно вам, — лениво сказал Муса и поставил перед ними пиво.

— Кому говорят, заткнитесь! — снова донесся тот же голос из угла. Оба друга оглянулись, а затем продолжали веселиться как ни в чем не бывало.

Тогда тот, кто дважды гаркал на них, поднялся из-за столика и вразвалку пошел через зал. Это был здоровенный детина и перепачканном пылью костюме сафари.

— Если дойдет до драки, — шепнул Кимати, я беру на себя крикуна.

Фрэнк, глядя на приближающегося к ним верзилу, ответил:

— Да бери их всех, дружище. Или забыл — у меня только одна рука!

Незнакомец навис над ними.

— Вы не слышали, что я сказал?

Фрэнк, уставясь в пустоту, потягивал пиво. Кимати посмотрел на забияку, потом схватил со стойки кружку и залпом осушил ее.

— Я к вам обращаюсь! — крикнул незнакомец.

— Джонни, он как будто хочет что-то тебе сказать, — произнес Фрэнк.

— Мне? — переспросил Кимати, поворачиваясь лицом к мужчине в сафари. — Вы это мне?

— Вам обоим!

— И что же? — вежливо спросил Кимати. — Мы вас слушаем.

— Я говорю, что вы слишком расшумелись, точно базарные торговки.

— Базарные торговки! — Фрэнк в отчаянье воздел к потолку здоровую руку. — Меня никогда еще так не оскорбляли!

— Ну и как ты думаешь защитить свою честь? — спросил незнакомец.

Остальные трое молодчиков поднялись из-за столика в углу и подошли к стойке. Муса приготовился в случае необходимости юркнуть под стойку.

Задиристый верзила обогнул Кимати и остановился подле Фрэнка, зловеще поглядывая на его забинтованную руку.

— Что тебе неймется, приятель? — спросил Фрэнк ровным голосом.

— Вы оба действуете мне на нервы, — ответил верзила. — Что у вас общего, интересно знать?

— Больше, чем у тебя с этими тремя макаками, дерзко выпалил Фрэнк.

Один из подоспевшей троицы бросился к Фрэнку, но вожак, подняв руку, остановил его.

— Интересно, кто из вас застилает кровать? — продолжал глумиться вожак.

— Какую кровать? — Фрэнк повернулся к Кимати. — Что за околесицу несет этот парень?

— Он говорит не ртом, а задом, — пояснил Кимати, поворачиваясь к вожаку. — Пожалуйста, говорите ртом, чтобы вас можно было понять.

Верзила выбросил вперед правую руку, сжатую в здоровенный кулак, но Кимати был к этому готов. Он парировал удар левой рукой, и одновременно правая сорвалась со стойки и ударила верзилу в лоб полупустой бутылкой с пивом. Бутылка разбилась. Кровь и пиво хлынули вожаку в глаза.

Фрэнк тем временем повернулся на вращающемся высоком табурете и ударил здоровой правой рукой в челюсть второго молодчика, тот от неожиданности не устоял на ногах, перелетел через столик и упал.

Кимати спрыгнул с табурета, выставив разбитую бутылку острыми краями вперед.

Два оставшихся на ногах молодчика отступили назад.

— Все в порядке, приятель, — сказал один из них. — Мы и не думали ввязываться, просто зрители...

— В таком случае спектакль окончен, — объявил Кимати.— Убирайтесь отсюда, пока целы, и горилл своих прихватите.

Они повиновались, подхватили под руку ослепленного вожака и выкатились из «Обезьяньего бара».

Старый Фаруда, забредший в бар в самом начале «представления», тоже поспешил к выходу.

Муса высунул голову из-под прилавка и, не дожидаясь заказа, поставил перед друзьями еще по бутылке пива.

— Ты их раньше видел? — спросил у бармена Фрэнк,

Муса кивнул:

— Они здесь частые гости.

— Что у них за занятие? — поинтересовался Кимати.

— Цепляются ко всем, — буркнул Муса и снова взгромоздился на свой табурет.

В половине седьмого Кимати вышел из постепенно заполнившегося посетителями «Обезьяньего бара», оставив Фрэнка у стойки, сел в машину, выехал на шоссе и покатил в сторону Найроби. У столба с отметкой «305» он съехал на обочину и остановился.

Ночь была ясной, небо усеяно звездами, круглая луна медл о н но поднималась на востоке. Два автомобиля промчались в сторону Момбасы. Тяжело груженный трейлер и автобус прогромыхали в обратном направлении, держась друг друга, чтобы долгий путь до Найроби казался веселее.

София появилась в пять минут восьмого.

— Скажи спасибо, что я вообще пришла, — были ее первые олова. — Отец вернулся домой взбешенный. Он видел, как ты огрел кого-то по голове пивной бутылкой.

Кимати ничего не ответил. Он завел мотор, километров пять они ехали молча. Потом Кимати свернул с шоссе направо и при ярком свете луны покатил вдоль хорошо ему известного русла высохшей речушки, затем через брешь в ограде въехал на территорию заповедника Восточное Цаво. Сухое русло наполнялось водой только в сезон дождей, превращаясь тогда в приток Галаны. Кимати направил машину вверх по поросшему травой склону холма прямо на восток. Лунный свет заливал кабину «лендровера». Кимати закурил сигарету.

София глядела прямо перед собой на посеребренную луной равнину. Где-то заходились хохотом гиены, львы подкрадывались к зазевавшейся добыче.

В кабине царило молчание. Первой заговорила София.

— Зачем ты меня сюда привез? — спросила она.

— Мы здесь не в первый раз, — напомнил он.

— Раньше все было иначе!

Помолчали.

— А твой благопристойный папаша не видел, что этот болван в баре первый на меня напал? — негромко спросил Кимати.

— Это ничего не меняет, — смиренно вздохнула София. — Ты знаешь, какого он о тебе мнения!

— Послушай, мне нет дела до того, что он обо мне думает. Только ради тебя я стараюсь ему понравиться. Скажи, Софи, что еще я должен сделать, чтобы он сменил гнев на милость?

— Не знаю, Джонни. У меня от всего этого голова идет кругом.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Нет, Джонни, — она замотала головой, и лунные отблески заиграли на ее серьгах. — Мы уже все обсудили.

— Я помню, — резко сказал он.

— Ничего из этого не выйдет. — В ее голосе была печаль.— Эго невозможно...

— Но почему? — выкрикнул он.

— Из-за отца.

Кимати замолотил по баранке круглыми, как шар, кулаками.

— Из-за какого-то старого самодура.,.

— Он не самодур, Джонни... — подрагивающим от обиды голосом вступилась за отца София.

— А кто же, черт побери?

— Мой отец!..

— Потрясающая новость, — язвительно произнес Кимати.— Может, он сам собирается на тебе жениться?

— Джонни! — всхлипнула девушка. — Попробуй поставить себя на его место. Наша мать умерла, когда мы с сестрой были еще совсем маленькие. Вторая жена от отца ушла, ему пришлось самому нас растить. И вот теперь это несчастье с Винсентом. Отец не хочет, чтобы и я осталась вдовой. Он бы не пережил такого. Я люблю его, Джонни, и не хочу причинять ему страданий.

— А я как же? — спросил Кимати. — До моих чувств никому нет дела!

— Ну что ты, — с нежностью возразила София, — но ведь он старик...

— И ты предоставляешь ему подобрать тебе муженька. — Голос Кимати задребезжал от раздражения. — Кого-нибудь из его деловых партнеров, толстопузого торгаша...

— Не говори так! — возмутилась она.

— Это во мне злость говорит! — громыхнул он.

— Не желаю тебя слушать! — Она распахнула дверцу и выпрыгнула из кабины, прежде чем он успел ее удержать.

Кимати тоже выскочил из машины.

— Ты что делаешь?

Она бежала вниз по склону холма, углубляясь все дальше в заповедник. Он мчался за ней.

— Софи, — кричал он ей вдогонку, — остановись! Нельзя бегать по заповеднику ночью!

Она что-то крикнула в ответ, но Кимати не разобрал слов и продолжал преследование. Он уже настигал ее, когда она споткнулась и упала. Он схватил ее за руку, она забилась, стараясь вырваться.

— Пусти!

— Здесь полно хищных зверей! — принялся увещевать он ее. — Это же заповедник!

— Отстань, не твое дело. — Она тщетно пыталась высвободиться. — Пусти меня!

— Куда? — оглушительно рявкнул он.

— Куда глаза глядят, — кричала она, — мне все равно... пусти...

Она ударила его кулачком в грудь. Он в ответ влепил ей пощечину. Она рухнула на траву и дала волю слезам.

— Жить не хочется, — причитала она, — надоели ваши бесконечные стычки — никак поделить меня не можете. Хватит с меня...

Кимати сел на землю рядом с ней. Он испугался, что не рассчитал силы удара и сделал ей больно.

— Софи, пожалуйста, успокойся...

— Уходи! — всхлипывая, сказала она.

— Перестань, — он обвил рукой ее плечи. — Давай поговорим мирно.

Она сбросила с плеч его руку.

— Не о чем нам разговаривать! — выкрикнула она сквозь слезы. — Оставь меня в покое... уходи!

— Не уйду! — Он схватил ее за плечо, привлек к своей груди, обнял и держал так, пока она не перестала вырываться.

Прошло несколько минут, прежде чем рыдания утихли. Они еще посидели какое-то время молча. Цикады снова завели свои пронзительные песни. На равнинах перекликались ночные птицы, голодные хищники подкрадывались к сонным газелям.

Когда ее дыхание наконец успокоилось, Софи сказала:

— Джонни, я люблю тебя.

— Знаю, — ответил Кимати. — И я тебя люблю.

— Что же делать? — спросила она. — Я вконец запуталась.

— Чтоб я этого больше не слышал! — шепнул он. — Положись во всем на меня.

— Но Джонни...

— Я все устрою, — перебил ее Кимати. — Договорюсь с твоим отцом.

— Он и слушать тебя не станет. — Она безнадежно вздохнула.

— Станет, — тряхнул головой Кимати. — Я согласен сменить работу.

Она вскинула голову и прочла в его глазах упрямую решимость.

— Нет, Джонни, — вздохнула она, — я не приму такой жертвы. Мне ли не знать, как ты дорожишь своим делом?

— Ты мне еще дороже. Послушай, у меня есть план...

— Нет, — она коснулась пальцем его губ, — сейчас не надо, расскажешь потом...

Она сплела руки у него на шее и поцеловала Кимати в губы. Он откликнулся на ее ласку со всей нерастраченной страстью.

Сладкий запах ее тела смешался с ароматом примятой травы, окропленной росой земли, терновника и ночного свежего ветерка над заповедником.

На вершине холма, точно оберегая их уединение, стоял «лендровер», передние дверцы были распахнуты настежь.

Они добрались до Найроби в половине одиннадцатого вечера. Фрэнк дремал рядом с Кимати, который вел «лендровер» по шоссе Ухуру к центру города.

— Приехали! — Кимати легонько толкнул друга локтем.

— Который час? — спросил Фрэнк.

— Половина одиннадцатого. Куда тебя отвезти? Где живет самая терпеливая женщина в мире?

— В Хэрлингеме.

— Может, сначала выпьем пивка?

Фрэнк замотал головой.

— Нет уж, у меня неотложные дела. Довези меня до ее квартиры и отправляйся себе в пивную на здоровье!

Через пять минут они были у нужного Фрэнку дома в Хэрлингеме. Его подружка встретила их в ночной рубашке, она и в самом деле была красотка — Фрэнк ни капли не преувеличивал. Кимати видел ее впервые и гадал, какое из имен, столь часто называемых Фрэнком, принадлежит ей. Она пригласила и Кимати зайти выпить кофе, но Фрэнк, промямлив что-то невнятное, захлопнул входную дверь перед самым его носом.

— Ему надо успеть пропустить несколько бутылок, пока пивные не закрылись, — объяснил он хозяйке.

Кимати, пожелав парочке спокойной ночи, отправился подыскивать и себе ночлег. К дяде идти уже поздно — старик наверняка давно спит...

Утром Кимати первым делом покатил на Гроген-роуд. Лавка дяди Едока только открывалась, когда он подъехал.

Дядюшка, единственный из оставшихся в живых родственников Кимати, недаром получил такое прозвище — он был безумный обжора. Несмотря на прожорливость, старик был худ, белоснежная шапка волос резко контрастировала с черной кожей. Ходил он не спеша, неторопливой походкой, но голова у него работала не хуже, чем у молодого.

— В город прикатил с утра пораньше? — сказал он, завидев племянника. — Неужто тебя наконец прогнали со службы?

— Не надейся, — ответил Кимати, энергично пожимая руку старика. — Я здесь по делам. Ну а как твое пищеварение?

— Лучше не бывает! — воскликнул дядя. — Хочешь позавтракать? У меня там все готово, — он указал на дверь в подсобное помещение.

— Если только чашечку чая. — Кимати перепрыгнул через прилавок и вошел в дверь, ведущую в крохотный темный закуток без окон. Мощная лампа дневного света горела тут весь день. Пол давно не метен, стены шершавые, и запах какой-то старческий: несло сигаретным дымом и несвежим дыханием.

Наружная дверь, ведущая на задний дворик, была заперта. Закуток служил одновременно кухней, гостиной и кабинетом; за засаленной тряпицей стоял топчан, на котором дядя спал.

На газовой плитке подле холодильника шипела на сковороде яичница с ветчиной. Грязная тарелка на столе означала, что дядюшка Едок уже один раз позавтракал. Второй раз, вспомнил Кимати, он это делает в десять часов.

— Ты прекрасно выглядишь, мой мальчик, — сказал старик, когда Кимати вернулся в торговое помещение с дымящейся чашкой чая в руке.

— И ты как огурчик, — отозвался Кимати, водя глазами по полупустым полкам.

Чем только дядя Едок не торговал! Свежими и консервированными продуктами, хлебом, молоком, пластмассовой посудой, дешевыми игрушками гонконгского производства. Были тут и неказистые платья для девочек, купленные на распродаже у прогоревшей уличной портнихи. Никто их у дядюшки не брал. Словом, в лавке царила полная неразбериха — никакого сравнения с «универмагом Фаруды»в провинциальной дыре Маньяни.

— Видать, торговля у тебя не слишком, бойкая. — Кимати ткнул пальцем в сторону пустот на полках.

Старик кротко улыбнулся:

— Аренду плачу, с голоду не умираю. Много ли мне надо?

— В самом деле, — Кимати нравилось подтрунивать над стариком, — чего еще желать!

Кимати вырос и всему в жизни научился подле дяди в лавчонках, таких крошечных и бедных, что нынешняя по сравнению с ними казалась дворцом. Было это в африканских пригородах Бахати и Иерусалим. И тогда хватало денег только на арендную плату и чтобы с голоду не умереть. Лавка на Гроген-роуд была намного просторнее своих предшественниц, зато и пыли в ней было не в пример больше.

— Я получил твое письмо, — сказал Кимати.

Старик, делавший вид, что протирает прилавок, улыбнулся.

— Дошло, значит?

— Дошло, — подтвердил Кимати. — Здорово ты все расписал, очень убедительно. Послушай, когда тут у тебя начинается наплыв покупателей?

— Бывают приливы и отливы, — ответил дядюшка, — в семь утра они приходят за хлебом, яйцами и молоком к завтраку; около одиннадцати — за продуктами к обеду. А к вечеру сюда забредают только в поисках джоги [9].

По тротуару шли прохожие; механик в замасленном комбинезоне из соседнего гаража заскочил купить одну сигарету. Поглядывая на пустые полки, Кимати думал о неиспользуемых возможностях.

— Тебе все еще нужен помощник? — спросил он.

Старик швырнул тряпку в угол.

— Все остается в силе. Платить я не смогу, но зато буду кормить.

— А компаньона тебе не требуется? — спросил Кимати,

— Что с тобой стряслось, мальчик? — насторожился дядя. — Взялся наконец за ум?

— Да, решил остепениться, — ответил Кимати. — Жениться надумал.

Лицо старика расплылось в белозубой улыбке.

— Знаешь, — сказал он с чувством, — лучшей новости ты не приносил с тех самых пор, как получил аттестат. Я никогда не сомневался, что ты далеко пойдешь. Кто она?

— Дочь преуспевающего торговца, — ответил Кимати.

— Бог свидетель, она была бы здесь как нельзя кстати. А собою хороша?

— Еще бы!

— Так привози ее поскорей, — поторопил племянника старик.

— Ишь какой быстрый! — остудил его пыл Кимати. — Сначала надо ее отца спросить.

— Когда же вас ждать?

— Приблизительно через месяц, — сказал Кимати и добавил: — Если ничего не случится.

— Отлично! — обрадовался дядя. — Только предупреди меня за день, чтобы я успел здесь малость прибраться. Кроме того, придется отказать квартиранту наверху.

— Квартирант? — Кимати решил, что ослышался.

— Я забыл про это написать в письме, — объяснил старик. — Недавно я купил весь дом. Вот почему на полках пусто — убухал все сбережения.

— Деньги я раздобуду. — Узнав о доме, Кимати повеселел.

— А я вам приготовлю уютное гнездышко, — посулил дядя. — Говоришь, у ее отца магазин? Стало быть, она не новичок за прилавком?

— Только этим и занималась всю жизнь, — сказал Кимати.

— Отлично! — воскликнул дядя, потирая руки. — Мы тут теперь наведем порядок, будем как сыр в масле кататься.

— Вот только с этим хламом придется расстаться, — Кимати ткнул пальцем в пластмассовые игрушки.

— Это, по-твоему, хлам? — возмутился старик. — Да знаешь ли ты, что под рождество я продаю до тридцати таких автобусов и грузовиков, а кукол и того больше. И под Новый год, и на пасху. Я закупаю все это по дешевке в июне и придерживаю до праздников. Разве это плохой бизнес?

Кимати только покачал головой...

Через два часа он уже был на правительственном складе с заявками, подписанными старшим егерем. Затем встретился с Фрэнком и его знакомой, оказалось, ее зовут Мира, и вместе пообедали в ресторане «Терновник».

На следующее утро чуть свет они покинули Найроби. «Лендровер» был набит до отказа новенькими палатками, одеялами, запасными частями, патронами.

Неделю спустя во время очередного дежурства Кимати объявил своему соратнику, что намеревается уйти с работы.

— Не верю, — Фрэнк Бэркелл замотал головой.

Кимати пожал плечами. Он сидел за рулем; Фрэнк задумчиво смотрел вдаль. Он снял перевязь, чтобы поупражнять заживающую руку. Его лицо, обычно спокойное, теперь омрачили невеселые думы.

— Мог бы заранее предупредить, — наконец произнес он.

— Я сам не был уверен, — объяснил Кимати. — Хотел сначала с ее отцом переговорить.

«Лендровер» несся по неровной дороге, вздымая клубы бурой пыли.

— И когда же свадьба? — спросил Фрэнк.

— Через месяц. Точный день еще не назначен.

Фрэнк внезапно подался вперед и впился во что-то глазами. Кимати притормозил и тоже посмотрел в ту сторону, потом, негромко чертыхнувшись, съехал с дороги и покатил по поросшей кустарником целине. Примерно в километре от них в чистом голубом небе кружили стервятники.

Фрэнк потянулся назад, достал автомат, скинул чехол, промерил затвор и высунул ствол за окно. Машина подпрыгивала по кочках и кроличьих норах. Фрэнк расчехлил и автомат Кимати, проверил его, снял с предохранителя.

Руля в сторону парящих стервятников, Кимати затормозил подле растущих кучкой кустов, схватил свой автомат и выпрыгнул из кабины. Обогнув кусты, они увидели серый холм, поднимающийся из бурой травы всего в нескольких метрах от них. Несколько хищных птиц приземлились и с криком снова вспорхнули, заметив приближающихся егерей.

Огромная сорокалетняя слониха была убита наповал метким выстрелом в сердце из крупнокалиберной винтовки. Бивни были безжалостно вырублены топорами.

Они стояли в молчании подле туши, испытывая давящее чувство совершенной беспомощности, какое обычно возникает от подобных зрелищ. Смерть этой слонихи на их совести...

— Она была беременна, — сказал Кимати, сделав круг вокруг туши.

Оба думали об одном и том же. Убийца — профессионал, а не какой то случайный браконьеришка, решивший поживиться слоновьими бивнями в субботний вечерок. Этот негодяй обучен своему постыдному ремеслу и прекрасно вооружен. Два или три залпа сразу выдали бы объездчикам местонахождение браконьеров. Но один-единственный выстрел в бескрайнем заповеднике, пусть даже самый громкий, — все равно что глас вопиющего в пустыне.

— Чистая работа, — буркнул Фрэнк.

«Магнум» триста семьдесят пятого калибра, никак не меньше, и скорее всего с мощным оптическим прицелом.

— Этим утром, — сказал Кимати.

— Верно, — подтвердил Фрэнк.

— Если бы мы сначала свернули в эту сторону...

Гиены начали прибывать на пир из дальних концов заповедника, привлеченные кружащими над мертвечиной стервятниками. Хищные птицы уже теряли терпение, опускаясь по спирали все ниже и ниже.

— Ну что же, — сказал Фрэнк, — не будем им мешать.

Они побрели назад к машине, предоставляя гиенам и канюкам делить добычу.

Фрэнк, забравшись в кабину, включил передатчик и доложил о происшествии на базу, сообщив местонахождение убитой слонихи и другие необходимые подробности.

Они отыскали место, где машина браконьеров, забрав кровавые трофеи, въехала на проселок: след широких протекторов — такие бывают у грузовиков с двумя ведущими мостами.

Если бы только утром они сначала свернули в эту сторону... Но заповедник огромный, и слонов в нем можно встретить повсюду.

— Этот твой дядя, — заговорил Фрэнк, в то время как их «лендровер» пылил в направлении Арубы. — Ты же сам говорил, что он малость с придурью.

— Да нет, сейчас он в норме, — ответил Кимати. — Знаешь, он меня вырастил. Своих детей у него никогда не было.

— Значит, ты превратишься в лавочника! — Фрэнк замотал головой, отказываясь верить, что такое возможно.

— А что в этом зазорного? — сухо спросил Кимати.

— Непостижимо! — Фрэнк сделался серьезным. — Представить тебя с огромным брюхом за прилавком, отпускающим пакетики чая и соли. Знаешь, я думаю — ты рехнулся!

— Может быть, — кивнул Кимати.

— А с шефом ты говорил?

— Ага.

— Ну и что же он?

— Сказал, что ему жаль со мной расставаться, но препятствий чинить не станет. Сегодня он ждет от меня заявление об отставке.

«Лендровер», вздымая пыль, оставил позади Арубу и, свернув на север, прямиком покатил на базу.

— Будешь моим шафером на свадьбе? — спросил Кимати.

— О господи! — Фрэнк испуганно воздел кверху руки. — Только не это!

— Ты единственный подходящий человек среди моих знакомых, — настаивал Кимати.

— Дай мне время подумать, Джонни, — попросил Фрэнк.

— О чем речь, я подожду, старина!

Через полчаса они уже были на базе. Кимати затормозил у административного барака.

— Пойдем со мной, — шутливо предложил он Фрэнку. — Тебе полезно послушать на тот случай, если и ты надумаешь последовать моему примеру.

Фрэнк поплелся вслед за другом по узкому коридору с натертым до блеска полом мимо запертых кабинетов, мимо радиорубки, откуда доносились обрывки переговоров диспетчера с другими патрулями. Шеф помещался в конце коридора за дверью с табличкой «Д. М. Мусоки, старший егерь заповедника «Восточное Цазо». Кимати вошел к начальству без стука.

Мусоки уже ждал его. Нацепив очки, старший егерь листал личное дело Кимати. При появлении друзей он вскинул на них глаза, захлопнул папку и швырнул ее на стол.

— Безупречная служба, — произнес он, снимая очки.

— Спасибо, сэр, — отозвался Кимати.

— Садись, — шеф сложил очки и спрятал их в футляр, — Ты тоже, Фрэнк,

Оба опустились на жесткие стулья, придвинутые к столу начальника. Старший егерь почесал в седеющем затылке и покачал головой.

— Не знаю, что и сказать, — вздохнул он.

Кимати протянул ему свое заявление.

— Напишите «Согласен», сэр.

Шеф глянул на бумагу, потом повел глазами в сторону Кимати и Фрэнка.

— А что ты об этом думаешь, Фрэнк? — спросил он.

— Он моего согласия не спрашивал, шеф, — вздохнул тот.

— Но ведь ты лучший друг! Неужели не можешь его образумить?

— Я пытался, сэр.

Старший егерь раскурил трубку, затянулся.

— Джонни, ты уверен, что поступаешь не сгоряча?

— Уверен, сэр.

Шеф уставился на лежащее на столе заявление.

— «Сэр», «сэр» и тут «сэр», — сказал он с укоризной. — Раньше ты меня так не называл.

— Нет, сэр.

— Учитывая твой послужной список, — продолжал шеф, — я испытываю искушение сказать «нет» и не отпускать тебя.

— Зато теперь отпадет проблема, как не посылать нас на дежурство вместе, — ввернул Фрэнк.

— Заткнись ты! — сердито шикнул на него шеф.

— Я сожалею, что вынужден уйти со службы, — сказал Кимати, — но решения своего не изменю.

— Уходишь, чтобы жениться? — Шеф буравил Кимати глазами. — Взгляни на меня, Джонни, разве у меня несчастный вид? .

— Нет, сэр.

— А ведь я двадцать лет женат, у меня восемь детей, но службы не оставил.

Кимати пожал плечами. Фрэнк тихо посмеивался, наблюдая за происходящим.

— Чем ты собираешься заняться? — спросил стареющий начальник. — Подыскал другую работу?

— Надумал пуститься в коммерцию, — ответил Кимати.

— Ну и ну! — Шеф не сдержался и прыснул. — Вот бы полюбоваться тобой в роли лавочника! Не думал я дожить до такого...

— Скоро сможете полюбоваться, сэр.

— Сэр? — Старший егерь раздраженно пожал плечами. — «Да, сэр», «Нет, сэр...» Откуда вдруг это словечко?

Кимати в ответ улыбнулся.

— Это для того, — произнес он после короткой паузы, — чтобы после моего ухода ты забыл, что я, бывало, называл тебя и жирным болваном, и гнусным надсмотрщиком.

Лицо старшего егеря расплылось в добродушной улыбке.

— Все забыто, Джонни, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Бог свидетель, я без тебя как без рук. Однако силком тебя здесь не удержишь. Вы с Фрэнком мне точно два блудных сына. Без вас все тут пойдет по-иному.

Он помолчал задумавшись.

— Так и быть, подпишу твое заявление, — сказал он, протягивая Кимати руку. — Все бумаги будут готовы к концу месяца.

— Спасибо, сэр! — Кимати поднялся со стула и затряс руку шефа.

Фрэнк разглядывал свои пыльные ботинки. Старший егерь проводил их обоих до порога и на прощание сказал:

— Запомни, Джонни, если когда-нибудь надумаешь вернуться... Для такого работника всегда найдется местечко.

— Спасибо, сэр! — воскликнул Кимати. — Мне всего этого будет сильно недоставать.

Дверь кабинета закрылась. Старший егерь вернулся на свое место за столом с тяжелым сердцем, будто постарел на двадцать лет.

Джонни Кимати, бывший егерь заповедника, и София Фаруда, дочь торговца, обвенчались без особой шумихи в простенькой, крытой соломой глинобитной католической церкви в Маньяне.

На церемонии присутствовали родственники Софии и горстка друзей Кимати: старший егерь Мусоки и его сослуживцы, прикатившие ради этого из далекого «Лали Хиллз». Дядя Едок, единственный из живых родственников Кимати, приехать не смог по причине большой занятости делами в своей лавке на Гроген-роуд.

Сестра Софии Джун была посаженой матерью; Фрэнк, чувствовавший себя прескверно в светло-бежевом костюме и галстуке, — шафером жениха. В течение всей церковной службы он стоял с одеревеневшим лицом подле Кимати, ощущая себя, как он потом признался, совершенным идиотом.

Оркестр, состоящий из босоногих школьников в невообразимых лохмотьях, создавал музыкальное оформление, стуча в расстроенные воловьи барабаны и тряся жестяными погремушками. Фрэнк судорожно стискивал зубы всякий раз, когда дряхлый пастор подавал хору сигнал вступать.

Затем последовала долгая и нудная проповедь, и наконец церемония подошла к концу, о чем возвестили барабаны и самодельные бубны.

Когда молодожены чинно выходили из церкви, Фрэнк спросил во весь голос у них за спиной:

— Кто набирал оркестр?

— Не я, — отозвался Кимати.

— Я, — призналась Джун, шествовавшая рука об руку с Фрэнком, и тут уж не сдержалась — так и покатилась со смеху: она видела, как страдал Фрэнк во время церемонии от чудовищных звуков, извлекаемых из инструментов юными дарованиями.

— Держись, Фрэнк, — бросил Кимати через плечо. — Надеюсь, это уже конец.

Однако концом и не пахло. Отец Софии закатил свадебный пир, длинные столы были накрыты под тенистым терновником позади церкви. Весь городок был приглашен на угощение.

Еды и выпивки было вдоволь: горы вареного и жареного мяса; огромные подносы с рисом; чай и хлеб. Так что жители Маньяне не могли бы упрекнуть в скупости Фаруду, выдающего замуж свою младшую дочь.

Звучали речи и тосты. Начал отец невесты, затем говорили псе желающие. Величали молодоженов, причем многие из выступавших были совершенно посторонними людьми. София потом клялась, что в жизни не видела оратора, умильно повествовавшего о том, каким послушным и смышленым ребенком она была в детстве и как выросла у него на глазах. Другой поведал, что однажды видел Кимати в форме за рулем патрульного автомобиля, и тут же решил, что это парень что надо, умный и добрый.

Фрэнк, сидя на возвышении, помалкивал и делал вид, что внимательно слушает выступавших.

Затем гости вручили молодым подарки. Фаруда, желая выказать расположение жениху, преподнес ему чек на десять тысяч шиллингов. Его друзья тоже раскошелились, хотя, понятно, на меньшие суммы; дарили также коз, кур, яйца, чашки, тарелки, ложки. Никто как будто не пришел с пустыми руками. Фаруда был на виду в Маньяне, весь город его знал. Затем был разрезан свадебный пирог — трехъярусная махина. В Маньяне такого еще не видели даже на фотографиях. Каждому досталось по куску, и гости были наверху блаженства.

После этого снова грянул оркестр. Люди пустились в пляс.

Еще через некоторое время молодые отбыли в свадебное путешествие, но гости и не думали расходиться, воздавая должное хлебосольству Фаруды.

Фрэнк довез молодоженов до дома Софии, где они переоделись в дорожное платье. Им предстоял неблизкий путь к новому месту жительства в Найроби. Все подарки отправят вслед за ними через несколько дней.

Кимати настоял на том, чтобы прокатиться напоследок на привычном расхлябанном «лендровере», и воспротивился намерению отца невесты нанять лимузин. Соседи и доброжелатели разукрасили видавший виды «лендровер» сотнями воздушных шаров и разноцветными гирляндами.

— Все это курам на смех, — заметил Кимати, садясь с молодой женой в машину. София положила голову ему на плечо.

Фрэнк мрачно ухмыльнулся, разглядывая безвкусные украшения на лобовом стекле. Усевшись за руль, он сказал негромко:

— Я не спорю, сегодня великий день, но все равно разбиваться неохота, а из-за этих финтифлюшек, мне не видно дороги.

— Ладно, не ворчи, — сказал ему Кимати. — Поехали.

Они отъехали от городка на несколько сот метров, и Кимати велел Фрэнку остановиться у километрового столба с отметкой «305». Он вылез из машины и посмотрел назад. Городок спрятался за поворотом дороги; ликующие соседи, провожавшие их, тоже скрылись из виду.

Кимати прыгнул на капот «лендровера», оборвал с лобового стекла гирлянды и воздушные шары. Подхваченные послеполуденным ветерком, они взмыли над шоссе и, перелетев через ограду заповедника, устремились к своей гибели в колючих кронах терновника.

— Софи, — позвал он, спрыгивая на землю.

Она не вышла из кабины. Тогда он вытащил ее силой.

— Встань здесь, — он подвел ее к столбу, — на этом вот месте.

София подчинилась, хотя и не понимала пока, к чему он клонит.

— В чем дело, Джонни?

— Вспомни, — сказал он ей.

— Что я должна вспомнить? — рассмеялась София.

— Поедем, Джонни, — поторопил Фрэнк. — Путь ведь неблизкий.

— Погоди ты, — сказал Кимати, — сегодня особый день.

— Ну-ну? — Софии не терпелось узнать, что взбрело в голову Кимати.

— Вспомни, — повторил он. — Ровно год назад ты впервые согласилась прийти ко мне сюда на свидание. Вспомнила? В тот день тебе стукнуло девятнадцать, а ты так робела, точно тебе девять. Вот здесь, на этом самом месте, ты призналась, что это первое свидание в твоей жизни. А потом села на столбик и заявила, что я сумасшедший и этим-то тебе и нравлюсь. Помнишь?

София закрыла лицо руками.

— И вот, — продолжал он, заключая ее в объятья, — мы снова здесь в самый счастливый день нашей жизни.

София улыбнулась сквозь слезы, прижалась к мужу. Фрэнк вылез из машины, развязал душивший его галстук и остановился неподалеку от влюбленной парочки, поглядывая на них со скучающим видом.

— Это какое-то особое место? — спросил он, ставя ногу на километровый столбик, чтобы завязать ослабший шнурок.

— Это наш столбик, — сказала ему София.

— Птицы осквернили вашу святыню, — он показал на белые потеки гуано. — Ну, может, будет обниматься? Поехали! У вас целая жизнь впереди...

В половине шестого Фрэнк уже кружил по лабиринту узеньких улочек между Ривер-роуд и Гроген-роуд.

Дышалось здесь трудно от пыли и зловония, тротуары были забиты прохожими. Ветхие дома покосились, штукатурка осыпалась, краска на стеках давно вылиняла и облупилась.

Фрэнк вертел головой по сторонам, то и дело вопрошающе поглядывая на Кимати. Он вел машину медленно, чтобы ненароком не наехать на снующих по мостовой прохожих, беспризорных детей и собак.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил он, свернув в очередной проулок.

— Да, лавка в конце улочки, — Кимати показал пальцем.— Вон тот дом с голубым фасадом.

Фрэнк втиснул «лендровер» между чьей-то машиной и ручной тележкой и какое-то время сидел не двигаясь, пристально Разглядывая лавку через стекло кабины.

Кимати вышел из машины, вытащил из багажника чемоданы. Фрэнк поспешил другу на помощь, и, растолкав прохожих, они пошли в лавку.

Дядя Едок, завидев их, расцвел от счастья. Он вышел из-за прилавка и пожал руку Софии, задержав ее тонкую кисть в своих мозолистых ладонях.

— Я так и знал, — воскликнул он, — какая красотка! Мой мальчик не ошибся в выборе.

София, от смущения не найдя приличествующих случаю слов, только улыбнулась в ответ.

Кимати представил дядюшке Фрэнка. Мужчины обменялись рукопожатием, и старик повел дорогих гостей по захламленной лестнице на второй этаж, в квартиру над лавкой.

— Вот ваш дом, — торжественно изрек старик, вручая Софии ключи. — Устраивайтесь. А я должен вернуться вниз.

Квартира состояла из двух комнат с вместительными встроенными шкафами и просторной кухней. Дядя перенес в кухню холодильник, стоившим раньше внизу, в подсобном помещении. Потолок в кухне был в копоти, на полках никакой посуды, одна пыль.

В гостиной тоже было голо, окна без занавесок, зато в спальне пол блестел — его недавно натерли, а на окнах красовалось новые ярко-красные шторы. Посредине стояла новенькая широченная кровать, застеленная сияющим белизной бельем.

София присела на краешек дорогого темно-коричневого покрывала, не скрывая восхищения. Мужчины расхаживали, присматриваясь, по квартире, а она тем временем взялась распаковывать чемоданы.

Кимати вслед за Фрэнком прошел в гостиную. Одно ее окно было как раз над входом в лавку, другое смотрело в замусоренный проулок и на унылые ржавые крыши соседних лачуг.

Фрэнк провел по пыльному подоконнику пальцем и заметил, как бы думая вслух:

— Итак, ты собираешься жить здесь.

— Собираюсь, — подтвердил Кимати.

Фрэнк покачал головой.

А что тебе не нравится?

— Все, — выпалил Фрэнк. — Посмотрика, под окном вонючая свалка.

Кимати выглянул в окно, глядящее в проулок. Мальчишка лет десяти уселся на мусорной куче по большой нужде. Кимати распахнул окно и окликнул сорванца:

— Эй, ты!

Тот от неожиданности вздрогнул и задрал голову.

— Проваливай отсюда ко всем чертям! — гаркнул Кимати.

Мальчишка пустился наутек.

— Этому будет положен конец! — твердо сказал Кимати.

Фрэнк невесело ухмыльнулся.

— Хватит тебе, Фрэнк, — сказал ему Кимати. — Нельзя же век вековать в саванне. Есть и другая жизнь.

— Возможно, — начал было, но так и не договорил Фрэнк.

Он простился с Софией, занятой устройством на новом месте, пожелал ей счастья и вслед за Кимати спустился в лавку. Дядя Едок был так занят покупателями, что не заметил их появления.

Фрэнк еще раз огляделся в лавке, от его глаз не укрылась ни пыль, ни зияющие пустоты на полках.

— Пытаюсь представить, как ты будешь здесь вписываться, — ответил он, поймав на себе недоуменный взгляд Кимати.

— Ну и что, по-твоему, — пойдет у меня дело?

— На полках пустовато.

— Ничего, за товарами дело не станет, — ответил Кимати.— Через две недели лавку нельзя будет узнать.

Фрэнк только покачал головой. Кимати проводил его до «лендровера». Они постояли на тротуаре, глядя на уличную толпу. Фрэнк закурил, отгораживаясь табачным дымом от терпкого запаха множества людей.

— Буду дышать чистым воздухом саванны и вспоминать о тебе с сочувствием, — сказал он.

— Ничего, — успокоил его Кимати, — авось и мы здесь живы будем.

— Никогда мне не понять, — пожал плечами Фрэнк, — как ты променял вольную жизнь и настоящее дело на это жалкое прозябание.

— Я пошел на это ради Софи, — объяснил Кимати. — Кроме того, здесь безопасно, никто тебя не подстрелит, можно жить без оглядки.

Фрэнк открыл дверцу «лендровера».

— Ты хоть сможешь сводить концы с концами?

— Может быть, мы не разбогатеем, но и голодать не будем, — сказал Кимати. — Дядя Едок кое-что в этом смыслит. Заезжай, когда будешь в городе.

Фрэнк уселся за баранку и торжественно произнес:

— Жду не дождусь увидеть, как ты здесь нахозяйничаешь. Будь здоров, Джонни!

— И тебе удачи, дружище! — Кимати сунул голову в окошко машины. — Кто теперь твой напарник?

— Дэниел Бокасси.

— Старый Дэк! — воскликнул Кимати. — Ты с ним не сработаешься!

Фрэнк усмехнулся:

— Всякий раз, когда он вскидывает винтовку, я прячусь у него за спиной.

Старому Дэну, как его все называли, было уже под шестьдесят. При ходьбе он заметно прихрамывал и стрелял таким образом, что подвергал опасности любого человека в радиусе одной мили. В довершение всего у него начисто отсутствовал глазомер. Однако старый Дэн был опытным, поднаторевшим в разных переделках егерем и первоклассным следопытом.

— Береги себя! — напутствовал друга Кимати.

— Желало удачи! — повторил Фрэнк и, развернувшись, укатил в сторону Ривер-роуд.

На следующий день по приезде Кимати уже занялся делами лавки. Дядю он отослал за новой партией товаров. Старик было возроптал — незачем, мол, заказывать всего помногу, но Кимати удалось его переубедить. Если уж заниматься торговлей, так с размахом. Дядя отправился в город, а Кимати заперся в лавке и начал придавать помещению новый вид. София тем временем убиралась и двигала мебель в квартире.

В полдень он устроил перерыв на обед. София принесла ему в лавку курицу и чапати. Она увидела, сколько дел успел он переделать за утро, и осталась очень довольна.

В час дня вернулся дядюшка. Он подъехал к лавке на грузовичке «матату». В кузове было товаров на десять тысяч шиллингов.

— Здесь пахнет как-то иначе, — сказал он, войдя в лавку.

— Выгребли мусор из проулка, — с гордостью пояснил Кимати. — Я нанял рабочих, и они в два счета управились.

— Нанял? — Лицо дядюшки исказила боль. — Это дело городского совета, мы не обязаны платить из своего кармана!

— Вот что, дядя, — ответил Кимати, — все теперь здесь будет по-новому. Нам ждать помощи не от кого, делать все придется самим.

— Может, не стоит чересчур уж замахиваться? — нерешительно промямлил старик.

— А чем тебе не нравятся большие магазины? — спросил Кимати.

— Своими размерами, — с несчастным видом ответил дядюшка Едок.

Когда товары разгрузили и расплатились с водителем, Кимати и дядя заперлись в лавке и в течение трех часов разбирали и расставляли по полкам новую партию, навешивали ярлычки с ценами. А к вечеру широко распахнули двери, приглашая покупателей в преобразившуюся «Бакалею Едока». И те не заставили себя ждать. Они дивились тому, как выглядит теперь лавка, и накупили разных товаров, за которыми обычно ходили в другие магазины.

Для привлечения клиентов Кимати преподносил бесплатно, в качестве премии, одну из гонконгских игрушек каждому, кто тратил в лавке больше двадцати шиллингов. Поначалу эта затея пришлась дядюшке не по вкусу.

— Это же рождественские игрушки! — причитал он.

— К рождеству закажем новую партию, — успокоил его Кимати.

Но старик еще долго качал головой — чистое безумие раздавать товары даром!

Однако вскоре на его лице заиграла улыбка — деньги так и сыпались в деревянный ящик, заменявший кассу.

Игрушек хватило на два дня. Они заказали новую партию, но теперь премия полагалась лишь тем, кто оставлял в лавке сорок шиллингов и больше. Через неделю Кимати изменил правила — поощрялись уже те покупатели, кто брал товаров на сто шиллингов. Еще через три недели премии были вообще отменены, однако покупатели по-прежнему валили в единственную лавку на Гроген-роуд, где каждого из них хозяева знали по имени и обслуживали с радушием и приветливой улыбкой. В часы «пик» перед ужином, когда в лавке бывал особый наплыв посетителей, за прилавок вставали все трое: Едок, Кимати и София. С пяти до девяти, то есть до самого закрытия, они буквально сбивались с ног.

«Бакалея Едока» прославилась на всю округу. Доходы подскочили, так что молодожены смогли обставить квартиру, на кухне появилась большая газовая плита, целый набор сверкающих никелем и эмалью кастрюль и сковородок. К концу первого месяца оборот достиг двадцати тысяч шиллингов, и у компаньонов были все основания торжествовать.

Но как раз в это время возникли первые осложнения.

...Они уже собирались закрываться, только что ушел последний покупатель. Как обычно, в девять часов, задвинув засов на входной двери, занялись подсчетом дневной выручки. Сидя за столиком в подсобном помещении, дядя Едок доставал из деревянного ящика, разглаживал и сортировал смятые бумажки. София пересчитывала серебро. Кимати держал перед собой наготове раскрытую учетную книгу, куда каждый день записывалась выручка.

Внезапно раздался стук в дверь. Они подняли головы, оторвавшись от своих занятий, и переглянулись. Кимати высунулся в дверь, ведущую в торговое помещение, и крикнул:

— Закрыто!

Стук тем не менее повторился.

— Говорят же вам — лавка закрыта! — снова выкрикнул Кимати.

Однако в дверь опять забарабанили. Кимати зажег свет в лавке и пошел через торговое помещение к входной двери.

— Что вам надо? — спросил он,

Ответа не последовало,

— Извините, но лавка уже закрыта. Пожалуйста, приходите завтра — милости просим!

Он уже повернулся, направляясь обратно в закуток, но тут снаружи донесся голос:

— Дядя Едок, это я!

— Что вам угодно? — снова спросил Кимати.

— Я к хозяину. Надо с ним потолковать.

Кимати заколебался.

— Дядя, — позвал он старика, — это, оказывается, к тебе.

В закутке раздался какой-то шорох, но дядя не откликнулся.

— Дядя! — снова позвал Кимати.

Он подошел к двери, ведущей в заднее помещение, и тут столкнулся со стариком, суетливо семенящим в лавку с ящиком для денег в руках.

София поднялась наверх и заперлась в квартире. Дядя сунул ящик на его обычное место под прилавком и подал знак Кимати открывать.

— Что за чертовщина?.. — Кимати совершенно опешил.

— Открой, — сказал ему старик.

— Дядя Едок, — донесся голос снаружи, — тут холодно, впусти.

— Открой, мальчик, — повторил старик, — пусть войдут.

Кимати пожал плечами, в нерешительности постоял у двери, потом один за другим отодвинул три тяжелых надежных засова.

Дверь толкнули снаружи, она распахнулась, отшвырнув Кимати назад, к самому прилавку. В лавку ворвалось трое мужчин, один из них затворил за собой дверь. Прежде чем Кимати опомнился, к его горлу уже был приставлен револьвер.

— Только спокойно, — забубнил один из них прямо в ухо Кимати. — Мы друзья старика.

У него был длинный шрам, рассекавший лоб наискосок. Он убрал свой автоматический короткоствольный кольт тридцать восьмого калибра в карман.

Вся троица была разодета в пух и в прах, в дорогих костюмах строгого делового покроя. Они скорее походили на сотрудников тайной полиции, чем на налетчиков. Тот, что со шрамом на лбу и с «пушкой» тридцать восьмого калибра, был у них за главного.

Они стояли посредине лавки, любуясь заставленными товаром полками.

— Видать, дела идут что надо! — кивая в такт своим словам, произнес вожак.

— Что вы хотите? — спросил Кимати.

Вожак презрительно смерил его взглядом и обратился к дяде Едоку:

— У нас есть к тебе дельце, верно же, старикан?

Тот кивнул.

— О чем это он? — спросил Кимати у дяди.

— Минутку, минутку, — вмешался вожак, по-прежнему обращаясь к внезапно съежившемуся старику. — Означает ли это, что ты не рассказал своему новому компаньону о нашем маленьком соглашении?

Дядя Едок потупил взор и покачал головой.

— Ну так скажи ему сейчас, — приказал вожак.

Дядя Едок оторвал глаза от пола, поднял их на Кимати и беспомощно пожал плечами.

— Мы должны... — он проглотил комок, — вынуждены... платить подать.

— Этим вот... типам? — изумился Кимати. — Черт возьми, да кто они такие? — Он обернулся к главному громиле. — Кто вы?

— Мы оказываем услуги, — ответил человек.

— Какие именно? — Кимати потребовал более обстоятельного ответа.

Верзила со шрамом снисходительно улыбнулся.

— Я, кажется, догадываюсь... — У Кимати не поворачивался язык сказать вслух то, что пришло ему на ум. — Вы, ребята, занимаетесь здесь запугиванием, шантажом и вымогательством.

— Это неспокойный район, — заговорил вожак, переведя взгляд с дяди Едока на Кимати. — И, пожалуйста, выбирай выражения. Мы предпочитаем называть это... э... налогом. Люди платят правительству за обучение, медицинскую помощь, строительство дорог. Так зачем скупиться на куда более важную вещь — личную безопасность? Налог, а не вымогательство, прошу не путать!

— Налог? Ах ты сукин сын! — Кимати метнулся вперед, но наткнулся на револьвер, который выхватил один из подручных вожака.

— Не горячись, — негромко посоветовал он Кимати.

— Экий вспыльчивый, — вожак покачал головой. — Бизнесом надо заниматься на трезвую голову, хладнокровно.

— Бизнесом? — Кимати сделал было движение, но револьверное дуло заставило его застыть и не шевелиться. — То, чем вы занимаетесь, бесчестно. Вымогательство преследуется законом.

— Опять громкие слова. — Вожак вытащил ящик кассы и стал рыться в деньгах. Не отрывая глаз от бумажных купюр, он продолжал: — Ты здесь человек новый, но ничего, со временем все усвоишь. Город — место небезопасное. Ты платишь налоги как добропорядочный гражданин, а мы за это гарантируем, что с тобой ничего не приключится... и с твоим заведением тоже. Никаких налетов, взломов, поджогов. А ведь в таких случаях часто бывают смертельные исходы. В лучшем случае хозяева отделываются увечьями.

Он наконец поднял глаза от кассы.

— Так что не будет преувеличением сказать, что мы своего рода страховая компания, защищаем вас от разных жуликов и проходимцев, которых в этом районе не счесть.

Он снова опустил глаза, отсчитал какую-то сумму и сунул себе и карман хладнокровным, уверенным жестом.

— Я эти деньги заработал! — с горечью воскликнул Кимати.

— Мы тоже не лодырничали, — парировал вожак. — Послушай, где-то я тебя уже видел? У тебя братьев нет?

Кимати оставил эти вопросы без ответа.

— Вы, подонки, совершенно обнаглели. Вламываетесь сюда как к себе домой... — Но тут кулак, ударивший ему под дых, заставил Кимати умолкнуть посередине фразы. Он согнулся пополам от боли, судорожно ловя ртом воздух.

— Старик может подтвердить, — продолжал громила со шрамом, — с лавки такого размера мы берем всего двенадцать фунтов в месяц. — Он подмигнул дяде Едоку. — Но вы какое-то время не торговали, лавка стояла закрытой, так что образовалась недоимка. Вот мы и взяли, что положено, за прошлое и за текущий месяц. Теперь мы квиты, все по-честному.

Внезапно в закутке раздался шорох, и вожак перевел глаза на дверь, ведущую в подсобное помещение. На пороге стояла София, молча наблюдая за происходящим. Дядя Едок предупреждал ее не показываться, но она ослушалась запрета.

— Привет, — расплылся в ухмылке меченный шрамом бандит. — А вот и прелестная третья компаньонша! Что же ты стоишь на пороге, входи, входи...

— Отправляйся наверх! — приказал жене Кимати.

— Пусть останется, — вмешался вожак, — она ведь тоже тут хозяйка... .

— Ее в это дело не втягивай, — сурово сказал Кимати. — Грабь кассу и катись отсюда ко всем чертям!

— Грабь? Вожак повернулся к дяде Едоку, словно бы ища у него сочувствия. — Скажи ему, старик. Мы не налетчики, и это не грабеж. Говори же!

Дядя виновато посмотрел на Кимати и выдавил из себя, едва не плача:

— Это не грабеж...

— Ну, значит, генеральная репетиция... — И снова Кимати не договорил — удар в пах заставил его замолчать. София метнулась было на выручку мужу, но дядя удержал ее.

Вожак отсчитал еще несколько купюр, сунул их в карман, и в ящике осталось одно серебро. Потом оглядел лавку и одобрительно закивал головой.

— Да тут теперь все по-новому. — Он похлопал дядю по run не. — Вот была бы обида, если сегодня ночью лавка сгорела бы дотла! Пожалуй, надо будет переписать наше соглашение, предусмотреть всякие неожиданности.

Дядя Едок не проронил ни слова, казалось, за последние десять минут он постарел на десять лет.

Вожак обогнул прилавок и пошел к выходу, его подручные потянулись за ним. Долгое время после их ухода хозяева пребывали в оцепенении, глядя на распахнутую дверь. Наконец Кимати с треском ее захлопнул, задвинул засовы. София начала всхлипывать.

— Все в порядке, детка, — Кимати обнял ее за плечи и повел к лестнице, ведущей наверх. — Отправляйся в постель, а нам с дядей надо кое о чем потолковать.

София оглянулась на старика: тот сидел не шелохнувшись, глядя на пустую кассу.

— Сварить тебе кофе, дядя? — предложила она.

— Свари, — ответил за старика Кимати. — Нам всем ой будет теперь кстати.

София прошла в закуток. Кимати присел на прилавок и уставился на пригорюнившегося старика. Ярость закипала в нем, как пар в котле.

— И долго это продолжается? — наконец спросил он.

— Два года, — очнувшись, ответил дядя.

— Два года! — повторил Кимати в негодовании.

Кое-как уняв гнев, он предложил старику сигарету. София принесла кофе, разлила его в чашки, выставленные на прилавок. Потом протянула мужу пачку бумажных денег.

— Не злись ты на дядю, — сказала она. — Он не растерялся. Когда раздался стук, сунул мне эту пачку и велел припрятать наверху.

Она вышла, оставив мужчин наедине. Кимати пересчитал спасенные деньги — почти две третьих дневной выручки. Кимати небрежно швырнул пачку на стол.

— Два года, — повторил Кимати. — Значит, каждый месяц в течение двух лет ты отдавал свои кровные этим проходимцам!

Дядя Едок пожал плечами.

— А кто еще им платит? — спросил Кимати.

— Думаю, все хозяева заведений в округе, — сказал старик, — Не спросишь же напрямик у соседа, шантажируют его или нет!

— Надо было обратиться в полицию, — сказал Кимати.

— Нет, — старик затряс головой, — полиция тут не помощница.

— Не могу я в это поверить! Эти ублюдки — самые заурядные уголовники. Они грабят тебя и всех остальных. А ты даже не сердишься, считаешь, что так и должно быть. Завтра же отправляйся и заяви на них в участок.

Дядя изменился в лице.

— Нет, — с дрожью в голосе запричитал он, — так никто не делает. Не хватало только в полицию обращаться!

— Я сам с утра туда пойду, — решительно произнес Кимати.

— Нет, Джонни, — взмолился старик, — не навлекай на нас беду.

— А это не беда, когда тебя обирают до нитки проходимцы? Какой же смысл вкалывать, если все равно прибыль достанется каким-то ублюдкам!

— Ты ничего не понимаешь, Джонни, — отозвался на его тираду старик, — Думаешь, их раз, два и обчелся? Как бы не так! Их тьма-тьмущая. Сегодня ты видел лишь сборщика подати...

— Как его имя? — спросил Кимати.

— Откуда мне знать? В полицию идти нельзя — и точка. Были такие, кто пробовал им не подчиняться. Две лавки сгорели дотла, причины пожаров так и остались загадкой; других налеты разорили; еще нескольких бандиты изувечили. И теперь все стали шелковые — платят исправно. Эти люди не знают пощады и жалости, полиции с ними не совладать, неужто непонятно?

Кимати затряс головой.

— Я одного тебе простить не могу — почему раньше мне не сказал?

— Забыл, — бесхитростно признался старик. — Они давно не появлялись, и я уж надеялся... что они оставят меня в покое. Сколько раз мне снилось, будто этот гад со шрамом попадает в аварию и разбивается насмерть.

Кимати помешивал кофе в чашке. Он мог бы проучить одного вымогателя, но старик говорит, что их не счесть...

— Тогда какой смысл держать лавку? — спросил он, словно думая вслух. — К черту, пусть эти мерзавцы сами становятся на прилавок.

— Даже этого мы не можем, — вздохнул дядя.

— Ты хочешь сказать, что и бросить лавку нельзя?

Старик покачал головой.

— Они подожгут дом. Им известно, что это моя собственность.

— А зачем ты его купил? — Кимати грохнул кулаком по прилавку. — Если бы я только знал...

Дядя смотрел на него с надеждой на понимание. И тут Кимати словно прозрел. Он увидел дядю как бы со стороны: усталый старик, ему хочется спокойно прожить остаток дней. Дядя сдал на глазах, он выглядит старше своих лет. Его расстроила резкость Кимати даже больше, чем налет гангстеров.

— Ладно, извини, — сказал Кимати. — Это я со зла.

— Иногда полезно злиться, — мрачно отозвался старик. — Ты молод, кровь у тебя горячая. Но нельзя терять голову. Только все испортишь. Ты взгляни на это иначе... Им ведь тоже есть надо.

Кимати наотрез отказывался смотреть на вещи подобным образом. Хочешь есть — работай честно!

У дяди Едока был жалкий вид, он и не помышлял о том, чтобы воспротивиться шантажу.

— Все платят, — пожимал он сутулыми плечами. — Это как рента за помещение, что-то вроде патента на торговлю... Хочешь не хочешь — плати, а уж потом думай, чем брюхо набить.

— По-твоему, вся жизнь сводится к этому: работать, есть и спать! — возмущенно воскликнул Кимати.

— А что же еще?

Кимати, перегнувшись через прилавок, заговорил горячо и страстно:

— Жизнь для того дается человеку, чтобы жить, дядя! Мы вот тут, ты, я и София... она ждет ребенка. Так что, прикажешь мне работать на этих мерзавцев? Нет, мне надо о семье думать. Есть такая вещь, как достоинство. Мы не сможем расширить дело, если не будем хоть что-нибудь откладывать.

Дядя Едок пребывал в полном замешательстве и от смущения не мог вымолвить ни слова.

— Да уж скорее всего ничего не выйдет, — выдавил он наконец. — Я надеялся, что мы сумеем провести их, ты да я... Но теперь не верю в это. Думал, найдем способ, но сегодня, когда они ввалились в лавку, у меня словно все обмерло внутри. Я даже пожалел, что втянул тебя в эту историю. Неправильно я поступил... Извини!

Кимати огляделся, в его мыслях царил полный разброд. «Как раз когда я начал гордиться делом своих рук», — подумал он.

— Может, переедем в другой город? — негромко предложил дядя.

Кимати прямо-таки испепелил его взглядом.

— И думать об этом не моги! Останемся здесь, с места не сдвинемся!

— Они снова пожалуют, — предупредил старик.

— Мы будем ждать их, — отчеканил Кимати. — Не в моих привычках бежать и бросать то, во что я вложил свой труд.

В тот вечер им всем было не до ужина, аппетит пропал. Когда Кимати поднялся в спальню, София уже дремала. Он присел на краешек постели, потрогал ее лоб.

Она зашевелилась и, проснувшись, взяла его руку в свою.

— Джонни, что нам теперь делать?

— Не тревожься, — успокоил он ее, — все будет хорошо.

София помолчала, а потом призналась:

— Я слышала все, что они говорили.

Он поднялся, пожелал ей спокойной ночи.

— Мне еще надо поработать.

Со дна стенного шкафа он вытащил тяжеленный деревянный сундук и раскрыл его. В нем хранились памятные предметы, связанные с предыдущей профессией; трофеи, добытые в войне с браконьерами: ножи всевозможных размеров, мачете-панга, дубинки, луки без тетивы; колчаны со стрелами — среди них были с отравленными наконечниками. Он выбрал то, что ему было нужно, и разложил оружие на ковре. С серьезным видом проверил, насколько заточены стальные лезвия. Об одном пожалел — не догадался включить в коллекцию ни винтовки, ни револьвера.

В пятницу после обеда Курия привез Рикардо женщину: хорошенькая, двадцать с небольшим, сильные мускулистые ноги красивой формы, мощные бедра.

Аль Хаджи велел раздобыть девицу помоложе и с темпераментом, так чтобы Рикардо охладил свой пыл, на какое-то время угомонился. Рикардо довольно осклабился, услышав от Аль Хаджи долгожданную новость, потом пристально рассмотрел девицу, обошел ее кругом, все время одобрительно кивая. Потом повел ее наверх в отведенную ему комнату и не выходил оттуда до следующего утра. Он велел, чтобы им обоим подали плотный завтрак, и снова запер дверь.

Когда еще через три часа девица спустилась вниз, она шла пошатываясь, еле волоча ноги, словно протанцевала кунгору всю ночь напролет без передышки.

Эл наблюдал за ней из окна своего кабинета. Кое-как она доковыляла до машины, которой предстояло довезти ее туда, где Курия ее нашел.

Рикардо продрых у себя до самого вечера. Его благодетель, Курия, прибыл в пять часов с месячным оброком. Он направился прямо в кабинет Аль Хаджи и шмякнул на стол пухлый портфель из коричневой кожи.

Аль Хаджи предложил ему сесть, а сам погрузился в изучение сопроводительных бумаг. Он штудировал их с пристальным вниманием, иногда одобрительно кивая, порой недоверчиво щурясь, жуя потухшую сигару.

Дойдя до конца, он нахмурился и вскинул глаза:

— Как было, так и осталось.

— Чуть лучше, чем в прошлый раз, — попытался оправдаться Курия.

— Вот именно что чуть! — Аль Хаджи рассердился. — Обещал, все будет иначе. А на поверку?

— Дело в том, — запинаясь, сказал Курия, — что кое-кто из клиентов задолжал нам за прошлый месяц, кроме того...

— Докладывай про Гроген-роуд, — перебил Аль Хаджи. — Судя по списку, в других районах не осталось должников. Что же с этой улицей происходит?

— Это не... — Курия пожал плечами. — Это вам не центр, не то что Гавернмент-роуд. Многие торговцы на Гроген-роуд прогорают и закрываются — покупателей нет. Другие же, я подозреваю, нас дурачат, с умыслом не завозят товары, чтобы сбить нас с толку...

— Нельзя судить по внешнему виду о том, как идут дела в лавке, — сурово сказал Аль Хаджи. — Мы им всем обеспечиваем страхование и защиту, пусть и они выполняют свои обязательства, платят что положено. Мы не банк и не оказываем услуги в кредит, Чтобы к концу месяца не осталось ни одного неплательщика!

Он швырнул бумаги поверх портфеля.

— Хватит твоим парням отсиживаться без дела, — продолжал он. — Прибегни к наглядным методам убеждения, пусть у кого-нибудь хрустнут косточки... Что я, должен вас учить? Когда вы последний раз пускали красного петуха?

— Пять месяцев назад, — ответил Курия.

— Ну так пора это повторить, любая лавка подойдет.,.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Рикардо. Аль Хаджи осекся на полуслове и так посмотрел на итальянца, словно видел его впервые в жизни.

— Ты когда-нибудь научишься стучаться? — прорычал он.

Рикардо беспечно пожал плечами.

— Какого черта тебе нужно? — негодуя, спросил Аль Хаджи.

У Рикардо был свежий, умиротворенный вид, на щеках играл здоровый румянец, ворот голубой шелковой рубашки расстегнут. Аль Хаджи впервые видел его таким. Итальянец перевел взгляд с Эла на Курию, скользнул глазами по лежавшему на столе между ними пухлому портфелю, и в его глазах отразилось любопытство.

— У нас дела, ты мешаешь,— нетерпеливо буркнул Аль Хаджи,

Губы Рикардо искривились в презрительной улыбке.

— Я только хотел сказать спасибо. За... за эту женщину.

— Можешь меня не благодарить, — отмахнулся Аль Хаджи. — Я вычту пятьдесят долларов из твоих карманных денег.

— Ничего, она заработала их до последнего цента, — осклабился Рикардо. — Нельзя ли привезти ее сюда завтра?

— Ты что, жениться на ней решил? — Аль Хаджи потерял всякое терпение. — Убирайся отсюда вон!

Рикардо снова повел глазами с одного мужчины на другого, пытаясь докопаться до причины ощутимого в кабинете напряжения. Потом вышел, хлопнув за собой дверью. Однако в коридоре остановился и прислушался.

— Где ты ее раскопал? — разобрал он слова Аль Хаджи.

— В городе, — ответил Курия.

— Сможешь снова ее доставить? Для меня.

Шрам на лбу у Курии дернулся и засверкал, губы растянулись в улыбке.

— Конечно!

— Но не сюда, — предупредил Аль Хаджи.

— Что я, не понимаю?

Аль Хаджи на миг задумался.

— И вот еще что, — продолжал он, — насчет этих податей. Отныне чтобы все платили день в день, никаких отсрочек... Они своих обязательств не выполняют, и я оказываюсь не в лучшем виде перед своими кредиторами. Мне бы не хотелось, но, видно, придется ставить на твое место Тони. Иди... и подожги чью-нибудь лавку.

Когда Курия вышел из дома, Рикардо стоял на ступенях. Они холодно и сухо простились, и Курия укатил на голубом «альфа-ромео».

«Где он заработал шрам?» — гадал про себя Рикардо. Вид у Курии грозный, но Рикардо и не таких обламывал.

Он закурил сигарету, наблюдая за тем, как охрана отворяет перед машиной Курии ворота. Ум у Рикардо заработал с бешеной скоростью. Долгие часы, проведенные с женщиной, словно прочистили ему мозги. Впервые со дня приезда на «Апельсиновую усадьбу» он видел вещи в подлинном свете. Даже ощущал запахи надвигающейся ночи, слышал крики птиц, шелест падающих на лужайку листьев. Он снова был самим собой.

В семь часов из дома вышли Аль Хаджи и Мими в вечерних туалетах. Они ехали на обед с какими-то высокопоставленными правительственными чиновниками, среди них должен был быть один министр и чуть ли не начальник полиции.

У Мими был весьма соблазнительный вид в багрового цвета платье с глубоким вырезом, подчеркивающим линии ее бюста. На лице все та же непроницаемая маска, привлекавшая и настораживавшая Рикардо. Она, казалось, из тех женщин, что способны, не дрогнув, подсыпать яд в кофе мужу после пустяковой ссоры. Может, Эл не слишком с ней ретив, подумал Рикардо, цинично ухмыляясь.

Даже в черном фраке Эл оставался самим собой, грузным черным пройдохой с круглой головой и кустистыми усами, с огромным рубиновым перстнем на правой руке. Камень наверняка из музея, отметил про себя Рикардо.

Не сказав ему ни слова, они уселись в «мерседес» и покатили к воротам. Рикардо еще с полчаса курил на ступенях. Ночь падала на землю подобно лавине. На чистом небе зажигались звезды. Охранники о чем-то толковали у ворот, один из них насвистывал местный мотивчик.

Рикардо поднялся и вошел в дом. На огромном столе из красного дерева был накрыт ужин на одного — безвкусное английское жаркое с вареным картофелем, морковью и цветной капустой. Кухарка, как выяснилось, до Аль Хаджи служила у отставного британского полковника. Рикардо задумчиво поковырял в блюдах вилкой, потом брезгливо кончиками пальцев отнес тарелку на кухню и потребовал бутерброд с сыром и кофе. Он поел на веранде, не включая света, вглядываясь в темные силуэты деревьев, и все обдумывал и прикидывал что-то.

Еще позднее, когда слуги отправились в свои конурки на задах хозяйского дома, Рикардо снова вошел в дом и направился прямо к кабинету Аль Хаджи. Пять минут он провозился с замком. Покончив с этим, зажег все лампы и приступил к обыску. Стараясь ничего не сдвинуть с прежнего места, он методически прочесывал полки и выдвижные ящики. Подобрав отмычку к письменному столу, перебрал все его содержимое. Кроме пяти тысяч шиллингов наличными, нескольких чековых книжек и аккредитивов, ничего заслуживающего внимания. Одни бумаги, пухлые папки с документами.

Убедившись, что того, что он ищет, нигде нет, Рикардо принялся за сейф. Замок в нем был с набором, в Америке таких уже давно не делали. Через десять минут дверца сейфа распахнулась. В сейфе было три вместительных отделения, забитых бумагами, документами и папками. В одном из отделений было припрятано двадцать тысяч кенийских шиллингов, тысяча долларов также наличными и аккредитивы.

Но того, что искал Рикардо, не оказалось и в сейфе. Он пересчитал деньги, все купюры оказались настоящие, потом сложил их снова точно так же, как они лежали. Затем полистал несколько папок, в основном учетные книги «Апельсиновой усадьбы» и других вполне законных предприятий.

Обыскав все, что только можно, и ничего не обнаружив, Рикардо погасил огни и запер кабинет. Снова воспользовавшись отмычками, он проник в частные покои Аль Хаджи в левом крыле дома, куда доступ ему был строго-настрого заказан. Все здесь было обставлено с кричащей роскошью, выделявшейся даже на общем фоне этого похожего на дворец особняка. Полы были застелены редкими персидскими коврами, стены украшены дорогими картинами; дверные ручки и водопроводные краны позолочены; ванные комнаты соответствовали числу спален, в них голубые и розовые ванны, утопленные в пол.

Рикардо начал обыск со спальни Эла. Она была раза в три просторнее комнаты, отведенной Рикардо. Работал он споро и тщательно, но и здесь не оказалось того, что он искал. Стенные шкафы ломились от костюмов, рубашек всевозможных расцветок и фасонов. Двуспальная кровать, стоящая посередине, явно сделана на заказ по росту Эла. Все было прибрано, сверкало чистотой, точно не жилое помещение, а витрина мебельного магазина. Довершал обстановку письменный стол из ценного дерева мвули, набитый кипами бумаг. Но снова ни намека на то, что искал Рикардо.

Спальня Мими по размерам была такой же, как и спальня Эла. Одна стена была застроена шкафами, в них хранились бесчисленные платья, многие из которых она уже не носила, но и слугам отдавать жаль — слишком уж дорогие. В одном шкафу помещался небольшой, но тяжелый сейф. В нем оказались драгоценности хозяйки и немного денег. Кровать точь-в-точь такая же, как в спальне Аль Хаджи.

Так и не найдя того, что искал, Рикардо, недовольный, вернулся в свою комнату. Он был уверен, что ни Курия, ни Эл не выносили из дому тот портфель из коричневой кожи. Он провожал их обоих.

Рикардо валялся на кровати. Сон не шел. Его одолевали разные мысли; он строил всевозможные планы. В час ночи вернулись хозяева. Он слышал, как подъехала машина, как они поднялись по ступеням, направляясь в свое крыло.

Рикардо никак не мог уснуть, курил сигарету за сигаретой и думал, думал. Было уже почти три утра, когда его наконец осенило: портфель в кабинете! А ведь он обыскал его весь, от пола до потолка. Должно быть, запрятан в потайном сейфе...

Лишь в пять утра его сморил сон.

За завтраком в это воскресное утро Мими пребывала в приподнятом настроении, была необычно весела. После ужина с министром Эл повез ее в международное казино потанцевать. Давно он не обнимал ее с такой нежностью. Вернувшись домой, они предались любовным утехам, и Мими снова испытала то, что делало ее такой счастливой в первые месяцы их брака.

Сям Аль Хаджи опять был не в духе. Ему предстоял напряженный, насыщенный делами день. Кроме того, он обнаружил, что кто-то проник в кабинет в его отсутствие. Сейф и письменный стол явно были вскрыты. Потайная пломба, которой он всегда опечатывал дверь, была сломана. Естественно, что подозрение в первую очередь пало на Рикардо, но Аль Хаджи решил пока помалкивать.

После завтрака Мими уехала в торговый центр, расположенный в двух километрах от их поместья. Аль Хаджи, перекинув через плечо мешок с клюшками для гольфа, отправился на игровую площадку. Ему не удалось заразить Рикардо своим увлечением, и партнера у Аль Хаджи не было.

Рикардо подождал, пока Эл не удалился на безопасное расстояние от дома, и снова проник в кабинет. Десять минут он выстукивал стены и пол, ища тайник. Наконец остался один лишь камин. Хватило мгновения, чтобы смекнуть, как быть дальше. Он быстро нашел два кольца и выдвинул камин на ковер. При виде сейфа с двойным запором он довольно усмехнулся.

Оба замка были сделаны в Америке, но разными фирмами. Такие замки Рикардо открывал всю свою сознательную жизнь, и через пять минут дверца пошла в сторону, обнажив содержимое несгораемого шкафа. Рикардо приступил к делу.

Даже не взглянув на пачки денег и оружие, он потянулся за портфелем, который Курия привез накануне, и раскрыл его. В нем, помимо денег, оказался длинный список тех, кто уплатил подать. Кое-где вместо имен хозяев были проставлены названия предприятий и заведений с адресами. Рикардо усмехнулся, что делал довольно редко.

— Черт возьми! — сказал он сам себе. — Черт возьми... как же я сразу не догадался!

Он быстро пролистал бумаги, хранящиеся в сейфе: папки с документами, имеющими отношение не только к частным коммерческим сделкам Эла, но и к его международным операциям под эгидой семьи Делори; адреса и прочие данные о сети агентов, которую Аль Хаджи создал в течение долгих лет. Предостаточно улик, чтобы отправить несколько десятков людей за решетку на длительный срок во многих странах мира, включая даже ближайших соратников Джузеппе Делори.

Аль Хаджи не дурак, подумал Рикардо. Если мафия решит, что больше не нуждается в его услугах, эти папки заставят боссов изменить свое решение. Ничего не скажешь, Эл человек предусмотрительный.

Рикардо был не новичок в таких делах и хорошо понимал, чем чревато хранение подобных бумаг. Однако каждый на месте Эла пошел бы на этот риск. Надо ведь думать и о завтрашнем дне.

Рикардо был поглощен изучением папок, когда дверь кабинета бесшумно распахнулась и вошел Аль Хаджи. Рикардо скорее учуял, нежели услышал, что за спиной у него кто-то есть.

Он стремительно повернулся, одновременно выхватив револьвер.

Время, казалось, замерло, остановилось. Мужчины смотрели друг на друга в упор. Один застыл на пороге с клюшками для игры в гольф, другой сидя на корточках возле распахнутого сейфа. Прошла, казалось, целая вечность, но ни один из них не шевельнулся.

— Значит, это был ты, — сказал наконец Аль Хаджи, не повышая голоса.

Рикардо кивнул.

Аль Хаджи прикрыл дверь и прислонил мешок с клюшками к стене. Казалось, он внезапно решил, что ему делать дальше.

— Убери пушку, — сказал он, направляясь к письменному столу. Выдвинув один из ящиков, он стал рыться в нем.

— Замри! — рявкнул Рикардо, вскакивая на ноги.

Аль Хаджи замер, внезапно вспомнив предупреждение Артуро Спинелли: «Смотри за ним в оба, Рикки без колебаний размозжит тебе черепушку». Он сидел, боясь шелохнуться, на его лице внезапно резко обозначились морщины.

— Всего-навсего сигара, — процедил он, кивнув в сторону ящика.

— Вынь руку, — приказал Рикардо. — Только медленно, без резких движений.

Аль Хаджи повиновался.

Рикардо боком подошел к письменному столу и заглянул в выдвинутый ящик. В нем была лишь коробка сигар и зажигалка.

— Ну ладно, — сказал он.

Аль Хаджи закурил, жадно втягивая дым. Его холодные карие глаза будто прилипли к итальянцу. Он вернулся в дом случайно: вдруг почувствовал усталость после вчерашних танцев. Кроме того, Мими до утра не давала ему покоя. Но дело было не только в этом — его беспокоила мысль о таинственном визите в его кабинет.

Теперь он знает, кто это. Мафиозо по-прежнему держал его на мушке. Внезапно Аль Хаджи нестерпимо захотелось коньяку.

— Мне надо выпить, — сказал он.

Рикардо задумался.

— О’кэй, — наконец сказал он. — Только руки держи на виду. И никаких резких движений.

Аль Хаджи попятился, как рак, к бару, чтобы Рикардо все время видел его руки. Он сам достаточно умело владел огнестрельным оружием и мог оценить всю серьезность своего положения. Его может не стать в мгновение ока. Он налил себе полный стакан «Шивас Регал» и предложил итальянцу:

— Ты не хочешь?

— Нет! — Голос у Рикардо был ровный и твердый.

Аль Хаджи сел на жесткий диван, на котором любил иногда вздремнуть после обеда. Рикардо присел на письменный стол, все еще не опуская револьвера. Несколько минут ни один из них не произнес ни слова. Оба погрузились в раздумья.

Аль Хаджи первым нарушил молчание:

— Ты что, и впрямь пристрелишь меня?

— Я обдумываю такую возможность.

И снова оба замолчали.

— О’кэй, давай потолкуем, — предложил после долгой паузы Аль Хаджи.

— Начинай, — буркнул Рикардо.

Аль Хаджи жевал сигару.

— Во-первых, — сказал он, — убери пушку. Ты не сможешь здесь пустить ее в ход и знаешь это не хуже меня. Вооруженная охрана примчится в два счета.

— Тебя-то уже не будет, Эл, — снисходительно улыбнулся Рикардо.

— Верно, — согласился Эл, — однако тебе от этого мало проку. Ты за десять тысяч миль от дома, тебя разыскивают за убийство, в Кении ты находишься нелегально, паспорт у тебя фальшивый. Что может быть хуже?

— А тебе понравится, — гаркнул Рикардо, — если Счастливчик Джо узнает, что ты его обкрадываешь?

Аль Хаджи сделал еще глоток коньяку.

— Что именно тебе известно? — спросил он.

— Достаточно, чтобы Счастливчик назначил цену за твою голову, — ответил Рикардо.

— Бумаги, что ты видел, это всего лишь копии.

— Я это заметил, — ответил Рикардо.

— Оригиналы хранятся в сейфе одного нью-йоркского банка, — продолжал Аль Хаджи. — Если я умру насильственной смертью, их тут же отправят в ФБР.

Рикардо кивнул.

— Я так и думал. Вся картина теперь ясна. Ты не только саботируешь задания семьи, но и жульничаешь с отчетностью, нарушаешь приказы. Устроил тут частный рэкет, занимаешься вымогательством и прикарманиваешь выручку. Ну и ну!

— Мне нужны деньги на содержание поместья, — объяснил Аль Хаджи.

— И еще на то, чтобы шантажировать синдикат! — добавил Рикардо.

— Мне нужны... нужны гарантии безопасности, — ответил Аль Хаджи. — Было бы глупо их не иметь... Я хочу еще выпить.

— Ладно, — подумав, разрешил Рикардо. — Только руки держи на виду!

Аль Хаджи снова наполнил свой стакан и подумал: «Я этого ждал!»

— Что ты намерен делать дальше? — спросил он. — Пристрелишь меня и доложишь Счастливчику?

Рикардо замотал головой — он тоже был не дурак.

— Ты же хотел со мною толковать, — напомнил он. — Ну так толкуй!

— Ты хорошо понимаешь мое теперешнее положение, — сказал Эл. — Однако сдается мне, что мы связаны одной цепью.

Рикардо смотрел на него все тем же бесстрастным взглядом.

— Давай дальше, — поторопил он.

— Предлагаю сделку, — произнес Эл и стал дожидаться ответа.

— Ну-ну!

— Десять процентов от доходов с рэкета.

— Не пойдет!

Они уставились друг на друга.

— Двадцать процентов, — Эл испытующе смотрел на Рикардо. Тот усмехнулся и с решительностью, исключающей дальнейший торг, отрезал:

— Пятьдесят!

Аль Хаджи покачал головой. Рикардо нанес удар в самое уязвимое место. Эл скрепя сердце кивнул.

— Идет, — буркнул он.

Но Рикардо этого было мало. Некоторое время он молчал, про себя прикидывая, не надул ли его Аль Хаджи. Наконец сказал негромко:

— Я заменю этого растяпу со шрамом.

— Курию?

— Он ни к черту не годится, — подтвердил Рикардо. — Прогони его. По этим бумажкам видно, что от него никакого проку.

— Минутку, — Аль Хаджи поднял руку, прерывая Рикардо. — Ты никак не сможешь заменить Курию. Он в своем деле набил руку, кроме того, он местный. Подумай, как это будет выглядеть — белый сборщик на Гроген-роуд! Впрочем, ты этого района не видел, но... Вот представь Гарлем, уменьшенный в тысячу раз и в миллион раз беднее, но такой же дикий и необузданный. Как тебя встретят аборигены? Кончится дело настоящим бунтом. Нет, без Курии нам не обойтись. Придется тебе работать с ним в паре...

— Ну уж нет! — огрызнулся Рикардо. — Отныне он будет у меня под началом. Я отдаю приказы, он их исполняет.

Аль Хаджи покачал головой.

— Ему это не понравится.

— У него не будет выбора, — сказал Рикардо.

— О’кэй, — пожал плечами Аль Хаджи. — Только ты уж сам сообщи ему эту приятную новость.

— Договорились! — Рикардо убрал револьвер под мышку. — Вызови его прямо сейчас.

Аль Хаджи допил свой стакан, поднялся и подошел к телефону на письменном столе.

Рикардо тем временем закурил сигарету. После долгого простоя ему было приятно снова заняться делом.

Курия прибыл ровно в четыре, как ему было велено. Вид у него был хмурый — пришлось расстаться с дамой, звонок Аль Хаджи буквально вытащил его из постели. Босс давно не говорил с ним таким суровым, командным тоном.

Едва Курия подкатил к дому, стоящему посреди апельсиновой плантации, его усадили на заднее сиденье «ренджровера» между Рикардо и начальником охраны. Он не успел и глазом моргнуть, как его разоружили.

— Что за черт? Что все это значит? — возмутился он. «Ренджровер» тем временем отъехал от дома и свернул на поросшую травой тропу, проложенную через площадку для гольфа к апельсиновым рощам.

— Эл велел мне к нему явиться, он ждет! — крикнул Курия,

— Не ори, сиди тихо, — резко одернул его Рикардо. За ними на некотором удалении катил черный «мерседес».

«Ренджровер» въехал в заросли апельсиновых деревьев, их ветви застучали с обеих сторон по стеклам машины. Еще несколько поворотов тропы — и «ренджровер» словно растворился в густой чаще. Водитель затормозил,

Рикардо выглянул из окна и, поразмышляв, покачал головой.

— Нет, не здесь, — сказал он водителю.

«Ренджровер» снова тронулся с места и покатил дальше, черный «мерседес» висел у него на хвосте. Выбравшись из апельсиновой рощи, «ренджровер» помчался по пыльному ухабистому проселку все еще в пределах поместья Аль Хаджи. «Мерседес» утонул в пыльном буране, вскипавшем позади первой машины.

Курия сидел между немногословным итальянцем и нахохлившимся широкоплечим охранником; зловещая тишина в кабине холодила ему сердце. Он посмотрел на одного из своих конвоиров, потом на другого, пытаясь хоть что-то понять, Но оба бесстрастно глядели вперед, предоставляя ему теряться в догадках и сомнениях.

Курию прошиб пот. Он не знал за собой никаких прегрешений, а пленители явно собираются его за что-то покарать. Где же Эл? Как он позволил, чтобы с его «правой рукой» обращались подобным образом?

Он попробовал обернуться, чтобы разглядеть «мерседес», мелькнувший в зеркальце над лобовым стеклом.

— Не двигаться! — гаркнул Рикардо.

Вскоре проселок кончился, и они, трясясь на корягах и кочках, покатили по бездорожью, прокладывая колею в высокой траве. «Ренджровер» вырулил на широкую лесную поляну в джунглях и остановился. Дверца распахнулась, неожиданным пинком Курия был вышвырнут из машины и растянулся на земле. От удара у него помутилось в голове, заныли кости. Он с трудом поднялся, недоуменно поглядывая на трех мужчин, направляющихся к нему.

«Мерседес» выехал на поляну и остановился позади «ренджровера». Опустив стекло, Аль Хаджи хладнокровно наблюдал за происходящим, его рубиновый перстень дробно постукивал по оконной раме.

Курия увидел, кто сидит в «мерседесе», и сделал попытку подбежать к Аль Хаджи. Но трое мужчин с решительным выражением лиц преградили ему дорогу.

— Эл! — закричал Курия. — Пожалуйста, Эл. Останови их!

В ответ Рикардо выхватил револьвер и выстрелил, пуля пролетела между кривоватых ног Курии. Выстрел нарушил тишину леса, эхом раскатился по поляне.

Ноги у Курии стали точно ватные, по телу обильно заструился пот.

— Признавайся во всем! — выкрикнул итальянец, приставив дуло револьвера к груди Курии.

У того пересохло во рту. Он взмолился, чтобы ему сохранили жизнь.

Рикардо толкнул его дулом в грудь.

— Сознавайся, ублюдок! Ты надувал нас, прикарманивал выручку на Гроген-роуд, работал спустя рукава...

— Пожалуйста, выслушайте, — выдавил из себя Курия. — Я не жульничал. Спросите у Эла, я всегда справлялся со своей работой. Эл, скажи ему, Эл!

Рикардо оглянулся на «мерседес», но оттуда в наступившей вдруг тишине не донеслось никакого ответа, только перстень с рубином постукивал по оконной раме.

— Вот видишь? — сказал Рикардо Курии. — Ты все лжешь.

Он ударил его револьвером. Курия отступил назад, задыхаясь от страха.

— Погоди, — наконец изрек Аль Хаджи, не вылезая из машины, — ты, Курия, слишком глуп. Только и знаешь, что пить и развратничать на мои деньги. Корчишь из себя шишку.

— Прости, Эл, — заскулил Курия. — Но я же работал, старался...

Аль Хаджи задумался. Курия и без того не красавец, а шрам его окончательно обезобразил. Теперь же его черты исказил страх. Кстати, Курия никогда не объяснял происхождения шрама, говорил только, что к его работе он отношения не имеет.

— Ну так что же все-таки творятся на Гроген-роуд? — спросил Аль Хаджи. — Больше сорока тысяч шиллингов недостачи. Это же мои деньги!.. Кто тебе позволил распоряжаться моими деньгами?

— Они заплатят, — сказал Курия.

— Когда?

— Немедленно. Завтра. Только дай мне еще один шанс, Эл. Задолжали-то всего один или двое лавочников.

— Один или двое! — повторил Аль Хаджи. — Пользуешься моей добротой, позволяешь какому-то упрямцу срывать мои финансовые операции!

— Им это даром не пройдет, — пообещал Курия.

— Один или двое! — не унимался Аль Хаджи. — Стоит одному дать поблажку, так всем уже платить неохота.

— Не посмеют, — сказал Курия.

— Тебе же лучше, чтобы не посмели, — зловеще произнес Аль Хаджи.

— Постой, постой! — закричал Рикардо, едва Курия начал приходить в себя. — Ты что же, даешь этому подонку еще один шанс нас погубить? Какого черта?

Он резко повернулся и ударил Курию кулаком в живот. В то время как Курия согнулся пополам от боли, Рикардо рванул его вниз, так что тот опустился на колени, приставил револьвер к его виску и нажал на курок. Курия повалился на землю как тряпичное чучело.

Выстрел грохнул над поляной, от изумления все присутствующие застыли как изваяния. Охранник похолодел, водитель распахнул рот и привалился к капоту, ловя воздух.

Аль Хаджи точно врос в сиденье «мерседеса»: такого уговора не было...

— Проклятье, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Проклятье!

Рука юркнула за пазуху — там у него был револьвер, — но Аль Хаджи вовремя остановился.

Валявшийся у ног Рикардо Курия пошевелился, зажал уши ладонями. «Погоди, — сказал сам себе Аль Хаджи, — если кому-то влепили в башку пулю тридцать восьмого калибра, то он уж не шевелится». Курия тем временем встал на четвереньки, по-собачьи мотая головой из стороны в сторону. Если бы выстрел был настоящий, мозги бедняги разлетелись бы по лесу.

Аль Хаджи чертыхнулся, бросил сигару за окно, вылез кое-как из машины и заковылял через лужайку к тому месту, где стоял Рикардо.

— Ты что творишь, совсем спятил? — заорал он, но Рикардо, подняв руку, заставил его замолчать.

Курия, ошалев от страха и ничего не соображая, разглядывал башмаки Рикардо и Аль Хаджи. В мозгу его грохотали раскаты грома, тело била мелкая дрожь.

Рикардо протянул огромную ручищу и, ухватив Курию за ворот рубашки, поставил его на ноги.

— Теперь знаешь, как приятно подыхать? — прошипел он, тряся беднягу. — Так что уж подстегни своих парней, хватит бездельничать, пора браться за работу. Мы хотим видеть результаты, понятно?

Курия кивнул. Он только теперь поверил, что все еще на этом свете.

— Жду тебя с докладом в самое ближайшее время! — Рикардо снова встряхнул его для убедительности. — Будешь являться каждую неделю, а не раз в месяц, как прежде. И чтобы навел полный порядок в бумагах. Никаких фокусов, мелких хитростей и прочего дерьма, ясно?

Курия кивнул и даже слегка улыбнулся, теперь уже не сомневаясь, что жив и поживет еще какое-то время.

— Пошел вой, — Рикардо толкнул его в сторону «рекджровера», а сам вместе с Аль Хаджи направился к «мерседесу». Они уселись на заднее сиденье, водитель развернул машину и медленно повел ее в обратном направлении.

Оба молчали. Рикардо, опустив оконное стекло, поглядывал на высоченные деревья, полной грудью вдыхал свежий сельский воздух и, судя по всему, пребывал наверху блаженства.

— Славное у тебя тут местечко, — вымолвил он, любуясь видами.

— Особенно хорошо расстреливать здесь всяких людишек в упор, — мрачно пошутил Аль Хаджи.

— Ага, — кивнул итальянец, — и это тоже.

Аль Хаджи буркнул что-то и, задумавшись, уставился в окно. Среди мыслей, будораживших его ум, была и такая: пристрелить сейчас этого макаронника и зарыть в лесу — никто его не отыщет. Однако нельзя забывать, что есть еще Артуро Спинелли, не говоря уже о его крестном отце — Джузеппе Делори. Оба ведь не поверят никаким объяснениям.

— Я думал, ты его пришил, — сказал он итальянцу.

— Мне ничего не стоило это сделать, — отозвался Рикардо.

— Тогда бы я пристрелил тебя, — ровным голосом произнес Аль Хаджи, как бы констатируя факт.

— Я знаю, — не замедлил с ответом Рикардо.

«Мерседес» выбрался из леса на пыльный проселок и свернул налево, в сторону апельсиновых рощ, откуда они приехали.

— Я вырос в Вест-Сайде, — сообщил Рикардо.

— Артур сказал, что ты ни разу не покидал Майами, — напомнил Аль Хаджи.

— Это его дело. Пусть говорит, что хочет. — Рикардо закурил сигарету. — Счастливчик Джо был моим личным наставником. Среди прочего он научил меня не сыпать пустыми угрозами. Не говори «Я тебя пристрелю!», а стреляй! Так учил меня Джо. Стреляй, и тогда всякий поймет, что ты слов на ветер не бросаешь. Холостые патроны словно бы созданы для такого дела.

— Полицейского ты отправил на тот свет тоже холостыми? — спросил с ехидством Аль Хаджи.

— Понимаешь, — кивнул Рикардо, — в тот день я спутал холостые с настоящими.

Аль Хаджи пристально поглядел на Рикардо. «Законченный убийца», — подумал он, а вслух сказал:

— Курия этот случай не скоро забудет.

— В этом весь смысл — пусть на всю жизнь запомнит!

Дальше ехали молча. Аль Хаджи раскурил сигару, потом заговорил ровным, хладнокровным тоном:

— Если бы ты со мной сыграл такую шутку, я бы тебя прикончил, — при этом он глядел не на итальянца, а на кончик своей сигары.

Рикардо невесело ухмыльнулся:

— С тобой я пустил бы в ход настоящие патроны.

Сказав это, он откинулся на спинку сиденья и опять с наслаждением вдохнул чистый воздух. Чертовски приятно снова заняться делом!

Ближайший к «Бакалее Едока» бар был на Кикорок-роуд. К нему с Гровен-роуд можно было попасть по узкому зловонному проулку. Бар был крошечный, грязный, тесный. В нем вечно толклись местные подонки: карманники, побирушки, алкоголики, проститутки...

Иногда по вечерам после изнурительного дня в лавке Кимати тащился в горку по проулку и выпивал пару бутылок пива. Он редко пил больше двух бутылок, но если за день особенно уставал или же встречал в баре приятного собеседника, то мог заказать и третью.

Однако в четверг вечером он осушил четыре бутылки. Вся неделя была сплошным кошмаром. Вожак со шрамом снова заявился со своей шайкой в понедельник к закрытию и объявил, что отныне он будет приходить за побором каждую пятницу, ровно в десять вечера — и никаких отсрочек! Для Едока и Кимати это означало банкротство. Не на что будет заказывать новые партии товаров, и кончится тем же, с чего они начали, когда Кимати стал компаньоном дяди, — на полках останется лишь пыль и ничего больше.

Вожак предупредил, что если они свернут торговлю и закроют лавку, то гангстеры спалят дом. И чтобы показать, что он не шутит, вытащил револьвер, влепил Софии несколько пощечин, а дядю ударил кулаком в живот.

Дядя Едок, казалось, готов был сдаться.

Все свободное время Кимати проводил наверху, валяясь на постели, ломая голову, как одолеть свалившуюся на него новую беду. Раз или два он доставал из стенного шкафа заветный сундук и обдумывал разные варианты, в том числе и убийство ненавистного бандита.

В четверг утром он позвонил по срочному тарифу Фрэнку Бэркеллу и обратился к нему с необычной и весьма настоятельной просьбой. Фрэнка, судя по голосу, этот звонок озадачил и встревожил. Он принялся многословно отговаривать Кимати от задуманного.

— Расскажи обо всем поподробнее.

— Мне нечего добавить, -— сухо сказал Кимати.

— Послушай, старина. Ты просишь о весьма серьезной вещи. Я должен знать все обстоятельства дела.

— Сначала раздобудь то, о чем тебя просят, — ответил Кимати.

— Знаешь, я ведь могу угодить за решетку.

— Знаю.

Фрэнк замолчал. В самом деле, все это сущее безумие.

— Послушай, Джонни, — наконец заговорил он. — Я не уверен, удастся ли мне то, о чем ты просишь. Бог свидетель! Ты вообще-то в своем уме? Обожди хотя бы до моего приезда в Найроби.

— А когда ты здесь будешь?

— На следующий месяц.

— Я могу до того времени и не дожить. Да и с тобой, не приведи господь, тоже может что-нибудь приключиться.

— Вряд ли мне удастся вырваться раньше.

— Что же, очень жаль, — сказал Кимати и повесил трубку.

Не прошло и десяти секунд, как телефон зазвонил.

— Джонни! — раздался в трубке голос Фрэнка. — Что тебя гложет, дружище? Только не вешай снова трубку. Пожалуйста, скажи... Нет, нет. Ладно, забудь об этом. Джонни, ты слышишь меня?

— Слышу, — негромко отозвался Кимати.

— Дай мне пару деньков. Надо все обмозговать. Черт возьми, Джонни, что ты просишь — вовсе не пустяк. Я позвоню в субботу, о’кэй?

Кимати, помолчав, воскликнул:

— О’кэй!

И вот вечером в четверг он выпил четыре бутылки, ни на миг не отвлекаясь от мучительных раздумий. Он не сомневался в своей правоте. Избранный им путь единственно верный. Его сбережений хватит от силы месяца на два, вымогатели разорят его, пустят семью по миру. Дядя Едок от всех напастей впал в отчаяние. София должна скоро стать матерью. И речи быть не может — ребенка она сохранит...

Когда он допил четвертую бутылку, бар уже закрывался. Уплатив по счету, поплелся домой. Кикорок-роуд была пустынна, все лавки и закусочные позакрывались. Он пошел на восток, в сторону Хима-стрит, пересек ее и свернул в захламленный проулок, ведущий прямо к дому. Ночь была холодной, на небе ни облачка. Он потер ладони, засунул их поглубже в карманы.

В проулке было темнее, чем на Кикорок-роуд, но до освещенной Гроген-роуд оставалось каких-нибудь сто метров.

Внезапно впереди, заступив ему дорогу, замаячили три тени. На них были темные, наглухо застегнутые плащи, у двоих на голове вязаные шапочки. Он остановился. Они стали медленно, зловеще приближаться. Кимати повернулся и пошел в обратную сторону. Позади раздался смех. Тогда он бросился бежать.

Топот его ног гулко раздавался в темноте. И тут он увидел, что и в другом конце проулка возникли четыре тени в плащах. Кимати застыл на месте. Он повернул голову в одну сторону, затем в другую, глаза метались по стенам, ища спасительной лазейки. Он оказался в западне.

От четверки отделился и шагнул вперед человек со шрамом, рассекавшим лоб.

Кимати почувствовал, как у него холодеет под ложечкой. Он вспомнил, что говорил Фрэнку утром: «Неизвестно, доживу ли я до того времени». Он лихорадочно прикидывал свои шансы против семерых бандюг. Пожалуй, единственный разумный для него выход — это дать деру.

Он сделал обманное движение, ложный выпад, потом повернулся и помчался на ту троицу, что первой заступила ему дорогу. Один из них выкрикнул что-то, предупреждая других об опасности. Те поспешно приняли позы, изготовясь к схватке. Кимати на полном ходу ударил одного из них кулаком, и бандит опрокинулся на спину. Кимати споткнулся о распростертое тело и упал на колени. Не успел Кимати, превозмогая боль в ногах, подняться, как его подхватили дюжие руки и притиснули к стене. Он разглядел, что оба налетчика были в вязаных шапочках.

Подоспел вожак со шрамом; он ударил Кимати в челюсть так, что его затылок стукнулся о кирпичную стену. Собрав последние силы, Джон двинул вожака ногой в пах. Тот согнулся. Одновременно Кимати отшвырнул молодчиков, державших его за руки, и нанес им несколько увесистых ударов, прежде чем подоспели остальные бандиты и навалились на него.

Вожак со шрамом, стоя на коленях, задыхался от боли. Глаза, которыми он впился в Кимати, горели ненавистью. Внезапно он вскочил на ноги и ударил Кимати в живот так, что у того перехватило дыхание.

Кимати словно сломался пополам. Казалось, это конец. Оставалось лишь молить бога о чуде. И тут его голова будто разлетелась на тысячу осколков — вожак ударил справа, и Кимати снова ударился затылком о шершавую стену. Его тело стало медленно оседать, но те, кто держал его за руки, не позволили ему повалиться на землю. Они словно распяли его на стене и молотили увесистыми кулаками.

Когда они отпустили Кимати и он упал, бандиты продолжали избивать его на земле.

— Запомни, — донесся до сознания Кимати слабый голос откуда-то издалека, — по пятницам в десять вечера!..

Каблуки зашаркали по шершавому асфальту: оставив его валяться на земле, гангстеры пошли прочь.

Казалось, целую вечность пролежал Кимати в продуваемом студеным ветром проулке. Лежал не шевелясь, в той позе, как его бросили, пока наконец голова у него перестала кружиться и чуть поутихла боль в животе. Все его тело болело. Он боялся пошевелиться, чувствуя, что каждое движение обернется для него новой мучительной пыткой.

В конце концов он сел, протер залитые запекшейся кровью глаза. Невероятным усилием воли поднялся на ноги и прислонился к стене. Боль пронзила его, все закружилось перед глазами. Он не мог сообразить, в какой стороне его дом. Придя в себя, Кимати, тяжело дыша, поплелся вдоль стены по направлению к Гроген-роуд.

Прошло полчаса, пока он кое-как проплелся сто метров, отделявшие его от лавки. Как ни странно, ключ оказался в кармане. Он отпер входную дверь, на ощупь пересек лавку, пробираясь во мраке к лестнице, ведущей наверх.

— Джонни? — окликнул его дядя Едок, спавший в закутке за занавеской. У старика был чуткий сон.

Кимати, не откликаясь, поднимался по лестнице.

— Найдешь дорогу? — осведомился старик.

— Угу, — отозвался Кимати, притворяясь пьяным.

— Осторожно, Джонни, — дядюшка легко поверил, что племянник выпил лишнего, — с лестницы не свернись.

— Угу, — буркнул Кимати. При каждом произносимом им звуке его зубы словно выбивали дробь. Все еще стоял гул в ушах. Кое-как он дотащился до второго этажа и заперся в ванной. Открыв кран, поплескал воды на лицо, постанывая от боли, потом посмотрел на себя в зеркало. Вместо лица сплошные синяки и кровоподтеки. Нос распух и стал вдвое больше, чем обычно, в ноздрях запеклись сгустки крови. Огромная опухоль закрыла левый глаз; челюсть тоже вздулась, голова казалась огромной.

«Они заплатят за это, — думал Кимати, кое-как приводя себя в порядок. — Клянусь, им это даром не пройдет!» — Он снова плеснул холодной воды на лицо, вздрагивая от боли.

В зеркало он увидел, что у него за спиной на пороге стоит София с лицом, перекошенным от испуга.

— Джонни! — запричитала она, подавшись к нему.

Он повернулся и предстал перед ней во всей красе. София едва не лишилась чувств при виде обезображенного побоями лица мужа.

— Джонни! — На ее глаза навернулись слезы. — Что они с тобой сделали?

— Не плачь, — принялся утешать ее Кимати, — не надо, Софи.

— Я позову дядю...

— Нет, — резко остановил он ее. — Успеется, утром полюбуется.

— Но Джонни, тебе нужен врач.

— Пожалуй. — Он и сам лучше Софии знал, что дело плохо. Но еще больше, чем телесные повреждения, его мучила душевная рана, открывшаяся в ту ужасную минуту, когда его добивали в проулке и он внезапно понял, что отныне его жизнь зависит от этих уголовников и пощады ждать не приходится.

— Надо пойти к доктору, — повторила София.

— Только не сейчас, — ответил он. — Принеси-ка йоду и ваты.

София послушно отправилась выполнять поручение.

— Кто это тебя? — спросила она, обрабатывая раны.

Кимати покачал головой.

— Сам не знаю, — какая-то шайка.

— Но ведь тебя не ограбили, не раздели, — сказала она, недоумевая. — И часы и бумажник целы.

— Сторожа подоспели на помощь, — солгал он.

— Отдал бы деньги сразу, они бы тебя не изуродовали.

Кимати промолчал. София, однако, была отнюдь не такой наивной и кое о чем догадывалась.

Она долго не могла заснуть в эту ночь, Кимати тоже не спал.

На следующее утро он позвонил на базу «Лали Хиллз» и несколько минут говорил о чем-то с Фрэнком Бэркеллом.

Потом София наняла такси и свозила Кимати в городскую больницу. Его осмотрели. Переломов, к счастью, не обнаружили, сделали две инъекции пенициллина и велели не вставать с постели.

Вечером в десять часов вожак со шрамом и его гориллы ввалились в лавку. Дядя Едок встретил их, держа наготове конверт, а в нем семь с половиной фунтов наличными.

— Где твой младший компаньон? — небрежно спросил вожак, пересчитывая деньги.

— В больнице, — ответил старик.

— Что с ним такое?

— Несчастный случай, — ответил дядя Едок.

— Передай ему, чтобы берег себя. Надо быть поосторожнее. — Вожак направился к двери. — В городе опасности подстерегают на каждом шагу. До следующей пятницы!

Дядя Едок хотел сказать им, чтоб они оставили племянника в покое, но промолчал. Заперев дверь, он пошел в свой закуток и лег на кровать, сожалея в душе о том, что взял Кимати в компаньоны.

Из окна второго этажа Кимати наблюдал за тем, как бандиты пересекли улицу и уселись в «альфа-ромео». Ему не удалось разглядеть, какого она цвета, и разобрать цифры на номерном знаке.

В заповеднике стояла неимоверная жара. Послеполуденное солнце светило горячо и ярко, и горы Вачу, подрагивая в знойном мареве на фоне голубого горизонта, казались сероватым миражем. Полуденный ветерок утих, и сухой горячий воздух тяжело повис над саванной.

В кабине «лендровера», стоящего в тени раскидистой акации, егерь первого класса Дэниел Бокасси крепко спал, уперев ноги в баранку руля. Он похрапывал и обильно потел.

Фрэнсис Бэркелл сидел без рубашки на капоте и чистил свой автомат. С небольшого возвышения, где поставили машину, било видно все засохшее нагорье Ятта вплоть до далекой ленты зелени по берегам реки Галаны, бегущей с северо-запада на юго-восток по территории заповедника. Слоновья трава и кустарник вокруг него были цвета спелой пшеницы.

«Если в этом году в конце ноября снова не будет дождей, — думал Фрэнк, поглядывая прищуренными глазами на пустынное пространство перед собой, — вся растительность в парке из золотой станет серой и подернется пылью. В воздухе появится привкус золы, природа взмолится о дожде. Старые слоны околеют от жажды, отчаянно раскапывая бивнями пересохшее ложе рек. Выживут лишь те звери, у кого хватит сил проделать долгий путь от своих обычных пастбищ к берегам непересохших рек. И тогда настанет раздолье браконьерам — они будут подстерегать ослабевшую добычу на тропах, ведущих к водопоям, и устраивать засады у немногочисленных ключей».

Тогда работа Фрэнка станет вдвое труднее и в десять раз опаснее.

Он кончил чистить автомат, прислонил его к кузову и зевнул. Потом достал мощный бинокль и, взобравшись на капот, внимательно вгляделся в южную оконечность плато. В окулярах даже мелкие детали приобрели четкие очертания, расплывчатые кроны деревьев будто проявились на резком фотоснимке. Стадо зебр лениво щипало траву в окрестностях водоема Готхоа. Неподалеку от них высилось семейство жирафов. Животные стояли словно в нерешительности, не зная, чем заняться. Под сенью терновых деревьев дремали антилопы, не чуя близости львов, подкрадывавшихся к ним с подветренной стороны.

Далеко на западе над землей завихрялись смерчи, точно взрывы небольших бомб, и игриво гонялись друг за другом по поросшей травой равнине.

Нигде никаких признаков браконьеров. «Наверно, и на них подействовала жара», — думал Фрэнк. Зевая и потягиваясь, он решил, что тоже может позволить себе соснуть.

Дэн развалился теперь вдоль сиденья, выставив длинные ноги в раскрытое окно.

Не желая его беспокоить, Фрэнк взобрался на крышу «лендровера», расстелил свою куртку и улегся на нее, положив рядом автомат и бинокль. Через две минуты он уже крепко спал.

Внезапно Фрэнк Бэркелл вздрогнул и проснулся, все его тело было в испарине. Он лежал не шевелясь с закрытыми глазами, стараясь определить, что за звук заставил его проснуться. Неожиданно писк повторился, долетев снизу.

— Дэн, — позвал он.

Храп Бокасси был отчетливо слышен и на крыше.

— Дэн! — Фрэнк крикнул погромче, но храп продолжался. — Дэн! — Фрэнк забарабанил кулаком по крыше. — Нас вызывает база. Ответь же, черт побери!

Дэн что-то пробормотал и очнулся, резким жестом включил радио.

— Вызываем «первый», — раздался хорошо знакомый голос радиста базы. — База вызывает «первый». «Первый», ответьте базе, прием.

Дэн замотал головой, борясь со сном, навеянным сухим зноем.

— Ответьте, «первый»! — прокаркало радио. — Вы слышите меня? Прием.

— Дэн! — завопил Фрэнк. — Скажи им хоть слово, ради всего святого!

— Алло! — что есть мочи гаркнул Дэн. Фрэнк чертыхнулся. — База, я вас слышу, — зарокотал Дэн. — Слышимость отличная.

— Срочный звонок Фрэнку Бэркеллу, — послышалось в динамике.

— Фрэнк! — заорал Дэн. — Это тебя.

Фрэнк соскочил с крыши и схватил микрофон, а Дэн тут же снова уснул.

— Фрэнк слушает!

— Телефонограмма Фрэнку Бэркеллу, — повторил радист. — Только что звонила женщина из Найроби. Говорит, что дело важное и срочное. Она позвонит снова через полчаса.

— Она назвала себя?

— Не назвала.

Фрэнк задумался.

— Мы в двадцати километрах к северу от Носорожьего лагеря. Когда она снова позвонит, переключите ее на лагерь.

Фрэнк положил микрофон в гнездо, собрал с капота тряпицы, которыми чистил оружие, и запихнул их в ящичек на приборном щитке. Потом взял с крыши автомат, положил на полку позади сиденья, а бинокль повесил на колонку руля.

— Подвинься, — сказал он Дэну и уселся за баранку. Включил зажигание, захлопнул дверцу, и «лендровер» с ревом понесся но саванне, подпрыгивая на кочках и врезаясь, точно плуг, в заросли высокой слоновьей травы.

— Что за гонка? — рявкнул окончательно разбуженный Дэн, держась за поручень, чтобы не разбить голову о крышу.

— Мне должны звонить, — откликнулся Фрэнк.

Машина подскакивала и дребезжала, натыкаясь на бесчисленные муравейники и невидимые в траве кочки.

— Машину разобьешь! — завопил Дэн.

Как раз в этот момент «лендровер» подпрыгнул и пролетел несколько метров по воздуху.

Наконец «лендровер» выбрался на усеянный выбоинами проселок, ведущий на юг, и, словно дикая собака, гонящая подстреленного оленя, машина, прижимаясь к земле, понеслась к Носорожьему лагерю. Дэниел Бокасси взглянул в окно и театрально закрыл глаза.

Фрэнк, часто дыша, подбежал к телефонному аппарату. Вскоре тот зазвонил. Фрэнк схватил трубку.

— Алло! — закричал он.

— Слушайте внимательно, — раздался в трубке женский голос. — Я не стану повторять дважды.

Фрэнк весь обратился в слух, недоумевая, что за дело к нему у этой незнакомки.

— Простите, а кто говорит? — спросил он, когда она замолчала.

— Этого вы не узнаете, — ответила она. — Меня убьют, если в чем-нибудь заподозрят.

— Кто?

— Да нет, — скороговоркой ответила она, — никто, все в порядке.

— Послушайте, леди, если я могу помочь...

— Не можете, — в этом, судя по голосу, она была совершенно уверена. — Ну так как, вы предпримете что-нибудь в связи с моим сообщением?

— Как вам сказать, пока не знаю. Мне надо подумать.

— Подумать? — Она явно расстроилась. — Что значит подумать? О чем вы собираетесь думать? Я вам все сказала. Дело важное и отлагательств не терпит.

— Мы не можем очертя голову нестись неизвестно куда по каждому анонимному звонку, — сказал Фрэнк.

— В прошлый раз вы поверили, и я вас не подвела,

— Откуда вы знаете? — Тот случай не попал в газеты.

— Да уж знаю, — ответила она. — С кем я говорю?

— С Фрэнком Бэркеллом.

— А где Ким... тот, с кем меня соединяли раньше? — спросила она.

— Кимати ушел со службы.

— С кем еще я могла бы поговорить? — спросила она. — Кто-нибудь поотзывчивее...

— Леди, —- сказал Фрэнк, испытывая досаду, — я даже не знаю, почему вы просили соединить вас именно со мной,

— Мне сказали, что вы поймете.

— Бог свидетель, я пытаюсь вас понять, стараюсь изо всех сил. Но мне необходимы дополнительные подробности.

— Позвольте поговорить с кем-нибудь из ваших коллег, — настаивала она, — ну, скажем, с вашим начальником.

— Старший егерь — человек занятой, — ответил Фрэнк. —

Он не возьмет трубку до тех пор, пока вы не назоветесь.

— Что от этого изменится? В прошлый раз меня послушались и не пожалели.

— В этом-то и все дело, леди, — сказал Фрэнк. — Где гарантия, что на этот раз вы не пытаетесь заманить нас в ловушку? Многим, очень многим мы стоим поперек горла. Поверьте, хватает тех, кто был бы счастлив прийти на наши похороны. Нам необходимо быть крайне осторожными. Черт возьми, я даже не знаю, говорю ли я с той же дамой, что звонила прежде. Послушайте, вы оказываете стране немалую помощь, и мы высоко это ценим. Не настало ли время отблагодарить вас по заслугам?

Не робейте, назовите хотя бы ваше имя.

— Ни за что! Он убьет меня, если узнает.

— Положитесь на нас — мы умеем хранить тайны, — убеждал собеседницу Фрэнк.

Внезапно на другом конце провода раздался резкий вскрик.

— Что там с вами?

Голос женщины прервался, затем она перешла на шепот и умолкла. В трубке послышалось: «Вам же не велено здесь появляться. Немедленно убирайтесь, иначе...»

За этим наступила полная, непроницаемая тишина. Очевидно, кто-то на другом конце зажал ладонью телефонную трубку.

— Алло? — тревожно воскликнул Фрэнк. — Алло! Что-то случилось?

И вдруг в трубке раздался неприятный тягучий голос со странным акцентом:

— Слушай, ты, ублюдок. Забудь этот номер телефона. Если ее муж пронюхает, он тебя изжарит заживо и слопает.

— Черт побери, да кто вы такой?

— Ее ангел-хранитель. — Ив трубке наступила мертвая тишина.

Фрэнк еще долго стоял с телефонной трубкой в руке, потом нажал на рычажок, ему ответил оператор с базы.

— Кто эта женщина, с которой я говорил?

— Не знаю.

— Она спрашивала именно меня?

— Нет,

— Тогда, черт возьми, зачем же вы разыскивали меня по рации?

— Женщина просила соединить ее с нашим лучшим егерем, — объяснил оператор.

— Весьма польщен! — с сарказмом воскликнул Фрэнк. — В другой раз соедините ее с Дэнни Бокасси.

Он повесил трубку и вышел из барака. В лагере размещалась лишь горстка обходчиков; очевидно, все они попрятались от жары в деревянных домиках. Обезьянки скакали по высоким акациям; стайка геренуков преспокойно пила воду из желоба под единственным на весь лагерь краном.

Фрэнк подошел к крану, поплескал воду на лицо и шею. Господи, ну и жарища! Он подставил под кран голову и простоял так несколько секунд. Газели с расстояния в каких-то два-три метра поглядывали на него с любопытством.

Дэниел Бокасси снова крепко спал, когда Фрэнк вернулся к машине.

Фрэнк хлопнул дверцей, чтобы разбудить его.

— Садись за руль, Дэн, — сказал он ему. — Теперь мой черед вздремнуть.

Дэн посмотрел на него, прищурив глаза. Фрэнк вспомнил, что у напарника неважно со зрением, и сел на водительское место.

— До сих пор не пойму, зачем я вообще беру тебя с собой на дежурство, — сказал он с улыбкой. — Ты не думаешь, что тебе пора на заслуженный отдых?

— Нет, не думаю, — ответил Бокасси.

Фрэнк покачал головой. Подвел его Кимати, оставив службу...

«Лендровер» выехал из сонного лагеря и покатил по глинистой дороге к базе, взметая в воздух красную пыль.

Фрэнка встревожило то, что он услышал от женщины по телефону; придется что-то предпринимать. Прежде всего надо доложить обо всем старшему егерю.

Дядя Едок был в лавке, когда Кимати вернулся с новой партией товаров. Дядя помог племяннику разгрузить такси и расставить новые товары на полках. При этом он все время с тревогой поглядывал на еще не зажившее после побоев лицо Кимати. Оно было уже не столь опухшим, но улыбаться Кимати все еще было больно.

Разложив товары, Кимати поднялся наверх, чтобы умыться и переодеться. По субботам дядя Едок отдыхал после обеда, так что с двух часов и до самого закрытия за прилавком стоял Кимати. София тем временем прибиралась в квартире и готовила особый субботний ужин — плов из кур с пряностями и куриную тика.

Кимати заглянул во все уголки квартиры, но Софии нигде не было. Он снова спустился в лавку с озадаченным и хмурым видом.

— Где Софи? — спросил он у дяди, разговаривавшего с покупателем.

— Забыл тебе сказать, — бросил ему старик через плечо. — Она поехала куда-то с твоим белым другом.

— С Фрэнком?

Дядя Едок пожал плечами.

— У него большой «лендровер», весь в пыли? — спросил Кимати.

— Нет, он был на маленькой белой машине.

— Маленькая белая? — Кимати ничего не понимал.

— Я видел его раньше, — продолжал старик. — Он велел передать, что приглашает тебя на обед в «Терновник». Видно, они оба туда и укатили.

— Должно быть, все-таки Фрэнк, — сказал Кимати и пошел наверх за пиджаком. — Я ненадолго, — буркнул он старику, выходя на улицу.

— Можешь не торопиться, — сказал ему вслед старик. — Я все равно сегодня никуда не собирался.

Неужто Фрэнк привез ему то, о чем он так просил? Лавируя в субботней толпе, Кимати помчался к отелю «Нью-Стенли».

Он ждал зеленого сигнала светофора, чтобы пересечь Кениата-авеню напротив входа в «Терновник», когда увидел вожака со шрамом. Тот вышел из отеля, и с ним еще пятеро мужчин. Они шли не спеша, вразвалку, о чем-то говоря между собой.

Троих из пятерки Кимати узнал — вместе с вожаком они не раз бывали в лавке. Двух других он видел впервые.

Один из них был солидного вида, черный, не меньше шести с половиной футов роста; огромная копна волос в стиле «афро», кустистые усы, одет в превосходного покроя светло-серый костюм с жилетом, Неторопливо, с достоинством он подошел к кромке тротуара и остановился; большие яркие глаза посматривали по сторонам; он слушал, что говорит ему стоящий с ним рядом белый мужчина.

Белый был крепкого телосложения, темноволосый, тоже никак не ниже шести футов. На нем был темно-коричневый костюм, и говорил он с черным горячо и доверительно, очевидно стараясь в чем-то его убедить. Черный несколько раз кивнул и наконец поднял руки, желая показать, что поддался на уговоры.

Тем временем у них за спиной вожак со шрамом разговаривал со своими подручными.

Темноволосый белый мужчина обернулся и что-то коротко бросил вожаку, энергично тыча ему в грудь указательным пальцем. Вожак подобострастно закивал.

К кромке подкатили две машины — большой «мерседес» и ярко-желтый «ренджровер». Черный великан и его белый собеседник сели на заднее сиденье «мерседеса». Остальные залезли в «ренджровер». Едва они отъехали от тротуара в сторону Кениата-авеню, как Кимати сорвался с места.

Он стремглав пересек улицу, протиснулся через толпу на веранду ресторана «Терновник» и завертел головой, отыскивая Фрэнка. Лавируя среди столиков, он прошел в зал. Там был полумрак, и глаза не сразу к нему привыкли.

— Фрэнк! — позвал Кимати.

— Джонни! — отозвался Фрэнк, сидевший в дальнем углу с Софией. — Что стряслось, дружище?

— Живо! — скомандовал Кимати и помчался назад на веранду.

Фрэнк последовал за ним, натыкаясь на столики, сопровождаемый проклятиями потревоженных посетителей. На тротуаре ему удалось нагнать друга.

— Объясни, в чем дело? — часто дыша, спросил он.

— Видишь «ренджровер»? — Кимати указал на машины, все еще стоящие у светофора. — Позади черного «мерседеса»?

— Вижу, — негромко ответил Фрэнк.

— Ты на машине?

— Да.

— Поехали! — И Кимати бросился на автомобильную стоянку. За ними выбежала София, преследуемая сердитым официантом, решившим, что посетители надумали улизнуть не расплатившись.

— Джонни, погоди! — закричала она.

Кимати сунул ей в руку деньги.

— Заплати по счету и отправляйся домой!

— Но Джонни...

— Домой!.. — нетерпеливо гаркнул он и побежал за Фрэнком.

Фрэнк уже выезжал со стоянки на взятом напрокат белом «датсуне». Кимати впрыгнул в машину и захлопнул дверцу,

Фрэнк погнал «датсун» вперед, лавируя между множеством машин, пока наконец они не оказались рядом с желтым грузовичком. Ряд, в котором находился «ренджровер», был посвободнее, поэтому Фрэнк начал отставать. Чертыхаясь, он загудел, распугивая ехавшие впереди и рядом с ним автомобили.

На перекрестке с Кокканге-стрит зажегся красный сигнал, «мерседесу» с алыми занавесками на окнах и «ренджроверу» пришлось остановиться.

Фрэнк в своем ряду был метрах в ста от светофора. Когда включился зеленый сигнал, он мог лишь с бессильной злобой следить за тем, как «ренджровер», обогнув почтамт, вырвался на шоссе Ухуру и скрылся из виду.

— Дьявол! — не сдержался Кимати.

— Авось нагоним! — выкрикнул Фрэнк и рывком включил передачу.

«Датсун» метнулся в узкий просвет между двумя машинами и, несмотря на красный свет, свернул налево, так что заскрипели покрышки. По Коинанге-стрит мимо собора они выехали на улицу Муниципалитета, снова рискованно свернули налево и оказались на шоссе Ухуру.

«Ренджровер» был далеко впереди, на перекрестке с авеню Хайле Селассие. Фрэнк мчался по шоссе, опасно маневрируя, но на перекрестке с авеню Хайле Селассие им снова не повезло со светофором. Они успели заметить, как «ренджровер» въезжает на мост над железнодорожными путями. Затем он скрылся.

Кимати скова чертыхнулся.

— Остуди свой пыл, дружище, — сказал ему Фрэнк, не отрывая глаз от светофора.

Они взлетели на мост и снова увидели вдалеке «ренджровер», сворачивающий к району «Найроби — Запад». «Датсун» покатил под гору, но у следующего перекрестка снова пришлось тормозить.

Они увидели «ренджровер» четыре минуты спустя у аэродрома «Уилсон». Он быстро катил по Лангатароуд в сторону Карена. Фрэнк надавил на педаль газа, и вскоре расстояние до желтого автомобиля значительно сократилось. Фрэнк пристроился так, что между ними было еще четыре машины, и, не выпуская «ренджровер» из виду, они поехали на той же скорости, что и тот, к предместью Карен.

— Обрати внимание, — сказал Фрэнк, — до сих пор я не задал ни одного дурацкого вопроса.

— Я заметил, — отозвался Кимати.

— Как дела?

— О’кэй.

— А что это с твоей вывеской?

— Со стенкой поцеловался.

— Рассказывай сказки кому другому.

Кимати раскурил две сигареты и одну передал Фрэнку.

— Софи небось все уже выложила? — спросил он.

— Она за тебя волнуется, дружище, — ответил Фрэнк, — Действительно, она мне все рассказала.

— Ей не о чем волноваться, Я все улажу.,. Ты привез то, что я просил?

Фрэнк отрицательно замотал головой.

— Это нешуточное дело, Джонни, Прежде чем рисковать своей задницей, я хотя бы должен знать, чего ради.

Кимати ответил не сразу.

— Как там Дэн? — спросил он.

— Что ему сделается, — ответил Фрэнк, — а вот у тебя рожа напоминает печеную картошку,

— Ничего, заживет!

Оба замолчали. «Ренджровер», который они преследовали, привел их в Карен. Теперь между «датсуном» и двумя машинами с бандитами другого транспорта не было.

Наконец Фрэнк нарушил молчание:

— Может, все-таки объяснишь, почему мы едем за ними?

— Это те парни, что меня отделали, — ответил Кимати. — Они в «ренджровере».

— Теперь понятно, — задумчиво кивнул Фрэнк, не отрывая глаз от потрескавшегося асфальта, — Значит, София права, это не грабители.

— Нет.

— Кто же они?

— Гангстеры.

— Это мало что мне говорит.

— Я и сам больше ничего не знаю.

Проехав Карен, «мерседес» прибавил скорость, но «ренджровер» от него не отставал.

— А кто же в «мерсе»? — спросил Фрэнк.

— Полагаю, что сам крысиный король.

— Крысиный король? — переспросил Фрэнк. — Слушай, объяснишь ты наконец толком, что здесь происходит?

Прежде чем ответить, Кимати сделал глубокую затяжку.

— Ты не поверишь, — сказал он, — мы платим дань на Гроген-роуд.

Фрэнк взглянул на друга с выражением полного недоумения на лице.

— Дядя Едок стыдился мне говорить, пока вожак со шрамом не приперся за очередным побором. Семь фунтов в неделю за то, чтобы не разбили витрину, не разграбили лавку или не сожгли дом.

— Черт побери, ну и дела. — Фрэнк грохнул кулаком по баранке. — Вымогательство на Гроген-роуд! Знаешь, Джонни, вся эта история меня бы насмешила, если бы не твой вид. За что они тебя так?

— Вывеска им моя не понравилась...

— Ты что, пытался воспротивиться поборам?

— Ну, я как-то обмолвился, что вымогательство преследуется законом. Когда тебе тычут дулом между ребер, не до разговоров, так что платим так же, как все другие. Наверно, они решили меня проучить на всякий случай — я тут человек новый, могу не так повлиять на Едока.

— А полиция? — спросил Фрэнк.

— Без толку, — сказал Кимати. — На Гроген-роуд давно разуверились в блюстителях закона.

Они следовали за «ренджровером» уже вне городской черты в сторону Магади.

— Вот почему тебе понадобилось то, о чем ты просил в четверг по телефону?

— Угу, — кивнул Кимати.

— А какая от этого была бы польза? — спросил Фрэнк с серьезным видом.

— Не знаю, — словно бы соглашаясь с другом, сказал Кимати. — Я еще не имею конкретного плана. Но бог свидетель, Фрэнк, я не в том возрасте, чтобы стать покорной жертвой вымогателей. На Гроген-роуд все так запуганы, что стараются не дышать.

— Видать, эти бандиты неплохо организованы, — негромко заметил Фрэнк.

— Да, судя по всему, это так.

— Нельзя в одиночку бороться с целым синдикатом, — вразумительно сказал Фрэнк. — Почему бы тебе с дядей не перебраться в другой район?

— Дядя — хозяин дома, — объяснил Кимати. — Как только гангстеры заподозрят, что мы хотим вырваться из их лап, они в отместку спалят дом.

Фрэнк сокрушенно покачал головой и негромко выругался. Потом оба помолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

Отъехав на двадцать пять километров от Найроби, «ренджровер» притормозил. Фрэнк тоже скинул скорость. «Мерседес» свернул налево и подрулил к высоким стальным воротам в нескольких метрах от шоссе на Магади. «Ренджровер» тоже съехал с основной дороги.

Фрэнк медленно проехал мимо, так что оба успели разглядеть массивные створки ворот, охранников и выведенное черными буквами на побеленной караульной будке название «Апельсиновая усадьба». Они переглянулись, и «датсун» покатил дальше. Съезд к поместью остался позади. Лишь проехав не меньше километра, Фрэнк остановился.

— «Апельсиновая усадьба»? — Кимати закурил сигарету. — Где-то я уже это название слышал.

— И я тоже, — сказал Фрэнк. — Кому она принадлежит?

Кимати пожал плечами.

— Наверно, хозяин — тот великан в «мерседесе», — предположил он. — Это легко узнать в ведомстве по землеустройству.

— А может, спросим охранников у ворот? — предложил Фрэнк, включая двигатель. — Как нельзя кстати я поставил наш «лендровер» на профилактику и взял эту легковушку напрокат. Вполне сойду за туриста, который ищет дом своих знакомых.

Они покатили назад и затормозили у ворот «Апельсиновой усадьбы». Фрэнк не торопясь вышел из кабины, отряхнул невидимые пылинки с одежды, давая охранникам возможность как следует рассмотреть себя, и, закурив сигарету, направился к воротам.

— Привет, — помахал он троим привратникам, не спускавшим с него глаз.

— Что вам нужно? — спросил один из них.

— Я ищу усадьбу Фараси, — сказал он, заметив, что все они прячут под одеждой оружие.

Привратники переглянулись.

Тем временем Фрэнк разглядел за воротами в глубине парка роскошный особняк, стоявший на небольшом возвышении. Дом был просторным, внушительным; его окружали высокие эвкалипты и буйно цветущие кусты.

— Усадьба Фараси? — переспросил тот же привратник.

— Что-то в этом роде, — ответил Фрэнк. — Видите ли, я турист. Мой друг назвал мне свой адрес по телефону. Может, я не так расслышал. А кстати, кто хозяин этой вот «Апельсиновой усадьбы?»

— Аль Хаджи, — ответил другой охранник.

Через прутья ворот Фрэнк увидел стоявшие у подъезда «мерседес» и «ренджровер». Трое черных мужчин залезали в «ренджровер».

— Наверно, я не туда свернул, — сказал он привратникам.

— А вы откуда ехали?

— Из Найроби. — «Ренджровер» тем временем развернулся и подкатил к воротам.

— Усадьба Фараси? — старался припомнить услужливый привратник. — Должно быть, в Карене. Там вроде бы есть коневодческая ферма. Вы проехали Карен, возвращайтесь назад.

— Спасибо, — поблагодарил Фрэнк и пошел к «датсуну». В этот момент «ренджровер», выехав из ворот, поравнялся с ним.

— Что-нибудь случилось? В чем дело? — окликнул Фрэнка сидевший за рулем вожак со шрамом.

— Ищу своего знакомого, — ответил Фрэнк.

— Убирайся отсюда ко всем чертям! — прошипел вожак. — Здесь нет твоих знакомых,

«Ренджровер» медленно выкатил на шоссе, водитель все поглядывал на Фрэнка в зеркальце над лобовым стеклом, но никто из сидящих в «ренджровере» не заметил Кимати, согнувшегося в три погибели в кабине «датсуна».

— Кто-нибудь из вас видел этого парня раньше? — спросил Курия у своих подручных, но у тех после роскошного субботнего угощения в отеле «Нью-Стенли» мозги еле шевелились.

— А мне сдается, что я его где-то видел, — сказал Курия, но тут же прогнал подальше эту мысль — у него хватало куда более неотложных дел. Сегодня им предстояло разгромить лавку на Ривер-роуд.

Фрэнк Бзркелл без труда узнал Курию и его головорезов.

Тот же пыльный «ренджровер» желтого цвета, те же тупые, бессмысленные рожи. Он припомнил бар в богом забытом городишке и четырех крикливых задир, искавших ссоры.

Стараясь совладать с обуревавшим его волнением, он вразвалку подошел к «датсуну», распахнул дверцу и плюхнулся на водительское место. Включил зажигание и покатил в сторону Найроби.

— Теперь все стало на свои места, — сказал Фрэнк Кимати.

«Датсун» плавно катил по шоссе к столице. Фрэнк не торопился, чтобы не сложилось впечатления, будто они преследуют «ренджровер».

Вечер был прохладный, не то что дневная гнетущая жара. Солнце зашло, скатившись с ажурного неба, точно спелый апельсин с ветки, и темень медленно наползала на утомленный город, подобно голодной львице, подкрадывающейся к дремлющей антилопе. Уличные фонари мерцали робко, холодно и тускло в сгущавшейся тьме. Вдоль Гавернмент-роуд зажглись неоновые огни многоцветных реклам: «Самолетами «Пан-Америкен» в США»; «Чулки фирмы «Аристок» — и он у ваших ног!»; «Кения Эйруэйз летает во все концы света»; «Загляните в «Бар Быка».

Магазины закрылись; еще один долгий, изнурительный день позади. Нищие тоже собрались на покой. Но мошенники все еще атаковали туристов, предлагая подделки под старину и фальшивые драгоценности. Представительницы древнейшей профессии вновь возникли из тени темных углов, где растворились на рассвете, и в ожидании клиентов заняли обычные рабочие места — у фонарных столбов и дорожных знаков.

С веранд бесчисленных баров и ресторанов праздные гуляки равнодушно наблюдали за тем, как изможденный дневными трудами город отходит ко сну.

В «Терновнике» все время толклись люди, входили и выходили. Туристы из Европы и Америки, потягивая спиртное, громко восхищались прохладой мягкой тропической ночи, опускавшейся на город. Уличные женщины, если могли себе позволить купить какой-нибудь напиток, вплывали в бар, выставляя напоказ свои прелести.

Ккмати заказал себе и Фрэнку еще по бутылке пива.

— Ты потому не узнал вожака со шрамом, — говорил Фрэнк, — что запомнил его таким, как он выглядел до того, как ты огрел его пивной бутылкой в «Обезьяньем баре». Я бы и сам его не узнал, если бы не увидел в окружении остальных молодчиков в «ренджровере».

Кимати задумчиво кивнул.

— Кроме того, — продолжал Фрэнк, — тебе и в голову не могло прийти, что вооруженный вымогатель на Гроген-роуд и пьяный задира, которого ты проучил в богом забытом Маньяне — одно и то же лицо.

Кимати, глотнув пива, снова кивнул. Дело начинало проясняться и приобретать какой-то смысл.

Большую часть второй половины дня Фрэнк потратил на телефонные звонки. Среди проживающих в Найроби европейцев у него было множество знакомых как в правительственных, так и в деловых кругах. Все это были люди достаточно информированные. Их ответы на осторожные расспросы Фрэнка подтвердили его худшие опасения.

Всем был хорошо известен Аль Хаджи. Многие в разное время имели с ним какие-то сомнительные дела. У всех, однако, находилось доброе слово в адрес владельца «Апельсиновой усадьбы» — щедрый, хлебосольный хозяин, прекрасно играет в гольф и гений по части коммерции.

— Аль Хаджи лишь недавно стал кенийским гражданином, — пересказывал добытые сведения Фрэнк, попыхивая сигаретой. — До этого у него было американское подданство. Никто из моих осведомителей не знает ни его прежнего имени, ни того, где он жил в Штатах. Такое впечатление, что он сюда словно с неба свалился. Основал здесь преуспевающую импортно-экспортную фирму, постепенно занялся и другими доходными делами. Он словно клад нашел, внезапно разбогател, купил шестьсот акров земли в Масаи-ленде. Устроил там все на широкую ногу, построил дом по американскому образцу, оборудовал особые места для ловли форели, лодочную пристань, площадку для игры в гольф. Построил бассейн, теннисные корты — словом, все, что душе угодно.

Фрэнк отхлебнул пива и продолжал:

— Женщины находят его неотразимым. Меня предупредили, что и мужчинам с ним надо быть начеку, особенно вступая в деловые отношения. Один мой знакомый буркнул, что он законченный негодяй, но тут же повесил трубку. Несмотря на приемы, которые он устраивает у себя, и собственные выходы в свет, Аль Хаджи в целом производит впечатление замкнутого человека. Он живет в огромном особняке вдвоем со своей женой Мими... она родом из Момбасы, детей у них нет, она старается держаться как можно более неприметно. Кроме них, там горстка слуг и охранников. Кстати, я сказал тебе, что привратники были вооружены?

Кимати замотал головой.

— Эта рыбка покрупнее, чем я предполагал, — заметил он.

— Ты еще не знаешь, что я обо всем этом думаю, — интригующе произнес Фрэнк, подзывая официанта, чтобы снова заказать пива.

— Итак, — продолжал Фрэнк, — что мы имеем? Никому не известный американец внезапно объявляется в Найроби, берет себе суахилийское имя и суахилийскую жену, открывает импортно-экспортное предприятие. Водит дружбу с полицейскими и таможенниками; с ведущими политиками и бизнесменами на «ты». Прибавь к этому шестьсот акров частных земельных владений, охраняемых вооруженными патрулями, плюс несколько подручных головорезов, плюс белый телохранитель. И что же у нас выходит?

— И что выходит? — спросил Кимати.

— Да ничего хорошего! Мне этот парень не по вкусу. Помнишь, где мы видели желтый «ровер» в первый раз? У самых ворот заповедника, он был весь в пыли и заляпан грязью, словно бы исколесил весь национальный парк. Как раз в том районе браконьеры доставляют нам особенно много хлопот. С чего бы это вдруг столичным пройдохам вроде этого типа со шрамом наведываться в заповедник, что у них там могут быть за дела?

— Может, рубины ищут? — предположил Кимати.

— Это было бы правдоподобно, не будь в том же заповеднике такой армии браконьеров, — возразил Фрэнк. — Браконьеров с мощными автоматами и другим оружием. Отлично организованные отряды истребителей ценных зверей. Таких противников у нас раньше не было. Даже на границах с Сомали не захватывали столько оружия. Ежели хочешь знать мое мнение, то все это оружие доставляется через наши порты под самым носом у лопоухих таможенников. И нет удобнее канала для такой контрабанды, чем посредническое агентство, принадлежащее богатому и респектабельному гражданину.

— А доказательства? — потребовал Кимати.

Доказательств пока нет, — развел руками Фрэнк, — и сыскать их будет нелегко. Но сложи все мои гипотезы с очевидным и не требующим доказательств богатством, властью, неразборчивостью в средствах, шантажом и вымогательством — что получается?

— Что?

— В лучшем случае подпольный преступный синдикат, скорее всего с разветвленными международными связями.

— И какова же тут наша роль? — спросил Кимати.

— Я тут вообще ни при чем, — ответил Фрэнк. — А вот ты... ты и твоя драгоценная лавочка. Ты-то полагал, что в столичном цивилизованном городе будешь в большей безопасности, чем на прежнем месте. Нет, старина, пусть уж лучше на меня охотится дюжина браконьеров, чем один богатый уголовник и два полицейских-взяточника. От браконьеров хоть разрешается отстреливаться...

Они расстались лишь час спустя, выпив еще по две бутылки пива и надсадив в споре глотки.

Фрэнк укатил на всю ночь к одной из своих подружек. Кимати отправился домой пешком — до Гроген-роуд было рукой подать.

Выйдя на соседнюю Ривер-роуд, он увидел огромную толпу зевак, привлеченную пожаром. Горел магазин тканей «Шах», пожарники беспомощно толклись на мостовой. Магазин полыхал, как смоченная бензином тряпка; клубились тучи черного дыма: длинные языки пламени лизали небо, угрожая соседним лавкам.

В некотором отдалении от пожарных машин, карет «Скорой помощи» и возбужденных зрителей стоял хорошо знакомый ярко желтый «ренджровер».

Кимати бросился бежать, стремглав промчался по проулку и, обливаясь холодным потом, выскочил на Гроген-роуд.

Дядя Едок скучал в одиночестве за прилавком, углубившись в свежий номер «Тайфы».

— Где Софи? — задыхаясь, выкрикнул Ккмати.

— Наверху, — ответил старик, не отрываясь от газетного листа.

Софи лежала на кровати и читала книгу. Кимати плюхнулся рядом и обнял ее, словно защищая от незримого обидчика.

Субботним вечером в шесть часов Курия позвонил на «Апельсиновую усадьбу» и доложил, что магазин «Шах» полыхает как спичечный коробок в назидание твердолобым хозяевам.

— У него жар, — сказал Курия в трубку так, чтобы посторонний ничего не мог понять.

— О’кэй, — ответил Аль Хаджи.

— Читайте завтрашний номер «Санди Нейшн», — добавил Курия.

— Ладно, — буркнул Аль Хаджи и повесил трубку.

Несколько десятков тонн тканей превратилось в дым и пепел. Это должно образумить всех лавочников на Ривер-роуд. Аль Хаджи раскурил сигару, приготовил себе коктейль и, устроившись поудобнее в кресле, стал ждать звонка из Нью-Йорка. Ум его напряженно работал. Он отправил почти всю партию слоновой кости, обещанную Джузеппе Делори и китайской мафии в Гонконге. Не хватает какой-то сотни килограммов, она уйдет через неделю. Счастливчик Джо не станет поднимать шум из-за такого пустяка.

За окном на лужайку спускалась вечерняя мгла. Окна кабинета были распахнуты, и прохладный ветерок выдувал из комнаты вязкую духоту, скопившуюся в течение необычно знойного дня. Суховей с равнин Ахти, окаймлявших «Апельсиновую усадьбу», дул с утра и утих лишь под вечер.

Аль Хаджи снял ботинки, вытянулся на кушетке и постарался расслабиться. День выдался нелегкий. Все утро ушло на разговоры с таможенным чиновником в Момбасском порту. Аль Хаджи упрашивал своего очередного приятеля и должника поторопиться с оформлением отправки в Гонконг нескольких ящиков деревянной скульптуры. На самом же деле в ящиках было двести килограммов контрабандной слоновой кости.

В полдень Аль Хаджи завтракал с Хамади, твердым как кремень предводителем отряда браконьеров, попытавшимся его надуть и присвоить целых два ящика американских винтовок АР-10 под тем предлогом, что они якобы устаревшего образца и патроны, присланные к ним, имеют не тот калибр. Хамади строил свои расчеты ка том, что хозяин «Апельсиновой усадьбы» ничего не смыслит в оружии. Но Аль Хаджи живо поставил его на место, пригласив этого наглеца в тир, оборудованный в подвале дома, и предложил опробовать винтовку АР-10, которую он хранил в своем сейфе.

Выслушав затем небольшую нотацию Аль Хаджи, Хамади обещал, что через три дня последняя партия бивней покинет тайник на территории заповедника «Восточное Цаво» и отбудет в Момбасу, чтобы оттуда плыть морем на Дальний Восток. Завтрак закончился в прохладной обстановке.

Рикардо — в который раз — ворвался в кабинет Аль Хаджи без стука и захлопнул за собой дверь.

— Что тебе?

— Потолковать надо, — ответил Рикардо.

— Убирайся! — рявкнул Аль Хаджи. — Я устал и занят!

— И я тоже. — Рикардо без спросу налил себе коньяку и надолго припал к стакану.

— Иди в сад и толкуй с деревьями, — сказал ему Аль Хаджи.

Когда Рикардо одолевала скука, он бродил вокруг дома, разглядывая деревья и что-то бормоча себе под нос.

— Мне приказано приглядывать за тем, как здесь идут дела, — ответил Рикардо, усаживаясь прямо на письменный стол. Нагнувшись, он выдвинул правый ящик и достал особого сорта сигару из тех, что Аль Хаджи выписывал специально для себя. Понюхав ее, он покрутил сигару меж пальцев, закурил, всем своим видом выражая одобрение, мол, действительно, отменный табак...

— Эл? — неожиданно спросил он. — Что должна натворить твоя женушка, чтобы у тебя возникло намерение убить ее?

Последовавшая за этим тишина была столь же глубокой, сколь непростым и серьезным оказался заданный вопрос. Аль Хаджи уставился на итальянца и долго не сводил с него глаз.

— Что ты сказал? — переспросил он.

— Я застал ее говорящей с кем-то по телефону.

Аль Хаджи выпрямился на кресле как ужаленный, ярость закипала в нем.

— Сколько раз тебе говорить, чтобы ты перестал шпионить за нами! — рявкнул он.

— Дело было три дня назад, — невозмутимо продолжал Рикардо, которому так и не удалось шантажом заставить Мими уступить его домогательствам.

— Она говорила с мужчиной, Эл. Сказала, что ты убьешь ее, если узнаешь.

Лицо Аль Хаджи передернуло гримасой гнева. Его частная жизнь должна быть абсолютной тайной для окружающих, он никому не позволит в нее вторгаться.

Он поднялся с кушетки и подошел к стеклянным дверям, ведущим в сад. Взгляд его застыл на темнеющей лужайке. «Неужто Мими завела любовника? — думал он. — Нет, это невозможно!» Он бы так или иначе об этом узнал. И все же Рикардо посеял в его душе сомнения.

У него за спиной Рикардо довольно скалил зубы. Ему очень нравилось злить Аль Хаджи.

— Ну, в общем-то, не мое дело, — заговорил он. — Пусть делает что хочет и с кем хочет...

Аль Хаджи стремительно развернулся, и снова в его глазах сверкнул теперь уже не сдерживаемый гнев.

— Пошел вон! — заорал он.

В этот момент зазвонил телефон.

— Я просто подумал, что тебе следует об этом знать, Эл. Вот и все. — Рикардо даже не шелохнулся, по-прежнему сидя на письменном столе.

Телефон все звонил.

— Вон отсюда!

— Ответь на звонок, Эл, — произнес Рикардо с завидной невозмутимостью.

Аль Хаджи пошел на него, сжав огромные кулаки. Рикардо сам снял телефонную трубку.

— Алло? Да-да, он здесь! — И протянул трубку Аль Хаджи. — Нью-Йорк на линии.

Аль Хаджи повел глазами с трубки на белозубую улыбку итальянца. Если затеять сейчас драку, то услышат в Нью-Йорке — у аппарата Артуро Спинелли, а может, даже сам Джузеппе Делори.

Он взял протянутую ему трубку, не спуская глаз с Рикардо.

— Слушаю!

Звонил Спинелли. Он тараторил несколько минут кряду, не давая Аль Хаджи вставить слово. Весь Нью-Йорк, видите ли, ждет не дождется прибытия партии особой африканской марихуаны, обещанной Элом. Иначе не пережить надвигающейся зимы, Китайцы в Гонконге пригрозили больше не вести никаких дел с семейством Делори. Счастливчик Джо весьма несчастлив. Аль Хаджи лишь потому немедленно не отзывают с «Апельсиновой усадьбы», объяснил Спинелли, что в данный момент некем его заменить. Но все тут взбешены его поведением.

— Понимаю, — буркнул в трубку Аль Хаджи, прервав тираду Спинелли. — Но, как я уже докладывал, последняя партия... деревянной скульптуры будет отправлена через несколько дней. Да... хотелось бы побыстрее, сам знаю, но здесь особые условия работы. У людей тут иной ритм, никто не желает вкалывать сверхурочно. Это вам не Нью Йорк...

Он сел в кресло, кивая невидимому собеседнику.

— Знаю, знаю, Артур. Я действительно повторяюсь, но ведь и ты каждый раз несешь одну и ту же чертовщину... Ладно, не горячись... Знаю, что тебе не нравится, когда тебя называют Артур, но я, черт возьми, не сицилиец, чтобы всякий раз величать тебя «синьор Артуро Спинелли».

Он поглядывал на Рикардо, который лишь холодно и высокомерно улыбался в ответ. Аль Хаджи слушал Спинелли, отирая пот со лба.

— Это ничего не даст, — прервал он его сердито. — Рик... кардо тут не помощник. Тут вам не Чикаго... О’кэй, хорошо, поговори с ним, начни с того, что вели ему убрать зад с моего письменного стола.

Он швырнул трубку Рикардо, который, прежде чем взять ее, посмотрел на Аль Хаджи долгим ненавидящим взглядом.

— Слушаю, — наконец протяжно сказал итальянец, поднеся трубку к уху. — Нет, я стараюсь ни с кем не ссориться, делаю то, что мне велено.

Он еще раз метнул убийственный взгляд в сторону Аль Хаджи и неохотно слез со стола.

— Да, да, — проворчал он в трубку, — правду говорю, можешь у него спросить.

Он протянул трубку Аль Хаджи:

— Подтверди, что я убрал зад с твоего стола!

— Пошел вон! — Эл отмахнулся от него. — Проваливай отсюда! Вы, итальяшки, начинаете действовать мне на нервы.

Он встал, подошел к окну и задумчиво поглядел в сад.

У него за спиной Рикардо перешел на итальянский и что-то быстро затараторил в трубку. Кончив разговор, он подошел и встал рядом с Аль Хаджи, вглядываясь в темнеющий за окном сад.

— Привет от Счастливчика Джо, — протяжно произнес он.

— Артур мне передал.

— Он хочет, чтобы я помог тебе выкарабкаться из дерьма, в котором ты увяз.

— Этого мне Артур не говорил.

Рикардо отчеканил в ответ:

— Я только что беседовал с самим Счастливчиком. Он сказал, что у тебя... возникли проблемы... кое с кем.

— Егеря, — буркнул Аль Хаджи.

— Я займусь этим.

— Но как? — Аль Хаджи повернулся к нему лицом.

— Надо подумать. Пожалуй, дадим им бой, перебьем всех!

— Их целая армия, — сообщил Аль Хаджи.

— Ликвидируем самых настырных, — предложил Рикардо. — У остальных тогда сразу поубавится рвения.

Аль Хаджи на миг задумался.

— Тебя же разыскивает полиция, — сказал он. — Если твой след приведет их сюда...

— Не беспокойся, — Рикардо опустил ладонь на могучее плечо Аль Хаджи, — все будет в порядке. Вот увидишь. О’кэй?

Аль Хаджи только кивнул в ответ. Хуже, чем теперь, уже не будет — просто некуда!

— Теперь, — попросил Рикардо, — расскажи мне об этих егерях поподробнее.

Оба сели друг против друга. Их разговор продолжался два часа.

Два дня спустя Рикардо улетел из Найроби в Малинди самолетом «Дуглас-10» компании «Кения Эйруэйз», совершающим этот рейс один раз в неделю.

Через час, в десять утра, самолет приземлился в Малинди, и Рикардо поехал на такси в приморский отель «Скала Эдема», где был заказан номер на одну из его многочисленных фамилий. Его багаж состоял из небольшого коричневого саквояжа с двумя сменами белья, запасной парой брюк, бритвенными принадлежностями и револьвером тридцать восьмого калибра, завернутым в полотенце. Он заплатил вперед наличными за одни сутки и потребовал квитанцию. Потом поднялся в свой номер, надел светло-голубые плавки и отправился купаться в океан.

Утро выдалось солнечным и на редкость красивым, песок отливал золотом. По обе стороны от отеля на протяжении восьми километров туристы загорали на пляже, плескались в подернутой легкой рябью воде. В небольшой мелководной бухте со стоявших на якоре моторных лодок ныряли в воду аквалангисты; рыбачьи парусники «доу» возвращались к берегу с утренним уловом.

Рикардо мощными гребками поплыл, движения его были размеренны и неторопливы. Проплыв метров сто, он остановился. Отсюда ему открылся восхитительный вид на белую береговую линию, тянущуюся далеко-далеко вправо и влево до темных коралловых рифов, стерегущих выходы из бухты. Мир и покой, царящие на берегу, напомнили ему приморские поселки вблизи родного Майами.

Полежав на воде несколько минут, он не торопясь поплыл назад, вышел на берег, растянулся на мягком песке, приятно расслабляясь, и незаметно задремал.

Когда он проснулся, пляж совсем опустел. Туристы отправились обедать. Рикардо и сам испытывал волчий аппетит. Окунувшись, чтобы смыть налипший песок, он направился по утрамбованной дорожке в отель.

Ему накрыли на одного за столиком на продуваемой прохладным бризом веранде с видом на океан. Расправившись с огромным кровавым бифштексом и осушив два бокала кьянти, Рикардо снова ожил — кончилось его заточение. После кофе он поднялся к себе в номер соснуть.

Проснулся он в четыре пополудни весь в испарине, хотя кондиционер работал на полную мощность. Приняв душ, оделся и спустился в холл, чтобы справиться, нет ли для него каких- либо сообщений. В ответ на его вопрос портье вручил ему ключи от машины, взятой напрокат в фирме «Герц», — маленький двухцветный «сузуки» стоял под пальмами у входа.

Рикардо сел за руль и решил испытать машину. Он выехал из городка по прибрежному шоссе и помчался на север в сторону Малинди. Докатив до дельты реки Сабаки, повернул назад. «Сузуки», пожалуй, чересчур уж легкий, однако хорошо слушался руля. Рикардо заехал на колонку в двух шагах от своего отеля, проверил бензин, масло, воду, давление в шинах.

В ящичке на приборном щитке лежала карта, которой он заранее просил его снабдить. Вернувшись в номер, Рикардо целый час корпел над ней, запоминая рельеф местности, высчитывая необозначенные расстояния.

В семь часов он спустился поужинать, заказал жареных креветок с рисом и пиво. Он сидел за своим столиком, незаметно разглядывая наслаждающихся отпускной истомой женщин, гарцующих по залу в вечерних платьях.

«Не горячись, Рикки, — сказал он себе. — Ты уже у цели. Покончишь с дельцем, возвращайся сюда и устраивай себе праздник. А если эта черная образина Аль Хаджи... вдруг загнется, открываются неограниченные возможности».

После ужина он вышел прогуляться в окружавшем отель саду. К вечеру жара спала, на небе сверкали звезды, пальмы мягко шелестели на ветерке. До берега было рукой подать, начался прилив. В кафе у бассейна оркестранты настраивали инструменты — туристы будут танцевать до утра под открытым небом.

Рикардо поднялся в номер незадолго до восьми и вскоре уже крепко спал.

Он проснулся после полуночи, отдохнувший, посвежевший, в отличном расположении духа. Принял душ, побрился, щедро умастил щеки специальным лосьоном — от соленой океанской воды на лице появилось легкое раздражение. Затем облачился в светло-бежевый костюм «сафари» и удобные замшевые ботинки. Упаковав свои вещи в саквояж, Рикардо сунул револьвер за пазуху в пристегнутую к плечу кобуру и вышел из номера.

Оркестр у бассейна развлекал разгоряченную, веселящуюся толпу. В тени обнимались парочки. На автомобильной стоянке было полно легковых машин и туристских автобусов.

Рикардо выехал за ворота отеля и погнал «сузуки» на север по прибрежному шоссе. Сна у него не осталось ни в одном глазу, он был весь собран, напряжен как пружина, с удовольствием вдыхал теплый соленый ветер с океана. Проехав два километра, свернул влево, в сторону Ганды.

Дорога была неровной и пыльной. Из-за позднего времени на ней совсем не было других машин. «Сузуки» вел себя безупречно, превзойдя все ожидания Рикардо: плавно преодолевал ухабы, легко выписывал крутые виражи.

Рикардо закурил сигарету и задумался. Мимо промелькнул спящий крепким сном Джилоре, крошечный городок на опушке леса Арабуко.

Если все сойдет, как он задумал, Рикардо в два счета может стать главой всех операций семьи Делори в Восточной Африке. Ио сначала надо показать, на что он способен. Счастливчик Джо довольно прозрачно намекнул ему на это.

Он прогнал прочь мысли о будущем и сосредоточился на одном — необходимо вовремя достичь цели.

Проехав еще сорок километров, Рикардо сбавил скорость, чтобы не проскочить поворот на Собасо. Через пять минут он заметил неровный проселок. Было около четырех утра, когда «сузуки» свернул на него и покатил по высохшей саванне на север, заметно сбавив темп.

Рикардо теперь уже никак не смог бы миновать водоем Собасо — проселок был проложен чуть ли не по берегу. Растительность вокруг него была темнее, чем на окружающем плато.

Занималась заря, небо стало медленно алеть на востоке. Рикардо поежился. Было холодно, он продрог до костей. На часах пять тридцать. Аль Хаджи велел быть в назначенном месте не позднее шести, но, насколько мог разглядеть Рикардо в сероватом свете зари, те, кто должен его встречать, еще не прибыли.

Рикардо устал от тряски — всю ночь пришлось просидеть за рулем. Он расстегнул пуговицы на груди, чтобы в случае чего легче было достать револьвер, откинул спинку сиденья назад, смежил веки и, несмотря на посвистывающий леденящий ветер, задремал.

Его разбудил треск ветвей и шелест. Черное лицо, обросшее длинной бородой, прижалось к оконному стеклу. Уже совсем рассвело. Человек за окном улыбнулся и что-то сказал, но Рикардо не разобрал слов.

Он опустил стекло. -

— Привет! — негромко произнес Хамади, командир браконьеров. — Ты как раз вовремя.

— Угу, — буркнул Рикардо.

Позади Хамади стояли трое мужчин весьма внушительного вида, в темных тяжелых шинелях, такая же была и на Хамади, у каждого на плече автоматическая винтовка.

— Как там Эл? — спросил Хамади.

— О’кэй, — ответил Рикардо.

— А Найроби как?

— О’кэй.

— Ну и хорошо.

Они смотрели друг на друга в напряженном молчании.

— Эл как? — снова спросил Хамади.

— О’кэй.

Чтобы доказать, насколько все «о’кэй», Рикардо полез в карман и вручил вожаку браконьеров увесистый конверт с тридцатью тысячами шиллингов.

— О’кэй! — воскликнул теперь Хамади.

Он взвесил конверт на ладони, прежде чем сунуть его в карман, затем обошел «сузуки» вокруг, и Рикардо распахнул перед ним дверцу.

Хамади не без труда втиснулся на переднее сиденье. Он был здоровенный детина, почти такой лее гигант, как Аль Хаджи, но поскольку жизнь его шла на свежем воздухе, он был в лучшей физической форме. Походка легкая, неторопливая, кошачья, что лишь подчеркивало скрытую, потаенную мощь и стремительность.

— Здесь не поговоришь, — сказал он, захлопывая дверь. — Иногда над этим местом кружат небольшие самолеты, патрулирующие вдоль границ заповедника, так что поезжай.

Рикардо завел двигатель. Ему не понравилось, что черномазый бандит раскомандовался.

— Они обращают внимание на посторонние машины вблизи ограды, — продолжал Хамади. — Поедем отсюда.

— Куда? — спросил Рикардо.

— Вот по этой тропе.

От Хамади пахло пылью, потом и жаренным на костре мясом. В нем трудно было признать респектабельного джентльмена в пиджачной паре и галстуке, с которым Рикардо несколько дней назад обедал в отеле «Нью-Стенли». Тот Хамади благоухал одеколоном, курил сигары и залпом пил коньяк, не отставая от Аль Хаджи.

Зеленый «лендкрузер» вынырнул впереди них из кустов и остановился. Трое мужчин, семенивших вслед за «сузуки», залезли на заднее сиденье «крузера», который развернулся и поехал впереди, показывая дорогу.

Проехав километр, они съехали с тропы и оказались в высохшем речном русле, которое привело их в глубокое скалистое ущелье. «Сузуки» с трудом продирался сквозь кусты терновника, объезжая огромные валуны. Судя по всему, машины здесь ездили крайне редко.

— Скоро дорога станет получше, — сказал Хамади.

Рикардо мельком взглянул на него и промолчал.

— А что, — спросил Хамади, — разговор этот до Найроби отложить нельзя?

— Нельзя.

Солнце уже поднялось, когда русло стало ровнее; они прибавили скорости и через три километра достигли укрытия браконьеров в ущелье. Штаб Хамади был устроен в пещере. Вход в нее был на покатом склоне скалы, метрах в десяти над высохшим руслом. Они оставили машины за огромными валунами и взобрались по склону к пещере.

— Добро пожаловать, — пригласил гостя Хамади.

В пещере было темно, прохладно и так же просторно, как в в кабинете Аль Хаджи. В дальнем углу были свалены тонны слоновых бивней и звериных шкур, добытых браконьерами. Часть пещеры, прилегавшая ко входу, служила жильем самому Хамади и его людям. В пещере оказалось пятеро мужчин: двое сидели у очага, третий обрабатывал шкуру зебры; еще двое заклеивали проколотую камеру от колеса «лендкрузера».

Пахло ароматным, высокосортным кофе.

— Садись, — Хамади указал Рикардо на один кз двух низких табуретов. — Хочешь кофе?

Рикардо уселся.

— Джуба, — окликнул Хамади одного из мужчин, сидящих у очага. — Кахава [10].

Потом он опустился на второй табурет и достал сигареты.

— Мы пользуемся этим укрытием в сухой сезон, — он протянул пачку Рикардо. — Когда идут дожди, русло наполняется водой, река выходит из берегов, затопляет пещеру и всю округу.

Рикардо рассеянно кивнул.

— В заповедник в дождливый сезон лучше не соваться, — продолжал Хамади. — Либо застрянешь с машиной в непролазной грязи на несколько недель, либо оставишь за собой отчетливый след, который с воздуха заметен не хуже, чем Момбасское шоссе.

Рикардо снова кивнул, и его карие глаза забегали по стенам. «Все это, — думал он, — скоро достанется ему, станет его крепостью».

Они пили горячий кофе без сахара, и Хамади подробно рассказывал Рикардо, чем и как промышляют в заповеднике браконьеры. Потом они вышли из пещеры на залитый солнечным светом склон и, устроившись в тени зонтичного терновника, приступили к обсуждению самых важных дел, ради чего, собственно, Рикардо и приехал в эту глушь.

Хамади и без того знал, зачем пожаловал белый. Аль Хаджи все ему растолковал по телефону, дозвонившись накануне в Дакавачу. Аль Хаджи недвусмысленно намекнул, что не станет слишком горевать, если Рикардо ненароком погибнет в ходе операции. Напротив, Аль Хаджи не поскупится даже на приличную денежную премию, чтобы выказать свою признательность, если удастся устроить столь прискорбный исход. Хамади, слушая Аль Хаджи, поддакивал в трубку...

Рикардо объяснил тем временем, в чем состоит его миссия. Некие весьма крупные особы озабочены перебоями со слоновой костью, имевшими место в последнее время. На карту поставлены большие суммы «капусты».

— И еще человеческие жизни, — добавил Хамади, потерявший недавно в стычке с егерями родного брата.

Рикардо кивнул и продолжал. Если задержки с отправкой товара будут случаться и в дальнейшем, это приведет к трагическим последствиям. Так что надо немного унять пыл обнаглевших егерей. Боссы дали «добро» на это дело. Устроить налет на их базу и обезвредить трех самых дотошных объездчиков.

Хамади замотал головой.

— Ни в коем случае! Хоть я и мечтаю отомстить за смерть брата, на их базу нападать отказываюсь! Надо думать и о завтрашнем дне. Такая наглость приведет правительство в бешенство; чего доброго, в заповедники направят особые армейские части, что-то вроде вашей американской морской пехоты — ловкие, свирепые, обожают рискованные заварушки. Если им поручат охрану зверей, конец нашему бизнесу. Нет уж, дружище, они нас в два счета сживут со свету. Надо думать и о завтрашнем дне.

Рикардо долго таращил на Хамади глаза.

— Ну и что же, по-твоему, нам делать?

Имея под рукой карту, компас и новенькую АР-10 — точно такие же были и у его попутчиков, — Рикардо повез приданных ему браконьеров через брешь в ограде в заповедник «Цаво», к месту, намеченному для засады. Медленно подпрыгивая на кочках, они двигались по звериной тропе в красно-желтых лучах заката.

Итальянцу не сказали всей правды об истинной мощи отряда по борьбе с браконьерством, о том, что у егерей есть даже вертолет, который может возникнуть внезапно, словно гром среди ясного неба, и доставить подкрепление.

Они достигли цели за несколько минут до девяти. Рикардо развернул карту и еще раз продумал план операции. Место, выбранное с помощью Хамади, находилось в двух километрах от тайника, на тропе, ведущей к югу. Егеря вряд ли поедут на автомашине до самого тайника, чтобы не спугнуть «добычу». Рикардо решил напасть на них, когда они еще не выйдут из своего «лендровера», чтобы накрыть всех разом.

Хамади одобрил идею Рикардо устроить засаду в том месте, где тропа спускалась с невысокого скалистого холма, прежде чем снова взбежать наверх к нагорью, где был тайник. Рикардо отвел машину в сторону от тропы и вместе со своими подручными принялся ждать.

Браконьеры о чем-то шептались на суахили. Рикардо молча курил, но внутри у него подымалось волнение, подобно пробуждающемуся вулкану. Он нервно похрустывал суставами пальцев. Наконец-то его снова ожидает настоящее, мужское дело...

Последний раз это было в Майами, когда он выстрелил сыщику в голову. Артуро Спинелли тут же отправил его за границу. «Фараон» не успел даже достать револьвер, так что Рикардо не испытал тогда особого волнения. Но теперь... теперь все иначе. Стычка с целой оравой вооруженных егерей — такое дельце запомнится на всю жизнь! Главное — не дать им выбраться из «лендровера». Вообще-то он бы предпочел погоняться за ними по горам и перебить поодиночке. Вот бы была потеха! Рикардо все тщательно обсудил с Хамади. Надо напасть молниеносно и убраться из заповедника, пока трупы не остынут.

Тут Рикардо подумал об Аль Хаджи. Он теперь человек конченый. Его уберут, как только в Нью-Йорке узнают про измену Мими. А может, прикинул Рикардо, теперь удастся угрозами принудить ее лечь с ним в постель? Однако как быть с Элом?..

Рикардо обуревали сомнения. Не было никакой гарантии, что Делори назначит именно его, Рикардо, шефом Восточно-африканского бюро. Отцы мафии могут решить, что лучше поставить негра во главе «Апельсиновой усадьбы» — ему, мол, легче работать с кенийцами. В этом случае Рикардо выгоднее шантажировать Эла, но до времени помалкивать о предательстве его женушки...

Пару дней назад Рикардо снова вломился в кабинет Аль Хаджи. В обоих сейфах никакой наличности не оказалось. Аль Хаджи — человек осторожный; он, видно, переложил деньги в другой тайник где-то в доме.

Рикардо растолкал браконьеров в четыре часа утра и велел им вылезать из машины. Он повел их вдоль тропы и расставил по склону, где дорога, извиваясь, поднималась вверх. Двое расположились по одну сторону дороги, а третий вместе с Рикардо — по другую. Ничего не надо было объяснять — Хамади заранее все растолковал им на суахили. Когда с делом будет покончено, они немедленно вернутся к машине и улизнут из заповедника.

Рикардо развел их по местам, тщательно рассчитав, где поставить каждого. Если их перебьют в стычке, он сэкономит шесть тысяч шиллингов. Не слишком-то ему охота платить этим болванам такие деньги.

Сам он устроился между двумя валунами, уместил перед собой винтовку и принялся ждать. У него было три запасных обоймы — этого должно хватить.

Совсем неподалеку победно зарычал лев — видно, только что прикончил свою жертву. Рикардо вздрогнул и очнулся от грез. До его ушей донеслось негромкое поскрипывание где-то совсем близко. Он застыл и прислушался. Звук повторился: сухой, нерезкий шелест. Несколько страшных предположений мелькнуло в голове Рикардо, и прежде всего змея! От этой мысли мороз продрал по коже. Он до смерти боялся быть ужаленным ядовитой гадиной. Тут, наверно, полно гремучих змей! Господи... Одно дело, когда тебя подстрелит человек, но умереть от укуса змеи или в лапах льва!.. Такая перспектива ему казалась жуткой, чудовищной.

И тут он заметил огни далеко-далеко, они передвигались строго на север по плоской равнине.

Рикардо позабыл все свои страхи. Сжимая приклад, он сосредоточился на приближающемся «лендровере».

Фрэнсис Бэркелл сидел за рулем, Дэниел Бокасси дремал с ним рядом. Обычно именно так распределялись роли между ними.

Фрэнк чертыхался, когда «лендровер» подбрасывало на выбоинах. Машина дребезжала так, что, казалось, разбудит весь заповедник. Должно случиться чудо, чтобы браконьеры не услышали этот грохот еще за десять километров.

Они не были в дороге и пяти минут, как Бокасси уже похрапывал. До этого он проспал всю ночь напролет в лагере, разбитом во впадине у водоема Барейто Васанья, в десяти километрах от браконьерского тайника.

Фрэнк и Дэн прикатили в лагерь на своем разбитом «лендровере» накануне в шесть вечера, всего за несколько минут до прибытия вертолета со вторым отрядом. Пока Дэн и другие егеря отсыпались, Фрэнк обдумывал детали, несколько раз обсудил все подробности со старшим егерем, взявшим на себя командование операцией.

Теперь их «лендровер» трясся на ухабистой тропе в направлении гор, и Фрэнк напевал себе под нос какой-то мотивчик, стараясь гнать прочь все тревоги. Дэн знай себе похрапывал рядом. Зачем он только брал его с собой, недоумевал Фрэнк, изредка поглядывая на напарника. Дэн — искусный следопыт, но в схватке и перестрелке от него решительно никакого проку. Он был начисто лишен глазомера и не умел обращаться с автоматическим оружием. Но, по установленным правилам, каждый патруль должен состоять по меньшей мере из двух человек, и Фрэнк решил, что лучше уж быть в паре со старым Дэном, нежели с кем-либо из горлопанов и хвастунов, которых среди егерей хватало. Лучший напарник тот, кто не требует, чтобы ты развлекал его беседами. Вот почему Фрэнк так отлично ладил с Кимати.

Фрэнк потушил фары и сбавил скорость. Он думал о Кимати. Лучше вступить в бой с дюжиной отпетых головорезов, чем оказаться в положении Джонни. Хитросплетения политических интриг, борьба за власть, преступные сделки — это не для Фрэнка.

Там, где дорога поворачивала, огибая холм, он остановил «лендровер» и выключил подфарники. До цели оставалось километра два. Любой браконьер сразу заметит свет, передвигающийся вдоль тропы по склону.

Было время, когда егеря совершали подобные рейды на вертолете. Однако так уже не делают с того дня, когда выстрелом из базуки браконьеры сбили подлетавшую к их логову «стрекозу». Теперь вперед высылается дозор, чтобы разведать местность и заставить браконьеров залечь до подхода основных сил.

Эта задача и была поручена Фрэнку и старому Дэну. Они должны нанести внезапный удар.

Заря близилась, по земле поползли серые расплывчатые тени, обычно сопутствующие рассвету.

Фрэнк повернул рычажок рации.

— Говорит «первый».

— «Второй» слушает, — сразу же раздалось в ответ.

— Находимся в точке А, — доложил Фрэнк.

— Вас поняли.

Было условлено, что по получении этого сообщения отряд номер два погрузится в вертолет. Вся операция была продумана до мелочей. В дальнейшем радиосвязи уже не будет.

Вертолет поднимется в воздух при первом выстреле. На сей раз Фрэнк не хотел рисковать. С сонным Дэном в качестве напарника не до отчаянных предприятий.

Фрэнк ждал рассвета, стараясь не нервничать. Дэн Бскасси все спал. Бессмысленно его будить до того, как начнется. Все равно через минуту снова начнет клевать носом. Пожалуй, можно его не будить до тех пор, пока браконьеры не пустятся наутек и их надо будет выслеживать поодиночке. Поговаривали у лагерных костров, что старый Дэн может найти след недельной давности, даже если прошел ливень. Старина Дэн был живой легендой.

Когда наконец рассвело, поднялся пронизывающий ветер — так часто бывает в саванне на рассвете. Время выступать. Ветер внезапно переменил направление. В свежем утреннем воздухе Фрэнк уловил странный запах. Ни одно растение в этих краях не имеет такого аромата. Пахло одеколоном, которым пользуются мужчины после бритья.

До лагеря браконьеров было еще километра два. Кроме того, известно, что одеколона к даже мыла там не держат, чтобы резкий запах не распугал зверей.

Внезапно на склон легла темная тень. Чуждый саванне запах «цивилизованного» мира не только не улетучился, но стал еще сильнее.

Фрэнк достал свой автомат с полки позади сиденья. Магазины к нему были в перчаточном ящичке на приборном щитке. Стараясь не шуметь, он сунул два в карманы своей куртки. Решив не будить старого Дэна, он низко пригнулся, юркнул в кусты слева от тропы и пополз вверх по склону.

В десяти метрах от машины он поднялся на ноги и мягкой, беззвучной походкой истинного следопыта стал красться в ту сторону, откуда дул ветер.

Запах одеколона исчез так же внезапно, как появился. Ветер по-прежнему дул в сторону Фрэнка. Это могло означать лишь одно — источник запаха переместился.

Фрэнк остановился, напрягая слух и принюхиваясь — он умел учуять крадущегося льва и даже спящую змею, — однако уловить снова терпкий запах одеколона ему не удалось. Внизу на тропе звякнула дверца «лендровера». В тихом утреннем воздухе этот звук раскатился как ружейный выстрел.

— Фрэнк? — негромко позвал Дэн. Его разбудила тишина, он привык спать в машине под шум мотора.

Фрэнк выругался про себя, моля бога, чтобы Дэн заткнулся.

— Фрэнк?

Мощный залп рассек безмолвие, ударив в барабанные перепонки и эхом раскатившись по склону.

Фрэнк повалился на землю. Он пролежал неподвижно несколько минут, прежде чем сообразил, что стреляли не в него, а в другую сторону.

Дэн закричал леденящим душу предсмертным криком, который тут же был оборван вторым залпом. Зазвенело разбитое стекло, пули застучали о металл, рикошетом ударяясь в скалы.

Фрэнк приподнял голову, чтобы установить, откуда стреляют. Стреляли из густой тени по ту сторону тропы. Фрэнк перевел автомат на одиночную стрельбу, встал на одно колено, быстро выстрелил десять раз кряду по тени, каждый раз немного меняя прицел, и снова распластался на земле.

Мертвая тишина. Фрэнк понадеялся, что один из выстрелов попал в цель. Тишина длилась несколько секунд, показавшихся вечностью. Потом снова загрохотали выстрелы. Фрэнк зарылся в росистую траву и не шевелился, вдыхая запах влажной земли.

Внезапно раздался громкий взрыв, и яркий оранжевый свет озарил сухие стебли травы перед глазами Фрэнка.

Стрельба прекратилась. Фрэнк медленно поднял голову и огляделся. «Лендровер» был охвачен пламенем.

Пули тех, кто устроил засаду, угодили в одну из запасных канистр с бензином, прикрепленных к переднему бамперу. Горящий бензин растекался по тропе, воспламеняя сухую траву.

Первым делом Фрэнк подумал о Дэне. Он должен вытащить напарника из объятой огнем машины. Пригнувшись, Фрэнк устремился к «роверу», выскочил на тропу, ярко освещенную пламенем, и застыл как вкопанный. Из-за укрытия показался темноволосый белый мужчина в костюме «сафари» с автоматической винтовкой в руках.

Оба замерли, глядя друг на друга. Их разделяли какие-то шестьдесят метров. Внезапно, точно по команде, они пригнулись и выстрелили. При этом взорвалась вторая канистра с бензином, жидкий огонь зафонтанировал во все стороны. «Лендровер» утонул в огненной пучине.

Когда Фрэнк снова вскинул глаза, перед ним были лишь скалы и кустарник. Он разрядил магазин, стреляя по кустам, и, пригнувшись, метнулся вверх по холму в более надежное укрытие.

Дэна уже не спасешь. Сухая саванна занялась мгновенно, трава горела по обе стороны тропы, утренний ветерок раздувал пламя.

Фрэнк напряг слух, но ничего не услышал, кроме ревущего пламени внизу на тропе. Он побежал дальше, и тут до него донесся шум заведенного мотора, лязг коробки передач, звук удаляющейся автомашины. Он сел на валун, ощутив внезапную слабость.

«Мне все это померещилось, — подумал он. — Как мог оказаться белый человек в шайке браконьеров? Сейчас прилетит вертолет. С воздуха машину с беглецами увидеть проще, чем слона на площадке для игры в гольф... Черт возьми, куда же запропастился второй отряд? Не могли же они не слышать взрывов, да и пламя должно быть видно на многие мили вокруг».

Пламя! При мысли о нем Фрэнка словно ударило в грудь. Пожар! Худшего бедствия в заповеднике не может быть. По урону его можно сравнить лишь с затяжной засухой. И вот в нескольких метрах он него похрустывает и разгорается пожар. Фрэнк резко обернулся. Огонь уже лизал склон холма, ветер гнал его на юг, к еще более сухой долине. За считанные минуты огонь может поглотить тысячи акров пастбищ.

«Господи, — пронеслось в голове у Фрэнка, — где же этот проклятый вертолет?..»

Он появился минуты через три с севера. Обогнув клубы дыма, пилот посадил его рядом с тем местом, где находился Фрэнк.

— Дэн погиб, — доложил Фрэнк старшему егерю, который первым неуклюже вылез из кабины.

— Черт побери! — буркнул шеф, хмуро поглядывая на огонь. — Это что такое?

— Пожар, — негромко ответил Фрэнк.

— Я и сам вижу.

Отряд гуськом выбрался из вертолета, егеря подошли поближе. Они приготовились к схватке с браконьерами, а сражаться, как видно, предстоит с огнем. Они с детства знали, что надо делать в таких случаях — рубить зеленый кустарник и вытаптывать огонь, но у них с собой были только винтовки, а не мачете. И одеты они были для боя, а не для тушения пожара.

Старший егерь зло посмотрел на Фрэнка и спросил:

— Что тут было?

— Дэн погиб, — односложно ответил Фрэнк.

— Что тут стряслось?

— Они устроили засаду. Нас подстерегали, — повторил Фрэнк. — На тропе. «Ровер» взорвался, а Дэн... Дэн в кабине. В самом пекле.

Фрэнк рассказал и о белом браконьере. Егеря при этом недоверчиво закачали головами.

Солнце уже вышло из-за горы Вачу, когда вертолет поднялся в воздух и стал прочесывать саванну, отыскивая машину с браконьерами. Он нависал над землей, выписывал зигзаги, буквально утюжил местность, проверив все тропы, отходящие от места пожара, но безрезультатно.

Через пятнадцать минут они прекратили поиски и занялись более серьезным делом — необходимо сдержать огонь. Шеф разослал по радио команду блокировать заповедник, обыскивать все выезжающие с его территории машины и задерживать подозрительных лиц.

Вертолет улетел на базу «Лали Хиллз» за подкреплением и инструментом для тушения огня.

Пять часов спустя, когда сильные порывы ветра разнесли огонь по всему плато, было распространено официальное сообщение: пожар вышел из-под контроля.

— Он в баре, — сказал парень в приоткрытое окно машины.

— Порядок, — Курия распахнул дверцу. — Пошли.

Он выбрался из машины, едва держась на ногах — они пили с самого обеда. Приканчивая третью бутылку виски, Курия вспомнил об унижении, которому подверг его Рикардо, и дикая злость вспенилась у него в голове.

Еще двое громил, один с обрезом трубы в руке, выбрались из машины вслед за Курией, и все четверо пошли по проулку в сторону Гроген-роуд.

«Бакалея Едока» уже закрылась, дверь была заперта. Они постучали. Дядя Едок был занят распаковкой картонных коробок с новой партией товаров. Считая, что не следует отказывать даже опоздавшим покупателям, он приоткрыл дверь и выглянул в образовавшуюся щель.

— Кто здесь?

Не успел он договорить, как дверь ударила ему в лицо, и старик отлетел к прилавку.

Четверо молодчиков ввалились в лавку. У дяди Едока из носа капала кровь.

— Что такое? — испуганно спросил старик.

Курия наотмашь ударил его по лицу тыльной стороной ладони.

— Где ваша сука? — прорычал бандит.

Дядя Едок отпрянул назад и окаменел. Он бы все отдал, чтобы Кимати оказался теперь дома.

— Где она? — рявкнул Курия.

— С мужем, — неуверенно проскулил Едок.

— В баре? — Курия снова размахнулся, но старик успел увернуться.

— Пожалуйста, — жалобно произнес он, — уходите, оставьте нас в покое...

Курия ударил его ногой. Дядя повернулся, надеясь укрыться в закутке, но Курия ухватил его сзади, поднял, как ребенка, и отшвырнул в сторону, на кучу мешков, пустых картонок и жестяных банок.

— Где она?

— Что вам нужно? — спросила София с порога.

Внезапный шум и возня в лавке заставили ее спуститься вниз...

Лицо Курии расплылось в гнусной улыбке:

— А вот и она сама, царица Савская!

Его спутники захохотали.

— Что мне нужно? — Курия сделал вид, что обдумывает ответ. — Что я хочу? Да того же, что каждый, — такую вот аппетитную дамочку.

София с трудом подавила разраставшийся в ней страх.

— Уходите, не то я позову мужа!

— Пойдем потолкуем с твоим мужем. — Курия протянул руку, норовя схватить Софию за грудь.

Она отшатнулась, сжала в руке полукилограммовую банку говяжьего жира и с размаху ударила ею бандита в лицо. Он завопил от боли и влепил ей несколько увесистых пощечин, потом вцепился ей в плечи, с силой притянул к себе.

София, всхлипывая, вырывалась, осыпая насильника градом ударов своих слабеющих кулачков. Ее сопротивление, близость ее тела только раззадорили Курию. Он совершенно ошалел от похоти, начал срывать с нее белье.

Бандиты забыли про дядю Едока, который внезапно прыгнул Курии на спину и сомкнул руки на шее у бандита. Курия попытался сбросить старика, не выпуская из рук свою жертву. Один из его подручных обрезком трубы ударил Едока по затылку. Дядя повалился на пол и затих.

София закричала. Курия сдавил ей горло, другой рукой зажал рот. Она укусила его ладонь. Он чертыхнулся и на миг выпустил Софию. Она открыла рот, чтобы снова закричать, позвать на помощь, но Курия что есть силы ударил ей кулаком в живот. София охнула, согнулась пополам, рухнула на пол, ударившись головой об острый край полки.

Курия потащил ее бесчувственное тело в закуток на кровать дяди Едока.

Тем временем его пьяные молодчики принялись громить лавку, стаскивали с полок ящики, разбрасывали товары, разбивали бутылки, высыпали содержимое мешков на пол, где лежал, распластавшись, дядя. Потом они, толкаясь, протиснулись в закуток и присоединились к Курии...

Бандиты ушли через час, оставив открытой дверь лавки.

Некоторое время спустя случайный прохожий вызвал полицию.

Кимати, пошатываясь, явился домой как раз в тот момент, когда санитары выносили все еще не пришедшую в себя Софию в машину «Скорой помощи».

Она умерла на следующий день, так и не придя в сознание.

Кимати все это время просидел у ее кровати, держа бесчувственную руку жены в своей ладони. Он провел возле нее почти целые сутки, тупо глядя на разнообразные трубки и приборы, подсоединенные к ее телу. В три часа пополудни дежуривший в палате врач тронул его за рукав.

— Мне очень жаль, — только и сказал доктор.

Смысл сказанного не сразу дошел до оцепеневшего сознания Кимати. Не желая верить своим ушам, он вскинул глаза. Врач кивнул.

Кимати впился глазами в Софию, погладил ее руку, поцеловал ладонь. Потом поднялся и, уже не глядя больше на покойную жену, не произнеся ни слова, вышел из больницы. Он доплелся до остановки на противоположной стороне улицы и сел в автобус, идущий к центру. Сошел на Коинанги-стрит и, не замечая никого вокруг себя, поспешил на Гроген-роуд.

Он влетел в лавку и с треском захлопнул входную дверь. Спотыкаясь об обломки, оставленные убийцами его жены и дяди, он добрался до закутка, где все еще витал запах сигарет, рвоты, крови и смерти. Затем поднялся на второй этаж, где всего двадцать четыре часа назад жила, смеялась, ждала его София...

Окна были зашторены, это София задвинула занавески до того, как явились убийцы. Казалось, с тех пор прошла вечность...

Кимати рухнул на кровать и долго лежал в темноте. Тут все еще пахло Софией, казалось, все еще звучит ее голос; стены, шкаф, сам воздух в комнате напоминали о ней.

Оцепенение, сковавшее Кимати, теперь прошло, он не мог выдавить из себя и слезинки. А хотел плакать, кричать. Но внутри у него было пусто, не осталось ничего, кроме неукротимой жажды мщения.

Город за окном казался неживым, ненастоящим. Долетавшие оттуда звуки будто исходили из иного мира, из иной эпохи. Гудели машины, слышался топот чьих-то спешащих ног — люди говорили, смеялись, жили.

В полиции ему сказали, что свидетелей преступления нет, не найдено отпечатков пальцев и нет подозреваемых. Врачи констатировали групповое изнасилование, сотрясение мозга, кровоизлияние. В голове у Кимати стучало: за что? За что?

Солнце село, зажглись уличные фонари, жизнь продолжалась, шла своим чередом.

Он поднялся с кровати, включил свет, разделся и надел свою старую егерскую форму: темно-зеленые штаны, мягкие парусиновые сапоги, теплую защитного цвета рубашку и куртку. Потом натянул на голову полотняную пилотку. Со дна гардероба он вытащил ящик со своими воинскими трофеями, раскрыл его и несколько минут разглядывал коллекцию охотничьих ножей, мачете-панга, дубинок, луков и стрел, В конце концов он остановил свой выбор на тяжелом охотничьем ноже для метания, дальнобойном луке племени акамбо с тетивой из высушенного сухожилия жирафа. Взял также колчан с отравленными стрелами.

София грустно поглядывала на него с фотографии на тумбочке. Он протянул руку, убрал фотографию в выдвижной ящик и запер его на ключ. Время проявлять осмотрительность и осторожность миновало. Он сунул охотничий нож за пояс, повесил на бок колчан наконечниками стрел вниз и снова надел куртку. Лук без тетивы выпрямился и походил на посох, Кимати погасил свет, запер лавку и вышел на Гроген-роуд, Глубоко вдохнув, он наполнил легкие привычным спертым воздухом города, который отныне вновь станет для него чужим.

Медленно побрел он по проулку в сторону Ривер-роуд.

Сегодна была пятница. Он хорошо знал их маршрут. Сначала улица Тома Мбойи, затем переулки, прилегающие к ней, далее Ривер-роуд и Кикорок-роуд и, наконец, Гроген-роуд, где-то в половине одиннадцатого. Часы показывали восемь. Он шел вдоль менее освещенной восточной стороны Кикорок-роуд, пока не поравнялся с темным подъездом. Присев на порог, закурил сигарету...

Пропойцы, бродяги и мелкие жулики ковыляли мимо. Добропорядочные граждане не бывают в этом сомнительном районе в такой час. За то время, что Кимати ждал, не проехало ни одной машины.

В девять вечера в дальнем конце улицы засветились автомобильные фары. Машина остановилась, из нее выскочили трое мужчин и зашли в магазинчик. Они пробыли внутри несколько минут. Выйдя, с грохотом вломились в соседнюю лавку, потом еще в одну и так далее. Машина с включенными стояночными огнями ползла за ними вдоль кромки тротуара.

Кимати покуривал, не спуская глаз с приближающихся молодчиков. Они проявляли похвальную методичность. Если заведение было закрыто, звонили или стучали в дверь, дожидались того, за чем пришли, и двигались дальше. Их везде ждали и не держали у закрытых дверей, сразу впускали внутрь.

Они прошли на расстоянии двух метров от Кимати и постучали в очередную лавку в соседнем доме. Пока им открывали, Кимати согнул свой посох о колено, надел петлю тетивы на его конец и затянул узел. Сунув руку под куртку, осторожно достал стрелу, держа ее за оперенье.

Когда они пошли дальше и машина поползла за ними вдоль обочины, Кимати поднялся, не торопясь прицелился и выстрелил. Бандит, шедший посредине, вскрикнул, зашатался и упал на асфальт. Стрела торчала из спины между лопатками.

Кимати отступил назад, в тень, и снова примостился на пороге. Напуганные бандиты затащили своего умирающего дружка в машину, втиснулись в нее сами и помчались прочь.

Кимати долго еще сидел неподвижно, точно оцепенев, ждал, что они вернутся. Но они не приехали. В полночь он поднялся, снял тетиву с лука и, опираясь на него, как на посох, рассеянно пошел по тротуару назад, откуда пришел, — к Гроген-роуд.

Он провел ночь, свернувшись калачиком на кресле в гостиной, поглядывая сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах на крыши соседних домов.

Фрэнсис Бэркелл был на Гроген-роуд в десять утра. Он прикатил во взятом напрокат темно-синем «датсуне». Остановившись у «Бакалеи Едока», он увидел, что входная дверь заперта и все занавески на окнах первого этажа сдвинуты.

Фрэнк вылез из машины, чтобы навести справки в соседнем магазинчике, и только там узнал о налете на «Бакалею Едока». Соседи сообщили ему о смерти старого хозяина. Что же касается Софии, то, насколько им было известно, она находится в больнице. Кимати видели здесь последний раз накануне в полдень.

В голове у Фрэнка все пошло кругом. Он сел за руль и поехал по всем городским больницам. В трех самых больших Софии не было. Сначала это вселило в него надежду — может, она оправилась и Джонни забрал ее! Но тут же надежда улетучилась, уступив место страшному, леденящему душу предчувствию: соседи говорили, что она получила тяжелые увечья. Снова сев за руль, он объехал остальные больницы, справляясь обо всех больных, поступивших в четверг. Регистрационная карточка Софии отыскалась в одной из больниц в ящичке с пометкой: «Скончавшиеся».

Фрэнк оцепенел. Слезы навернулись на глаза; он пошел назад к машине, не видя ничего на своем пути. Полчаса просидел неподвижно в кабине, прежде чем оправился настолько, чтобы вести машину.

«Джонни! — колотилось в мозгу. — Что они с ним сделали?»

Машина медленно вырулила с больничной территории и поползла по проспекту Оргвингза Кодхека в сторону Харлингем Гроуз.

Джонни! Где же Джонни? Словно сам по себе, «датсун» снова покатил на Гроген-роуд. «Бакалея Едока» была по-прежнему закрыта. Фрэнк снова справился в соседней лавке и услышал в ответ, что Джокни так и не появлялся. Он вернулся к машине и плюхнулся на сиденье в полной нерешительности — что предпринять, куда идти?

Вот уже пять ночей Фрэнк толком не спал. С тех самых пор, как погиб старина Дэн. Казалось, уже прошла вечность, точно все это случилось в ином, нереальном мире. Пока в заповеднике бушевал огонь, Фрэнк работал без устали — помогал пожарникам, прочесывал саванну в поисках темноволосого браконьера.

Затем, когда пожар погасили, пришлось заниматься бумажной волокитой, строчить отчеты в трех экземплярах, проводить инвентаризацию. Потом он взял отпуск на неделю якобы с целью отдохнуть, а на самом же деле для того, чтобы отыскать убийцу или убийц старины Дэна.

И вот он прикатил в Найроби, чтобы узнать страшную новость: София и дядя Едок убиты, а Джонни точно сквозь землю провалился.

Фрэнк проснулся в испарине — в кабине жарища, и все же сон придал ему бодрости, в голове прояснилось. Дверь лавки дяди Едока по-прежнему была закрыта, шторы плотно задернуты.

«Где же ты, черт тебя побери!» — подумал он, вылезая из машины. Он подошел к двери и постучал, потом в приступе внезапного гнева ударил по ней ногой. Дверь распахнулась — она была не заперта. Фрэнк недоуменно потоптался на пороге, потом заглянул внутрь. Лавка была перевернута вверх дном, товары рассыпаны на полу. У двери, ведущей в закуток, на половицах большое пятно засохшей крови.

Фрэнк, поколебавшись, вошел и захлопнул за собой дверь.

— Джонни! — негромко позвал он.

В полумраке, царившей в лавке, ни единого звука, никакого движения. Фрэнк прошел в закуток и стал на ощупь искать выключатель, который, как он помнил, должен был быть за дверью. Вспыхнул свет, выхватив из тьмы новые свидетельства разгрома. Занавеска, отгораживавшая кровать старика, была сорвана. На кровати тоже следы крови. Он поспешно выключил свет и стал подниматься по лестнице.

— Джонни! — позвал он снова.

Он отыскал его наверху — Кимати сидел один в полутьме, глядя пустыми глазами в пространство. На нем была старая егерская форма — весь комплект, вплоть до полотняной пилотки.

— Джонни! — окликнул друга Фрэнк.

Кимати не шелохнулся. Фрэнк подошел к окну, раздвинул занавески, в комнату хлынул дневкой свет. Он распахнул створки, чтобы впустить снаружи свежий воздух. Казалось, только вчера он стоял у этого окна и наблюдал за присевшим по нужде мальчишкой; София тем временем разбирала чемоданы в соседней комнате, а Джонни придирчиво осматривал новое жилище.

— Я был в больнице, — сказал Фрэнк, глотая сухой комок, вставший в горле. — У меня нет слов, Джонни!

Кимати вздрогнул, зашевелился. Он поднял на Фрэнка полные слез глаза и тут же уронил голову, пряча помятое, измученное лицо.

Фрэнк, стиснув зубы, положил другу руку на плечо.

— Я с тобой, Джонни, — сказал он.

Кимати кивнул, утер слезы тыльной стороной ладони.

Фрэнк заметил лежавшие на столе лук и колчан со стрелами.

Он спустился к машине и вернулся с длинным тяжелым свертком из мешковины, положил его на стол рядом с луком без тетивы.

— Я привез, что ты просил, — сказал он и принялся разворачивать пакет.

Внутри оказалось два автомата, некогда захваченных у браконьеров и хранившихся в кладовой старшего егеря за обитой железом дверью. Фрэнку удалось незаметно стянуть их во время инвентаризации пару дней назад, когда составлялась опись оружия и другого казенного имущества, пропавшего во время пожара.

В глазах Кимати заиграл неяркий огонек, когда он увидел содержимое пакета. Фрэнк на его глазах проверил оружие и запасные магазины.

В десять вечера они завернули автоматы в полотенца. Фрэнк еще набросил сверху свой пиджак, снес оружие в машину и уложил на заднее сиденье. Прихватив свой «посох», Кимати запер лавку и сел в «датсун».

Фрэнк повел машину в сторону Кикорок-роуд, свернул на нее и поехал медленно, словно крадучись, вдоль кромки тротуара, Других машин в столь поздний час здесь не было. Пешеходы по ночам не осмеливались выходить в одиночку на эту улицу.

Магазины, торгующие мануфактурой, и мясные лавки позакрывались; только два-три бара довольно сомнительного свойства были еще открыты.

Примерно в пятидесяти метрах от пересечения Кикороки Реата-роуд Кимати велел Фрэнку остановиться. Фрэнк поставил машину у обочины, потушил огни, закурил. Джонни от сигареты отказался — ему вообще ничего не хотелось.

— Дэна убили, — сказал Фрэнк некоторое время спустя.

Его пепел был развеян с воздуха над почерневшим заповедником за день до этого. Поскольку никого из близких родственников у старого Дэна не оказалось, решили захоронить его таким образом на территории национального парка, где он провел столько лет и ради которого пожертвовал жизнью. Фрэнк и старший егерь были в кабине вертолета, на котором останки Дэна совершали последний облет заповедника...

Кимати откинулся на спинку сиденья и, тяжело дыша, смотрел на перекресток. Лицо Фрэнка покрылось складками от горестных раздумий. Он не вспоминал о том, что сам тогда был на волосок от гибели, а вот старина Дэн сгорел заживо, не успев, наверно, даже сообразить, что происходит.

— Вот они, — внезапно шепнул Кимати.

На Кикорок-роуд свернула машина, она медленно приближалась к ним, не включая фар.

— Ты уверен? Как ты их узнал? — спросил Фрэнк, наблюдая за ползущим вдоль тротуара автомобилем.

— Узнал, — сухо отрезал Кимати.

Фрэнк потянулся на заднее сиденье за автоматом и бережно прижал его к груди. Кимати поставил свое оружие между ног на сиденье, а запасные магазины положил на пол кабины.

Приближающаяся машина остановилась. Из нее вышли четверо в темных пальто, мощные электрические фонари зашарили по погруженным во мрак стенам домов. Не обнаружив ничего подозрительного, они зашагали к ближайшей лавке и забарабанили в дверь. Тот, что стоял впереди, принял протянутый ему сквозь щель конверт, сунул его в карман и повел свою свиту к следующей лавке.

— Это их вожак со шрамом, — шепнул Кимати другу.

— Черт возьми! — воскликнул Фрэнк. — Как ты пронюхал, что они явятся сюда сегодня?!

— Они были здесь вчера, — ответил Кимати. — Я убил одного из них.

Фрэнк посмотрел на Кимати, на выпиравший из-под куртки колчан со стрелами.

— Этим вот?

Кимати кивнул:

— Они отравлены.

Фрэнк со свистом втянул воздух.

— Господи! Держи эти стрелы от меня подальше.

Четверо шли от лавки к лавке, приближаясь к «датсуну», их машина ползла за ними с потушенными фарами.

— Ну а как ты хочешь разыграть сегодняшнюю партию? спросил Фрэнк.

Напарники посмотрели друг на друга в темноте, они давно научились понимать друг друга без слов.

— Мне нужен вожак. Живьем!

— Ты говорил, что они вооружены.

— Говорил.

— Взять его будет непросто.

— Угу.

Фрэнк опустил оконное стекло, приоткрыл дверцу и перевел автомат на одиночную стрельбу. Потом обернулся к Джонни, тот натягивал тетиву на лук.

— Обязательно пускать эту штуку в ход? — спросил Фрэнк.

Джонни кивнул.

— Хочу угостить их тем, чем они всех потчуют, — страхом.

Бандиты были уже метрах в двадцати, звонили в очередную дверь.

— Итак, — произнес Кимати, доставая стрелу, — начнем.

Он распахнул дверцу и вышел из машины. Бандиты обернулись на него, потом снова принялись звонить. Джонни вложил стрелу в лук.

Фрэнк завел двигатель, включил передачу, не снимая ноги с педали сцепления, опустил дуло автомата на раму окна и стал дожидаться Джонни. Улица была безмолвна, пустынна. Потом совершенно случайно Фрэнк взглянул в зеркальце над лобовым стеклом, и сердце у него оборвалось.

Они и не заметили, как сзади к ним подполз желтый «ренджровер» с потушенными огнями. Он был всего метрах в двадцати позади синего «датсуна».

В зеркало Фрэнк увидел, как открывается дверца. Он вытащил дуло автомата из окна, резко повернулся на своем сиденье и тут же выстрелил два раза через заднее стекло «датсуна». Резонанс от выстрелов в тесной кабине оглушил его. Зазвенели осколки стекла, падая на асфальт. Фрэнк снова резко повернулся, готовясь к нападению спереди.

Казалось, время застыло в оцепенении. Глазам Фрэнка предстала немая сцена. Один из четверых бандитов стоял на коленях, из груди его торчала стрела. Трое остальных, ошеломленные грохотом автомата, словно вросли в землю, их руки, рванувшиеся к оружию, застыли. Потом одновременно они пришли в движение. Один из них выхватил револьвер и навел его на Кимати.

Но крупнокалиберная пуля, пущенная Фрэнком, повалила его, как выкорчеванное ураганом дерево.

Второй молодчик повернулся и бросился наутек вдоль улицы, вслед ему полетела стрела Кимати, и не успел он сделать и трех шагов, как она настигла его.

Курия юркнул в ползущую вдоль тротуара машину, она рванула вперед, Фрэнк снял ногу с педали сцепления и левой рукой крутанул баранку. «Датсун» стал поперек улицы, загородив проезд. «Альфа-ромео» с визгом затормозила в каком-нибудь футе от «датсуна» и дала задний ход. Фрэнк перегнулся через сиденье к дальнему от себя окну и выстрелил в водителя «альфа-ромео».

Взревев мотором, стоявший сзади «ренджровер» лихо развернулся, едва не въехав в дом, и умчался прочь.

Дверца «альфа-ромео» распахнулась, и показался Курия с поднятыми над головой руками.

Кимати подскочил к бандиту, выхватил у него револьвер, который тот так и не успел пустить в ход, и заставил перепуганного гангстера сесть на заднее сиденье «датсуна». Фрэнк дал задний ход, развернулся и покатил в том же направлении, куда умчался «ренджровер».

Они свернули влево, на Ривер-роуд, и помчались по улице Скачек, с нее вправо, к авеню Хайле Селассие. Когда они пересекали авеню Тома Мбойи, Фрэнк сбавил скорость, чтобы не вызывать ни у кого подозрений. Теперь они приближались к шоссе Ухуру.

Когда «датсун» влетел на железнодорожный мост, Кимати ткнул Курию в бок его же револьвером и грозно спросил:

— Кто был в «ренджровере»?

— Рикардо, — простонал Курия.

Когда он вылез из «альфа-ромео», то решил, что их подкараулила полиция. Теперь он понял, что ошибся, и толком не знал, кто же все-таки его пленители. Может быть, соперничающая шайка? Раньше Ривер-роуд была безраздельной вотчиной Курии и его людей. Почему они не убили его на месте?

Машина свернула с шоссе Ухуру в сторону Карена. Кимати по-прежнему держал револьвер вплотную к ребрам Курии. До самой «Апельсиновой усадьбы» ехали молча.

— Ты проведешь нас к Аль Хаджи, — приказал Кимати.

— Он меня пристрелит, — простонал Курия.

— Мы ведь тоже тебя не пощадим, — процедил сквозь зубы Кимати.

Они поменялись местами. Курия сел за руль, Кимати рядом с ним на переднем сиденье. Фрэнк пересел назад. Автоматы снова прикрыли полотенцами, поверх них Фрэнк накинул свою куртку. Кимати передал ему револьвер Курии.

— Одно неверное движение — и прощайся с жизнью! — произнес Фрэнк, тыча револьверное дуло в затылок Курии.

Курия завел мотор и поехал еле-еле, боясь ненароком тряхнуть курок приставленного к его затылку револьвера. Он подвел «датсун» к воротам усадьбы. Привратники окликнули их. Курия затормозил, выключил фары. Фрэнк мгновенно сунул револьвер под полотенце. В воротах распахнулась калитка, и один из охранников подошел к машине.

— Открывай! — приказал ему Курия.

— Не велено... — начал было тот, но Курия, перебив, истерично завопил: — Кому говорят, открывай, черт бы тебя побрал!

Первый охранник пришел в замешательство, оглянулся, жестом подзывая напарника.

— В чем дело? — спросил второй привратник.

— Это Курия, — отозвался первый.

Они переглянулись, один из них посмотрел на часы — было уже за полночь.

Фрэнк ткнул Курии в затылок указательным пальцем, и бандит подпрыгнул на сиденье.

— Открывайте! — заорал он. — Клянусь, я сделаю так, что вас уволят, если не...

— Хорошо, хорошо, — нерешительно сказал один из охранников. — Мы тебя впустим. Просто нам приказано...

— Никто не говорил, чтобы Курию не пускать, — заискивающе произнес второй охранник.

Оба вошли в калитку и раскрыли одну высокую стальную створку. Курия въехал за ограду.

— Выключи фары, — прошипел Кимати.

Курия повиновался и медленно покатил к дому.

Фрэнк, снова достав револьвер, приставил его к затылку сидящего за рулем бандита.

— Тормози, — приказал он.

Машина остановилась, немного не доехав до стояночной площадки. Кимати потянулся на заднее сиденье за своим автоматом. Фрэнк надел куртку, сунул револьвер в карман и взял второй автомат.

— Все идет как надо, — обронил Кимати, когда они вылезали из машины.

Они повели своего пленника, наставив на него оружие, к площадке для стоянки автомобилей. Рядом с черным «мерседесом» был припаркован «ренджровер» с разбитым пулями лобовым стеклом. Фрэнк разглядел на сиденье темное пятно запекшейся крови.

В одном из окон особняка сквозь задвинутые шторы пробивалась тонкая полоска света.

— Что это за комната? — Кимати ткнул Курию в бок дулом автомата.

— Его кабинет, — шепотом отозвался тот.

— Как мы войдем? — чуть слышно спросил Фрэнк у Джонни.

— Он нам поможет, — ответил Кимати. — У кого-то должен , быть ключ от входной двери. У кого?

И скова он ткнул Курию автоматом, на этот раз в живот.

— У кухарки, — выдохнул Курия.

— Ну конечно же! — воскликнул Фрэнк.

— Живее!

Курия повел их вокруг особняка на задний двор. Они пересекли лужайку, в дальнем конце которой, рядом с садом, стояли домики для прислуги.

Они постучали. Ничего не подозревающая кухарка отворила дверь и уставилась на них заспанными глазами. Это была простая деревенская женщина лет пятидесяти. В последнее время у нее развилась близорукость.

— Что такое? — спросила она, стоя на пороге в широченной ночной рубашке. Прищурившись, она только теперь разглядела, что пришельцы вооружены, и явно струхнула.

— Не бойся, — сухо буркнул Кимати, — бери ключ и пойдем с нами.

Под дулами автоматов она подвела их к двери, ведущей в кухню, и впустила в дом. Они бесшумно двинулись по коридорам к кабинету Аль Хаджи. Через закрытую дверь до них донеслись возбужденные, ссорящиеся голоса.

— Постучи, — шепнул Кимати на ухо кухарке и приставил к ее спине дуло.

Привыкшая делать, что ей велят, она постучала.

Они препирались давно уже, кричали друг на друга.

— Говорил же, чтобы торчал тут безвылазно! — орал Аль Хаджи. — Тебя вполне могли пришить.

Рикардо сидел развалясь на зеленой кушетке, с окровавленной повязкой на лбу и забинтованной левой рукой — порезался осколком разлетевшегося вдребезги лобового стекла. По счастью, пули, пущенные Фрэнком, прошли мимо. Когда раздались выстрелы: один предназначался водителю, другой пассажиру, — Рикардо как раз нагнулся, собираясь выйти из кабины.

— Наверняка фараоны, — бормотал он. — Слишком уж чисто работали. Господи... такая точность... Ну прямо агенты ФБР, будь они неладны!

Аль Хаджи, сидя на корточках перед раскрытым сейфом, выдвинутым из камина, разбирал бумаги, запихивая нужные в пухлый портфель. Другой портфель с наличностью, аккредитивами и паспортами был уже закрыт и стоял наготове на письменном столе.

— Лучше бы тебя и впрямь укокошили, — сказал он без тени юмора.

— Ты-то был бы рад, я знаю, — язвительно заметил Рикардо. — Извини, что тебя разочаровал.

Аль Хаджи поднялся на ноги и отнес второй портфель на стол.

— Не надо было мне слушать Артура, — рявкнул он. — Теперь вот по твоей милости придется совершить прогулку на Сейшельские острова, причем в самое неподходящее время. А у тебя даже не хватило ума бросить «ровер» где-нибудь по пути. Если полицейские придут сюда по его следу, нам крышка. Лобовое стекло разбито, в корпусе пробоины от пуль... Тебе вообще здесь нечего было делать с самого начала...

— Ладно, Эл, ты один у нас голова, — примирительно сказал Рикардо. — Распорядись сам насчет «ровера».

Эл покачал головой.

— Не знаю. В самом деле не знаю, как теперь быть. Если ты не наследил и за тобой нет хвоста, тогда все в порядке. «Ровер» надо немедленно вывезти с усадьбы и спустить где- нибудь с откоса. Тогда мы можем заявить, что его украли.

Аль Хаджи сел за письменный стол, закурил сигару, налил себе коньяку.

— Ты должен залечь на дно, — сказал он, — пока вся эта заваруха не уляжется. Будь тише воды, ниже травы, пока я не вернусь.

— Надеюсь, ты не бросаешь меня здесь навечно, — негромко сказал Рикардо.

— Да что ты! — воскликнул с досадой Эл. — Утром вертолет вывезет тебя отсюда. У моего друга есть ранчо в Лайкипии. Отсидишься там. Он держит лошадей, так что сможешь поиграть в ковбоев со своей пушкой тридцать восьмого калибра.

— А что, если ты не вернешься? — подозрительно спросил Рикардо.

Аль Хаджи поглядел на него глазами, полными отвращения.

— Тогда, очевидно, сидеть тебе в этой дыре до конца твоих дней...

Рикардо холодно ухмыльнулся.

— Нет уж, придется тебе взять меня с собой, Эл, ничего больше не остается. Запомни, мы с тобой одной ниточкой связаны. Твоя судьба — моя судьба.

Аль Хаджи нетерпеливо зашипел:

— Пойди взгляни на себя в зеркало. Ты рассчитываешь, что пограничники в аэропорту не заметят мокрых от крови бинтов? Послушай, ты, дубина безмозглая, я не сбегаю, бог свидетель! Просто устраиваю себе небольшой отпуск.

— А как же Мими?

— Мими остается здесь, — ответил Эл. — Кто-то должен вести дела в мое отсутствие. Сейчас самый разгар сбора апельсинов.

Рикардо поднялся с кушетки, голова у него трещала. Он задумчиво стал вышагивать из угла в угол.

— Ты ее спрашивал? — остановился он напротив Аль Хаджи.

Тот кивнул, не выпуская изо рта сигару.

— И что она сказала?

— Все отрицает, — солгал Эл.

— Еще бы, что ей остается! — Рикардо невесело усмехнулся. — Представляешь, что будет, когда Счастливчик Джо об этом узнает...

— Оставь мою жену в покое, ясно? — предупредил Аль Хаджи. — Я сам ею займусь, когда приеду.

На самом деле Мими призналась, что она сообщала егерям все мужнины планы. Сколько раз говорила ему, что преступная жизнь до добра не доведет... Она любит его и готова на все, лишь бы он исправился, начал новую жизнь, стал честным гражданином...

— Кто этот Фрэнк Бэркелл? — спросил Аль Хаджи у Рикардо.

В этот миг в дверь постучали. Оба в страхе переглянулись. Аль Хаджи поднес к глазам руку с золотыми часами. Стрелки показывали половину второго.

— Кто там? — рявкнул он.

Кимати снова ткнул кухарку дулом автомата.

— Бвана[11] Хаджи, это я, — пролепетала она дрожащим голосом.

За запертой дверью воцарилась тишина.

— В чем дело, Марта? — спросил Аль Хаджи.

И снова Кимати двинул женщину автоматным дулом: он с ней успел заранее прорепетировать ее роль.

— Не... несчастный случай. — Голос у нее дрогнул. — Ваша жена...

Это произвело желаемое действие. Послышались быстрые тяжелые шаги, щелкнул засов, и дверь распахнулась.

Кимати оттолкнул Марту в сторону и, рванувшись в кабинет, сбил хозяина с ног. Оба ошарашенных гангстера молча смотрели в дуло автомата.

У Рикардо хватило ума не лезть за своим револьвером.

Фрэнк тем временем ввел в кабинет Курию, закрыл дверь и задвинул засов.

— Я Фрэнк Бэркелл, — объявил он, подтолкнув Курию к Аль Хаджи. — Кто мною интересовался?

Тут он увидел Рикардо, и кровь ударила ему в голову. Он словно бы снова перенесся в заповедник и в оранжевых и желтых отсветах пожара, пожирающего старину Дэна, увидел белого темноволосого браконьера. Фрэнк медленно обошел Кимати и придвинулся вплотную к Рикардо. Оба уставились друг на друга, расстояние между ними не превышало длины револьверного ствола.

— Ты кто? — грозно спросил Фрэнк.

Рикардо и глазом не моргнул, но цвет лица у него внезапно изменился.

Фрэнк ловко сунул руку за полу пиджака Рикардо и выхватил оттуда револьвер тридцать восьмого калибра. Он вроде бы собрался положить револьвер себе в карман, но внезапно взмахнул им и ударил рукояткой в перевязанный лоб Рикардо. Бандит рухнул на колени, голова у него закружилась в алом тумане. Кровь из затянувшегося было пореза хлынула с новой силой, потекла по лицу.

Фрэнк отступил иа шаг и встал рядом с Джонни.

— Он убил Дэна.

Кимати кивнул, потом склонил голову в сторону Аль Хаджи.

— А вот крестный отец всей семейки. Король коррупции, контрабанды, торговли оружием, вымогательства и шантажа. Убийца!..

— Я в жизни никого не убивал, — сказал Аль Хаджи.

— Так-таки никого? — выпалил Кимати. — В одном лишь прошлом году в «Цаво» погибли два егеря и три обходчика. Это ты снабдил оружием убийц. Шесть тысяч слонов, тысячи львов, леопардов и других животных перебили твои головорезы.

— Я никогда не был в «Цаво», — оправдывался Аль Хаджи.

— Твои прихвостни за тебя стараются, они действуют по твоей указке.

Фрэнк поддержал друга:

— В пожаре, который устроил твой приятель, погибли еще многие тысячи зверей. Мой напарник сгорел заживо...

Аль Хаджи замотал головой. Внезапно силы оставили его.

— Кто вы такие? — спросил он. Ответа не последовало, тогда он добавил: — Слушайте, если вы затеяли все это ради денег...

Он поднялся иа ноги, подошел к письменному столу, похлопал ладонью по вместительному черному портфелю и принялся его открывать.

— Погоди! — рявкнул Кимати.

Аль Хаджи застыл, все еще держа портфель в руках.

— Сядь и помалкивай! — приказал ему Кимати. — И вы тоже!

Аль Хаджи опустился в кресло за письменным столом, Рикардо и Курия уселись на ковер.

— Ну вот что, — сказал Кимати, — я хочу знать, кто убил мою жену.

Аль Хаджи посмотрел на него взглядом, полным искреннего недоумения.

— Что за чертовщина, первый раз об этом слышу.

— Жену и дядю избили до смерти в нашей лавке на Грогеи-роуд. Было это в прошлый четверг. Чьих это рук дело?

Рикардо и Аль Хаджи растерянно переглянулись. Потом, как по команде, посмотрели на Курию. Лишь теперь в кабинете он разглядел своих пленителей и в одном из них узнал совладельца лавки с Гроген-роуд. Он молил бога, чтобы каким-то чудом речь не зашла об этом. Но теперь конец.

— Это ты? — обратился к нему Аль Хаджи.

Курия затряс головой.

— Нет... Тони... — заикаясь пробормотал он.

— Почему ты его не остановил?

— Мы тогда крепко перебрали.

— Тони на том свете, — пояснил Аль Хаджи.

— Знаю, — сказал Кимати. — Его настигла моя стрела, вот такая.

Он полез в куртку, вытащил стрелу и мгновенно кольнул наконечником Курию в лоб.

Тот закричал, поднес руку к ранке. На ладони была кровь. Пот выступил на его лице. Яд быстро растекался по телу, зрачки у него расширились. Язык распух настолько, что едва умещался во рту. Он душил Курию, мешал кричать.

Еще через две минуты он стал кататься по ковру, дергаясь словно выброшенная на берег рыба.

Присутствующие молча наблюдали за его агонией. Внезапно раздался стук в дверь — кухарка, оправившись от страха, сбегала за охраной.

— Убирайтесь! — крикнул им Аль Хаджи не своим голосом.

Но охранники продолжали дубасить в дверь, застучали в нее прикладами, пытаясь взломать засов.

— Кто следующий? — ровным голосом спросил Кимати.

Аль Хаджи словно загипнотизировали — он не мог оторвать глаз от Курии, следя за страшным действием змеиного яда.

Неожиданно зазвонил телефон. Аль Хаджи взглянул на него так, точно это гремучая змея, потом вопрошающе посмотрел на Кимати. Но у того было каменное выражение лица, решительно ничего не выражавшее.

Аль Хаджи поднял трубку.

— Да? — сказал он устало, не отрывая глаз от извивающегося на ковре Курии.

— Привет, Эл, — жизнерадостно зазвучал в аппарате голос Артуро Спинелли.

— Привет, Артур.

— Не Артур, а Артуро! — гаркнул Спинелли. — Ну сколько раз тебе повторять...

— Послушай, Артур, — вяло перебил его Эл, — позвони-ка как-нибудь в другой раз, ладно?

— Счастливчик Джо хочет говорить с тобой...

— В другой раз.

— Предупреждаю, у него скверное настроение, ему не до шуток...

— Передай ему, что мне плевать... на его настроение!

— Думаю, что это еще больше его расстроит.

— Мне нет до этого дела!.. Пусть идет ко всем чертям! — выкрикнул Аль Хаджи и повесил трубку.

Курия уже не бился в судорогах, он застыл в причудливой позе, словно йог, которого разбил паралич во время упражнений.

Аль Хаджи искательно глядел на Кимати.

— Что с нами будет?

— Кто следующий?

Аль Хаджи и Рикардо переглянулись. Сноза зазвонил телефон.

Аль Хаджи не шевельнулся. Фрэнк шагнул к столу и поднял трубку.

— Алло? Какой счастливчик?

Никто не заметил, как Рикардо метнулся к окну — раздался звон разбитого стекла и треск порванных штор. Он приземлился на взрыхленную клумбу с цветами и пустился наутек.

Кимати вмиг оказался у окна. Он увидел, как Рикардо бежит вдоль плавательного бассейна. Кимати выстрелил. Пуля ударила беглецу в спину. Он пробежал еще несколько метров, прежде чем упасть.

Фрэнк, наблюдавший за действиями Кимати, обернулся как раз вовремя — Аль Хаджи выхватил из ящика стола огромный револьвер сорок пятого калибра. Все еще прижимая к уху телефонную трубку, Фрэнк дал очередь. Она загрохотала в кабинете подобно нескольким отбойным молоткам. Аль Хаджи выбросило из кресла, он ударился о шкаф для бумаг, упал на ковер и затих.

Стук в дверь прекратился, дом погрузился в тишину.

— Алло, — сказал Фрэнк в трубку, но услышал короткие гудки.

Они стояли посреди кабинета, поглядывая друг на друга. В комнате пахло кровью и порохом.

— Пошли отсюда ко всем чертям! — сказал Кимати, подбирая с ковра оброненную им стрелу.

Фрэнк взял со стола один портфель.

— Помоги-ка мне с этим.

Кимати шагнул к столу и подхватил второй. Они выбрались через разбитое окно и зашагали к своей машине, не встречая сопротивления. Охранники разбежались — некому было открыть ворота. Кимати дал очередь из автомата по замку и распахнул стальные створки.

Проехав километров десять по шоссе, они увидели мчащийся навстречу полицейский автомобиль с включенной сиреной и голубым мигающим огоньком на крыше. Он пронесся мимо, вздымая клубы пыли. Фрэнк нажал на педаль газа, торопясь в город.

Кимати раскрыл один из портфелей и, включив лампочку в кабине, принялся изучать его содержимое. В нем было множество каких-то бумаг и документов.

— Что мы будем с этим делать?

— Попытаемся в них разобраться, понять, что к чему, — отозвался Фрэнк. — Никогда не знаешь, на что наткнешься в такой груде. Потом перешлем их в Особый отдел. Понятно, не указывая обратного адреса.

Кимати швырнул первый портфель на заднее сиденье и принялся за второй.

— Смотри-ка! — воскликнул он, распахнув его. — Вот это да!

— Господи! — Фрэнк изумленно присвистнул.

Портфель был туго набит банкнотами:доллары, франки, фунты, шиллинги... целая куча денег.

Следующие два километра ехали молча. Им необходимо было время, чтобы привыкнуть к мысли о своем несметном богатстве.

— Ну, что скажешь? — наконец раскрыл рот Кимати.

— Не знаю, — ответил Фрэнк. — Сам-то что думаешь?

— Здесь без малого миллион.

— А то и больше.

Последовала пауза.

— Никто не знает, что эти деньжища нам достались. Все шито-крыто, — сказал Кимати.

— Угу.

— Можем смотаться на Сейшелы, устроить себе короткий отпуск.

— Мы же миллионеры, — в тон другу продолжал Фрэнк. — Подумаешь, Сейшелы! Махнем на Гавайи и будем жить там, пока не надоест.

Помолчали. Потом Фрэнк снова заговорил:

— Полагаю, что некий жертвователь, пожелавший остаться неизвестным, намерен в ближайшее время сделать рекордный взнос в Национальный фонд охраны живой природы.

— Ты словно прочел мои мысли, — удивился Кимати и откинулся на сиденье, сжимая в руках автомат. Не прошло и нескольких секунд, как он уже крепко спал — впервые со среды.

Фрэнк Бэркелл сам не прочь был подремать, с воскресенья еще не прилег, но ведь кому-то надо крутить баранку. Было раннее воскресное утро. Пыль залетала в кабину сквозь пулевые пробоины, тонким слоем оседая на сиденьях, приборном щитке, лобовом стекле и двух очень усталых людях.

Перевод с английского Виктора Рамзеса

Арно Ж. Сожгите всех! В своем романе известный современный французский писатель Ж. Арно в остросюжетной форме детектива срывает покровы внешней респектабельности и демократичности, под которыми скрывается подлинная суть буржуазного общества, основанного на безграничной власти капитала.

Мванги М. Тени в апельсиновой роще. Роман известного кенийского писателя, лауреата международной премии «Лотос» Меджа Мванги посвящен актуальной теме сохранения уникальной африканской фауны, повествует о борьбе молодого независимого государства с попытками хищнического разграбления его национальных богатств.

Минеральная вода.

Сто старых франков равны одному новому.

ЭДФ - «Электрисите де Франс» (объединение электроэнергетической промышленности).

ОРСЕК — план организации помощи (при национальном бедствии).  ORSEC — organisation des secours.

Игра слов: «une gourde» по-французски значит «фляжка» и «дурочка».

Джумбо — слон (суахили).

Бариди — пиво (суахили).

Пиво, пожалуйста.

 Самогон.

К а х а в а — кофе (суахили).

Бвана — господин (суахили).