Куиза, 1 июня 1885 года.

Одним свежим и солнечным весенним утром священник получил письмо из епископства: монсеньор Бийар переводил его в Ренн-ле-Шато. И священник собрал свои пожитки, в последний раз прочел проповедь перед овцеводами, сделал круг по деревне Кла и без сожаления пустился в путь. Как всегда, женщины закрыли свои встревоженные лица вальками, когда он переходил через реку, и самая старая запела:

Он так никогда и не смог понять, почему он внушал столько страха этим смуглянкам, наполовину сарацинкам, наполовину испанкам. Что он дал этим дикарям? А они, что дали они ему? В течение трех лет общения с ними он научился охотиться, ловить рыбу и грешить. Три года!.. Одна тысяча девяносто пять дней, проведенных бок о бок с этими плохими христианами, этими колдунами, этими идиотами, этими республиканцами, которые так милы Ферри и Гамбетте, предпочитающими Марианну Деве Марин. Он сам стал бы таким же глупцом, как они, если бы епископство не приняло мудрого решения; со временем он бы, возможно, одобрил инициативы светского государства.

«Пошли они к черту со своей проклятой революцией!» — думает он, прогоняя видения своих преследователей, этих ферри, вальдек-руссо, бюиссонов, зеворов, сеев и других врагов церкви. Священник идет, словно автомат, по главной улице Куизы, без труда неся обе своих дорожных сумки с заплатками из овечьей кожи. Те, кто видит, как он проходит, сравнивают его с борцом, выступающим на ярмарках. Мужчины угадывают его мощную мускулатуру под сутаной, а девушки находят его таким красивым, таким мужественным, и они прикусывают свои языки, чтобы не произнести: «Звездочка, прекрасная звездочка, пусть мне приснится тот, кто проходит мимо». Но священник игнорирует их, он ищет свой путь между домов с коридорами и пристройками, наполненных подозрительными тенями, шепотом и смешками. За ним наблюдают, о нем говорят, его всячески подозревают, потом смотрят, как он исчезает в тишине, окутанный злым умыслом. Они не знают, что он направляется в свою новую приходскую церковь, там, на холме, в свою новую тюрьму.

Ему вспоминается тропа для мулов, по которой он раньше ходил. Счастливое прошлое, счастливое детство. Он был предводителем мальчишеской ватаги и вел за собой отчаянные головы из Монтазеля на приступ горы поблизости от Ренна, где в степных зарослях, спрятавшись за дроком и лежа под ракитником, ожидали их для сражения дети из вражеской деревни. Сколько ударов было нанесено и получено! Сколько часов потрачено на выработку планов атаки! Скольких ловушек удалось избежать! Он был создан для армии, славы и женщин. А родители направили его в Церковь. Солдат Бога, завербованный в войска Льва XIII, вот кем он стал, к своему великому разочарованию. Однако он любит Христа, святых и плачет оттого, что не может им служить должным образом. «У меня никогда не было призвания», — повторяет он себе еще раз. Он заново видит все свое детство, свою молящуюся мать, паломничества, процессии и то, как его близкие видели в нем «свое спасение в потустороннем мире». У него все еще в памяти наказания, которым его подвергали старшие в главной семинарии в Каркассоне, и ужасные ночи, проведенные после назначения священником в Алет. Жизнь неудачника, предстоящие годы кажутся ему невыносимыми.

— Эй! Эй! — кричат возчики, которые поднимаются на верхнее плато в поисках льда.

— Осторожно, аббат! — вопит один из них, щелкая кнутом рядом с ушами священника. — Мы уже в рай собрались! — восклицает он, проезжая рядом с ним.

— Одним бездельником будет меньше! — бросает другой.

Возчики смеются. Священник прижимается к парапету моста, перекинутого через Од. Изнуренные лошади и колеса больших повозок, покрытых брезентом, двигаются очень близко от него, и косматые крестьяне смеются над ним от всей души.

— Дикари! — кричит он им.

Тотчас один из них, пузатый, со ртом, который открывается подобно кровоточащей ране в середине квадратного и почерневшего лица, спрыгивает со своей упряжки и бросается к нему.

— Поосторожней, кюре! — выплевывает он ему в лицо. — Не забывай, что мы живем в Республике. У тебя больше нет короля. Некому тебя защитить.

— Я ничего не забываю, а ты напрасно надрываешь свою коммунарскую глотку, сын мой.

— Aquel a la malvais uèlh![1] Я сейчас прикрою тебе твою, — ухмыляется он, тыча своим кулаком под нос священнику.

Священник роняет свои мешки. Его рука направляется наперерез кулаку. Он сильно сжимает суставы и фаланги противника, который бледнеет и пытается нанести коленом удар исподтишка.

— Ты решительно наделен всеми пороками, сын мой, тебе надо будет просить прощения и милости у Господа нашего.

— Лучше сдохнуть!

— Аминь!

Аминь? Что этим хочет сказать священник? Горец широко раскрывает глаза и прежде, чем ему удается издать хоть звук, он чувствует, как его поднимают за шиворот. Священник, кажется, не торопится. Держа свою ношу, он вспрыгивает на парапет. Товарищи возчика хотят вмешаться, но священник останавливает их:

— Еще шаг, и я его брошу. Много шансов, что он сломает себе ноги или шею… Ну же, сын мой, просишь прощенья?

Мужчину сковал страх. Он бросает безумный взгляд в сторону своих компаньонов. Они же отступают назад. Священник держит его на вытянутой руке прямо над потоком и улыбается. Его взгляд решителен, и мужчина уверен в том, что аббат приведет в действие сказанное.

— Я прошу прощения у Господа нашего, — еле выдавливает он из себя.

— Я передумал, ты будешь молить Богородицу.

— Я не умею.

— Это не труднее, чем революционная песня. Я уверен, что ты учился закону божьему.

— Я не помню уже.

— У меня деревенеет рука, тебе остается совсем немного времени до того, как ты познакомишься с ледяной водицей из Од, думай быстрее!

— Приветствую тебя, Мария…. полная… полная очарования…

— Полная благодати!

— Полная благодати…

И мужчина разом вспоминает всю молитву. Потом священник заставляет его повторить три раза покаяние и «De profondis» — все это он должен пропеть прежде, чем его вернут на твердую землю.

В этот миг разгневанные возчики устремляются к ним с явным желанием отомстить за своего товарища.

— Не нужно, — тихо призывает их священник, опуская свои руки на бедра и не показывая даже малейшего признака страха. — Не надо, сыны гор. На меня нельзя безнаказанно нападать, Бог на моей стороне.

Мужчины замирают на месте. За этими словами скрывается нечто такое, что позволяет понять: они не просто были брошены на ветер. Этот священник, может быть, слишком дерзок, слишком уверен в своей силе, но у них пропало всякое желание вступать в поединок с ним. Имя Бога полыхает огненными буквами в их невежественных головах. Их спутник присоединяется к ним, слегка пошатываясь, и они молча удаляются. Там, вниз по дороге, ведущей в Киллан, их ломовые лошади продолжают путь сами. Возчики спешат их догнать, так как закон запрещает оставлять лошадей без провожатого.

— Доброго пути, дети мои, и да хранит вас Бог! — бросает им священник, подбирая свою поклажу.

Когда напряжение спадает, он сердится на себя самого, на свою горячность. Еще один раз он не последовал заповедям. Ужасные и хитрые демоны-искусители овладели им. Покидая пределы Куизы, он обещает себе быть еще более внимательным и следить за своей душой. Когда он снова оказывается на вьючной тропе, ведущей в Ренн-ле-Шато, он начинает «Отче наш».

Он карабкается и молится. Запах тимьяна и лаванды сопровождает его на протяжении всей этой широкой, совершенно разбитой тропы для перегона стад, которая теряется между дроком и скалами. Какое сверхъестественное величие сияет в чистом небе, какая красота у этого дикого пейзажа, раздираемого ветрами, дождями и солнцем! Он уже совсем позабыл об этом. Поднимаясь, он с энтузиазмом ощущает любовь к этой дикой природе, которую он заново открывает для себя. На восьмом прочтении «Отче наш» он прекращает свое покаяние и наслаждается тем, что видит, слышит или чувствует. Его Разес, его Лангедок, его красная земля, кажется, живет ради него. Вскоре он выходит на Известняковое плато, все такое же — с проплешинами, оставленными стадами. Овцы пасутся на Волчьем уступе и у ручья Кумей; священник слышит звон колокольчиков и лай собак. Это напоминает ему о трех скучных годах, проведенных в Кла.

Он хмурит лоб. На что же он может надеяться здесь, в этом любимом им краю? В тридцать три года он бы хотел покорить мир, а у него не найдется и тридцати франков в кармане, нечем даже заплатить за трехдневную поездку в Париж.

Последний поворот между несколькими зелеными дубами — и вот он уже видит свою приходскую церковь. Появляются белые и желтые плотно стоящие дома вокруг замка Отпуль де Бланшфор. Деревня располагается на вершине холма, взгромоздясь между небом и землей наподобие катарских крепостей, но ее история еще древнее. Священник думает о ее первых жителях-кельтах и о римлянах, пришедших им на смену, потом о вестготах, которые превратили ее в свою столицу. Больше ничего не осталось от этих безвозвратно ушедших времен. Теперь ему предстоит завладеть обломками империи, которая исчезла из памяти потомков.

— Теперь только мы вдвоем! — говорит он вслух, как если бы бросал вызов деревне, где его ждут и поджидают три сотни жителей.

Нет никакого сомнения в том, что жители уже были предупреждены о его прибытии. На околице деревень всегда играют дети, и они исполняют роль стражников. Священник ускоряет шаг и достигает вершины холма. На одной из стен, сложенных из резного камня, которые огораживают Ренн, старая женщина, одетая во все черное, смотрит на него, перебирая четки.

— Здравствуйте, батюшка! — радостно говорит она, когда аббат подходит к ней.

— Здравствуй, дочь моя.

— Вы новичок, мы вас ждали. Нам сказали, что вы родом из этих краев.

— Вас не обманули. Меня зовут Беранже Соньер, и я родился в Монтазеле, где мой отец служит управляющим у маркиза де Каземажу.

— Я слышала о нем. Очень хорошо, что епископ направляет вас сюда. Будет легче, так как мы не любим чужаков. Да, это будет проще, — говорит она, внимательно изучая его, — в особенности с женщинами. Если вы хотите, я приду в конце дня прибрать в алтаре. Вы мне нравитесь, батюшка.

Беранже улыбается и кивает головой. «Лесть, — говорит он себе, — самое дешевое средство для интриги, но также и самое надежное. Надо будет взять в расчет эту женщину. И исповедовать ее побыстрей, если я хочу узнать что-либо интересное о моих подопечных».

— Меня зовут Аглая Дабан.

— Итак, до вечера, Аглая.

— Ключи от дома при церкви находятся у Александрины Марро. Вы легко найдете ее дом на улочке, что напротив замка. Ставни выкрашены в зеленый цвет, и огромный деревянный чурбан стоит перед дверью. На нем она проводит свое время в летние вечера.

— Спасибо.

Беранже углубляется в главную улицу. Занавеси на окнах приходят в едва заметное движение, тени скользят украдкой в хлевах, как в Куизе, его оценивают, о нем судят по его походке. Это вступительный экзамен, он знает об этом. Если он не понравится, этой ночью он услышит кошачий концерт. За ним устремляется крупный хряк. Жара, тишина, прерываемая блеянием и взмахами крыльев, запах навоза, потрескавшаяся земля с замысловатыми узорами, попрятавшиеся крестьяне — вот он, его приход. Гнев снова возвращается. «Я отверженный, — говорит он тотчас себе, — вот уж дважды я согрешил из-за гордыни. Я прибыл сюда исключительно для того, чтобы свидетельствовать о правде и о Христе». И он принимается повторять десять раз эту фразу, будто бы желая затолкать ее в свое сердце.

Сидя перед колодцем с тряпичными куклами в руках, темноволосые девчушки смотрят украдкой на этого мужчину, одетого во все черное и повторяющего одними губами молитву. У него такой печальный вид, что одна из них подбегает к нему и спрашивает, не пришел ли он совершить последнее причастие какому-либо умирающему. «Нет, дитя мое, — отвечает он, улыбаясь, — я ваш новый кюре». Тогда она делает ему реверанс, целует низ его сутаны и бежит назад к своим подружкам, которые хихикают, закрывшись куклами.

Этот случай восхищает кюре. Все выглядит так, как будто бы девочка коснулась молчаливой деревни волшебной палочкой. Старики выходят из своих садиков и приветствуют его. Мгновенно его окружает ватага мальчишек, кричит ему «добро пожаловать» и быстро исчезает в направлении замка.

Они принимают его. Беранже успокаивается. Дом с зелеными ставнями стоит слева от него, на чурбане сидит женщина неопределенного возраста. Он думает, что ей скорее семьдесят, чем сорок. Однако ее глаза, вокруг которых собрались тысячи морщинок, смотрят живо и жестко, как у хищников. Она отдаленно напоминает ему одно из полотен Брейгеля, одного из тех персонажей с желтым цветом кожи во время свадебного застолья.

— Я вас ждала, — говорит она резким голосом, внезапно вставая.

Беранже вглядывается в глаза женщины. Она не поприветствовала его, а он не любит, когда к нему не проявляют уважения. Женщина чувствует, что глаза священника будто бы обыскивают ее, и от этого она вздрагивает с недоверием. Стараясь не выдать своих чувств, она вытирает руки о грубое платье, после этого роняет:

— Вы хотите пить?

— Нет, — отвечает он, продолжая пристально на нее смотреть.

— Вы, должно быть, устали.

— Да, Александрина, и мне не терпится отдохнуть.

— Вам Аглая сказала мое имя?

— А кто бы вы хотели, чтоб это был? Я же не черт.

— Боже, сжалься над нами! — восклицает она, крестясь.

В тот же миг позади священника раздалось хрюканье, v от этого в разные стороны бросились многочисленные курицы.

— Достаточно произнести его имя, чтобы он проявил себя, — серьезно говорит Беранже, грозя Александрине указательным пальцем. — Я надеюсь, что вы придете завтра утром на исповедь.

— Да, отец мой! — быстро говорит она почтительным тоном. — Держите, отец мой, вот ключи. Маленький от дома при церкви, большой от главной двери в церкви, медный позволяет попадать из церкви прямо в дом священника… Удачи!

— Удачи? Что вы этим хотите сказать, дочь моя?

— Чтобы жить здесь, нужно много мужества. Ваш предшественник, аббат Понс, не выдержал этого.

Беранже берет связку, свои мешки и уходит по улице, ведущей к церкви. По мере приближения к церкви святой Марии Магдалины он чувствует, как ускоряется биение его сердца. Дом Господа, его дом, наконец-то ему будет дозволено познакомиться с ним. За поворотом появляется церковь, над которой возвышается квадратная колокольня. Как-то ранее Беранже слышал, что ей тысяча лет. И сегодня ему хочется в это охотно верить.

Стены потрескались. Трещины видны даже там, где неф закругляется. Что же касается крыши, то это настоящее сито; многие черепицы исчезли или были унесены ветром. У него перехватывает горло: позади дом при церкви, который даже нельзя назвать сараем. У строения нет ставен, а большая часть стекол разбита. С боязнью он проникает в церковь. Обветшалость и разруха, царящие здесь, вызывают у него настоящий шок. Повинуясь безудержному порыву, он забрасывает свои мешки далеко в центральный проход нефа и чуждым голосом кричит:

— Боже, что они сотворили с твоим жилищем?

Его кулаки сжимаются. Тишина такая, что он не осмеливается даже пошевелить стопами, боясь, как бы не заскрипел песок или земля, марающие плиты пола. Из спинок стульев торчит солома, исповедальня превратилась в пристанище для червей и плесени.

Никогда еще ему не доводилось узнать, что же такое чувство бунта в сердце священника. Оно превосходит по силе то, что он испытывает, когда перед ним поют хвалу Республике. После стольких лет нищеты, усталости, неудовлетворенности, прожитых ценой стольких жертв, надо же было специально прибыть сюда, чтобы стать служителем в пристанище для крыс! Это наихудшее из наказаний, которому могло подвергнуть его вышестоящее церковное руководство. Почему? В чем его упрекают? В том, что он вольнодумец, роялист? И что тогда?.. На что может рассчитывать Церковь, если не будет подобных ему мужчин, чтобы дать отпор сторонникам светской власти, поддерживаемым правительством?

Горстка грызунов суетится около разбитой статуи Марии Магдалины, грызя салфетки, на которых стоят выщербленные вазы, безутешно пустые, как, впрочем, и все другие вазы в церкви.

— Пошли прочь, чертовы отродья!

Беранже прыгает вперед и поднимает пустой подсвечник. Он бежит к крысам, которые приподнялись на свои задние лапки и обнажили свои острые зубы. С размаху он опускает на них подсвечник. Острия его разбивают вазу и вонзаются в тела двух самых крупных из них. Беранже снова поднимает свое оружие, машет им и готовится нанести следующий удар, но другие крысы исчезли. Тогда он отбрасывает подсвечник и приближается к алтарю, проводя своей все еще дрожащей рукой по трещинам в стене, по лепным украшениям, усыпанным пятнами, и по живописным панно, подвергшимся атакам дождя. Его душа наполняется чувством стыда. Богоматерь и святой Антоний смотрят на него своими мертвыми глазами, изъеденными прошедшими годами; ему кажется, что он заметил следы крови в царапинах на их каменной коже. Через дыры в потолке проникает солнце, и его лучи чертят прямые линии в сверкающей пыли, но ни один из этих лучей не освещает ничего, кроме ран. Только главный алтарь, кажется, был пощажен. Беранже приближается к гранитному столу, который покоится на двух странных опорах в форме креста и неизвестных символов. Маленькая лампа сверкает в дарохранительнице. Он складывает руки и падает на колени перед святым хранилищем. Храм жив! Не стоит обращать внимания на хаос, на потемки, на разрушения, ведь храм жив. Беранже просит прощения за то, что ему не хватило смирения…

— Я выхожу из себя, — исповедуется он, — я осуждаю. Кто я, чтобы судить и ненавидеть?

Он чувствует, как его щеки краснеют от стыда, так как он понимает, сколь напрасным было его неистовство при виде всех этих повреждений.

— Если мои слова и мои деяния оскорбили тебя, осуди меня, Господи. Я твой плохой слуга. Я даже недостоин прошептать твое святое имя ветру с плато Косс… Бог мой, сжалься надо мной!

Жюль складывает свою подзорную трубу и возвращает на место ветви, которые раздвинул. Он поднимается, бегло оглядывает свои брюки, стряхивает пыль с коленей и медленно пятится назад. Кости брошены в этом Разесе, время нового очищения, несомненно, близко, и это будет очищение огнем. Еще никогда люди не были так озабочены загробным миром, силами, правящими вселенной, Богом и Сатаной, а Жюль Буа — один из их знаменосцев. Его защищают символисты, он связан с оккультистами, ясновидящими и магами. Вместе с ними он беспрестанно ищет Сатану и его легионы в своих кошмарах, вплоть до потерн чувств. Конец века предстает перед ним как чернота, в которой сгустились все ужасы ночи. Эту ночь так ярко живописуют Клингер, Ропс, Редон и Энсор. А у Жюля мрак в душе, которой не хватает могущества и вечности.

Буквально за секунду сотни мыслей и разрозненных видений проносятся в его мозгу, и девичье лицо оккультиста мрачнеет, странные темные глаза таинственно блестят. Он понимает, что могущество ему еще не принадлежит, а его будущее зависит от этого жалкого священника, который только что вступил во владение приходской церковью.

— Наш человек не покинет Ренн до завтра, — вдруг говорит он, оборачиваясь к кому-то. — В данный момент он, должно быть, смахивает пыль в исповедальне. Я надеюсь, что мы не выбрали глупца.

— Мне не верится, что Соньер глуп, — отвечает ему голос из зарослей. — Мы им интересуемся уже давно. Он был блестящим, но непослушным учеником, образцовым семинаристом, мечтающим о том, чтобы избавиться от назиданий священников-наставников. Это существо, полное противоречий, вопросов, неуверенности. Вот по этим причинам он и был избран. Мы можем им управлять достаточно легко. И не забывайте, что он родом из этих краев. Он прочен, крепок и так же тверд, как камни, поставленные кельтами. Это, несомненно, подходящий человек, поверьте мне.

— Я сомневаюсь в этом.

— Почему?

— Он слишком неудержим, о чем свидетельствуют многие отзывы, а мы не можем делать ставку на кого-либо, чьи необдуманные действия могли бы послужить на пользу наших врагов-иоаннитов.

— Уже слишком поздно менять наши планы; что бы ни произошло, мы сделаем его нашим рабом, так как его плоть слаба.

Слабость плоти. Достаточно ли этого, в самом деле, чтобы удержать священника? Он остерегается этой вульгарной и субъективной ловушки. Опасность велика. Трудно усмирить человека таким способом после того, как пробудил в нем ранее дремавшие сущности. Они могут сделать из него демона, превосходящего их по разуму, и одаренного желанием и воображением, которые встанут над силами, породившими его.

— Я буду молить Сатану, чтобы наше дело удалось, — говорит, наконец, Жюль, крестясь в соответствии с ритуалом черной мессы.

— Берегитесь, Буа! Побойтесь гнева небес! — гремит голос.

— Вы говорите как Илья, аббат.

— Мне не нравятся ваши методы, ваш цинизм, ваш земной мир, ваши альянсы. Вы сами противоположность Ильи, которого я вовсе не люблю. Этому еврею следовало остаться в России, а вам — в Париже. Мне вовсе не нужна была ваша помощь.

— Мы сами не выбирали, чтобы прибыть сюда, вы знаете об этом… Но где же Илья?

— Как бы этот импотент не поранился сейчас!

— Не беспокойтесь, аббат, — иронизирует Жюль. — Илья, должно быть, парит где-нибудь в одной из многочисленных пещер, которыми напичкан ваш прекрасный край, если только он не превращает сейчас свинец в золото или плевелы в зерно.

Тот, которого Жюль называет аббатом, покидает свой наблюдательный пост. Его очень блеклые глаза, глубоко посаженные и обрамленные морщинками, смотрят вопросительно кругом. Куда подевался этот чертов еврей? Потом его лицо искажает гримаса, и он хватается руками за живот.

— У вас все еще болит? — удивляется Жюль.

— У меня постоянно болит, а ваши цветы ромашки не помогли.

— У меня есть другой рецепт, но я сомневаюсь, чтобы такой святоша, как вы, захотел ими воспользоваться. Нужно…

— Я не хочу ничего слышать.

— Как вам будет, угодно. А вот и наш друг. Может быть, он сможет унять вашу боль.

— Я не приму никогда помощи у этого любовника Сиона[2].

Преследуемый мухами, постоянно пытающийся сохранить равновесие на камнях, выскальзывающих у него из-под ног, Илья Йезоло направляется к ним. Его большая умная голова с каштановыми волосами слабо покачивается, рот раскрывается и вдыхает горячий воздух, который с трудом достигает легких, израненных пневмонией, подхваченной когда-то давно в Москве. Его тучное тело представляет собой одну большую боль, которую он не может унять даже при помощи талисманов и лекарств, даже призывая архангела Рафаила. Ему бы следовало отказаться от этой губительной авантюры и оставить свое место какому-нибудь каббалисту помоложе, но Жюль и доктор Анкос настояли на том, чтобы это был именно он, старый мудрец, достойный последователь великого раввина Симона Бар Я’Хая. И он согласился сопровождать Жюля, чтобы выступить в роли наблюдателя. Когда-нибудь и ему поручат достойное его задание.

— Где вы были? — гневно возмутился аббат.

— На мельнице, я подслушивал, — отвечает Илья, показывая два белых камня.

— Сатану, несомненно.

— Нет, нашего человека. Беранже Соньера. Он очень несчастен.

— В пятистах метрах от него! Вы смеетесь надо мной, месье Йезоло?

— Похож ли он на кого-либо, кто насмехается? — резко говорит Жюль. — Послушайте, что он хочет вам сказать, и поверьте ему на слово.

Аббат, кажется, вот-вот перекрестится. Он спрашивает себя о том, что он здесь делает вместе с этими двумя богом проклятыми людьми. Если бы ставка в этой авантюре не была такой огромной, то он уже давно бросил бы их на произвол судьбы. Он бы вернулся к себе и продолжил писать книгу, изучать кельтский и искать разгадку тайны. Этой тайны, скрытой здесь, где-то у него под ногами, которая сделала их всех соучастниками, несмотря на их различия и взаимную ненависть…

Аббат стискивает зубы. А если они не одни следят за священником?.. Иоанниты могут быть где-то поблизости? Ему чудятся их тени среди скал и вся мощь Церкви Иоанна, превращенной в единое тайное общество вокруг Папы. Все началось во время правления папы Климентия III, в 1188 году, когда был срублен вяз в местечке Жизор вследствие кровавого сражения между Генрихом II английским и Филиппом II французским. С одной стороны — англичане и толпа экзальтированных епископов, хранителей учения Иоанна. С другой — французы и папа Климентий III, духовный последователь Петра. Посередине — орден тамплиеров и Приорат Сиона, тесно связанные между собой, но уже ненадолго, так как Великий Магистр тамплиеров, Жерар де Ридфор, встал на сторону Англии и заклеймил монахов Сиона. Между двумя орденами отныне война, и Сион назначает своего первого Великого Магистра — Жана де Жизора[3].

Аббат представляет себе, чем же была эта тайная борьба на протяжении веков и во что она превратилась сегодня, когда орден тамплиеров исчез и был окончательно заменен пришедшими ему на смену иоаннитами. И никто никогда не слышал, чтобы говорили о Приорате Сиона. Сион, основанный в 1070 году монахом из Калабрии по имени Урсус; Сион, находившийся под защитой приемной матери Годфруа де Буйона Матильды Тосканской; Сион, который создал орден тамплиеров в 1113 году; Сион, желающий изменить мир, реорганизуя общества и расы. И этому ненавидимому Сиону он должен служить! Так же, как он должен служить этому русскому еврею, о чьей силе он догадывается.

Спустя несколько дней.

Беранже потягивается. Светает. Тяжелые хлопковые занавеси сгущают красноту утренней зари и приглушают звук колес повозки, направляющейся в Куизу. Однако он четко слышит пронзительный крик домашнего петуха и тявканье собак. Тогда он выскакивает из груботканых простыней и встает на колени в изножье кровати. Это всего лишь дубовый ящик времен первой Империи, загнанный в угол тесной комнаты, но солома в подстилке свежая, а подушка мягкая. Чистая и удобная кровать. Ему кажется, что он самый счастливый из всех смертных, и Беранже благодарит Господа. Потом он просит прощения. Прощения за женщин и мужчин из его деревни, прощения за республиканцев, которые убивают Церковь, прощения за самого себя и за свои сны. Из-за чего он так изменился? Возможно, из-за того, что поселился вне стен церкви? Его стали меньше мучить нимфы, живущие в снах, Соньер смиренно принимает болезненное плотское искушение, дабы быть угодным богу, преуменьшая изо дня в день значимость этого греха, который он не может побороть.

С просветлением в мыслях он встает и слушает, как постукивают сабо его домохозяйки, которая суетится на кухне. Александрина Моро услышала, как над ее головой раздались шаги Беранже и скрип дверцы шкафа, в котором он складывает свои вещи. Теперь она может уже больше не осторожничать, как во время его сна. Она заводит одну из своих бесконечных песен, в которой, по мере импровизации, перечисляет друг за другом повседневные обязанности и обращается к усопшим членам своей семьи. В этих песнях упоминаются многочисленные трудности ее жизни: свинья, которая не хочет откармливаться; плут мельник, не привозящий в деревню нужное количество муки; огромная стирка, ожидающая ее; le brèish[5], сосед с жабьим лицом, который одним лишь своим дурным взглядом не пропустит случая сделать так, чтобы она упала среди куриц, и еще бесконечное множество вещей, которые Беранже не в состоянии понять.

Странная женщина эта Александрина! Когда Беранже постучал в ее дверь после ночи, проведенной в нежилом доме при церкви, она тотчас же поспешила сдать ему «единственную комнату, достойную священника, которую можно найти в этой убогой деревне, где даже у владельцев замка нет достаточно средств, чтобы купить новое перо для подушек». Это были ее собственные слова.

Беранже вспоминает тот тягостный разговор о деньгах, который она с ним повела, как если бы они были крестьянами, бесконечно торгующимися на базаре в Каркассоне.

Едва он сказал: «Сколько?» — надеясь, что христианская солидарность окажется на его стороне, потому что лукавая старуха тотчас же его заверила, что исправно посещает службу, — как она ответила:

— Для вас, отец мой, это будет стоить двадцать франков в месяц. И тридцать пять, если буду еще и кормить вас.

Беранже показалось, что он плохо расслышал, но нет: именно эти запредельные тарифы были озвучены тонкими и сухими губами с черным пушком вокруг.

— Вот два франка за ночлег с едой, — ответил он ей, бросая серебряную монету, которая покатилась по столу прямо в жадную руку старухи, где тотчас исчезла.

— А остальные? — спросила она.

— Мои доходы не позволяют мне воспользоваться вашим пансионом. Впрочем, я согласен питаться за десять франков в месяц.

— Шестнадцать!

— Одиннадцать!

— Четырнадцать!

— Тринадцать!

— Я согласна, отец мой. Что же касается комнаты, отправляйтесь к церковному старосте Виктору Желису, это самый влиятельный член фабричного совета[6]. Он, несомненно, предоставит в ваше распоряжение домик под названием «Боярышник». Это никому не принадлежащая лачуга, но она вновь станет пригодной для жилья, если вы ее немного отремонтируете.

На этом разговор и закончился. Потом он повстречался с церковным старостой, который тотчас же удовлетворил его просьбу, нашел помощника для ремонта и открыл для Беранже кредит в мэрии. Но поскольку работы должны были продлиться шесть дней, а помощник был занят на полевых работах утром, а сам Беранже — в церкви, он вынужден был продлить свое пребывание у Александрины, изымая из своих скромных сбережений дополнительно три франка.

Беранже покидает свою комнату. Он больше не будет спать здесь. Сегодня вечером он отправится спать в «Боярышник». Потом, когда церковный дом снова обретет свой прежний шарм, — он надеется, что на это не потребуется много времени, — он снова поселится вблизи так дорогой его сердцу церкви.

Вкусный запах, доносящийся из кухни, щекочет ему ноздри, когда он входит в задымленное помещение, в котором безраздельно правит Александрина. Она тут спит, принимает дальних родственников, хранит зерно и провизию. Зимой здесь собираются вдовушки у камина, одновременно вздрагивая на один манер, когда завывает сердитый ветер. Огонь в очаге является центром всего, глаза следят за языками пламени, когда иссякают истории о супружеских изменах, перемежающие пустые сравнения, заклинания, предупреждения и смешки.

Беранже усаживается за край стола, там, где его ждет единственная за весь день трапеза: картофельный суп с салом, кусок жареной сосиски, два ломтя хлеба, козий сыр и стакан вина. В то время как аббат зачерпывает своей железной ложкой густой суп, в котором плавают шарики жира без мяса, он мечтает о пиршестве на золотых блюдах.

— Вы хорошо выспались, отец мой? — вдруг спрашивает у него Александрина, прекращая петь о горестях своего петуха и о том, какие злые дети у жены мэра, ее самой большой соперницы по части сплетен.

Она наполняет мешок древесной золой для стирки. Она стоит на коленях перед очагом, ее черная приподнятая юбка похожа на волну, разбивающуюся о выступы костей. Беранже угрюмо следит за ее костлявыми руками с кривыми пальцами, которые суетятся под котелком. Они вызывают легкое потрескивание, погружаясь в золу; это больше походит на крик хищника вдалеке.

— Да, — отвечает он, счастливый от этого сравнения, найденного им для старой женщины с облысевшим черепом, повязанным косынкой цвета зеленого бутылочного стекла, с узелком на затылке.

— Вы будете жалеть о моей комнате.

— Может быть. Но я смог найти себе подходящую кровать.

— А матрац?

— Сойдет и тот, что находится в доме у церкви.

— Этот клоповник!

— Его выпотрошили, почистили и набили самой лучшей во всей деревне соломой.

— А вы положили чеснок над альковом и цветок пиона под подушку?

— Я сделал все необходимое для защиты себя от призраков, которые переодеваются в ослиц и давят на грудь спящих.

— А от женщин?

— Женщин? — произносит он, проглатывая вопрос.

— Да, женщин, не таких, как я, конечно же, но тех, что созданы из мало служившей плоти… с полными и тугими грудями.

— Замолчите! Это грех…

— Я вас предостерегаю от вас самого, отец мой… Вы не обычный священник, вы красивы, гораздо красивее всех тех мужчин, что мне довелось знать.

— Мне незачем защищаться от женщин. Веры вполне достаточно, чтобы уберечь меня от всех соблазнов.

— Да услышит вас Бог! Там вас одна поджидает в церкви.

— Женщина из деревни?

— Чужая! Она не из этих мест. Молодая и чертовски красивая.

Беранже спрашивает себя о том, кто бы это могла быть. Он быстро заканчивает свою скудную трапезу и прощается с Александриной, которая провожает его странным взглядом, полным подозрения. Когда аббат подходит к церкви, ему навстречу выходит девушка шестнадцати или семнадцати лет. Она одета в серую блузку и синюю юбку, которая доходит до ее огромных военных ботинок, подбитых гвоздями. Несмотря на этот наряд, она кажется Беранже красивой. «Модель для этого чертова Ренуара», — думает он, изучая ее взглядом, как он изучал бы одно из этих полотен с пятнами, на которых женщины предстают цветами, ангелами или демонами. Собранные в шиньон каштановые волосы подчеркивают ее молодое лицо, полное и круглое, на котором выделяются красивые глаза в форме лесных орешков, горящие жизнью. Кажется, что она сердится, но все дело в форме подбородка, в тяжести нижней губы, которая ничем не нарушает великолепную форму рта.

— Кто ты, дочь моя? — спрашивает он у нее, в то время как она дерзко разглядывает его, при этом странно улыбаясь.

— Мари Денарно.

— Но ведь я тебя не знаю?

— Я из Эсперазы. Два раза в неделю я отправляюсь за сернистой водой к источнику Магдалины в Ренн-ле-Бэн. Это для моей матери.

— Твой путь не самый безопасный, чтобы туда попасть.

— Я возвращаюсь оттуда и просто сделала крюк, чтобы передать вам послание от аббата Будэ. Вот оно.

Быстрым жестом она вытаскивает из блузки запечатанное письмо и протягивает его священнику. Беранже берет его и вскрывает. Аббат Будэ поздравляет его с приездом и приглашает в гости в Ренн-ле-Бэн. Он немного удивлен быстроте, которую проявил этот кюре, но в то же время чувствует облегчение при мысли о том, что сможет побеседовать с собратом.

— Спасибо, Мари.

— Благословите меня, отец мой, — просит она, завладевает его рукой и сильно сжимает ее.

Он ощущает тепло пальцев девушки в своей ладони, и это тепло передается всему его существу. Беранже не предпринимает попыток, чтобы высвободить свою руку. Тогда слегка надутый пухлый рот Мари приоткрывается, и это его немного пугает. Это все очень сильно похоже на его сны, на расплывчатые контуры девиц, чьи губы, виски, щеки, шею, груди он конвульсивно целует… Мари изучает его профиль с немного лукавым видом, полная приятных ощущений от взгляда этого прекрасного и излучающего столько мужественности священника, по ее теплой коже пробегает неведомый ток. Чего он ждет, чтобы дать себе свободу? Она сжимает еще сильнее эту большую коричневую ладонь, в которой столько уверенности. Она хотела бы приложить ее к своей груди.

У Беранже появляется безумное желание раскрыть свои объятия, прижать ее к себе, почувствовать запах ее волос, ее кожи. Он внезапно осознает безумство своих мыслей и быстро убирает свою руку. Он инстинктивно благословляет Мари, испытывая глубокую и беспорядочную ярость по отношению к самому себе. И, словно пытаясь еще сильнее окунуть его в бурю чувств, девушка шепчет:

— Я вам нравлюсь, отец мой?

Беранже предпринимает отчаянное усилие, чтобы вырваться из неотразимых чар этого голоса. Он шевелит губами, прося о защите Бога, но ни звука не вырывается из его скованного горла. И он шепчет, полный стыда:

— Уходи сейчас же.

— Как вам будет угодно, но я вернусь к вам, отец мой.

Закидывая за спину свой узел, она уходит вразвалку в направлении долины и оборачивается, чтобы радостно помахать ему рукой, прежде чем исчезнуть за околицей деревни.

Беранже вздыхает. Искушение было велико. Осмелится ли он предстать перед Христом с такими плотскими мыслями? Он встряхивается и заходит в церковь. Служба не может ждать, он должен приготовить свою первую мессу. Через час ему предстоит нести слово Божье. Все остальное не имеет значения.

Ренн-ле-Шато, 10 октября 1885 года.

Кюре собирается произнести проповедь. В церкви святой Марии Магдалины все жители деревни жалко ютятся на скамьях, стоящих в величественной глубине сумрачного нефа, закутавшись во влажные складки своих дождевиков. И дождь, прокладывающий себе дорогу через сверкающие прорехи в крыше, стучит по их взлохмаченным шевелюрам. Они ждут с опаской, опустив глаза к полу. Неделей раньше, во время первого тура выборов, Беранже проявил неслыханную резкость в своей речи против республиканцев, которые разделились, предложив два списка: один умеренный, другой радикальный, где фигурируют социалисты. Он умолял прихожан голосовать за третий список, список консерваторов, и его призыв, казалось, был услышан повсеместно, так как они получили сто семьдесят шесть кресел против ста двадцати семи у республиканцев[7]. Однако он опасается «республиканской дисциплины», подписанных между двумя турами соглашений и шумихи вокруг ставленника от радикалов — генерала Буланже. У него ограниченное доверие к крестьянам. Всю неделю он сталкивался с группировками мэра, которые занимались пропагандой в полях, на дорогах, у придорожных распятий, иногда даже на церковной паперти. Он наносил им ответный удар при помощи женщин и стариков, неся слово Божье в дома, птичьи дворы и к фонтанам. И когда обе группировки сталкивались перед замком, они бегло оценивали друг друга взглядами, как будто пытались узнать, чего стоит противник. Как если бы он ничего не стоил.

Сейчас они все здесь, хорошие и плохие, собравшиеся перед последней битвой возле урн. «Какое влияние оказали женщины? — спрашивает себя Беранже. — Ах, если бы они могли голосовать, какой бы легкой была победа!» Все опускают голову из боязни, что он укажет на них как на пособников крайне левых сил, привлекая их к ответственности. Они боятся, как бы священник не заметил какого-либо изменения в их чертах, — покраснения, тика, подергивания — которое бы выдало их политический выбор.

Беранже сходит с алтаря и движется в самую гущу их. Его глаза полыхают и осуждают. По поводу некоторых он не строит иллюзий: этому изменила жена вместе с торговцем-роялистом, этот не смог пристроить свою дочь служанкой в замок, а тот, тщедушный холостяк, просто не любит самого Беранже… Ему нравятся эти мгновения перед проповедью, когда время не имеет больше власти над сознанием людей, а трепещущие тела верующих смиряются с терпением и послушанием. Он любит видеть, как скрюченные пальцы перебирают четки, теребят молитвенники или скребут по коже табачных кисетов. Он знает, что пальцы ног сжимаются в деревянных сабо, что сердца ускоренно бьются и горла сковываются. Выпятив грудь, он проходит между рядами, и его взгляд делается все более тяжелым для представших перед ним затылков.

Зловоние мочи, лука и чеснока, аромат тимьяна, затхлые запахи от скотины — он смог бы их узнать всех, даже с закрытыми глазами, по запахам, которые впитались в их одежду. Он встречается с немного безумным взглядом кормчего[8]; этот мужчина с рыжими волосами поддерживает его морально, он такой же легитимист, как он сам.

Верующие, кажется, созрели, чтобы услышать праведные слова; Беранже возвращается к алтарю и взбирается по ступенькам, потом оборачивается лицом к ним.

Каркассона, 10 декабря 1885 года.

Беранже ждет. Зажжено всего несколько ламп, но свет от них тусклый из-за розоватого света сумерек, который проникает через решетку поднятых ставен. Чувство умиротворения наполняет аббата. Он как бы заполнен этим запахом священных книг, который напитывает его всей той духовностью, на какую способны библиотеки. Бюро епископа — это центр епископства. Огромное количество почты из приходов и из Рима стекается сюда. Для ее обработки задействовано не менее трех секретарей. Беранже видит, как их быстрые пальцы распечатывают конверты, хватают перьевые ручки и штампы и отбрасывают их в непроходимые кучи документов. Иногда один из них, протягивая руку к мрачным высотам комнаты, пытается побороть схватившую его судорогу. Его губы шепчут имя какого-то святого. Уставшие глаза закрываются так, что образуют всего лишь две черточки над кругами под глазами…

«Будьте достойны похвалы все, кто радеет ради блага Церкви», — думает Беранже.

Однако он им не завидует, даже если и признает, что их карьера более защищена, чем его собственная. Они молоды и полны амбиций, но не похожи больше на человеческих существ. Кожа у них мрачного мертвенно-бледного цвета. Их губы стали еще тоньше, и тепло, которое ему удается уловить от их впалых щек, кажется, происходит не от них самих, а от двух печей, мерно гудящих под защитой портретов с изображениями Григория XVI и Пия IX.

Вдруг раздается звон колокольчика, и один из мужчин настораживает уши, кладет свою перьевую ручку в медную подставку в форме кропильницы и поворачивается к Беранже.

— Если вам будет угодно следовать за мной.

Вчерашняя дрожь вновь охватила его: прочтение этого срочного вызова в епископство сильно взволновало Соньера. А теперь он ощущает то же самое. Он сердится на себя за то, что не расспросил посланника. Чего от него хочет епископ?

Его провели в бюро меньших размеров и более роскошное. Монсеньор Бийар встает ему на встречу. Это худощавый мужчина, с хитрым лицом, плотно сидящим на толстой шее. Его глаза, как будто сделанные из желтого бархата, находятся в постоянном движении.

С самого их рукопожатия Беранже остерегается старшего по званию. И если он пытается принять смиренный и сдержанный вид, так это только из уважения к могуществу и богатству стоящего к нему лицом человека, который начинает лекцию об обязанностях Церкви и ее служителей.

Беранже едва его слушает, думая о золоте, которым тот обладает. Здесь он осознает, сколь жалко его существование. Все вокруг слишком блестит: хрусталь ламп, золотые заголовки на религиозных книгах, вещи из бронзы и священная утварь. Кольца Бийара сверкают и отбрасывают голубые и красные лучи на лицо Соньера, усугубляя его муки, его вожделение.

Держа в руке письмо, епископ говорит очень тихим голосом о нарастании атеизма в Европе, которое он считает следствием проникновения социалистических идей. И так продолжается до тех пор, пока он не швыряет с небрежной развязностью письмо Беранже.

— Не в нашей компетенции выступать против них на политической арене, — говорит он более громким голосом, полным угрозы.

Письмо переворачивается и падает рядом с ним. Беранже не осмеливается взять его.

— Прочтите! — предлагает Бийар.

И Беранже пробегает по строчкам, которые выносят ему приговор. Республиканцы мстят за себя.

— Я не могу ничего сделать, — роняет епископ. — Республика победила, и вы должны подчиниться ее закону. Церковь возложила на вас большие надежды. Когда постановление о лишении вас жалованья прекратит свое действие, вы снова займете свое место в Ренн-ле-Шато и будете придерживаться энциклического послания Папы Римского «Humanum genus». Нашими настоящими врагами являются франкмасоны, и наша борьба должна быть скрытой и тайной. Человек с амбициями, таким я вижу вас, должен уметь ждать.

Ждать чего? Епископ говорит, как Будэ. Сколько времени Беранже сможет сопротивляться своим желаниям среди камней и баранов Разеса? Ему надоело выслушивать добрые советы мудрых махинаторов. Даже Мари в последние месяцы усердствует, противореча ему каждый раз, как он поминает Республику.

— Я понимаю, — отвечает он епископу, опуская глаза, чтобы перечитать это проклятое письмо[10]. И его сердце наполняется грустью и гневом.

— А тем временем, у меня относительно вас есть другие планы, — говорит епископ.

Луч надежды проскакивает во взгляде Беранже. Епископ делает круг по своему бюро, берет перьевую ручку и подписывает какую-то бумагу.

— Вы отправитесь преподавать латынь в малую семинарию в Нарбонне. Вот ваше рекомендательное письмо и двести франков, которые помогут вам продержаться какое-то время.

Епископ протягивает ему письмо и конверт, в котором лежат новые банкноты. Беранже стесняется их брать.

Ренн-ле-Шато, 11 ноября 1888 года.

Мари видит только его, не вспоминает больше, что существуют другие мужчины на свете. Уже так давно она не была с ним, с тех пор, как он переехал в дом при церкви, отремонтированный заново за три тысячи франков, пожертвованные королевским домом Франции[12]. «Беранже! Беранже! Любовь моя…» В ночах одиночества это его она сжимает в своих объятиях, обнимает, усыпает поцелуями, зовет со всем юношеским пылом. Еще и еще… Этих снов скопилось очень много.

Он в десяти шагах от нее, его мощные квадратные кисти лежат на бедрах. Он возвышается над толпой, которая теснится у хлева. Рядом с ним кормчий кажется щуплым. Она делает шаг, два шага… Ей кажется, что ее сердце сейчас разорвется. «Захочет ли он меня снова?» Она снимает свое шерстяное пальто, заворачивает левый рукав старого платья и высвобождает руку из рубашки. Завязанная восьмеркой, красная лента плотно обхватывает ее голую руку чуть ниже локтя. Она купила ленточку в первую лунную пятницу, завязала узелок, произнося при этом «Отче наш» до слов «in tentationem» и заменила «sed libera nos a malo» на «lude-aludeiludeo». Она повторяла вновь операцию каждый день, увеличивая количество повторений слова «Pater» до девяти раз, делая каждый раз новый узел. Теперь ей осталось только прикоснуться к священнику, чтобы их любовь была полной.

Беранже делает жест в сторону хлева. Появляются его былые враги: Рене, Браск и другие. Они окружены скачущей ватагой ребятишек, которые бьют в ладоши и при этом повторяют:

— Porto le cotel René, que farem de sang[13].

Мужчины что-то несут, и это что-то вырывается и издает пронзительные крики. Мари подходит вплотную к Беранже и кормчему, она остается позади них, наклоняется и делает движение мизинцем, чтобы прикоснуться к руке священника. «Получилось!» — говорит она себе. Беранже ничего не почувствовал. Им всецело завладела происходящая сцена. Мужчины положили свинью и крепко удерживают ее перед широкой емкостью в земле.

— За дело, sannaire! — приказывает Беранже.

Sannaire — человек, закалывающий свиней, — не кто иной, как Рене, достает из-за пояса заостренный тесак и втыкает его под голову животного. В этот момент толпа вздрагивает. Дети застывают и раскрывают свои рты, безмятежные и обеспокоенные, любопытные и порочные. Свинья ревет, содрогается и бьет лапами, пытаясь вырваться из дюжины рук, которые удерживают ее. Густая кровь вытекает в емкость. Потом конвульсии животного прекращаются. Мужчины расслабляют свои мускулы и постепенно разжимают объятия. Все кончено. Тогда Рене макает свой большой палец в кровь и поворачивается к Беранже. Мари дрожит. Этот мужчина ей антипатичен. Она в ужасе смотрит на его бледные губы, образующие одну щелку посередине его грубого брутального лица.

— Не поминай лихом, кюре! — изрыгает Рене, чертя красный крест на ладони священника, как раз в том месте, к которому Мари прикоснулась несколькими минутами раньше.

— Да сохранит Магдалина тебя и твою семью, — отвечает Беранже, разводя руки в стороны, чтобы принять в свои объятия крестьянина.

Он послушался советов Будэ и епископа. По возвращении в деревню он согласился на переговоры с республиканцами, потом, спустя несколько дней, он выпил вина и абсента в доме у кузнеца, прежде чем растрогать их при помощи святых, прося милости у Господа для их полей и их стад. Прошли месяцы. Он организовал процессии и помянул их всех во время служб. Они просили у него дождя и получили дождь. Они собрались однажды ночью, чтобы изловить призрака колдуна, умершего тридцать лет назад, и он им помог. И когда они стали звать его «отец наш», тогда он преподнес им нарбоннский укроп, который побывал девять раз в пламени огня святого Иоанна. С того дня волшебная трава висит на окнах их домов.

Теперь он их друг. Рене призывает мужчин пожать ему руку. И Браск, Симон, Сарда, Делмас и Видаль подходят к нему по очереди. Все позабыто. Церковь и государство примирились; дети дают волю своей радости, и женщины, счастливые, льют, напевая, горячую воду, чтобы скоблить свинью. В полдень они приготовят куски жареного филе со стручковой фасолью, и священник благословит их хлеб перед едой.

Беранже удовлетворен. Он дружески хлопает кормчего по плечу.

— Пойду приготовлю церковь для вечерней мессы, — радостно бросает он.

И в этот миг он замечает Мари. Он чувствует себя немного неловко. Он окидывает взглядом свою паству, но люди слишком заняты свиньей и даже не заметили присутствия чужачки.

— Здравствуйте… Я иду из Ренн-ле-Бэн…

Беранже думает о Будэ. Это он ее послал. Ему предлагают девушку, чтобы он забылся в удовольствии без всяких задних мыслей и расчетов. Достаточно одного жеста, и она снова будет его. Дело за ним! Семнадцать месяцев, как он не прикасался к женщине. Семнадцать месяцев, в течение которых он научился снова становиться храбрым и терпеливым. Семнадцать месяцев молитв, чтобы очистить свое тело. И семнадцать секунд, чтобы скомпрометировать свою душу. Он улыбается ей.

— Иди ко мне, — шепчет он, проходя рядом с ней.

Мари ощущает себя легкой, бестелесной, как розовое облако, уносимое южным ветром. «У меня получилось! У меня получилось! Он все еще хочет меня». И, не осознавая, что делает, она направляется к дому при церкви, открывает дверь, раздевается у камина и поднимается на второй этаж, чтобы распластаться на кровати. Когда дверь хлопает, она закрывает глаза. Сухой стук ботинок, которые он бросает на пол, звук сутаны, легкий шелест… Она прислушивается. Это легкий шорох голых ступней по полу, потом ничего. Она не хочет раскрывать глаза. Ее грудь вздымается. Кончики ее грудей заострились под простыней, ее бедра плотно сомкнуты, тепло разливается у нее в животе. Что-то — она догадывается, что это рука, — легко прикасается к ней, скользит по ногам поверх простыни и останавливается на уровне бедер, как раз там, где находятся нижние губы. Ей было бы достаточно незаметно сползти вниз, двигая бедрами, чтобы ласкать себя о кончики его пальцев.

Он ничего не говорит. Он наклоняется, целует ее веки, рот, округляет свои губы и прикасается ими к верхушке одной из грудей. Мари тянется к нему. Ей страстно хочется его тепла, его силы, его жизни. Она хочет его. Теперь…

Ренн-ле-Шато, 20 июня 1889 года.

Рабочие, вытирающие время от времени лица, видят только его квадратные плечи. В четырех шагах от них Беранже медитирует перед статуей святого Антония. Слова Будэ, которого он видел накануне, вертятся у него в голове: «Завтра в два часа вы переместите алтарь. Самое главное: не забудьте, в два часа, не до и не после. В час двойной звезды рыбы в Зодиаке поют хвалу Господу, огненные змеи обвиваются вокруг жезла Гермеса и молния становится мелодичной».

Он ничего не понял из этих слов, однако он смотрит на часы: два часа. Пора браться за дело. Он поворачивается и испепеляет взглядом рабочих, которые расселись на стульях, положив инструмент между ног. Руссе и Бабу вздрагивают от этого взгляда. Они не видели его никогда таким беспокойным и дотошным. Этот кюре истый черт! Бабу первый садится на корточки и принимается бить по полу молотком и долотом.

— Прекрати! — гремит Беранже.

— Что случилось? — спрашивает мужчина, проглатывая слова.

— Вы сейчас передвинете верхнюю часть главного алтаря.

Оба мужчины выполняют приказание, но после нескольких попыток им удается сдвинуть ее всего на несколько сантиметров. Изнуренный, Бабу валится первым, вскоре его примеру следует Руссе, ставший пунцовым. Мрачное уныние охватывает их. Они тяжело дышат. В горле у них пересохло. Они уже мечтают о прохладном абсенте, который им удастся отведать сегодня вечером.

— Что на вас нашло? — удивляется Беранже.

— Эта плита очень тяжелая, нам не удастся ее поднять без вашей помощи.

— В ваших венах течет вода! Отойдите в сторону.

Хотя по поводу их священника и ходит молва, что он обладает недюжинной силой, однако они не могут сдержать улыбки. Чего он рассчитывает добиться в одиночку? Конечно же, он надорвет себе поясницу. Беранже выбирает в качестве опоры один из двух вестготских столбцов, которые поддерживают огромную каменную столешницу, и нажимает плечами. Столешница приподнимается. Беранже напрягает свои мускулы и потихоньку выпрямляется под изумленными взглядами обоих рабочих.

— Она сейчас упадет! — кричит Бабу.

— Неважно, плохой христианин, — отвечает Беранже, гримасничая, — раз уж мы собрались ее заменить! Если тебе не хочется, чтобы она разбилась, тебе нужно лишь поддержать ее.

Бабу устремляется вперед и делает безуспешные усилия, чтобы удержать ее в равновесии. Руссе приходит на помощь своему товарищу и подлезает под столешницу.

— Поверните ее вокруг оси, — приказывает Беранже.

Маленькими шагами, сгибаясь под тяжестью, оба мужчины отодвигаются от столбца, и столешница поворачивается на плечах священника, оставшегося на том же самом месте. И в этот момент Беранже, вместо того чтобы двигаться с ними вперед, снова кладет свою ношу на край второго столбца.

— Что вы делаете? — кричит Руссе.

— Я отдыхаю.

Под взглядом забавляющегося священника оба приятеля чувствуют, что выдыхаются. Парализованные своей ношей, они неспособны сделать малейшее движение, и всякое усилие, чтобы вернуться в исходное положение, теперь уже невозможно.

— Иногда я сомневаюсь, что мы созданы по подобию Бога…

— Отец мой! Что вы говорите?

— Правду. Вы всего-навсего слабые создания.

— Сжальтесь, отец мой, помогите нам выбраться отсюда.

— Но не раньше, чем вы мне скажете, кто распускает сплетни, что я сплю с молодой Мари, когда она приносит мне вести от аббата Будэ каждую неделю.

— Мы тут ни при чем! Напротив, мы находим это нормальным. Вы прежде всего мужчина.

— Я хочу знать!

Бабу больше не может. Кюре сейчас бросит их здесь. От камня у него все затекло. Его ноги дрожат. Если он отпустит, столешница может переломать ему ноги. Он предпочитает говорить:

— Это Александрина Марро.

— Я так и думал, — прыскает со смеху Беранже. — Эта старая хищница сердится на меня с самого моего приезда в деревню, потому что я не захотел квартировать у нее. Ладно, вы заслуживаете, чтобы я вас освободил от груза, за невозможностью отпустить ваши грехи, которые, однако, должны быть многочисленными.

— Мы исповедуемся! — кричат вместе оба мужчины.

Удовлетворенный, Беранже обходит вокруг второго столбца и снова подхватывает своими руками край столешницы. Через несколько секунд камень оказывается уже в глубине церкви. Когда они возвращаются к алтарю, Бабу прислоняется спиной к одному из столбцов, чтобы вытереть пот со лба.

— Ух ты! А он ведь полый внутри, — удивляется он.

— Как это полый? — спрашивает Беранже, подходя ближе к рабочему.

— Ну да, он полый внутри. Он даже набит высушенными растениями.

Беранже отстраняет Бабу и опускает руку в отверстие. Он вытаскивает оттуда сухой папоротник и три тубы, запечатанные воском. Тогда его сердце принимается учащенно биться: секрет Будэ, не он ли это?

Ренн-ле-Шато, 18 июня 1891 года.

Потому что он любит зарю, потому что он любит смотреть, как ночь растворяется под натиском огней, — поэтому толстый мужчина в черном отправился в путь до рассвета. Теперь он ощущает усталость и тихо постанывает на подъеме. Иногда он останавливается, отдыхает и смотрит на восток, где продолжают увеличиваться в размере блуждающие языки пламени, которые объединяются, и в них рождается солнце. Радость охватывает его. Змей-искуситель Нахаш и ночные призраки прогнаны.

Толстяк приветствует солнце, которое вскоре снова заставит его страдать, и продолжает медленное восхождение. Ему попадаются стада, которые движутся в сторону Пиренеев под присмотром погонщиков. Он слышит борромбы баранов, эскуэлы и клапасы[16] овец и ягнят. Когда животные показываются и обступают его со всех сторон, он замечает талисманы, подвешенные на их шеях: гром-камень и медальоны. Иногда ему кажется, что ветер шепчет ему секреты, потом он улавливает сквозь его порывы, как один из пастухов молится и кричит: «Я повернулся к краю света, я увидел трех отшельников, которые несли дурные камни, чтобы разрушить мою страну. Скажите же мне, сын мой Иисус, не могли бы вы предотвратить сие несчастье?»

Согнувшись пополам, толстяк слушает. Людям страшно. Им всегда будет страшно. Может быть, все из-за него, и поэтому пастух взывает к Иисусу? Он прислушивается. Голос умолк. Вдалеке стада овец бегут плавными массами в сторону долины. Он один, и усталость начинает давать знать о себе. Тело стало тяжелым, согнутым, вялым. Латы из жира сковывают его сердце. Время от времени он спотыкается о камни. Он не создан для гор. Ему не стоило подниматься пешком из Куизы. Сколько еще сотен метров остается ему пройти? Поднимая голову, он пытается оценить дистанцию, которая отделяет его от цели. Перед ним земляная дорожка представляет собой бледную ленточку, которая словно танцует и извивается, уменьшается в размерах и теряется на холме. Сверху небо кажется бело-голубой западней, где восседает на троне грозное солнце. Он продолжает подъем еще в течение получаса, и его взору, наконец, предстает деревня. Ничто не изменилось. Она все так же кажется жалкой, затерянной в этой глуши.

Приветливая тень дуба манит его. Он проскальзывает туда и прислоняется спиной к стволу. «Теперь!» — говорит он себе. Тогда он поворачивается к деревне, закрывает глаза и концентрируется. Неясные мысли доходят до него. Это мысли простых людей. Вскоре он выделяет из них мысли Беранже. Священник взволнован, как если бы его разум столкнулся с неразрешимой проблемой. Однако ему не грозит никакая опасность. Толстяк успокоен. Ни одного врага в Ренне. Он может идти туда.

Ренн-ле-Шато, 21 июня 1891 года.

Духовные песнопения прекращаются, месса окончена, Беранже покидает алтарь и двигается, сложив руки, к паперти. Двадцать четыре ребенка с опущенными головами следуют за ним, покидая свои соломенные стулья, прежде чем пройти мимо взволнованных матерей и стоящих в напряженной позе гордых отцов. Торжественное причастие — непростое дело, они все охвачены возбуждением, и юные, и старые.

Король дня свечей[21], огромный двадцатилетний дылда с маленькими и близко посаженными глазами, стоит возле входа. Он одет в темный костюм, блестящий на потертых местах, проношенный до дыр на локтях и на коленях, и обут в сапоги, принадлежащие его отцу, который сам получил их от одного из своих дядек. Он предводитель, сапоги подтверждают его престижное положение, у других на ногах всего лишь сабо или галоши с набойками, другие идут большой тяжелой поступью, они должны ему подчиняться. По знаку руки в тот момент, когда Беранже подходит к ним, четверо молодых парней объединяют свои усилия, чтобы поднять носилки со статуей Девы. Они откроют процессию, впереди них пойдут аббаты Будэ и Желис, прибывшие в качестве подкрепления вместе со своими детскими хорами. Беранже поднимает на миг глаза на статую высокочтимой Богоматери, но в тот же момент он замечает малышку Мари, стоящую под статуей Девы.

Девушка нежно улыбается ему, и тотчас же грех снова обматывает его сердце, как ядовитое растение… Праздник, месса, причащающиеся и кающиеся грешники, которые просят о милости Деву, теряют для него всякое значение. Беранже все еще ощущает на своей коже следы ласкающих рук Мари и тепло ее поцелуев. В его собственных горящих руках, вздымающих распятие, таится воспоминание о твердой и свежей груди, и, не в силах контролировать себя, он представляет, как они проявляют свое искусство на молодом теле. Ему хотелось бы прокричать о своем отчаянии и признать свой грех прямо здесь, перед верующими. Он не хотел бы больше думать о той блаженной усталости, что читается на их лицах, пресыщенных любовью, но он продолжает медленно идти в направлении крошечной паперти из утоптанной земли.

Когда он снова открывает глаза после того, как по его венам пробежал глухой рев рвущейся наружу страсти, свет ослепляет его подобно молнии. Расплавленное серебро неба стекает на крыши домов, на Деву, которая слабо раскачивается над плечами несущих ее парней:.

— Кончено, — говорит он тихо. — Прости, Пресвятая Богородица… Прости… Прости… Тысячу раз прости…

Но если бы только было какое-то единство в нем, единство в его вере. Ему не хватает чего-то, чтобы быть похожим на настоящего священника, и у него есть что-то лишнее. Если бы он смог слиться воедино с Церковью. Если бы он мог верить, не ошибаясь. Как трудно признаться в своих грехах Богоматери. Стал ли он жалок в ее глазах после того, как наслаждался почетом? Все его внимание и надежды концентрируются на статуе, он вспоминает, как многократно говорил во время лекций по катехизису в Антюняке и в Ренне: «Если, к несчастью, вы потеряете из виду добрые принципы своего детства, решения, принятые во время своего первого причастия, если, к несчастью, увлекаемые своими страстями, среди невзгод жизни, вы перестанете молиться и позабудете заповеди Бога и Церкви, если вы отречетесь от веры своей, от обряда крещения и вашей доброй Церкви — ах! Я вас зарекаю, чтите нашу славную Деву, любите ее, молитесь за нее, почитайте ее, и она, чье имя никогда не упоминается всуе, не допустит вашей погибели и вашего проклятия».

Как это подло — требовать у нее защиты. Он идет, и толпа следует за ним. Однако он не осознает какой-либо цели. У этого праздника нет другой цели, нежели он сам, чем эти люди, которые громко молятся, и гул от этих молитв. «Прости… Тысячу раз прости…» Он чувствует себя ослабевшим и опустошенным, теряющим осознание своей собственной личности, находящимся в несколько неприятном состоянии, когда не существует больше уже ничего другого, кроме этой статуи, которая раскачивается перед его глазами. Статуя, которую водрузят по его слову на вестготский столбец, где он обнаружил документы. Почему он послушался Илью? Почему он заставил выгравировать на столбце: «Покайся! Покайся!»? У него за спиной раздается мощное «Аве», праздник вновь увлекает его, магия завладевает его миром, вместе с толпой святых и апостолов, вместе с Будэ, который отвернулся, чтобы руководить детским хором. Их взгляды встречаются, и заинтригованный взгляд аббата, кажется, делает ему упрек.

Ренн-ле-Бэн, 30 октября 1891 года.

Жюли ходит взад и вперед по маленькой гостиной дома священника, стирая пыль с корешков старых книг и английских безделушек, подаренных Будэ набожными отдыхающими, которые проводят свою жизнь летом между Ренном, Бурбулем, Виши и Баден-Баденом. Опасна для Беранже эта девушка-цветочек, которая похожа на мясистые портреты, нарисованные Ренуаром. Ему совсем не нужно напрягаться, чтобы представить ее себе в разнузданной наготе «Купальщиц», чью репродукцию он видел в неприметных для постороннего глаза картонных папках у бродячего торговца, расположившегося на рынке в Куизе. Та же полнота форм, та же кожа слегка розового оттенка, он хранит еще в памяти ее образ в холмах, когда она предавалась любви на менхире[24]. Кто бы смог догадаться о том, какие мысли кроются под этим аккуратно уложенным шиньоном?

— Ты бы лучше суетилась на кухне вместо того, чтобы порхать вокруг нас!

Тон у Будэ резкий, высокомерный.

Молниеносно Жюли испаряется, шелестя юбками и разрушая грезы Беранже. Через мгновение он слышит, как она принялась за медные кастрюли и котелки.

— Вы могли бы не думать о женщинах в течение нескольких часов, Соньер?

— Но…

— Никаких историй, мне не нужно исповедовать вас, чтобы знать. Ваши грехи дьявольски розового цвета и осязаемы.

— Я вам не позволяю!

— Хватит, Соньер! Мне совершенно наплевать на ваши забавы в качестве романтичного любовника. Пусть об этом судит Бог! Но, помилуйте, не глазейте больше на чарующие округлости моей служанки с таким несчастным видом мученика. Будьте естественны, между нами, мужчинами, говоря. Теперь за работу.

Беранже не знает более, что подумать. Безупречный внешний вид Будэ обманчив. Он относится скептически к тому, что услышал. Эти оскорбительные слова кабатчика, кажется, трудно проглотить, они подозрительны, и он плохо переносит, что старший по званию обращается с ним как с обыкновенным гулякой, позабывшим принципы Церкви.

Нахмурив лоб, Будэ склонился над четырьмя манускриптами, разложенными перед ним. Время от времени он торопливо делает некоторые пометки, с яростью нажимая на перо, как если бы возбуждение, которое было в нем, передавалось и его руке. Беранже помогает ему переводить эти латинские тексты. По правде сказать, в них мало трудностей для обоих мужчин, привычных к такого рода упражнениям. Только четвертый документ кажется неясным.

— Здесь какой-то код, — делает вывод Будэ.

— Это я уже знаю. А у вас есть ключ, который помог бы нам расшифровать его?

— Нет. У меня недостаточно знаний, чтобы решить эту задачу. Все, что я могу вам сказать, касается их происхождения. Первый — это родословная графов де Редэ, потомков меровингских королей; на нем стоит печать Бланш де Кастий, королевы Франции, и подпись Рэймона д’А. Ниора, в чьи обязанности входило обсудить условия сдачи между катарами Монсегюра и королевством Франции. Второй является завещанием Франсуа-Пьера д’Отпуль, властителя Ренна и Безю. Третий — завещание Анри д’Отпуль. Что касается четвертого, того, который нас интересует, он подписан именем Жана-Поля де Негр де Фондаржана.

Каркассона, 19 января 1893 года.

Вот эти самые пергаменты!

— Да, — отвечает Беранже, вручая их монсеньору Бийару.

Епископ быстро пробегает их глазами. Его полуприкрытые веки скрывают радость. Документы! Наконец-то они смогут использовать их. Орден пришел слишком поздно, но, может быть, у них были веские причины, чтобы отложить исполнение. Они гениально поступили, доверившись Соньеру. Аббат ничего не предпринял с момента их обнаружения даже после попытки иоаннитов убить его. Бравый Соньер, амбиции пожирают его, но он остается послушным.

— Ваш друг Будэ думает, что стоило бы попросить наших специалистов из Сен-Сюльпис сделать более грамотный перевод. Он не ошибается. Их содержание может нам раскрыть какой-нибудь секрет. Не было ли в ваших мечтах желания отделаться от них, обменяв на небольшое количество золота?

— Нет, монсеньор.

— Вы правильно поступили, секреты Церкви не должны попадать в руки республиканцев.

— Боже избавь нас от этого!

Епископ резко поднимает голову. В уличном свете рождается новое лицо: в гноящихся глазах сверкает злорадство, дряблые губы искажает жестокая гримаса.

— Это уж вы слишком, сын мой! Республика безразлична Богу. Речь идет о Церкви, о ее временной власти. В наши обязанности входит спасти творение Петра. Почему вы такой бледный? Я вас напугал до такой степени?

Беранже молчит. Призрак Сиона, кажется, бродит по библиотеке. Странное выражение лица епископа пробуждает в нем подозрение. Является ли он членом Приората? «Конечно же! — думает он. — Как я могу быть таким наивным! Ради Бога! Бийар, посвяти меня в свое звание! Раскройся. Будь немного скромнее, какое у тебя звание в Приорате: крестоносец Святого Иоанна? Принц ноахит? Подчиняешься ли ты Будэ?» Однако он произносит:

— Вы правы, монсеньор. Мы не должны прятаться за вечным, нашей задачей является протянуть руку помощи Церкви. Мы строители.

— Вот вы снова стали благоразумны, Соньер. Поговорим о вашем будущем, поговорим о вашем переводе в Париж.

— В Париж?!

Беранже кусает себе губы, по предпочитает замолчать.

Париж! Его самая дорогая мечта, большие бульвары, аромат женщин, театры, музеи… Париж, город, где все возможно.

— Только в Париже вы сможете сделать перевод этих манускриптов. Не бойтесь ничего, Соньер, вас познакомят с нужными людьми. Я все предусмотрел, вот два рекомендательных письма. Вы явитесь с первым к директору Сен-Сюльпис, аббату Биею, а со вторым к доктору Жерару Анкосу, по только в том случае, если аббат Бией не сможет вам помочь. Это понятно?

— Да, монсеньор. Однако…

— Однако?

— Мне нечем далее заплатить за свою поездку.

— Ха! Ха! Соньер, неужели я вас оставлял в нужде до сегодняшнего момента?

Епископ огибает свой письменный стол и открывает один из ящиков. Он вынимает оттуда конверт.

— Вот пятьсот франков в банкнотах, распорядитесь ими, как подобает.

— Но это даже слишком много, монсеньор.

— Примите это как подарок от епископства.

— Это еще не все, монсеньор.

— Что еще?

— Мэр пожаловал мне аванс в тысячу четыреста франков в счет продажи документов. Эта сумма позволила Мне устроить судьбу одной бедной семьи, семьи Денарно, и установить новую кафедру из резного дуба.

— Нам это все известно, Соньер. Жискар из Тулузы сделал вам даже скидку по дружбе, девятьсот пятнадцать франков, если меня не подводит память: семьсот пятьдесят за кафедру и сто пятьдесят за барельеф над входом. Я вам, конечно же, прощаю пятнадцать франков за покупку пары настенных светильников.

Беранже ошеломлен точностью цифр, названных Бийаром. Как такое может быть, что он знает величину его расходов?

— Мы вами очень интересуемся, сын мой. Не беспокойтесь об этих деньгах. Считайте, что эта сумма составляет выручку от продажи манускриптов. Вы получите свидетельство о продаже, составленное в должной форме, от одного парижского издательства. Ну а теперь возвращайтесь в Ренн, готовьте свой багаж и молитесь за меня, когда окажетесь в Сен-Сюльписе.

Епископ подносит для поцелуя свое кольцо. Беранже наклоняется и прикасается к темному камню кончиками губ. В тот момент, когда он покидает библиотеку, до него долетает голос Бийара:

— И спасибо за то, что выгравировали мою эмблему над входом в вашу церковь.

Париж, 29 января 1893 года.

Маленький безукоризненный издательский дом, со всеми присущими ему запахами кожи, бумаги и типографских чернил, и одуряющие ароматы смол и клеев, которые рабочие наносят тонкими слоями на корешки и обложки книг. Что же касается многочисленных книг, которые служащие раскладывают в коробки для отправки, то они радуют сердце Беранже. Трех дней ему оказалось недостаточно, чтобы просмотреть их все; здесь есть толстые Библии с искусно украшенными уголками, жития святых, трактаты по риторике, Евангелия, молитвенники, выпуски журналов… Все они — участники триумфальной истории Церкви, от самых простеньких за четыре су до самых роскошных, предназначенных для соборной элиты.

Беранже гладит золотые буквы, вытесненные на черной коже великолепного томика Спинозы. Огромный талант его радушного хозяина проявляется через эти замечательные издания. Ане отдался душой и телом изданию религиозных книг с таким размахом, такой верой, что его книги продаются в Южной Америке и в Азии. Однако с приходом Республики и антиклерикалов его финансовые дела оставляют желать лучшего. Это то, что он объяснил Беранже, обвиняя себя в желании спекулировать на возобновлении религии.

— Погуляйте по Парижу, отец мой, и зайдите в церкви, вы увидите пустые стулья, скамьи, покрытые пылью, одиноко сидящих в исповедальнях священников. Христиане больше не ходят в дом Бога, чтобы предаваться духовному созерцанию. Конечно же, они присутствуют на мессах, но большей частью они ходят туда с полным презрением, с пустым сердцем и головой, наполненной мыслями об удовольствиях. Я всегда полагался на их истинную веру, на возвращение религиозной морали и напрасно вложил весь свой капитал в тонны бумаги, которые гниют на моих складах.

Беранже не осмелился наведаться в различные парижские церкви; ноги привели его только раз в церковь Сен-Сюльпис. На его же несчастье. Поначалу величие памятника удивило его. Роскошный храм возвышается в самом центре религиозного квартала, подобно крепости-дворцу со скромным и важным характером, построенной, чтобы сконцентрировать на своем фасаде все силы вселенной. И если толпа верующих не торопится сюда, то, напротив, здесь можно повстречать всех парижских священников, послушников, людей, пожертвовавших свое имущество монастырю и живущих в нем, монахов, сестер и монахинь, не принадлежащих монастырям, но живущих при орденах милосердия. Можно видеть, как они исчезают за величественными дверями или появляются в глубоком смирении, переходящем иногда в сильное раздражение, когда банды молодых республиканцев обзывают их бездельниками.

Подобно своим собратьям в черном одеянии, Беранже вошел сюда и наклонился к кропильнице, чтобы осенить себя крестом из чистой воды, прежде чем сделать несколько шагов в перемещающейся тени огромного нефа, едва освещенного кружевами множества свечей. Сотни язычков пламени дрожат по пути крестного хода; сколько свечей, сколько молитв, сколько обетов. Здесь сестры милосердия просят милости у святого Павла, их лица, поднятые к статуе, кажутся помягчевшими от охватившего их внутреннего блаженства. Там дьякон стоит на коленях, опустив голову на сандалии Иоанна Баптиста, прося у него смягчить людские страдания. «Будь милостив к бедным», «долгой жизни Льву XIII, нашему горячо любимому Папе», «защити нашу общину», «славься Сакре-Кер», просьбы сыплются на головы многоцветных святых, чьи исступленные взгляды обращены к свету свечей или созерцают потемки под сводами.

В свою очередь, Беранже продвинулся ближе к святым ангелам, чтобы предаться духовному созерцанию и помолиться с чистой совестью, легким сердцем и миром в душе; но когда его глаза остановились на лице архангела Михаила, страх и стыд наполнили его. Он почувствовал себя так, как если бы каменные взгляды обнажали его и превращали в шутку его веру. Совершенные преступления вновь всплыли в нем, и он отвернулся, преследуемый одолевающими его мрачными мыслями. Труп Пьера и тело Мари, он не смог от них отвязаться. Исповедаться! Он должен был покаяться и попросить прощения. Он бродил между колоннами, ища помощи, не осмеливаясь взглянуть на огромного бледного Христа. Он закрыл глаза руками, чтобы прогнать призрак своей любовницы, которая выставляла напоказ перед ним свою очевидную похотливость. И почувствовал себя побежденным. Покаяться в своих грехах! Как он мог бы подумать об этом, согласиться на это? Поведать о плотском грехе незнакомцу, положиться на волю Бога и уйти с чувством нравственной чистоты — он понял, что это стало невозможно. К чему бросаться на каменные плиты, сложив руки крестом, чтобы просить отвести его от грехов, которые он совершит снова. Его вера бессильна против настойчивых потребностей его натуры. Жизнь, он хочет отведать ее из всех источников, он хочет испить ее до дна, как обуреваемый жадностью собственника демон. Он отвернулся от алтаря, отверг Деву, ища в другом утешение, которое не мог найти.

Тогда слезы принялись течь по его лицу, когда он прочел слова, выгравированные на астрономическом столбике-указателе в церкви:

Беранже снова думает о своем бегстве. О быстром объятии холода, которое он ощутил на своем горящем теле, выйдя из церкви Сен-Сюльпис. Об ощущении, что он уже больше не тот же самый, не священник, а мужчина, обладающей всей волнующей полнотой чувств. Более точно — мужчина, переодетый священником, мужчина без души, который поддался мимолетной слабости посвятить себя Богу.

«Я ошибся, — думает он, оставляя еще раз всякую идею искупления своих грехов. — Бог не дал мне необходимой силы, мое призвание в другом…»

На следующий день…

— На вас это великолепно сидит! Двигайтесь с большей мягкостью, будьте менее напряженным…

Сначала это были две минуты ужасной стесненности и неудобства. Беранже кажется, что на нем жесткий панцирь. Потом он увлажняет свои сухие губы кончиком языка и издает странный звук. Он понимает, что это смех. Это же он сам в зеркале! Его руки двигаются, он трогает этот вечерний наряд, который для него взял напрокат Ане. И им снова овладевает этот нервный смех, он сотрясает все его тело в сильных приступах.

— Вам нравится, не так ли?

Ане смеется в свою очередь, удивленный этим чудесным превращением. Кто бы смог узнать аббата Соньера в этом костюме? Его взгляд следует за линией мощных плеч, которые выделяются благодаря покрою пиджака, зауженного на талии и закругляющегося внизу наподобие фрака.

— Вы самый элегантный мужчина в Париже.

— Вы так считаете? Не кажется ли вам, что я выгляжу нелепо, вырядившись подобным образом?

— Похож ли я на человека, который склонен преувеличивать? Посмотрите, как этот костюм утоньшает вашу фигуру, позволяя безболезненно существовать восхитительным пропорциям вашего тела.

Беранже не кажется убежденным. Его правая рука погружается в карман брюк, и он пытается приосаниться. Несмотря на наполняющую сознание радость, его собственное отображение пугает его странным образом. В его отражении, отражении незнакомца, в чьих темных глазах слабо виднеется отблеск плохо затушенных головешек, есть что-то дьявольское. Неужели он настолько изменился за прошедшие двадцать четыре часа? Его глаза и волосы кажутся ему еще более черными, нос — с чуть более видной горбинкой, губы — более чувственными, цвет кожи — более коричневым, конечности — более длинными и тонкими. Он смотрит на себя в профиль, со спины, спереди, поправляет узелок на белой шелковой ленточке, повязанной вокруг поднятого воротничка белой рубашки, проводит рукой по лицу и коротким волосам. Его пальцы напрасно пытаются снова обнаружить священника под этой кожей, но новая маска выглядит солидно, столь солидно, что он признает:

— Вы правы, мне кажется, что я буду сам себе нравиться.

— А почему у вас не должно быть права показать свою индивидуальность публике? Днем церковная роба, а вечером костюм. Если бы вы не поступали так, то испытали бы чувство неудовлетворенности, а я не верю, что оно способно принести пользу. Помилуйте, вам надо покончить раз и навсегда с этим неприятным ощущением, что вы предаете Церковь, костюм не способен исправить ваше положение. Вы осознаете себя священником, вы преисполнены Богом, и этого вполне достаточно, чтобы простить себе маленький грех, который вы собираетесь совершить.

— Я собираюсь совершить грех?

— Идя на спектакль «Кармен».

— Это до такой степени непристойно?

— Так говорят…

— Искусство никогда не было непристойным! — резко произносит голос, который они тотчас оба узнают.

— Эмиль! — восклицает Ане. — Ты был здесь.

— Нет, но я как раз вовремя поспел, чтобы разоружить ваш конформизм, дядюшка. Существуют музыкальные произведения, застрахованные от времени, как наша вера способна пережить все революции, потому что ее выражение ощущаешь всем своим нутром. «Кармен» принадлежит к таким. «Кармен» прославляет любовь, и Бизе делает ее вечной. Не в этом ли кроется послание Христа?

— Эмиль! Прошу тебя, взвешивай свои слова.

— Простите меня, дядя, но я считаю своим долгом выступить защитником всех тех, кто создает такие прекрасные вещи, как «Кармен».

— Пусть будет по-твоему, я прощаю тебя, но не примешивай никогда более имя Господа к произведениям, за которые я не могу поручиться. Это только усилит мою боль и гнев. Тебе бы следовало лучше задернуть занавес на этом споре и похвалить нашего друга за элегантность.

— Все мои поздравления, Соньер, вы достойны, чтобы предстать в гостиных у Ротшильдов.

Несмотря на ледяной тон комплимента, Беранже улыбается самым загадочным в мире образом, как будто хочет этим сказать: «Вы больше на меня не производите впечатления, Оффэ». И оба мужчины измеряют друг друга взглядами, один — осознающий свои новые возможности, другой — поддающийся превратному желанию узнать, как этот переодетый священник будет губить себя.

— Произошедшее изменение просто великолепно, — говорит Оффэ более мягким голосом, — я бы никогда не подумал, что оно может быть таким быстрым.

— Это всего лишь состояние ума, — отвечает Беранже. — Я быстро понимаю и быстро приспосабливаюсь. Подобное поведение необходимо всякому, кто выступает наставником по поводу вкуса среди равных себе. А сегодня вечером равные мне решили показать меня парижанам в качестве парижанина.

— У вас есть чувство юмора, Соньер, и я надеюсь, что это не единичное проявление вашего ума, в противном случае ваши равные были бы очень разочарованы.

— Ах, этот туманный диалог, — резко обрывает их Ане, — он не позволит вам выиграть время. Если вы сейчас же не отправитесь, то пропустите начало первого акта.

— Мы уходим, уходим, дядя. Мне не терпится поскорее узнать, сохранились ли у нашего друга некоторые предубеждения и сентиментальность, свойственная классу крестьян.

На этот раз словесная атака воспринимается Беранже как оскорбление, но он берет себя в руки, понимая, что Оффэ нарочно провоцирует его.

Как только он попадает в квартиру Жюля Буа, что-то холодное внезапно охватывает его, и это ощущение только усиливается, когда он видит женщину, освещенную зеленым шаром, помещенным на голову бронзовой змеи. Зачарованный, Беранже двигается по направлению к ней. Эхмеи, фикусы и сансевиерия раскинули свои листья между ней и аббатом. Зеленая ночь, полная влажных запахов, укрывает сумрачную девушку, чьи глаза светятся из темных впадин орбит. Она смотрит на него так, будто хочет привлечь его своей плотью и завладеть его душой. Фосфоресцирующая тиара освещает ее невероятно выпуклый лоб, по которому ползет гадюка. И в углублении между ее грудями теряется хвост рептилии. Полные груди с четко вырисовывающимися сосками, тяжелый и круглый живот, преувеличенно раздутые формы, тенистые впадины, где Беранже воображает себе тайные и таинственные источники новых недозволенных наслаждений, — все это является призывом к разврату.

— Этот рисунок был выполнен Жаном Дельвилем, другом месье Буа, — говорит Эмиль, который тоже приблизился, чтобы поближе изучить бесстыдное создание. — Она представляет собой «Идола извращенности».

— Змей-искуситель, — шепчет Беранже.

— Это Нахаш, — продолжает Эмиль. — Змея из воплощений и материализаций. Она является внутренней движущей силой, побуждающей к падению, и внешней силой, дающей средства для этого. Посмотрите внимательно на женщину, назовем ее Лилит-дьяволица, не побуждает ли она вас к тому, чтобы окунуться в ад физического мира, для познания науки добра и зла?

Беранже не отвечает. Ему очень хорошо известно, что знание является падением. Он отворачивается и протягивает свою шляпу слуге, который пригласил их пройти в квартиру.

— В этом доме вы увидите другие символистские произведения, — продолжает Эмиль. — В конце этого века люди цепляются за символы, возникшие на горизонте их невзгод. Те, что встретятся вам здесь, пытаются отмежеваться от господствующего реализма.

Беранже идет следом за Оффэ. Длинный коридор приводит их в очень темный зал, где собралось около двадцати мужчин и женщин. Беранже ошеломлен количеством картин, висящих на стенах; от большинства из них ему делается не по себе. Здесь представлены «Юные девушки и смерть» Пювиса де Шаванна, «Идол» Ропса, «Остров мертвых» Бёклина, «Эдип и Сфинкс» Моро и еще многие другие, изображающие химер, богов, отрубленные головы, непристойные тела, цветы и кресты, звезды и треугольники… И под длинным полотном, на котором изображена спящая обнаженная девушка на фоне красного, зеленого и синего пейзажа, какой-то мужчина с неспокойным лицом декламирует поэму Метерлинка:

Тяжелое молчание следует по окончании поэмы, потом нестройный хор одобрительных реплик раздается среди собравшихся. Беранже различает голос Эммы. Он ищет ее. Молодая женщина кажется изнемогающей в огромном красном кресле, и ее белые руки выделяются на этом пламенном фоне. Совсем рядом с ней, дрожа над круглым столиком, тоненькие языки пламени свечи освещают ее лицо. Она видит его. Его рот открывается в немом призыве, и он улыбается, но, вовремя спохватываясь, трансформирует свою улыбку и хмурит брови в адрес Жюля.

Неразговорчивый молодой человек подходит к ним.

— Ну, вот вы, наконец, — говорит он, обращаясь к Эмилю, совершенно не заботясь о присутствии Беранже. — Мы ждали только вас, чтобы начать…

Потом, оборачиваясь к кругу приглашенных, он просит тишины и представляет Беранже:

— Сегодня вечером нам повезло видеть среди нас священника — аббата Беранже Соньера. Вот он. Пусть он знает, что, призывая пройти через добро и зло, мы приглашаем его на праздник разума, где перемешиваются распутство и свобода, духовное высвобождение и наслаждение, не ограниченное временными рамками. Пусть каждый теперь займет свое место.

Эмма поднялась, чтобы пойти навстречу ему Образуются группы. Она приветствует его и увлекает вслед за пятью мужчинами. Они покидают зал и следуют по коридору, который уходит в глубь этого огромного дома. Беранже чувствует приятное тепло, когда она берет его за руку, чтобы прошептать ему в ухо:

— Что бы ни случилось, будьте непроницаемым и недоступным для всякого рода предрассудков или страхов.

И только сейчас Беранже узнает Илью среди пяти мужчин, которые идут впереди них. Еврей обращает к нему вопросительный взгляд, охваченный беспокойством, которое он пытается скрыть. Удивление и радость; Беранже готовится принять его в свои объятия, но внутренний голос мешает ему сделать это, разум подсказывает, что если он так поступит, то навлечет на их головы большие неприятности. Темные умные глаза его друга благодарят его за это. Беранже изображает что-то вроде легкой улыбки. Их души и умы гармонируют, и они объединяются против этого чего-то странного, что ходит бок о бок с ними. Беранже не в силах назвать это словами.

Наконец Эмиль Оффэ вызвал его. Беранже следует за пожилым мужчиной, который пришел за ним к Эмме, где он поселился. Оперная певица настояла на том, чтобы он остался возле нее до конца своего пребывания. Он принял это приглашение. При пособничестве Эмиля он сказал неправду Ане, у которого сначала остановился; издатель выразил сожаление по поводу отъезда своего гостя, но так было надо, раз уж тот отправлялся на пять или шесть дней в семинарию в Исси-ле-Мулине вместе с его племянником…

Пожилой человек идет в десяти шагах от него. Беранже видит его спину, затянутую в старый редингот, который блестит на потертостях. Вот уже более двух часов они кружат по Парижу, пользуясь малозаметными путями, проходя сквозь огромные жилые дома и стараясь затеряться в общественных зданиях, в которых, кажется, нет никаких секретов для провожатого. У него в каждом случае находится ключ к ним. Иногда замаскированная дверь выходит на какую-то улочку, искривленная лестница выводит их в какую-то церковь, какая-то тень шепчет им:

— Вы можете туда идти.

«Несомненно, они пытаются скрыться от преследователей», — говорит себе Беранже, думая о человеке с тростью. Иоанниты не прекратили следить за ним, он в этом убежден.

Вдруг провожатый оборачивается и делает знак. Его палец, похожий на крючок, вытягивается к Беранже, потом указывает на массивную дверь. И так как человек остается стоять на месте, священник обходит его и направляется в указанное место. Здание из тесаных камней имеет зловещий вид, его ставни закрыты, крыша исчезает в белесой дымке, в которой разлагается солнечный свет. Вдруг появляются вороны, тесня туман своими крыльями пепельного цвета. Они каркают, бросаясь на мостовую, усеянную хлебным мякишем, который разбросал здесь какой-то любитель птиц для других видов пернатых, но вновь взмывают в воздух, когда Беранже проходит мимо. И все вокруг вновь становится тихим.

Он не успокоился. Улица пуста. Провожатый исчез. Где он может быть? Прежде чем ступить на крыльцо, Беранже смотрит вокруг себя в поисках кого-нибудь. Ничто не шелохнется. Он поднимает глаза к двери. Бронзовый молоток в форме кулака выделяется зеленым пятном на почерневшем от времени темном дереве дверей. Беранже стучит два раза. Ему открывают.

Сначала он различает только две безупречно белые перчатки, которые берут его шляпу. Потом, когда его глаза привыкают к мраку, царящему в этом месте, он обнаруживает подлинное лицо незнакомца и делает шаг назад: это чудовище, переодетое слугой. Его одутловатое лицо гноится. Длинные и извилистые линии фиолетового цвета образуют сложную сетку вокруг рта с отсутствующими губами, вместо которых, словно сквозь зияющую рану, видны мощные зубы. Местами кожа отваливается. Особенно на носу, который имеет вид изгрызенного до хрящей отростка. Взгляд его ужасает. Один глаз белый, плоский и без века, другой здоровый и имеет красивый изумрудно-зеленый цвет.

Беранже вздрагивает. Проказа? Одноглазый внимательно смотрит на него и одновременно изучает, действуя, как служащий при австрийском дворе, ответственный за соблюдение имперского протокола.

— Будьте столь любезны, следуйте за мной, — говорит он наконец.

Беранже следует за ним. Одноглазый увлекает его внутрь этого дома без мебели, без огня, с облупившимися стенами, со скрипящими дверями. Все слишком темное, слишком черное. Огромные сырые и пыльные помещения кажутся покинутыми уже много лет назад. Однако все они освещены электричеством. Голые лампочки висят на концах скрученных проводов и распространяют бледный желтоватый свет. Оба мужчины пересекают эти спящие пространства, похожие на светлые пятна: первый — почти негнущийся, словно идущий на носках своих лакированных ботинок, второй — настороже, готовый прыгнуть в сторону окон, которые он различает во тьме.

Страх скручивает его живот. Беранже не спускает глаз с массивного туловища странного слуги. Потихоньку мысль о том, что он попал в западню, устроенную иоаннитами, утверждается в нем. Внезапно ему хочется бежать, но уже слишком поздно. Гигант отошел в сторону, чтобы позволить ему пройти.

Он набирается решительности и проходит сквозь низкую сводчатую дверь, на фронтоне которой выгравирован символ, похожий на спрута. Зал круглый. По крайней мере, он представляет его себе таким, так как может различить только кривую линию в глубине, освещенную свечами, укрепленными на канделябрах на ножках.

Беранже тяжело вздыхает. По центру длинного стола сидит Эмиль. Монах не один. Другие мужчины сидят по сторонам от него. У всех глаза устремлены на него. У всех суровый вид, нахмуренные брови, натянутые нижние губы.

«Ну, вот я и перед трибуналом», — говорит себе Беранже, вставая в вызывающую позу перед Эмилем, который не делает ни малейшего жеста, чтобы поприветствовать его, а, наоборот, громко кричит:

— Добро пожаловать к братьям Сиона. Садитесь, месье Соньер, и послушайте, что у нас есть сказать вам.

Брат, сидящий слева от Оффэ, принимается говорить.

— Вы доставили нам документы, которые являются копиями более древних манускриптов. Мы нашли в них ключи к загадке, которая уходит в глубь веков. Однако вам предстоит разгадать ее.

— Почему мне?

— Потому что все началось в Ренн-ле-Шато. Потому что вы были избраны. Потому что мы не можем доверять республиканцам из вашего прихода.

— Так это политическое дело?

— В каком-то смысле да, но это вас не касается.

— Не думаете ли вы, что я буду бороться за дело без имени, за идеал без лица?

— Мы в этом уверены.

— Ну, тогда доброго вам вечера, господа конспираторы.

Беранже покидает свой стул и направляется к выходу, но он не может выйти: одноглазый внезапно возникает из тени и хватает его за плечи.

— Мы еще не закончили с вами, месье Соньер.

— Чего вы от меня хотите?

— Мы хотим получить от вас часть того, что вы обнаружите. Вы должны помочь нам контролировать планету, социальные, политические и экономические учреждения западного мира[37].

— Ха! Ха! Вы говорите вздор. Вы мне говорите о планете, в то время как я не могу проконтролировать даже свой приход.

— Может быть, аванс в сто тысяч франков облегчит вашу задачу?

Мужчина ставит на стол маленький чемоданчик, открывает его и высыпает содержимое. Поток крупных банкнот рассыпается перед остолбеневшим Беранже. Столько денег, возможно ли это?

— Если вы хотите этого, то они ваши.

В деле появляется новая деталь, которая не ускользает от его бьющего тревогу сознания. Они нуждаются в нем. Они готовы пойти на любые уступки, чтобы склонить его к сотрудничеству. Деньги лежат прямо перед ним, он думает об Эмме. Тут целое состояние, которого хватило бы, чтобы окончательно покорить ее! Братья ждут, проявляют нетерпение. Их челюсти плотно смыкаются, руки сжимаются, взгляд становится более резким. Он ощущает в этот момент, что тишина для них стала слишком тяжелой, чтобы терпеть ее дальше. И тогда он бормочет, желая быть лаконичным:

— Да простит мне Бог сие искушение.

И широким движением руки он сгребает в кучу банкноты, прежде чем отправить их пригоршнями назад в чемоданчик.

— Я счастлив, что вы согласились, — говорит Оффэ, кладя свою ладонь на его руку прежде, чем Беранже удается закрыть драгоценный чемоданчик.

Это прикосновение будоражит священника. Монах сильно сжимает его пальцы. Ощущение всей серьезности этого жеста становится для него новым источником тревоги. «Мы заключили теперь с вами контракт, месье Соньер, — кажется, говорит Эмиль, — соблюдайте же его условия».

— Будьте осторожны, Соньер, — шепчет монах. — Удача может отвернуться от вас. Взвешивайте ваши расходы. Мы открыли два счета в банке на ваше имя, один в Тулузе, другой в Цюрихе, и два других на чужое имя.

— Но у меня нет других имен!

— Отныне у вас есть еще одно, — возражает только что говоривший мужчина, — вас зовут Пьер Моро, и оба ваших счета на это имя находятся в Нью-Йорке и Брюсселе. Все бумаги, которые находятся в полном порядке, были отправлены к аббату Будэ, в ком вы найдете ценного помощника. Мы рекомендуем вам приобрести при первой возможности три следующие картины: портрет папы Селестена V, выполненный неизвестным художником, святого Антония кисти Давида Тенье и «Пастухов в Аркадии» кисти Николя Пуссена. Вы найдете их репродукции в Лувре.

— Но для чего мне это будет нужно?

— Они являются частями ключей, — продолжает Оффэ. — Ключей, которые я обнаружил в пергаментах.

Беранже сдерживает свое дыхание. Он сможет, наконец, узнать секрет манускриптов. Эмиль делает жест в направлении одного из братьев. Ему тотчас приносят документы и лист почтовой бумаги, исписанной знаками и аннотациями. Эмиль протягивает ему этот листок.

— Все три ключа обведены красным цветом.

Беранже читает, перечитывает, размышляет, не понимает. Неужели он проделал весь этот путь, чтобы столкнуться лицом к лицу с новыми загадками. Положив одну руку себе на лоб, он склоняется в очередной раз над тремя странными фразами:[38]

Он поднимает голову, охваченный глубоким изумлением, и спрашивает Эмиля взглядом. Он говорит тонким голоском, как будто говоря с самим собой:

— Вот ключи, которые сильно смахивают на запоры.

— Вы найдете значения этих ключей, Соньер, мы в этом уверены. Само собой разумеется, что, будучи официальным союзником Ордена, вы имеете право, самым натуральным образом, на очень эффективное устрашение врагов с помощью наших братьев-солдат. Мы не можем подвергать вас риску быть похищенным или убитым нашими противниками.

— Рад это слышать от вас. Ваши друзья-иоанниты уже попытались… Как бы это сказать? Припугнуть меня.

— Нам все это известно, Соньер, и мы уже приняли некоторые предупредительные меры. Следуйте за нами, — говорит Оффэ.

Покидая зал, они проделывают тот же путь в обратном направлении, но направляются не к главной двери, а выходят на винтовую лестницу, доступ к которой открывается прямо в полу одного из помещений первого этажа. Спуск начинается. Беранже снова оказывается в темноте, в неуверенности, так как, спускаясь глубже, он увидел неясную тень человека, скользнувшего следом за ним. Это, должно быть, одноглазый, и мысль о том, что он здесь, в темноте, вызывает у него бесконтрольный испуг. Ночник, прикрепленный к ржавому стержню, успокаивает его. Лестница заканчивается здесь, под его бледным светом, в нагромождении источенной червями мебели, через которую нужно перешагивать, чтобы достичь слегка искривленного земляного пола.

Возвращаясь к нему, Оффэ делает ему знак, чтобы он подошел поближе.

— Эта часть здания построена в Средние Века, — говорит монах. — Она сообщается с подземными ходами, которые испещряют недра столицы. Вот здесь мы содержим наших узников. Смотрите!

Беря ночник, он размахивает им над ямой, покрытой толстой решеткой, запертой на замок. Беранже пытается различить, что находится внутри. Вскоре он осознает, что там находятся четыре человека, скученные на трех квадратных метрах, их ноги увязают в испражнениях.

— Кто тут? — ворчит какой-то голос.

— Бедные твари, — шепчет Беранже.

— Может быть, — возражает Оффэ, — но я предпочитаю, чтобы они были здесь, у меня под ногами. Трое из них напали на вас, четвертый повинен в пытках Жозе.

— Кто такой Жозе?

— Слуга с лицом, изъеденным кислотой, вылитой стараниями Ланглада, прозываемого в воровском мире Король Артур… Ты слышишь меня, Ланглад?

— Сдохни!

Беранже пытается разглядеть тех, кто напал на него. Вдруг он восклицает:

— Это он!

— Кто он?

— Один из тех людей, что устроили мне западню в Разесе. Я отпустил его на все четыре стороны. А ты, да, ты, помнишь ли ты обо мне? Я аббат Соньер, аббат из Ренн-ле-Шато, которому ты открылся.

Мужчина поднимает свое изможденное лицо и моргает глазами. Он кажется сильно измотанным, слишком окоченевшим, одуревшим, чтобы быть в состоянии ответить. Но, продолжая открывать рот, откуда вырываются струйки слюны, он бросает испуганные взгляды в сторону света. Через решетку он видит оба лица, лица Оффэ и Соньера. Аббат? Аббат, которого он должен был убить, стоит здесь и презрительно смотрит на него! Поднимая кулак, он показывает его визитерам, потом, делая оборот вокруг оси, укрывается среди своих компаньонов, чувствуя, как в нем снова поднимаются все страхи и унижения, которые его заставил испытать палач Сиона одноглазый Жозе. Он не хочет больше иметь дело с этим садистом, который мстит по-своему, делая им глубокие отметины на теле; и, пока его так долго рассматривают, он чувствует себя совершенно униженным, растерянным и страшится момента, когда его заставят выйти отсюда. Однако ничего такого не происходит. Мужчина, который многократно уже обратился к Беранже, приблизился к яме. Он кривит лицо от отвращения, потом зовет Жозе.

— Пошли, — говорит Оффэ Беранже, — не надо оставаться здесь.

— Почему? Что с ними должно произойти? Я требую ответа.

— Вы упрямы, отец мой…

Беранже замечает стеснение Оффэ, подрагивание его ноздрей и часто моргающие веки. Позади него Жозе поднимает большую бутыль. Что он готовит? Беранже наблюдает за ним, пока он выливает жидкость из бутыли в яму.

— Что вы делаете? — кричит Беранже.

Жозе пожимает плечами, уклоняясь от вопроса. Беранже протягивает кисть, хватает его за руку и тянет к себе. Сердце его сильно бьется. Ужасное лицо оказывается напротив него. Как общаться с человеком, которому совершенно чужда всякая эмоция?

— Вам не стоит вмешиваться, — говорит одни из братьев.

Узники в яме начинают причитать. Беранже опирается на решетку и пытается сломать замок, он разрезает себе кожу на пальцах о ржавчину.

— Нет! — кричит он, когда Жозе зажигает спичку и бросает в яму.

На его крик отвечают завывания четырех мужчин, которых пожирает пламя. Огонь становится все выше и все интенсивнее. Вскоре можно услышать только его рев. В это время братья возвращаются к лестнице и собираются на первых ступеньках, чтобы получше рассмотреть этот пылающий костер, на краю которого принялся молиться священник.

Ренн-ле-Шато.

Какое счастье — снова оказаться в своих краях! Иметь возможность перебегать от одной горной речки к другой, от дерева к дереву, слушать дикий смех ветра в оврагах, благословлять женщин в широких черных платьях, которые направляются в Куизу вдоль по узким тропинкам, петляющим между голыми скалами, разбросанными по этой бесплодной красной земле, словно развешанные трофеи.

Какая радость — пасть ниц перед алтарем своей церкви, прочесть страстную, пламенную молитву вместе с сосредоточенными верующими, ударить себя в грудь, чтобы изгнать из нее прегрешения, призвать к себе святых, которые светятся издалека в своих нишах.

Какое удовольствие — оказаться рядом с Мари под грубыми чистыми простынями, пахнущими лавандой, сдерживать свое дыхание между каждым поцелуем и задуть свечу, прежде чем заняться любовью.

Однако дни проходят, и ощущение счастья, радости и удовольствия притупляется, вскоре замененное боязнью поисков, страхом перед тем, что нужно исполнять свои обязанности священника, когда сам совершаешь смертный грех, и воспоминаниями об Эмме.

Беранже обхватывает свою голову руками. Его глаза поочередно останавливаются на «Пастухах в Аркадии», «Искушении святого Антония» и портрете папы Селестена V. Он повесил все три репродукции в доме при церкви, на стену напротив своего рабочего стола.

«Ну и далеко же я продвинулся! Я даже не знаю, чем они могут помочь мне в моих поисках… О Боже! Почему я согласился?»

— Вы мне кажетесь очень озабоченным.

Беранже вздрагивает. Будэ! Аббат из Ренн-ле-Шато вошел, не постучав. Ладонью он начинает приглаживать свои волосы нервным движением, потом встает, чтобы поприветствовать его.

— Я… Я не знал, что вы должны были прийти.

— Меня послали к вам.

— Кто?

— Вы это специально?

— Я не был готов принять вас. Необходимо было дать мне время, чтобы я мог решить некоторые загадки. В конце концов, мне не в чем оправдываться перед вами! Почему бы мне не заставить вас немного подождать?

Будэ отворачивается от Беранже и внимательно изучает репродукции. Когда он смотрит на него снова, его тонкие губы расслабились, и на них играет улыбка, а глаза кажутся уменьшившимися в размере из-за образовавшихся морщинок и смотрят с язвительным недоверием.

— Париж вам совсем не пошел на пользу, — говорит он. — Ста тысяч франков, стало быть, хватило, чтобы вы начали дерзить. Если только виной всему не некая оперная певица?

— Я вам не позволяю так говорить! — кричит Беранже, хватая его за воротник.

— Ну же, Соньер, отпустите меня, мы же не балаганные борцы, а священники.

— Я хотел бы вас убить!

— Оставьте это иоаннитам, вчера пятеро из них прибыли в Лиму.

— Что вы говорите?

— Пять иоаннитов, вы правильно расслышали.

Беранже отпускает Будэ, и от беспокойства у него образуется глубокая морщина через весь лоб.

— Что мы будем делать? — роняет он.

— Всему свое время. Будем действовать по порядку. Сначала займемся счетами.

— Какими счетами?

— У меня тут досье, составленные на ваше имя и на Пьера Моро. Оставшиеся восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков пополнят ваши счета в банках Нью-Йорка и Брюсселя. Именно восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков, я не ошибаюсь, не правда ли? У нас имеется кольцо за тринадцать тысяч пятьсот франков, подаренное Эмме Кальве, золотая цепочка и медальон для Марии Денарно, все общей стоимостью в четыреста двадцать франков, три репродукции, две рубашки, пять книг по истории и дароносица на триста пятьдесят франков. В итоге у нас получается четырнадцать тысяч двести семьдесят франков, которые я вычитаю из ста тысяч. Восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков.

Беранже остолбенел. Как получилось, что он до такой степени осведомлен?

— Мы знаем достоверно, на что вы потратили все свое время, проведенное в столице, — продолжает Будэ. — Если мне будет дозволено так сказать, вы не обладаете особой скромностью. Мы должны немного притормозить такое поведение.

— А если я не хочу?

— Вы предпочитаете, может быть, чтобы епископство провело расследование, а мы позволили пяти иоашштам добраться сюда? Ну, вот видите. На чем мы остановились? Да, на восьмидесяти пяти тысячах семистах тридцати франках, мы вычтем из них восемьдесят тысяч, которые будут внесены на имя Пьера Моро, являющееся вашим вторым именем, вы не позабыли его?

— Я никогда ничего не забываю, — сердито говорит Беранже.

— Две тысячи франков будут перечислены мэрии…

— Почему?

— Чтобы заставить замолчать муниципальный совет. Вы скажете мэру, что эти деньги представляют сумму, вырученную за продажу манускриптов. Что касается остающихся трех тысяч семисот франков, вы используете их на обновление вашей церкви. По этому поводу мы вам дадим список ремесленников и предпринимателей, которых вы привлечете к работе. Вы знаете уже столяра Матье Мэтра; оставьте его, он предан нам. Среди тех, кому вы должны отдать предпочтение, фигурируют мастерские Жоржа Кастекса, занимающиеся украшениями, краснодеревца Оскара Вила и предпринимателя Эли Бота. Их счета будут на гораздо меньшие суммы, чем те, что вы им заплатите.

— Какую выгоду я получу из этого воровства?

— Безопасность. Повсюду люди будут спрашивать себя, откуда у вас такие средства. Некоторые не постесняются обвинить вас в должностных злоупотреблениях, в проведении незаконных обеден, в краже и прочих грехах. А обеспокоенная Церковь устроит вам процесс. Тогда вы должны будете искать оправдания. Величина счетов не должна быть выше всех сложенных вместе зарплат, которые семейство Денарно вам частично перечислит[40], различных пожертвований, поступлением которых мы займемся сами, и ваших личных доходов.

— Что за богатство? Эти три тысячи семьсот тридцать франков!

— Многие миллионы, Соньер. То, что вы найдете, не имеет цены. Сион, при моем посредничестве, займется тем, чтобы обратить найденное в наличные деньги, и вы получите процент, который позволит вам жить, как магарадже. Я достаточно ясно выразился?

— Да. Но ключи к манускриптам и репродукции мне совершенно не ясны.

Беранже берет Библию на одной из полок книжного шкафа и открывает ее. Какой-то листок вложен между украшенных миниатюрами пожелтевших страниц. Он вынимает его, разгибает и двумя пальцами поднимает перед глазами Будэ. Тщедушное личико старого аббата еще больше морщится. Его серые глаза исчезают под ресницами, зрачки сужаются до тех пор, пока не становятся похожими на две булавочные головки. Он читает и перечитывает три закодированные фразы, которые Оффэ вручил Беранже. Как и Беранже, он не понимает связи, которая может быть между этими фразами и репродукциями. Что связывает их с «Пастухами Аркадии», со святым Антонием, с папой Селестеном V? «Дагоберу II королю и Сиону принадлежит это сокровище, и оно есть смерть», — шепчет он.

— Предупреждение ясно! — говорит Беранже.

— Две другие фразы недоступны для понимания. В полдень голубые яблоки… Демон бала там натянул лук… Пуссен, Тенье, вот странный подбор художников… Пастушка, пастух для «Пастухов Аркадии», искушение, искушает для «Святого Антония», ключ находится в этих двух картинах.

Будэ поворачивается к репродукциям. Пастухи Аркадии, четыре персонажа, разглядывают могилу, на которой сделана следующая надпись «Et in Arcadia ego»: я также в Аркадии. В этом нет ничего необычного, так как для греческих пастухов смерть присутствует даже в их раю в Аркадии. Будэ качает головой. На другой картине в пещере святой Антоний погружен в чтение какой-то книги, тогда как демоны вокруг него пытаются оторвать его от нее… Пещера? Он наклоняется к портрету Селестена V, который правил только пять месяцев, прежде чем закончить свою жизнь отшельником в… пещере.

— Я вам составлю список всех пещер и гротов в регионе, — говорит он в заключение, немного раздосадованный. Ему больше нечего предложить.

— Ребенок пришел бы к такому же заключению, — говорит с издевкой Беранже. — Мне потребуется добрых двадцать лет, чтобы тщательно исследовать те, что нам известны. Найдите что-либо другое, Будэ, и предупредите меня… Я вас приветствую!

Беранже прячет свой листок в Библию, а Библию в книжный шкаф. Он покидает Будэ, который не прекращает изучать «Пастухов Аркадии», этот пейзаж, который он уже видел. Где-то спрятано сокровище, но где? Зарытое в невидимом подземелье или раздробленное из-за угрозы набегов потерявшими голову хранителями? Очень близко, может быть? Под пасторским домом или где-то возле этой деревни? И внезапно у Будэ озарение! Могила, пастухи, пейзаж… Ему надо все проверить, хотя это кажется невероятным: Он улыбается и низким голосом, язвительным от злобы, ворчит:

— У нас скоро будет к вам предложение, месье Соньер!

Когда он возвращается к своей повозке с брезентом, снег начинает снова падать, покрывая тонкой белой пленкой его старую кобылу.

— Еще немного, и тебя отправят на пенсию, — говорит он ей, гладя ее круп.

Беранже долго сидит перед чашкой с молоком, облокотившись на стол. Пар образует между его взглядом и Мари дрожащую вуаль. Девушка сейчас похожа на медиума в момент, предшествующий откровению. Она ждет, скрестив руки на столе, взгляд ее неподвижен, в выражении лица читается некоторая растерянность. Она ждет, пока он скажет ей правду, она ждет, что в их дверь сейчас постучат, она ждет сама не знает чего… Мертвецов, недоброжелательных людей, жандармов…

— Кто были эти люди?

Она так настойчиво задает вопрос, что он чувствует, как уныние завладевает им. Как он может сказать ей о том, что сам не в состоянии определить? Сказать «Это иоанниты» подразумевает одновременно столько объяснений, что ему только и остается, как проронить:

— Враги Будэ…

— Да будь он проклят! Я подкину к нему в дом иголки!

— Замолчи! Ты сама не знаешь, что говоришь; предоставь колдовать всяким чародеям и молись о спасении твоей души.

Мари вздыхает и встает, чтобы убрать буханку хлеба, ножи и чашки, которые оставили ее родители. Она спрашивает себя, каким образом они ничего не слышали. В особенности ее мать, которая по ночам перебирает четки, медитируя в тишине, едва нарушаемой репликами типа «аве» и «аминь». Удаленность обеих комнат, которые ее семья оборудовала в саду пасторского дома, не объясняет эту пассивность. Несмотря на шум, они даже не шелохнулись. Она сердится на них за их трусость и тупость: они, по всей вероятности, поверили в то, что между ней и Беранже была просто ссора. Гневным жестом она бросает крошки от завтрака в огонь, потом берет что-то вроде длинного помела, чтобы уничтожить старую паутину, которая развевается в воздухе между балками.

Однако когда раздаются удары во входную дверь, она застывает на месте, поставив одну ногу на соломенную подстилку на стуле и протянув помело к почерневшему углу.

— Входите! — кричит Беранже.

Дверь открывается, и в проеме показывается мэр, с бородой, покрытой инеем, и слезящимися глазами.

— Здрасте, — цедит он сквозь зубы.

— Здравствуйте, — отвечает Беранже. — За что я удосужился такого раннего утреннего визита?

— Чертовщина, м’сье кюре.

— Что вы говорите? — удивляется Беранже, поднимаясь.

— Las fantaumas, они приходили сегодня ночью.

— Призраки? Этой ночью? Где?

— На кладбище! Старая Александрина, обеспокоенная шумом, видела, как они уезжали на огромных конях с красными глазами.

— Ей, должно быть, приснился кошмар.

— А я вам говорю, что нет! — выплевывает мэр, уцепляясь за сутану священника. — Они стерли надписи на могиле дамы д’Отпуль де Бланшфор. Что касается этого, так это правда! Бабу видел это собственными глазами! Там больше ничего не осталось. Я даже полагаю, что они вскрыли могилу для своего шабаша! Клянусь вам в этом. Сходите и убедитесь сами.

— Успокойтесь…

— Эти проклятые fantaumas околдовали деревню!

— Успокойтесь! Я пойду и прочту заклинания на могиле сегодня после полудня, потом мы отслужим мессу в память об усопшей. Не нужно сходить с ума из-за того, что несколько юнцов из Куизы захотели порезвиться за наш счет.

— Юнцы! Проделать такое в самый разгар зимы! У вас не все в порядке с головой, кюре?

— Нет, это у вас она не в порядке со всеми этими ужасными историями, которые вы рассказываете друг другу, примостившись у огня. Призраки, привидения, Драги и Саррамока существуют только в вашем воображении.

— А я вам говорю, что эти подонки, эти призраки снова вернутся, чтобы передушить нас в наших кроватях, если вы не вмешаетесь!

— Все будет сделано через несколько часов, они больше не появятся.

— Хорошо. Ну, так я пойду и скажу об этом всем, кто находится у меня в подчинении.

Мэр снова закутывается в свою толстую куртку с подкладкой, делает знак рукой и уходит в холод. Выйдя из дома, он принимается поглядывать украдкой по сторонам, пытаясь обнаружить плохие предзнаменования, начертанные на небе или на снегу, но, к его великому прискорбию, ничто в этом пейзаже не подпитывает его суеверия. Он пожимает с досады плечами и направляется к дому прорицателя, уверенный, что найдет в нем единомышленника, который поддержит его слова.

— Республика трепещет, — хихикает Беранже.

— Вам стоило бы молиться, а не насмехаться, — говорит Мари.

— Пардон… Ты права. Мне не стоило себя так вести. Я должен исполнить свою миссию и…

Он прекращает говорить. Свою миссию? Какую миссию? Доверенную ему Сионом или ту, которую ему дала Церковь? Как примирить их обе? Сион ожидает, когда он похоронит свое достойное сожаления прошлое священника и станет его ставленником; Церковь приказывает, чтобы он снова стал непорочным. Он смотрит на Мари, она ничем не может помочь ему. В этот миг он мечтает о том, чтобы повстречать кого-нибудь способного сыграть для него роль духовника. Илья далеко… И тогда, когда он думает о своем друге, его посещает мысль о том, что сокровище не существует.

— Они все стали мифоманами… Ты понимаешь, Мари? Нет, конечно, ты не понимаешь… Какими бы укоренившимися ни были предрассудки и предубеждения людей, они всегда ожидают увидеть нечто необычайное. И я такой же, как они… Простак, которого вводят в заблуждение всякими королевами и голубыми яблоками… Но дело в том, что у меня на такую жизнь жуткий голод.

— Не мучайте себя, — говорит она, подходя вплотную к нему.

Трогая его лоб, она чувствует, что у него сильный жар. Почему он так усложняет себе жизнь? Она здесь для того, чтобы прислуживать ему и любить его. Все могло бы быть проще, если бы он отказался от своих бредовых идей. Ей хотелось есть, сидя возле него, спать рядом с ним, молиться ради их любви — и не иметь никаких других занятий.

— У вас жар. Вот чем все это оборачивается, когда выходишь ночью, плохо одевшись. Вы истратили кучу своих сил на этой могиле — и все это зря.

— Зря, говоришь ты? Ну уж нет! Куда я его подевал?

Беранже ощупывает карманы своей сутаны. Лоб его хмурится.

— Ну, куда же я его подевал? — проявляет он беспокойство.

— Вы это ищете? — спрашивает Мари, показывая ему колье с медальоном, которое она только что извлекла из своей блузки.

— Да. Где ты его нашла?

— Под мучным ситом, подметая утром.

Он берет украшение и исследует его. Колье не представляет собой никакого интереса. Медальон же просто великолепный. Он относится к временам великого Рима. На одной из сторон на чьем-то профиле читаются буквы: IOVIVS MAXIMINUS NOBCAES[42]. На другой стороне, в то время как он ожидает увидеть богов или античные символы, расположен прямоугольный треугольник с вершинами, помеченными буквами. Скребя по окислившемуся металлу, он может прочесть на одном из острых углов: ARCADIA, на прямом угле: AD LAPIDEM CURE ВАТ OLIM REGINA — к камню раньше бежала королева — и на последнем угле: крест, астрологический знак солнца и samech, пятнадцатую букву древнееврейского алфавита.

Аркадия, картина Пуссена! Беранже ощущает возбуждение, которого он никогда раньше не испытывал. Безумное волнение наполняет все его сердце наподобие страсти, порыв которой приподнимает его, уносит, швыряет. При виде этой внезапной радости, которая озаряет лицо ее любовника, Мари приближается еще ближе и присаживается к нему на колени.

— Поцелуй меня, — говорит он.

— Но что происходит? — говорит она с легким смешком.

— Поцелуй, только один, просто чтобы убедиться, что мне не снится сон!

— Договорились, только один! — отвечает она, запечатлевая звонкий поцелуй на его губах.

— Какой прелестный спектакль! — восклицает кто-то циничным голосом. Они оба вздрагивают. Перед входной дверью стоит Будэ, с язвительной улыбкой в уголке рта, ликующий от удовлетворения, что застал их в такой момент.

— Снова вы! — гневно возмущается Беранже, отодвигаясь от Мари, которая, сконфуженная, убегает вон из кухни.

— Да, опять я, это вас удивляет?

— Что касается вас, то меня ничего не удивляет. Что у вас есть сказать мне?

— Что нам удалось захватить двух мужчин, которых вы ранили прошлой ночью.

— Вы там были?

— Я?! Нет, конечно же.

— Тогда братья из Сиона?

— В каком-то роде.

— Почему они не вмешались на кладбище?

— Мы вас защитим, когда вы проявите желание. Братья — назовем их так — ожидали тех, что напали на вас, возле Сарра-де-ля-Рок и смогли схватить их. Их главарю удалось скрыться…

— Это его необходимо было арестовать!

— Рано или поздно он попадет к нам в руки. Его сообщники проговорились; мы знаем, куда он направился, но это неважно, в настоящий момент, мне кажется, интереснее узнать, что вы обнаружили в могиле.

— Откуда вы знаете, что я в нее спускался?

— Пленники сообщили.

Беранже глядит украдкой на медальон. Это не ускользает от Будэ, который мгновенно опускает свою руку на предмет. По своей твердости эта распластанная по столу сухая рука, внешне кажущаяся слабой, похожа на когти хищника. Но прежде чем кисть Будэ сжимается, Беранже обездвиживает ее. Его пальцы охватили ее по контуру и крепко удерживают. Он думает, что настало время положить конец власти старого аббата.

— Я хочу этот медальон, — гримасничает Будэ.

— Замолчите! Я ранил двух человек этой ночью и могу сделать то же самое с вами. Подобные вам люди желают, чтобы, когда они говорят «я хочу», все остальные без увиливания тут же согласились бы. Подобные мне люди желают давать без принуждения. Мы находимся на одном корабле, Будэ, но на нем нет капитана, нет даже ни одной души ни на палубе, ни на корме, ни на носу. Мы одни, безнадежно одни. И, если мы хотим доплыть до острова, который вырисовывается на горизонте, надо действовать сообща, как равный с равным. Я уже давно хотел сказать вам это, мой многоуважаемый коллега. Вы больше не пытаетесь высвободить свою руку из моего объятия? Это значит, что мы начинаем друг друга понимать. Когда я его ослаблю, мы будем понимать друг друга в совершенстве. Но ваш высокомерный вид говорит мне о том, что этот момент еще не настал.

— Вы много говорите, но ничего не сказали, Соньер.

— Существуют случаи, когда становится необходимым уточнить свою мысль. Это может привести в будущем к настоящему сотрудничеству. У вас со мной много общих точек, хотя вы и считаете себя намного превосходящим меня, неизмеримо отличным от меня. У меня есть Мари, у вас есть Жюли. Я увлекаюсь древнееврейским языком, а вы кельтским. Вы любите золото, а я желаю быть золотоискателем. И мы оба прокляты! Будэ, Соньер, две вариации на одну и ту же тему, два священника, которые пустились в путь из противоположных точек, чтобы прибыть в одно и то же место…

— Ладно, Соньер, вы победили, я согласен на сотрудничество с вами.

Беранже прощупывает противника взглядом без всякой снисходительности, его хмурое и одновременно свирепое выражение лица пугает Будэ.

— Я готов принять ваши условия, — бормочет он.

— Вот и замечательно, — говорит Беранже, отпуская его.

— Как равный с равным — это все, чего я желаю. Вы больше не будете заходить в мой дом, как обычно заходят в хлев, вы будете относиться с почтением к Мари, вы скажете своим братьям, чтобы они возвращались к себе.

— Но как же ваша защита?

— Мне не нужно, чтобы меня защищали! Вы не будете больше распоряжаться моим образом жизни. Вы не будете мне давать никаких приказаний. Теперь можете изучать медальон и поделиться со мной вашими выводами.

Неуверенным движением Будэ, наконец, зажимает в кулаке бронзовую монету Он не торопится раскрыть ее перед своими глазами, но его разум трепещет от неудовлетворенного любопытства, и, как только пальцы его разжимаются, он подносит ее внезапно прямо себе под нос.

— А! — вскрикивает он, обнаружив треугольник.

— Итак? — спрашивает Беранже, не пряча свой живой интерес, который у него возник по поводу этого «а!», произнесенного от сильного удивления.

— Дама при помощи этого рисунка дает нам средство, чтобы обнаружить одну из дверей. AD LAPIDEM CUREBAT OLIM REGINA. Я знаю этот камень, к которому бежала королева, фраза на латинском выгравирована на одной из его сторон.

— Вам знаком этот камень?

— У вас есть карта?

— Да, карта генерального штаба, я сейчас схожу за ней.

Когда Беранже возвращается, Будэ, разложив на столе смятый лист бумаги, занимается подсчетами. В сильном лихорадочном возбуждении он многократно ломает грифель своего карандаша. Он перерисовал прямоугольный треугольник и выстраивает в ряды цифр на вершинах углов.

— Мы сможем проверить это при помощи транспортира, но два других угла составляют 35 и 55 градусов. Вспомните, Соньер, вспомните третий ключ Оффэ.

— XXXV ПАСТУХ НЕ ИСКУШАЕТ КОРОЛЕВУ С ГРЕБНЯ ХОЛМА…

— 35 пастух, это этот угол! — говорит с возбуждением Будэ, кладя свой палец на острие треугольника, над которым сделана надпись ARCADIA. — Если мы найдем Аркадию, мы будем в состоянии определить место, где открывается дверь, ведущая к сокровищам.

— А как?

— Передайте мне карту!

Будэ лихорадочно завладевает картой, разворачивает ее, потом его глаза бегут от Ренн-ле-Бэн к источнику Магдалины. Над источником простирается Сербайру.

— Камень приблизительно здесь, — говорит он. — Он похож на дольмен; это к нему бежала королева. На медальоне он изображен вершиной угла в 90 градусов, Аркадия углом в 35 градусов, место, где спрятаны сокровища, может быть только здесь, под третьим углом, помеченным священным крестом, золотым солнцем и змеиной буквой: samech. Как я только что сказал, если мы найдем Аркадию на этой карте, зная уже, где находится камень, нам будет достаточно соединить их чертой, и мы материализуем таким образом одну из сторон треугольника. Зная базовые углы у этой стороны, построение фигуры станет детской игрой.

— Остается только обнаружить Аркадию, — роняет Беранже с досадой.

— Я там бывала!

Это Мари только что заговорила, Мари, вернувшаяся на кухню, чтобы почистить картофель, Мари, которую они не видели в своей слепоте. Оба мужчины смотрят на нее озадаченно. Она — в Аркадии? Она, эта смиренная служанка, которую они видят в данный момент, сидящую на корточках перед очагом и занятую сортировкой картофелин? Она оперлась своим предплечьем на край большого таза, наполненного водой, и раскладывает у своих ног клубни. И хотя привычка выбирать для супа лучшие из них делает движения Мари уверенными, ее рука слегка подрагивает. Мари чувствует на себе взгляды обоих мужчин и всю тяжесть от волнения, которое они ей дают.

— Объяснись, — требует Беранже взволнованным голосом. Интуиция подсказывает ему, что девушка говорит правду.

— Нам лучше бы стоило закрыть глаза на эти выдумки, — говорит Будэ.

Устанавливается непродолжительное молчание. Мари принимается разглядывать Будэ с задумчивым видом, как если бы она пыталась расшифровать его естественную сущность. Нет, она не любит его. Есть что-то обманчивое в его лице. Она не может представить себе, чтобы он являлся священником и нес слово Божье.

— Говори, и покончим с этим! — приказывает Будэ.

Мысли у Мари становятся все более напряженными, ее чувствительное сердце испытывает в данный миг страх или что-то на него похожее.

— Я запрещаю вам говорить с ней подобным тоном, — говорит сердито Беранже. — Извинитесь!

Будэ кажется оглохшим, так как он продолжает смотреть на нее с высокомерным пренебрежением до того момента, пока, получив от Беранже удар кулаком в грудь, не признает себя побежденным. Тогда он говорит:

— Извините меня, мадемуазель Мари; я не хотел показаться грубым. Где Аркадия?

Будэ усмирен… Она знает, однако, что это всего лишь видимость. Она знает: то, что он сейчас сказал под принуждением Беранже, будет существенно отличаться от слов, которые он скажет завтра, если повстречает ее одну, но это ей безразлично, она счастлива видеть его таким усмиренным.

— Уже давно — говорит она, — очень давно я видела могилу, воспроизведенную на картине, которую вы привезли из Парижа, отец мой…

Она сжимает свои виски там, где поток воспоминаний начинает конкретизироваться в цепочку расплывающихся образов. Она видит себя снова держащей за руку своего отца. Ей десять или одиннадцать лет. Они шли по дороге, ее мать была впереди с братом и другими людьми в сопровождении детей. В этот дневной час у неба был желтый и теплый оттенок поздней осени, который усиливала рыжая листва леса. Под всеми этими огнями река воспламенялась, и нужно было прыгать на камни, которые выступали из воды, чтобы добраться до другого берега, где гнили кустарники на своих завязших в тине корнях…

— Раз в месяц мы отправлялись пообедать на берег Риалсесс на выходе из деревни Серр, где жила моя тетя. Но в тот день, после еды, она решила повести нас на экскурсию. И я увидела вашу могилу в Аркадии, в точности такую, как ее нарисовал месье Пуссен.

— Клянусь Иисусом! — восклицает Будэ. — Она говорит правду! Как я об этом не подумал раньше? В одном километре от деревни Серр, в одном уединенном местечке по имени Понтиль, стоит свежая могила…

— Свежая? — удивляется Беранже. — Какое тогда она имеет отношение к той, которую якобы изобразил Пуссен в начале XVII века?

— Она была воздвигнута по просьбе семьи Галибер в 1881 году на месте гораздо более древней могилы, которая была разрушена в 1870 году. По существу, она всего лишь является ее точной копией, так же как она является точной копией могилы с картины Пуссена, причем идеально выполненной копией! Я видел ее три года назад во время одной из моих длительных прогулок. Быстрее карту!

Еще раз они склоняются над картой. Своим карандашом Будэ обводит камень в Сербайру, потом могилу в Понтиле. Он соединяет обе точки чертой, опускает перпендикуляр, строит угол приблизительно 35 градусов и материализует треугольник на карте.

— Дверь находится приблизительно здесь! — рычит он победным тоном.

И кратким движением пальцев он обводит кружком вершину Пик.

Мари стоит озадаченная, ее глаза устремлены на Пик, который выступает в сторону Кум-Сурд, подобно рогу. Но Беранже улыбается с насмешкой, ему, кажется, наплевать на то, что проделывает Будэ. Он хорошо видит, что площадь, ограниченная кругом, представляет собой не меньше тридцати гектаров.

— Я вас, кажется, не убедил, — констатирует Будэ, который снова принял свой таинственный расчетливый вид, его подвижные и хитрые глаза смотрят с вызовом на Беранже. Его чувства, столь натренированные, чтобы находить правду, насторожены. Его взгляд начинает рыскать, отыскивая и расставляя невидимые ориентиры на лице Беранже, его слух отмечает иронию во вздохах.

— Это территория, которую нужно обследовать, делает вас таким язвительным? Конечно же, она, не правда ли, Соньер? — говорит он, наконец.

— Вы проницательны, но нужно было бы быть еще более проницательным, чтобы обнаружить тайник в густых зарослях кустарника, где перемешались колючки и ветви зеленых дубов леса Лозэ. Вокруг Пик сорная трава вьется по скалам, как плющ, стелющийся по стенам. Раненые животные приходят туда умирать, укрываясь от охотников, и, когда пытаешься их преследовать, никогда не нужно отступать назад, а следует с каждым шагом продираться вперед сквозь колючки. Там испытываешь ощущение, что время удлиняется до бесконечности.

— Вот по этой-то причине наши предки и выбрали его, чтобы спрятать сокровища. Попробуйте, Соньер! Подумайте о своей фортуне.

— Я попробую.

Время от времени он оглядывается, чтобы убедиться, что никто не идет за ним следом. Нет! Никого нет позади. Он идет по руслу ручья Буду, и подковы на его башмаках издают грубый, звонкий стук. Вероятно, только вороны слышат его. Он останавливается и внимательно смотрит на ворон, сидящих на лысой горе Сула. Посреди серых скал с зелеными пятнами птицы гнездятся десятками, как крошечные черные буквы на фронтоне какого-нибудь храма. Он вынимает карту и компас из своей котомки и ориентируется.

Вот уже четыре дня, как он обшаривает юго-восточную часть Пик, остерегаясь случайных встреч с крестьянами из Вальдье. Целых четыре дня он обследует каждый кустик, ломает себе ногти, переворачивая камни весом в двести фунтов, проникает в расщелины, проникает в берлоги… Он ничего не упустил из виду, чтобы довести до совершенства свои поиски, доходя до того, что ставит отметины каждые три метра, потом через каждый метр.

Замерзший ручей ведет его прямо на восток, к солнцу, которое выбивается из-за тумана на горизонте в этот час, когда все растения скукоживаются от холода. Он решает покинуть его. Дорога еще длинная. Перед ним хребет горы впивается в небо тысячами деревьев, растущих над пропастью, утесами, притаившимися в густых мрачных зарослях, и зловещими дырами гротов.

При входе на тропинку, огибающую лес, он чертит крест на стволе одного из дубов и думает о кресте, о солнце и о змеиной букве, выгравированных на медальоне. Когда же он их обнаружит? Он долго размышлял над значением змея Самеха, еще называемого евреями в древности Нахаш. Нахаш, который, как ему известно, обозначает также медь, металл, дающий зеленое пламя, когда он горит под воздействием кислорода. Тогда он вспомнил о словах Ильи: «Вот вам. Это талисманы. Если случайно во время своих поисков вы окажетесь в присутствии зеленого света, расположите их на земле вокруг себя».

Талисманы находятся в котомке, четыре пластины из темного металла, украшенные крестами с полумесяцами и сериями букв iod и lamed[43]. Однако так как аббат сомневается в их эффективности, он прибавил к ним распятие, склянку со святой водицей и огромный тесак. Лес черен и молчалив. Беранже обращает к нему вопросительный взгляд, потом ускоряет свой шаг. Вскоре он добирается до Пик, откуда ему открывается весь окрестный пейзаж. Мории, Женду, Кум-Сурд, Вальдье просыпаются, и их жители, одетые в кожи и шерсть, отправляются в хлев или в овчарню повторять одни и те же движения, пришедшие из прошлого. В какой-то момент он с наслаждением думает о теплом вине, подаваемом женщинами в жестяных кружках, о котелке с супом, дымящемся на очаге, о младенцах, голосящих в своих люльках, повешенных на стену, которым старики напевают: бай-бай, спи, малыш… Он мечтает обо всем этом, об этих людях, о земле-спасительнице, в которой он черпает свою силу. Он встряхивается и продолжает свой путь. Сегодня он хочет обследовать северо-восточный склон Пик. С очевидным намерением достичь как можно быстрее подножия горы он сбегает по склону, передвижению по которому препятствуют каменные обвалы и песчаные потоки. Его нога цепляется за выступ какого-то камня, и он падает, летя кубарем в куче осколков камней по направлению к плоской скале, чей блеск он замечает прежде, чем стукнуться об нее лбом. Он теряет сознание.

«Где я?» — говорит он, раскрывая глаза и глядя на белый выступ на скале. Осторожно Беранже шевелит своими конечностями, продолжая массировать свой лоб, на котором запеклась кровь. Потом он вспоминает о своем падении и непрерывно смотрит на горный хребет. Сердце его бьется, может быть, по причине высоты, может быть, из-за того, что он замечает в резком солнечном свете. Внизу под тропинкой, десятью метрами ниже, пять маленьких каменных глыб круглой формы кажутся ему знакомыми. Они голубые. Голубые! Голубые и круглые! В ПОЛДЕНЬ ГОЛУБЫЕ ЯБЛОКИ. Беранже думает, что это сон. Он делает глоток вина из своей фляги. Он поднимается на ноги и начинает карабкаться, подбирая свою котомку, которая осталась висеть на сухом кусте. Однако чем ближе он приближается, тем сильнее глыбы теряют свой цвет. Это световой эффект. Он опускается на несколько метров: они снова голубые. Его часы показывают двенадцать минут после полудня. У эксперимента есть цвет, правдоподобие и пагубная красота послания Оффэ.

— Я понял! Это не плод моей галлюцинации.

Он подходит к глыбам и исследует их со всех сторон. Вдруг в то время, когда он из чувства предосторожности пытается удержаться за корни, чтобы не упасть снова, его взгляд привлекает впадина, по краям которой растет ракитник. Сделав несколько движений ползком, он может просунуть туда голову. Подняв булыжник, священник бросает его в черноту и слышит, как он несколько раз подскакивает вдали. Он повторяет то же самое и слушает, погруженный в экстаз. Беранже бесконечно желает золота, ощущения власти; сильная необходимость взять реванш у жизни пронзает его, и он роется в своей котомке в поисках керосиновой лампы. «Теперь!» — говорит он себе. Его радость кратковременная: лампа разбилась. «Я вернусь этой ночью вместе с Мари», — думает он. Он уверен, что она не откажется сопровождать его. Несмотря на огромный риск, который оно представляет, мероприятие обещает огромную выгоду. Однако он знает, что Мари не мечтает стать богатой. Он садится и пытается собраться с мыслями. Мари должна молиться о нем в данный момент. Это золото делает его бесчеловечным. «Я не стою больше, чем те из Сиона», — шепчет он. Он пытается думать о ней, вспомнить о ее нежности, возвышенности ее чувств, проникнуться ее любовью. Это все те вещи, за которые он пытается ухватиться, но ему это не удается. То, что неотступно преследует его в мыслях, находится где-то здесь, под землей. Тогда он встает на колени и начинает каяться, но ему не удается закончить начатое: слова ему кажутся лишенными смысла, потому что вера его не сопротивляется более бурному искушению, которое захватывает его целиком. Золото, золото Соломона сметает все предрассудки. Когда он вновь поднимается на ноги, его выбор сделан: сегодня вечером он столкнется лицом к лицу с Асмодеем.

Теперь отсчет минут, которые отделяют его от ночи, кажется ему вечностью. Он направляется к Ренн-ле-Шато против своего желания, как если бы он боялся, что у него украдут или же переместят в другое место эту дыру. И он спрашивает у себя, какие опознавательные знаки есть у этого места, остающегося неизменным на протяжении веков.

— Этой ночью весь мир будет принадлежать мне! — бросает он, оборачиваясь последний раз в направлении Пик.

Мари и Беранже крепко обнимаются перед входом в подземелье и долго молча смотрят друг на друга. В галерее больше не осталась золота, надо будет двигаться дальше. Последний слиток, самый тяжелый, был помещен накануне в камень у ручья Фагустр.

Видя, как они уходят каждый день в один час после полудня, жители Ренна стали задавать себе вопросы. Куда направляется их священник, прихватив с собой заплечную корзину? Что прячет Мари в своей котомке? Ответ им дала Александрина:

— Они приносят с собой белые камни. Они намереваются украсить ими сад при пасторском доме и подступы к церкви. Идемте со мной, я знаю, где они разгружают свою корзину.

И все направились посмотреть на кучу белых камней, сваленных у курятника, принадлежащего кюре, смеясь или беспокоясь по поводу его причуды. Потом старики почесали себе головы, ворча в свои бороды: «Бедный Беранже, а l’autan que s’ivèrna, tu t’en vas a travers de camps contrafait la mess’ sur le trauc del cuol de Marie»[44].

Однако эти злые слова не долетают до Мари и Беранже. Там наверху, на горе, они расстаются, неспособные унять свои тревожные мысли. При проникновении в ход у Беранже складывается впечатление, что он попадает в жестокую сказку. Он спускается, переходит через ручей, через мертвецов, достигает галереи. В этом месте царит полная тишина. Может быть, это лишь игра его воображения? Он чувствует дрожь пробуждения в царстве минералов, которые стискивают его со всех сторон.

С осторожностью он проходит один поворот, потом другой. Его пальцы протягиваются к каменной стене. Какой-то художник нарисовал там шестиугольную фигуру, имеющую в высшей степени эзотерический характер, который проявляется в числе вписанных в нее букв, ста восьми, если быть точным. Он спрашивает себя о том, существует ли связь с числом 108 «тетрактиса», с помощью которого Платон построил свою космогонию. Среди всех этих древнееврейских букв он не находит пятнадцатую по счету: samech. Буква-змея не была использована. Почему?

Ловушка таится где-то поблизости, вполне логично это предположить. Но почему в галерее со слитками не было установлено никакой ловушки? Исходя из психологии, думает он. Хитрость, чтобы возможные грабители устремились вперед, позабыв об осторожности, слишком уверенные в безнаказанности своего первого святотатства.

Еще один поворот. Беранже останавливается, озадаченный. Ему страшно. Несмотря на царящую здесь свежесть, его рубашка отяжелела от пота. Какого вида эта опасность? Механическая? Вестготы не были строителями и математиками, но вполне вероятно, что им помогали евреи и римляне… Магическая? Он в это совершенно не верит, однако прихватил с собой все четыре талисмана Ильи и свой арсенал из христианских предметов. Аббат вытирает пот со лба, собирается с силами и слушает дальше только свою храбрость.

Он преодолел поворот. Непосредственно за ним поднимается лестница из двадцати двух ступенек. Двадцать две! Он, кажется, понял. Изучая их ближе, он обнаруживает на трех первых aleph, beth и ghimel, выгравированные последовательно на вертикальных частях ступенек. Три первые буквы древнееврейского алфавита. Двадцать две ступеньки, двадцать две буквы… Опасность таится здесь! Он знает, что ему следует бояться пятнадцатой, но это кажется ему слишком простым. Беранже пытается вспомнить о соответствии букв и их символов в Каббале. Илья открыл ему часть своих знаний. Он вспоминает о таблице, которую показал ему его друг в одной старой книге. Картинка формируется, становится четкой. Это была не книга, а манускрипт, написанный рукой какого-то предка Йезоло. Он видит его снова; Илья перевел ему его на французский язык. Беранже чувствует, что должен говорить вслух, чтобы не упустить детали:

— ОДИН, aleph, меня называют Эхье божественный, я есть ВОЛЯ.

И он ставит ногу на ВОЛЮ.

— ДВА, beth, меня называют Бахур избранный, я есть НАУКА

— ТРИ, ghimel, меня называют Гадол великий, я есть ДЕЙСТВИЕ

— ЧЕТЫРЕ, daleth, меня называют Дагул общепризнанный, я есть ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ

— ПЯТЬ, hé, меня называют Хад блистательный, я есть ВДОХНОВЕНИЕ

— ШЕСТЬ, vau, меня называют Везио великолепное, я есть ИСПЫТАНИЕ

И его нога избегает ИСПЫТАНИЕ, чтобы незамедлительно встать на ступеньку выше, которая есть не что иное, как ПОБЕДА. Он продолжает так, с напряженными мускулами, перепрыгивая через девятую, двенадцатую, пятнадцатую, шестнадцатую, девятнадцатую и двадцать первую ступеньки, которые представляют собой ОСТОРОЖНОСТЬ, НАСИЛЬСТВЕННУЮ СМЕРТЬ, ФАТАЛЬНОСТЬ, РАСПАД, РАЗОЧАРОВАНИЕ и ИСКУПЛЕНИЕ, чтобы, наконец, добраться до последней:

— ДВАДЦАТЬ ДВА, tau, меня называют Техина милостивая, я есть НАГРАДА.

НАГРАДА… С ним ничего не случилось. Он не знает, нужна ли была такая предосторожность, но он будет соблюдать ее всякий раз при проходе. Тогда он обнаруживает статую. Его охватывает ужас. Она полностью соответствует тому, что о ней говорит народная молва, и он защищает себя крестом. Это демон. Это Асмодей[45], кошмарное существо, не совсем монстр, не совсем человек, выточенный из чего-то, напоминающего черный мрамор. Лампа, подрагивающая в трясущейся руке Беранже, наполняет его лицо чем-то таинственным и ужасным. Кажется, что он готов сейчас зареветь своим широко раскрытым ртом с выпяченными вперед губами. Его вылезшие из орбит глаза остановились на Беранже, уродливые руки с длинными ногтями сведены судорогой, ноги, сильно отличающиеся от человеческих, имеют вид двух узловатых стволов. Однако одна короче, чем другая, и ее ступня, едва намеченная автором, покоится на кубе. Самый надежный способ победить страх — это прикоснуться к нему без боязни; это то, что проделывает Беранже, убирая крест. Неловким движением руки он слегка прикасается к руке демона. Это всего лишь обыкновенная статуя, время изготовления которой он не может установить, обычная и безобидная. Однако нельзя отрицать, что здесь ощущается присутствие чего-то такого, что трудно определить, трудно принять, что вызывает чувство некоторого дискомфорта. Он проворно оставляет ее и снова обшаривает ночь своей лампой.

Это огромная пещера, он не замечает ни ее дальней стены, ни свода, ни контуров. Тогда, наклонив голову и уставившись глазами на неровный и растрескавшийся пол, он осторожно продвигается вперед. Отблески света с бледно-медной окраской бегут впереди него и, наконец, достигают сундука с ярко-красными ручками.

Он ожидал чего-то подобного, но не может не вздрогнуть от неожиданности. По мере того как он приближается к своей находке, появляются другие сундуки, всплывая из долгой ночи, в которую они были погружены.

Оставшаяся часть сокровища! Вдруг он замирает на месте. Огромный подсвечник слабо светится на границе светового пятна: Менора. Он думает об Илье. Священный предмет покоится на длинных носилках с искусно сделанными ножками.

«А Ковчег, а таблички?» — говорит он себе, не осмеливаясь приблизиться чуточку ближе к подсвечнику, чтобы рассмотреть его лучше. Суеверный, напуганный легендой, он отворачивается от него и принимается за замки На самом ближнем сундуке. Ему не составляет никакого труда взломать их своим огромным тесаком. Он откидывает крышку и восторгается при виде драгоценностей, которые предстают перед ним: колье, древние римские застежки, кольца, браслеты, обручальные кольца, пряжки… Он погружает руки в этот блеск и подносит их к себе, наполненные до краев золотом, серебром и драгоценными камнями.

Январь 1894 года, Тулуза.

Прошло шесть месяцев. Большая часть сокровищ находится в надежном месте. Все прошло великолепно — в соответствии с планами Приората. Но Беранже больше не тот же самый человек. Что-то в нем сломалось, даже Мари заметила это.

«Деньги вскружили тебе голову, — говорила она ему много раз тоном упрека, прежде чем добавить: — Оставь свою часть, не слушай больше Будэ». А несколько дней назад она сказала: «Не езди в Тулузу, ты станешь таким же, как они. Если у тебя осталось еще хоть немного любви ко мне, оставайся здесь…»

Ледяной ветер подталкивает его. Каждые три или четыре шага он останавливается, поднимает голову, как будто бы слушая дыхание ветра на камнях или всматриваясь в линию домов вдали. С самого утра тревога охватывает его, такая сильная, что он готов уцепиться за малейший знак. Чертово золото заставляет его сомневаться в Боге. А сомнение это происходит от отчаяния в его мыслях. Он цепляется за свои человеческие желания и питает ум светом золота, которое обнаружил.

«Я богат… Скоро я смогу построить храм на деньги, которые мне перечислит Приорат… Тогда мы будем вместе, Эмма».

Оперная певица Эмма Кальве, его любовница, находится в Америке. Она вернется в конце апреля. Она написала ему, что должна еще петь в постановках «Кармен» в Чикаго, в Бостоне, в Олбани и в Бруклине.

Колокола церкви бьют четыре отчетливых удара. Эмма тотчас же исчезает из его мыслей. Ему даже не надо предпринимать каких-либо усилий, чтобы извлечь ее из них. Предупреждение, кажется, исходит с мрачного неба, покрытого обрывками облаков, а не с колокольни.

— Соньер!

Беранже оборачивается. За ничтожную долю секунды сотни бессвязных мыслей и образов проносятся в его мозгу, потом приходит страх. Мужчина опирается на трость с волчьей головой. Он не слышал, как тот подошел. Откуда он взялся? Беранже подумывает о быстрой и стремительной атаке, и тогда с частью его неприятностей было бы покончено.

Незнакомец не изменился. Все та же непоколебимость. Очень уверен в себе. Он большой, сильный, неопределенного возраста. Его серые глаза непрерывно смотрят на него одновременно жестоким и холодным взглядом. Секунды проходят, а вместе с ними и решительность Беранже.

— Вы! — говорит он наконец неуверенным голосом. — Чего вы еще хотите от меня?

Он смотрит вокруг себя. Никто не сможет прийти ему на помощь. Двое нищих дрожат от холода перед входом в церковь Сен-Сернен, их плошки для пожертвований безутешно пусты. Старуха, пытающаяся удержаться на двух узловатых палках, борется со льдом, покрывающим мостовую, идя маленькими шажками, опустив глаза. Тулуза впадает в спячку, она остается глухой к маленьким драмам на своих улицах. Здешние люди прячутся по домам, когда дует северный ветер.

— О да, немного народу-то, — констатирует в свою очередь человек с волчьей головой. — Этот ветер совсем не по вкусу жителям Тулузы, они предпочитают слышать меланхоличное поскрипывание сверчков. Ничего не бойтесь, Соньер, я вам не причиню никакого зла.

— Я вас не боюсь. Вам следовало бы это знать.

— Конечно.

— Кто вы? Чего ищете? Золото? Оно больше не в моем распоряжении. Братья унесли его.

— Это правда — за исключением того, что вы спрятали, — но я вам прощаю эти несколько килограммов. Вы богаты, аббат. Я знаю, что вы сегодня утром открыли счет в банке, который будет пополняться Приоратом Сиона, как и те, что в Париже, в Перпиньяне, в Будапеште и в Нью-Йорке. Браво, что касается Америки. Это правда, что у вас там есть в данный момент очаровательная посланница в лице мадам Кальве и первостепенный финансист в лице месье Ильи Йезоло. Ваша подруга будет петь для Благотворительного еврейского фонда, а ваш раввин занимается тем, чтобы золото царя Соломона принесло свои плоды. Я знаю также, что вы обнаружили ничтожную часть сокровищ. Вот поэтому я и нахожусь здесь.

Илья… Его друг Илья, значит, все-таки еще живой! Незнакомец знает многое. Беранже ранее обещал себе, что переломает ему шею. Может быть, все тогда стало бы легче? Или он подписал бы этим свой смертный приговор? Он закрывает на секунду глаза. Все это чистой воды спекуляция, желание видеть, как превращается в драму, искусственным образом и подобно происходящему в сказках, самая простая реальность. Этот мужчина — его собственный двойник; он трудится на противоположный лагерь и беспрестанно откладывает настоящее столкновение, которое никогда не случится, по крайней мере, пока великая тайна Ренна не будет раскрыта. Теперь он вынужден бездействовать в замешательстве, стоя здесь на этой пустынной улице. Он неотрывно смотрит на волчью голову на трости; он вспоминает о прошедших годах, об этой борьбе с Церковью Иоанна рядом с братьями из Приората Сиона. Габсбурги против Льва XIII.

Беранже хватило времени, чтобы оценить размер ставки, и он предпочел сражаться против Папы, который предпочитает республику монархии, чтобы сохранить Конкордат и бюджет по делам вероисповеданий, которым угрожают радикалы. Лев хочет власти. Объявляя себя противником итальянского королевства, протестантской Германии и Австро-Венгрии, он делит христиан на части. Беранже никогда не подчинится энциклике «Rerum novarum», он никогда не станет приверженцем социального католицизма, проповедуемого Львом XIII. Он не уступит давлению незнакомца.

— Вы ничего не получите!

— Я от вас не отстану, Соньер. Никогда! Церковь, направляющая мою руку, могущественнее Габсбургов, чью игру вы ведете.

Беранже делает шаг и разбивает эти узы, эту силу, которая парализует его. Замечая глубокую складку, которая внезапно прочертила весь лоб священника, незнакомец догадывается о его намерениях.

— Не приближайтесь больше!

Беранже разводит в стороны руки, готовый к прыжку, но мужчина нажимает на волчью голову своей трости, и из нее появляется длинное лезвие, которое он направляет на горло священника.

— Вы глупы, аббат. Вы долго не проживете.

— Чего вы ждете, чтобы осуществить это?

— Я что, должен убить курицу, несущую золотые яйца? Вы меня презираете? Я признаю, что использованной мною формулировке не хватает элегантности. Извините меня, это было грубо и бесполезно. Вы предпочитаете, возможно, чтобы я вам сказал, что священники-консерваторы заслуживают всего нашего уважения и мы должны быть терпимы к мнению других, так как терпение является самой великой из всех добродетелей? Нет, вам это не нравится? Я сожалею об этом. Прощайте, месье аббат, я поработаю над текстом нашей следующей скорой встречи.

Мужчина отступает назад. Какой-то фиакр, в котором четко вырисовываются две сидящие тени, появляется в конце улицы. Его колеса скрипят. Черные нервные лошади тянут его без труда по плохо вымощенной проезжей части. Это малопослушные животные, которые вздрагивают под ударами хлыстом. Вполне достойный экипаж для человека с волчьей головой. Он как раз садится в него, и внезапно раздается взрыв смеха сразу же после того, как кучер ударил своим хлыстом лошадей.

Экипаж слегка задевает Беранже, потом исчезает.

Тогда священник направляется тяжелой поступью к Сен-Сернен, как если бы весь мир давил ему своим весом на плечи. Он хочет молиться. Он входит в церковь, и его веки неудержимо закрываются, когда он начинает «Отче наш». На неуловимый миг он погружается в мечту и концентрирует свои желания. Золото… Деньги. Он богат. Безгранично богат. Никто не похитит у него его богатства. Однако богатства ему уже больше недостаточно; он думает о другом могуществе, о том, которое еще сокрыто в горе.

«Я доберусь до него».

Покидая церковь, он вновь ощущает себя почти счастливым, даже удивляясь быстроте, с которой притупилась его тревога после молитв. Завтра он вернется в Ренн-ле-Шато, и его жизнь возобновится бок о бок с Мари, но она будет уже другой.

Вот то, что он видит на протяжении всей службы: робкие и озабоченные лица. И после нее толпа, с которой он всегда сталкивается, когда зима или непогода обрушиваются с силой на землю, — крестьяне, ожидающие его перед входом с твердым намерением попросить заступиться за них перед святыми.

— Отец мой, давайте устроим огромный праздник в честь святого Блеза и святого Рока.

— Давайте устроим ход с Девой Марией.

— Организуем шествие вокруг коммуны.

Они торопят его, хватают за рукава, обращают к нему молящие взгляды и крестятся. Он призывает их к тому, чтобы исповедоваться. Это им сильно поможет, говорит он; но это не то, что они ожидают от него. Посередине их лиц, испещренных грубыми складками, подобно бороздам на полях, их словно вырезанные глаза выпрашивают благосклонность небес.

— Можем ли мы торговаться с Богом? — спрашивает он у них.

— Так поступают на протяжении веков, — отвечает какая-то женщина.

— Если нужно, мы отправимся за кюре в Куизу, — говорит сердито какой-то мужчина.

— Спокойствие, спокойствие, дети мои. Ваши риги полны. Ваши животные не болеют. У вас нет недостатка ни в чем.

Господь удовлетворит ваши просьбы, если он сочтет вас достойными этого. И мне известно, что предсказатель и колдун обещали вам прекрасную весну. Чего же вы хотите еще?

— Мы исповедуемся, — говорит женщина.

— Да, мы сделаем это, — подхватывают хором прихожане, столпившиеся вокруг него.

Время выборов 1885 года уже далеко. Эти выкормыши республиканцев окончательно приняли его в свое сообщество. Среди них он ощущает себя все больше и больше уверенным в себе, и даже их приспешником. В этом и состоит новизна положения, которую он рассчитывает использовать до конца, когда получит деньги от Приората. Вещь почти необъяснимая: муниципальные советники присутствуют теперь на мессах и слушают его проповеди с очевидным вниманием, но, за этой видимостью, Беранже не находит усердия, а скорее видит в этом приведение в действие зубчатого механизма логического и политического опровержения. Лев XIII является хорошим Папой, согласно их критериям. Однако они относятся с недоверием к его наместникам, которые хотят, чтобы на белом фоне трехцветного флага фигурировала эмблема Святого Сердца. А их кюре еще совсем недавно взял себе на вооружение статью из газеты «La Croix» — мелкой газетенки, по их мнению, — бросая с высоты своей кафедры: «Давайте же будем бороться с этими проклятыми законами и подтолкнем всех католиков, роялистов, бонапартистов, республиканцев к тому, чтобы объединить все их усилия для того, чтобы попробовать установить во Франции законным путем христианскую республику». Они не стали на него жаловаться. Несмотря на все, они любят этого священника, который умеет наносить удары, нравиться женщинам, охотиться и делать их деревню более красивой.

Мэр пожимает ему руку. Беранже назначает на 2 февраля специальную мессу в честь Сретения Господня, посвященную очищению Девы Марии и внесению младенца Иисуса в храм. Пусть присутствуют все; они будут молиться за души свои и за возвращение хорошей погоды. Успокоенные, они возвращаются мелкими группами по домам. И именно в это время перед замком появляется двуколка Будэ. Беранже идет ей навстречу. На сиденье он видит Будэ, закутанного в два пальто. Кашне и фетровая шляпа прикрывают часть его побелевшего лица, он весь осунулся. Ему холодно, он клацает зубами, неловко держит вожжи своими шерстяными перчатками.

— Вы не благоразумны, — говорит Беранже, протягивая ему руки, чтобы помочь спуститься.

— Я никогда им не был. Вот уже много лет, как я блуждаю по нашему краю, какой бы ни была погода, чтобы продвинуть вперед свои поиски, и сегодня я не откажусь от них, совсем наоборот. В особенности, когда вы призываете меня на помощь. Скорее, Соньер! Идемте к вам, и вы дадите мне немного того теплого вина с медом, которое Мари умеет делать таким восхитительным, добавляя в него всякие травы.

Будэ бьет себя по бокам. В его походке не хватает уверенности. У Беранже возникает чувство беспокойства, опасения, когда он видит, как тот прихрамывает. Будэ болен, но продолжает цепляться за жизнь.

— Не смотрите на меня так, как это делает мой врач, Соньер. Я продержусь еще довольно долго. Жить здесь — это все равно что наполнять свои легкие божественным воздухом. Ну же, упрямый осел, двигайтесь вперед!

Беранже повинуется. Аббат из Ренн-ле-Бэн всегда будет его удивлять. Он считал его распутным малым, но ошибался. Между ним и его служанкой вовсе нет ни малейшего намека на плотский грех. Паршивка пускала к себе под юбку отдыхающих, которым не хватало экзотики. Он ее прогнал. Хозяйством теперь занимается его сестра. Будэ тщательно соблюдает строгость, которая имеет чисто инстинктивное происхождение, а не является плодом его воли, в том, что касается усмирения желаний. Он целомудренный, потому что его сладострастие находит свое удовлетворение во всем: в старых камнях, в пергаментах, в истории, в древних языках и тайнах. Потому что наслаждаться жизнью — это также участвовать в начинаниях Сиона, в поисках духовного могущества. Следовать по пути, усеянному скрытыми трудностями.

Вино согревает ему кровь. Краснота появляется на его морщинистом лице. Второй стаканчик воскрешает блеск его глаз. Мари наливает ему третий стакан и покидает кухню.

— Отлично, — говорит он, чокаясь с Беранже.

— Итак, что вам известно о людях, которые наведывались сюда?

Испытывая мимолетное чувство опьянения, Будэ окидывает нерешительным взглядом протянутые к нему руки Беранже, в чьих глубоких и коротких линиях рвется наружу исключительная судьба. Облокачиваясь на стол, Будэ пододвигается поближе к Соньеру и понижает свой голос:

— Мне известно, что они также приходили в Ренн-ле-Бэн и в Безю. Сейчас они находятся в Каркассоне у некоего Феррана, доктора по профессии.

— Будэ, вы мне обещали защиту и поддержку. Что делают ваши парижские друзья?

— Они пытаются вывести из игры того, кто руководит ими на французской территории.

— Он был в Тулузе, и вам об этом не было ничего известно. Он угрожал мне, в то время как мои защитники весело проводили время в столичных салонах.

— Человек с волчьей головой, как вы его называете, является всего лишь исполнителем. Тот, кто руководит иоаннитами, является человеком другого масштаба. Это посланец Льва XIII.

— Будь проклят этот Папа!

Беранже опускается на свой стул. Тишина, холод, несмотря на огонь, который потрескивает в очаге, темнота, тяжесть тайны, угрозы папского престола заставляют сблизиться обоих мужчин. Двух священников, немного потерянных, которые в данный миг не в силах больше участвовать в этой авантюре и не знают, куда деть свои души.

— Они ищут те же вещи, что и мы, Соньер… Это сложно объяснить. Ваши документы узаконивают — я схематизирую, — во главе Европы и христианского мира династию Габсбургов. Безумная мысль, которой, увы, я придерживаюсь. Представьте себе святую европейскую конституционную империю, упраздняющую по праву папский суверенитет. Какая сила, не правда ли? Тем не менее, надо относиться с опаской к мифам. Почему Габсбурги, а не Бурбоны, например? Я не имею права вам этого говорить, по крайней мере до тех пор, пока не получу доказательство того, что первый император Рудольф, избранный в 1273 году, является потомком Дагобера II и принцессы Мектильды Сакской. Запомните просто, что девизом Габсбургов является AEIOU, «Austria est imperare orbi Universo» («Предназначение Австрии править Вселенной»). Дело усложняется еще больше, потому что все эти люди хотят присвоить себе сокровища, спрятанные в наших горах, эти священные предметы, которые дадут их обладателям сверхъестественную власть.

— Что касается последнего пункта, то я с вами согласен. Я ощутил эту огромную силу. Я чувствую ее и сейчас. Это — как если бы она вошла в меня. Иногда, по ночам, мне кажется, что я проваливаюсь в другую вселенную… Зеленый свет… О! Будэ, вы бы лучше поняли, если бы спустились со мной в подземелье. Что вы узнали по этому поводу с момента нашей последней рабочей встречи?

— Я возобновил свои этимологические, исторические и археологические поиски, но столкнулся со стеной. Те, кто спрятал сокровища в разных местах, знали, что делали. Они хотели, чтобы реликвии были доступны исключительно для посвященных. Мне бы потребовалась поддержка господ Оффэ и Йезоло. Надо найти Ковчег, или я сам не знаю что, прежде чем это сделают посланцы Папы. Заметайте следы, Соньер. Уничтожьте все существующие в Ренн-ле-Шато улики. Поменяйте местами могилы на вашем кладбище. И в особенности не тратьте деньги в текущем году.

— Могилы… Я на это больше не отважусь.

— Так надо сделать.

— Вы меня просите в очередной раз совершить святотатство.

— Переместите их, я вас заклинаю.

— Черт меня подери, если я это сделаю!

— Вы сделаете это с помощью этого самого черта! Какими только словами мне приходится ругаться по вашей вине? Боже мой, неужели мы до такой степени прокляты?

Будэ обхватывает свою голову руками. Беранже наблюдает за ним. За короткое время аббат из Ренн-ле-Бэн постарел. Еще год назад он не занял бы такую позицию. Не думает ли он о спасении своей души? Не ждет ли он утешительных слов, которые сам в состоянии щедро раздавать другим? Перед Беранже встает проблема: «Должен ли я прийти ему на помощь? Вчера еще я его ненавидел, он причинил столько зла Мари».

Он пытается сделать ситуацию менее драматичной:

— Будэ, ну же, возьмите себя в руки. Дьявол является всего лишь воплощением детской мечты. Это зло, которое мы беспорядочно ищем по всей Вселенной, чтобы лучше разделаться с ним, часто является всего лишь плодом нашего воображения.

— Не надо показывать свое двуличие со мной, — говорит глухо Будэ. — Вы хорошо говорите, Соньер, но вы так же боитесь, как и я… Я знаю это. Иначе объясните мне, почему вы не хотите передвигать могилы?

— Я не боюсь!

— Тогда молитесь за душу свою, ибо не Святой Дух ведет вас в пустыне, а искуситель. За кого вы себя принимаете, за Иисуса?

Странно слышать такие слова из уст Будэ. Однако Беранже понимает намек на строки из Евангелия: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: всё это дам Тебе, если пав, поклонишься мне».

Неужели Будэ готовит для него ловушку? Не он ли искуситель? Он смотрит на него и видит, что в данный момент это всего лишь трясущийся старик. И этот старик смотрит на него непрерывно с чем-то вроде упрека во взгляде.

Беранже чувствует себя неловко. Будэ хорошо во всем разобрался. Он уже близок к тому, чтобы броситься в ноги существу, которое даст ему все царства мира.

— Да простит меня Бог, — говорит он в конце концов. — Да, мне страшно, но мне не хватает смирения, чтобы признаться в этом.

— То, что вам не хватает смирения, является одной из причин, которая продиктовала наш выбор. Вы единственный, кто смог бы довести до победного конца все наше предприятие. Я бы хотел быть похожим на вас, не испытывать проблем с совестью и нестись напролом сквозь все опасности. Вы являетесь силой, Соньер. Используйте себя для защиты дела Приората, и мы сотворим из вас человека, которому будут завидовать все.

Тон Будэ стал более резким. За несколько секунд он снова стал предводителем, которого все боятся, голосом Приората. Беранже понимает, что сейчас позволил манипулировать собой. Еще один раз. Старый аббат встает, поправляет свои пальто и протягивает руку своему единомышленнику.

— Если вам нужен совет или исповедь, то вы знаете, где меня можно найти. Иногда может принести облегчение, если выскажешь все то, что у тебя на сердце. И я сомневаюсь, чтобы у вас было желание посвящать в некоторые дела аббатов Желиса и Ривьера. До скорой встречи, Соньер. Да призовет вас Бог в свою святую гвардию.

— До свидания, отец мой.

Беранже провожает его до двуколки, потом идет в церковь. Он встает на колени перед статуей святой Марии Магдалины, и горло его сжимается. Его глаза закрываются, когда спустя миг он падает ниц перед алтарем. Он молится, сложив свои руки на дарохранительнице. То, о чем он просит, неведомо ему самому; он только жаждет утешения и успокоения, думая, что Бог и святые придут ему на помощь. Произнося очень тихо слова молитвы, он заламывает руки до такой степени, что становится слышен хруст пальцев. Какая помощь? Он один. Он не раскрывает свою душу. Господний мир ему безразличен. Быть сверхчеловеком и королем на этой земле ценой поклонения идеалу мира змея-искусителя — вот то, чего он хочет добиться.

«Господи помилуй… Господи помилуй… Господи помилуй…»

Его лоб три раза соприкасается с мрамором алтаря, и трижды он отказывается быть хорошим пастырем. Когда он снова выходит из церкви, его план созрел. Сегодня же вечером он переместит могилу дамы д’Отпуль.

Париж, 4 октября 1894 года.

Жюль открывает дверь, просовывает голову в образовавшееся отверстие и говорит со своей обычной интонацией:

— Ты одна?

— Да, — отвечает Эмма.

Она испытывает отвращение к намекам, которые ощущаются в его вопросе «ты одна?» Она только что закончила петь вокализы; ему это хорошо известно. Зачем ей изменять свои привычки? Жюль плюхается на пуф, лицо у него выглядит серьезно и озабоченно. Эмма понимает, что он пришел так рано не для того, чтобы полюбезничать с ней, иначе у него не было бы никаких оснований, чтобы находиться в таком тревожном состоянии. Продолжая пить свою минеральную воду маленькими глотками, она смотрит на него неотрывно, и весь гнев, который она сдерживала на протяжении стольких дней, вспыхивает в ее глазах, словно пламя. Что же он так за ней следит? Не вольна ли она вести такую жизнь, как ей заблагорассудится? Они что, женаты? И даже если бы и были, что бы от этого изменилось?

— Я не хочу, чтобы ты снова встречалась с этим священником, — в конце концов произносит он, вставая прыжком, чтобы подойти ближе к ней с угрожающим видом.

— Мы нуждаемся в нем, тебе это известно.

— Мы же условились, что ты положишь конец этой авантюре, как только его соглашение с Приоратом будет выполнено.

— Ты слышал это наравне со мной из уст Клода[49]: он только частично выполнил соглашение. Поэтому я продолжу принимать его по-дружески, нравится тебе это или нет.

— Осторожно, Эмма, — говорит он, поднимая руку.

— Угрозы, дорогой друг?

— Ты всего лишь дрянь.

— Себя трудно исправить, дорогуша. А теперь я попрошу тебя вернуться в свой спиритический зоосад. Беранже скоро должен прийти, и я не хочу, чтобы он повстречал тебя здесь.

Будучи сильно оскорбленным, он чувствует, как гнев охватывает его, но ему удается взять себя в руки. Бледный, он склоняется и целует ей руку, потом покидает квартиру, задыхаясь от гнева. Эмма просто сучка. А этот священник, какой демон толкает его к греху? Он испытывает отвращение к этой парочке, но он не может ее уничтожить. Часто он мечтает убить Соньера, который завораживает его, и под воздействием некой силы весь преображается и возносится до небес, так как этот человек, вопреки его воле, является посланцем из другого мира.

«Однажды ты мне за это заплатишь, кюре Дьявола».

Руан, Кодбек, Вилькие. Поезд, дилижанс, ходьба. Беранже понемногу привыкает к этому пейзажу, похожему на скоротечный сон. Он идет быстрым шагом по широкой грязевой дороге, где бродят только легкие облачка тумана. Не видно горизонта. Не видно солнца. Нет тени. Ориентиры исчезли. Сена находится где-то слева от него. За спиной у него контуры Вилькие стерлись из-за холодного мелкого дождя, который он даже не чувствует. Он проходит мимо заброшенной фермы, потом, покидая дорогу, идет по вымощенной дорожке, проходящей между двух рядов деревьев, и оказывается у решетки. Замок Приората. От него виднеется только черная крыша одной из башен, будто воткнутой в верхушку вяза. Залаяла собака. Кто-то зовет ее: «Калос» или «Талос»? После этого наступает тишина, потом слышен скрип гравия под чьими-то тяжелыми шагами. Появляется довольно крупный мужчина. Одетый как местные крестьяне и с плоской старой шляпой на голове, он идет, не торопясь, в руке у него узловатая палка, потом он замирает в четырех шагах от решетки. Глядя с подозрением на незнакомца, он произносит:

— Чего вы хотите?

— Повидаться с месье Йезоло.

— Здесь нет никого, кто бы откликался на такое имя.

— А месье Барле?

— Угу…

— Я друг.

— А это еще надо проверить.

Мужчина чешет себе нос и, кажется, погружается в размышления. Этот малый с южным акцентом ему не по вкусу.

— Идите и скажите месье Барле, что месье Беранже Соньер прибыл из Парижа с посланием от мадам Эммы Кальве.

Лицо мужчины преображается. Он улыбается.

— Мадам Кальве? Это она вас послала?

Беранже утвердительно кивает.

— Надо было это сразу сказать, черт подери!

Словно по волшебству, решетка открывается, и Беранже в сопровождении нелюдимого привратника, очевидно, страстного поклонника дивы, направляется к замку. Странное сооружение. Что за вещи могут там находиться? Он ощущает там присутствие целого набора из таинственных этажей, потайных проходов, тайных комнат и кабинетов для магии. Итак, после стольких месяцев блуждания в потемках, после того, как он столкнулся лицом к лицу с Асмодеем, он снова встретится с другом, с которого все началось. Снова потемки. «Илья», — думает он в тот момент, когда проходит через дверь, темную, узкую, низкую, почти потайную дверь. Мужчина сторонится и приглашает его проследовать дальше в одиночестве.

Беранже не колеблется. Он пытается представить себе место, где находится, стремится понять его конфигурацию. Священник поднимается на десяток ступеней, проходит по коридору и достигает дубовой двери, одна из створок которой приотворена. Он толкает ее. Тотчас беспокойство отображается на его лице. Это огромный зал, в котором очень мрачно. Все его ставни закрыты, по крайней мере, он предполагает, что они закрыты. Стены целиком скрывают тяжелые бархатные занавеси. Дневной свет заменен светом, очень слабым, нескольких восковых свечей.

Беранже двигается осторожно вперед к тому, что ему кажется огромным, целиком украшенным резьбой столом с головами хищников на четырех углах. Со всех сторон от него проносятся мимолетные отблески. Что-то угрожающее просачивается из тени. Чувство тревоги охватывает аббата, когда его глаза привыкают к сумеречному освещению.

По ту сторону дрожащих языков пламени свечей на него смотрит молчаливое войско. Одетые в сталь, кожу и свинец рыцари из воска, застывшие под сводами, кажется, слушают медленное биение часов, украшенных гербами, рядом с которыми бдит гигант в доспехах. С опаской Беранже приближается к нему и изучает его. Через отверстия в железном заостренном шлеме, называемом иногда «салат по-итальянски», слабо светится бледное лицо манекена. На его металлическом торсе выгравирована свастика. Между лат на стопах воткнут большой меч, который он держит обеими руками.

Беранже кажется, что стеклянные глаза начали светиться. Он бьет кулаком по латам, словно хочет разрушить волшебные чары, потом отступает назад к большому столу. Но рыцарь продолжает оставаться неподвижным и наблюдает за своими спутниками, думая о былых вещах. Все эти камзолы с металлическими пластинами, кольчуги, ножные латы, средневековые одежды, полулаты, забрала, топоры, копья, пики и палицы напоминают ему о войнах, которым не было конца.

Это всего лишь восковые манекены и, тем не менее, Беранже все больше и больше обеспокоен. Где находятся Илья и Барле? Ему кажется, что эти рыцари, хотя и стоят запертыми в тени и застывшими навеки, вдруг сейчас оживут и будут преследовать его. Он ищет опору, идет вдоль стола, замечает карты таро, которые разложены на конце: пять из них лежат картинками вверх. Это следующие карты: Фокусник, Дьявол, Императрица, Император и Небесный огонь.

Стоя перед этими изображениями, он испытывает страшное чувство удаленности и оторванности от реального мира. Физически они находятся близко от него. Он прикасается к ним. Карты так горячи под его пальцами, что кажутся ему живыми, и, несмотря на страх, он испытывает некоторое отвращение. Почему, когда он смотрит пристально на них, перед ним легко проносятся всякие непонятные видения? Он не успевает понять их смысла; какой-то голос разрушает гипнотическое воздействие, которое они оказывают на него:

— Добро пожаловать в наш замок, отец мой.

Двигаясь из глубины зала, Барле приближается к нему. Его лихорадочно возбужденный и немного сумасшедший взгляд останавливается на картах таро, потом быстрым движением он переворачивает карты с изображением Дьявола и Небесного огня.

— Не стоит позволять этим двум распространять свои дурные волны, — говорит он, протягивая Беранже свою руку.

— Мое почтение, месье Барле.

Рука у мужчины ледяная. Он, по всей вероятности, только что проводил свой спиритический сеанс.

— Это место вам нравится? Не чувствуете ли вы здесь себя перед вратами другого мира? Эти рыцари были во вкусе Виктора Гюго, нашего высокочтимого покойного мэтра. Я надеюсь, что они также в вашем вкусе. Ах, Гюго! Послушайте, послушайте его голос, Соньер. Послушайте, как он говорит об этих солдатах:

— La légende des siècles, Eviradnus[50], — добавляет Беранже.

— Браво! — восклицает Барле.

Потом он берет аббата под руку и ведет его через замок.

— Мы вас ждали, — добавляет он.

— Вы меня ждали?

— Мадам Кальве получила распоряжения, касающиеся вас лично.

Беранже краснеет: Эмма одурачила его. В какой-то миг ему хочется тотчас же покинуть замок и с помощью этого бегства снова обрести свободу. Он хотел бы бежать что есть силы в ногах сквозь дождь и туман, и бежать так в течение многих дней к югу, перепрыгивая через ручьи, проламывая изгороди, прежде чем рухнуть на землю у подножия холма. Нет, они бы его все равно нашли, и, может быть, он сам хочет, чтоб так оно и было. Он не смог бы жить, как простой священник, размышляющий над судьбой крестьян Разеса, и бесконечно делить свое время на молитвы по регламенту и на ласки для Мари.

— Я прибыл, чтобы повидаться с месье Йезоло, — сказал он наконец.

— Он не один. Один старый знакомый вернулся вместе с ним из Америки.

— Один старый знакомый?

— Кто-то, кто вас очень уважает.

Беранже спрашивает себя, кто бы это мог быть. Он позволяет проводить себя до конца западного крыла. В одной круглой комнате, набитой книгами и манускриптами, за пюпитром стоит Илья, он пишет письмо. Незнакомец с длинной черной бородой стоит возле него. Когда дверь открывается, еврей поднимает голову, улыбка тотчас озаряет его лицо. Он не постарел. Это все тот же полный мужчина, чьи черные глаза вас пронзают до самой души. Он начинает от радости махать в воздухе своими пухленькими ручками; одна капля чернил расползается по письму, другая попадает на пиджак незнакомца. Илья не ограничивается только этим: он толкает незнакомца, опрокидывает табурет, заставляет покачнуться три стопки книг и падает в объятия Беранже.

— Мой друг!

— Илья, наконец-то.

— Как я рад, что вы оказались здесь. Вы знаете друг друга, я полагаю, — говорит Илья, подводя Беранже к незнакомцу.

Мужчина протягивает Беранже руку, не прекращая сохранять свою неподвижную позу, почти как военный. Этот голос, этот акцент, эти глаза… Несмотря на прошедшее время, на худобу лица, скрытого огромной бородой, Беранже узнает его: Иоганн фон Габсбург.

— Господин эрцгерцог!

— Нет… Сегодня перед вами только господин Фред Оттен, исследователь по профессии, — отвечает он с явной грустью.

— Фред Оттен? А как же ваши титулы?

— Я отказался от них. Они испарились в тот день, когда случилась драма в Мейерлинге. В глазах австрийской знати я больше ничего не значу. Более того, все меня считают пропавшим без вести в районе мыса Горн вместе с моим парусником «Santa Margherita». По правде же, корабль затонул в нескольких кабельтовых от мыса Буэн-Тьемпо, недалеко от пролива Магеллана, и при помощи трех моих моряков я смог достичь берега на шлюпке. С тех пор я обосновался в Сан-Исидро, откуда рассчитываю отправиться для исследования Огненной Земли. Единственные, с кем я поддерживаю контакт, это братья из Приората и двое из членов моей семьи. Вы, должно быть, задаете себе вопрос, что я здесь делаю! Какова еще моя роль?

— Но я никогда не знал, в чем заключается ваша роль, — возражает Беранже.

Фон Габсбург бросает вопросительный взгляд в сторону Ильи. Тот моргает глазами в знак согласия и говорит:

— Вы можете говорить, Иоганн. У нас полное доверие к Соньеру. Он оправдал его. Он оказал помощь династии и принесет себя опять в жертву для нее, когда мы его об этом попросим.

— Хорошо, — говорит фон Габсбург, прочищая свой голос.

— Прежде всего, я хотел бы, чтобы вы меня извинили за то, что я вам солгал во время нашей встречи в Ренне.

— Извинить вас?

— Мое имя не Иоганн-Стефан фон Габсбург. Это по его совету я всюду выдавал себя за него. В то время мне было трудно покинуть Австрию, так как мои отношения с императором были скорее натянутыми.

— Кто бы вы ни были, я вас прощаю, — говорит Беранже с поспешностью, желая узнать настоящее имя этой вызывающей столько ажиотажа особы.

— Мое настоящее имя — Иоганн-Непомуцен-Сальвадор фон Габсбург. Я сын Леопольда II и Маргариты Сицилийско-Неаполитанской. Мой отец принадлежал к Сиону. Он на протяжении всей своей жизни тайно стремился к тому, чтобы один из Габсбургов стал однажды во главе Европы, а я попытался продолжить то, что он начал. Я боролся против двора, против этикета, против законов, против императора, против Папы и Пруссии. И я был сослан в Линц по приказу Франца-Иосифа. Габсбурги… Эта фамилия должна была бы выделяться золотыми буквами на фронтонах церквей; при одном только ее упоминании Папа должен был бы преклонить свое колено. Вместо этого с данным именем связано много драм, и оно угасает в серых венских буднях, где поселились пруссаки… Я хотел изменить судьбу империи, пытаясь завладеть болгарским троном. Из этой страны я бы смог противостоять Бисмарку, сегодня — Вильгельму II и русским. Император Франц-Иосиф расстроил мои планы и сместил меня со всех командных постов. Вот что я получил, попытавшись объединить европейцев вокруг священной фамилии Габсбургов. Я удалился в замок Орт, творя на благо Приората и Рудольфа до того дня, когда последнего убили в Мейерлинге. Тогда, из чувства отвращения, я отказался от всех своих титулов и взял имя Жана Орта, прежде чем стать Фредом Оттеном в Южной Америке. Продолжение вам известно, и я нахожусь здесь по просьбе братьев из Приората для того, чтобы спасти то, что остается от династии Габсбургов. Мы должны расширить и укрепить власть будущего императора — маленького Карла. Это будет нелегкой задачей, он еще слишком юн и плохо подготовлен к такому предназначению. Смерть его кузена Рудольфа, морганатический брак его дяди Франца-Фердинанда, чьи дети ввиду такого брака отстранены от наследования трона, вдруг сделали из него наследника, предназначенного для того, чтобы носить тройную корону. Будем молиться за то, чтобы Франц-Иосиф прожил еще долго для того, чтобы это дитя превратилось в настоящего мужчину и смогло противостоять Германии и Церкви. Приорат должен защитить Карла и положить основы нового социального порядка в Европе. Золото, которое вы добыли для нас, находится в надежном месте, оно послужит нашему делу; документы, которые благодаря вам предстали на свет, доказывают, что Меровинги имели потомство; остается только доказать, что Габсбурги являются этим потомством, чтобы сделать законной их власть над всеми нациями при поддержке католиков. Если да, то мы окажемся выше Папы. Ищите дальше, Соньер. Доберитесь до самой глубины секрета, до Ковчега Завета. И тогда мир изменится. Что же касается меня, то я собираюсь отправиться назад в Южную Америку. Иоганн-Стефан заменит меня. Он обладает качествами, которых у меня больше нет. Это все, что я намеревался вам сказать, Соньер.

Иоганн-Сальвадор стучит своими каблуками и склоняет голову в поклоне, соответствующем официальному протоколу. Прошло много времени, но ему не удалось избавиться от поведения и привычек эрцгерцога. И когда он закрывает глаза, ему кажется, что он все еще в генеральской форме, с медалями и орденами, которых не заслужил, но они принадлежат к необходимым аксессуарам, связанным с именем Габсбургов.

— Идемте со мной, — говорит Илья Беранже. — Я отведу вас сейчас в вашу комнату.

Оба мужчины покидают помещение, оставляя лишенного своих полномочий эрцгерцога и магистра спиритов в странном и патетическом разговоре наедине.

14 июля 1895 года, Ренн-ле-Бэн.

Илья отваживается приподнять свою голову, чтобы попытаться разглядеть врага. В какой-то миг порыв теплого бриза срывает с кустов завесу и позволяет ему увидеть мужчин, которые пытаются расчистить вход в пещеру.

— Пригнитесь! — приказывает Будэ.

Илья снова падает носом в заросли тимьяна рядом с Беранже. Он на грани своих сил, его ноги размякли от усталости. Будэ и Соньер заставили его подняться до скалы в Клотс, на высоту в двести метров над Ренн-ле-Бэн, таща и подталкивая его, первый из них чертыхался, а второй подбадривал. Зачем им нужно было преследовать этих четверых авантюристов, переодетых в отдыхающих на водах? Они ничего не найдут в этом месте. Он знает это. Никаких волн не исходит из того отверстия, за исследования которого они принялись.

— Что они делают? — шепчет Беранже, передавая свою флягу Илье.

— Они играют в золотоискателей. Им кажется, что они чувствуют в себе кровь своих предков, а их предки не были рудокопами. Это жители Марселя.

— Откуда вам это известно?

— С помощью нескольких монет, которые я дал кучерам фиакров, стоящих возле гостиницы, где проживают отдыхающие на водах. Они проводят много времени неподвижно на своих сиденьях и узнают гораздо больше, нежели мы, расположившись на краю пропасти. Вы увлекли меня в горы вслед за этими мужчинами прежде, чем я смог вам о них что-либо сказать. Я проживаю вот уже три месяца в гостинице и в течение более девяти месяцев обследую регион; у меня было время нанять нескольких информаторов.

— Что вы еще узнали?

— Что один из них дважды обедал на постоялом дворе по дороге в Куизу с каким-то субъектом, который, очевидно, принадлежит к Церкви, хотя и был одет в гражданское платье.

— С чего вы так решили?

— У него ужасная мания раздавать направо и налево «спасибо, сын мой, идите с миром» или «я буду молиться за вас» служащим постоялых дворов и гостиниц, в которых он останавливается. Более того, он наведывался епископство в Каркассоне. Этого вам достаточно?

— Да.

Будэ ползет к ним, приложив палец к губам. Там, вдали, незнакомцы прекращают поиски, ругаясь своими поющими голосами; но как бы они смогли выразить по-другому свое замешательство по поводу провала.

— Вот сучьи отродья! Нас заставили жрать землю впустую.

— Ай-ай! Твой информатор, должно быть, выпил слишком много местной соленой водицы. Что до меня, то она на меня действует сильнее, чем вино. Пошли назад в гостиницу.

Беранже замечает одного из мужчин, вооруженного револьвером. Он изучает его хрупкий силуэт, его качественную одежду, худощавое и почти женское лицо. Он уверен, что видел его уже в Париже. Появляется второй мужчина, с камнем в руке. Он с яростью бросает его о скалу. Несколько осколков разлетаются влево и вправо от того места, где спрятались Беранже и его друзья.

— Чертов край! — кричит мужчина, дружески ударяя по плечу своего спутника, прежде чем нагнуться и подобрать другой камень.

Он бросает в очередной раз. С силой брошенный камень отлетает в сторону спрятавшихся. Инстинктивно Беранже прижимается к земле.

— Нам стоило бы заставить говорить одного из них, — шепчет он Будэ. — Самый молодой из них мне знаком.

— Бесполезно, — отвечает аббат. — Это всего лишь подручный иоаннитов. Нам попадутся другие, посланные монсеньором Кабриером и человеком с волчьей головой. Начинается время хищников. Такие, как они, появятся здесь со всех концов Европы. Я боюсь, что нам будет не по силам долго противостоять им. Если им случайно удастся узнать что-нибудь, я сильно опасаюсь за наши жизни.

— Вам бы следовало оставить несколько подсказок тем, кто пойдет по вашим стопам, — говорит Илья.

— Почему бы не на наших собственных могилах? — скрипя зубами, говорит Беранже.

— У меня есть тут одна идейка, — отвечает Будэ.

— Решительно, вы думаете обо всем, — иронизирует Беранже.

— Надо же, чтобы хоть один из нас думал… Подсказки появятся в вашей церкви, когда вы приметесь за ее ремонт. Мы рассеем их по стенам, на статуях и на картинах.

— Для этого мне следовало бы располагать деньгами, которые Приорат положил на мои счета.

— Вы скоро сможете это сделать, по с осмотрительностью, так как нужно будет оправдать свои расходы.

— Осторожно! — предупреждает Илья.

Четверо мужчин проходят мимо них, продолжая проклинать на чем свет стоит своего осведомителя, жару, местных женщин, сомнительного вида толпу, состоящую из всяких подозрительных мелких служащих и старых рантье, которые принимают ванны в фонтанах курорта с минеральными водами. Пыхтение, восклицания «ух», остановки на крутом и скользком склоне. Вновь продвижение вперед. Наемники епископа из Монпелье удаляются. Их обгоняет звук катящихся камней, вскоре переходящий в далекий звон колокола. Это призыв, который говорит всем, чтобы они пришли на помощь.

— Вы слышите, — говорит Будэ, оставаясь озадаченным.

— Но… Это же колокол моей церкви! — восклицает Беранже.

— Он возвещает о пожаре, — добавляет Илья, показывая на точку вдали за одним из холмов.

Столб дыма пачкает голубое небо. Он поднимается как раз в направлении деревни Ренн-ле-Шато.

— Клянусь всеми святыми! — кричит Беранже. — Мне нужно туда.

И он выпрыгивает из своего убежища и бежит к горе Пик.

Сентябрь 1896 года, Тулуза.

Эли Бот, по профессии предприниматель-каменщик, является молчаливым, скрытным и прагматичным существом. Именно по этим причинам аббатом из Ренн-ле-Шато выбрал именно его. Не очень высокого роста, с круглым лицом, с выступающими скулами и длинными усами он похож на татарина, заблудившегося вдали от своих степей. Он почти никогда не говорит, ни во что не верит, не суеверен, и уже давно даже сны оставили его, будто бы его воображение иссякло. Химеры не летают в том мире, который он хотел бы построить заново с помощью своего мастерка, пользуясь свинцовой нитью и нивелиром. Ему нравятся большие постройки, возведенные при помощи золотого сечения или треугольника Пифагора. Будучи рожденным под другой звездой и в другую эпоху, он смог бы построить пирамиду Хеопса или Парфенон. Может быть, Соньер даст ему шанс построить что-нибудь величественное? Он надеется на это. Он подписал контракт, который его свяжет со священником на несколько лет. Вместе они составят прекрасную команду. Он думает, и именно это нравится Беранже, что здание подобно человеческому существу и должно следовать собственной правде, собственной теме, быть готовым осуществить свою собственную цель. Когда они с Беранже ударили по рукам, он сказал ему: «Вдвоем мы вдохнем новую душу в эту деревню»[52].

Бот доедает яблоко, складывает нож и встает со скамейки. Голуби, сидящие группкой на площади, поворачивают головы, чтобы проследить за тем, как он медленно прогуливается вдоль здания Капитолия. Он проводит последний день в Тулузе в компании с Соньером, Йезоло и архитектором Каминадом. Ему показали планы, наброски. Соньер сопроводил его на мануфактуру Жискаров, отца и сына, и там был сделан заказ партии статуй. Когда священник попросил воспроизвести дьявола под одной из кропильниц, Жискар снял свое золоченое пенсне и посмотрел на него с остолбенением. Однако Соньер не намеревался шутить. Вытаскивая блокнот из своей сутаны, он показал ему ужасный набросок, что-то вроде монстра с вылезшими из орбит глазами.

— Это репродукция того, что я хочу, — твердо сказал он.

— Репродукция? — удивился Жискар. — Но чего?

— Демона Асмодея. Не спорьте, месье. Он является частью моего заказа на том же основании, что и святой Рок или святая Жермен. Я заплачу вам за них хорошую цену.

— Цены есть цены. Все в целом будет вам стоить приблизительно 3000 франков.

— Это разумная цена. Когда вы сможете мне все это доставить?

— В конце зимы.

Бот пожимает плечами: у кюре странные вкусы. Его это не касается. Он идет по улицам и любуется городом. У него такой законченный вид. В этом мире редко удается встретить совершенство. Города, которые ему известны, часто состоят из памятников и зданий, которые не смотрятся вместе. Но не Тулуза.

Йезоло арендовал дом в Далбаде, на берегу Гаронны, на весь период их пребывания. Сегодня Бот вышел из него в семь утра, чтобы насытиться в последний раз красотами города. В черном костюме — он купил его накануне на деньги, уплаченные Соньером в качестве аванса, — с глазами, которые кажутся слегка опьяневшими, он прогуливает свою приземистую фигуру, стараясь не запачкать сверкающие ботинки. Куранты где-то бьют десять часов. Он проверяет их точность по своим серебряным часам и направляется к реке, проходя по пустынным улочкам.

«Надо возвращаться», — говорит он себе, ускоряя шаг, так как они должны отправиться в Лиму на поезде в тринадцать часов и восемь минут.

Он углубляется в бедный квартал, где несколько редких прохожих, которые встречаются ему, смотрят на него недоверчивым звериным взглядом. Какой-то мужчина в лохмотьях, с неестественно сощуренными глазами, подходит к нему. Его взлохмаченные нечесаные волосы, спадающие на лоб, очень напоминают гриву.

— Подайте милостыню…

Бот поднимает руку, чтобы отогнать его, но рука встречает только пустоту. Бродяга отпрыгивает в сторону и свистит. Бот ускоряет свой шаг. В этот миг чья-то рука с силой опускается на его плечо.

— Не так быстро!

— Что…

Рука давит все сильней, потом резко разворачивает его. Он едва различает кулак, обрушивающийся на его рот, и — вдали — Беранже Соньера, который бежит к нему и одновременно что-то кричит. Тогда все происходит очень быстро; попрошайка идет навстречу аббату. Что-то очень твердое ударяет Бота по затылку, и он погружается в темноту.

В темноту или в ночь. Боту требуется несколько мгновений, чтобы его разум прояснился. Это трудно. Он гримасничает. Он все еще ощущает боль на лице от кулака… Кулак и Беранже вдали.

Он шевелит одной рукой, потом другой, проделывает то же самое с ногами. Где он? На самом ли деле уже ночь? Он не понимает. Он чувствует, что не способен думать, как если бы у него ампутировали мозг. Ему хватает ясности ума только для того, чтобы осознать пустоту, образовавшуюся в его голове после удара.

Он ждет. Минуты протекают в абсолютной тишине. Мало-помалу силы возвращаются к нему. Он спрашивает себя о том, кто мог привезти его сюда. Священник предупреждал его: «Вам будут хорошо платить, но в работе со мной есть опасность. Вы принимаете это?» Он согласился, дал свое слово. Ему стоило попросить больше объяснений по поводу того, какого рода эта опасность.

«Где я?» — повторяет Бот еще раз, ощупывая пол. Он встает на четвереньки и с бьющимся сердцем начинает нерешительное продвижение. Через два или три метра он ударяется о стену, следует вдоль нее, повторяя ее контуры, и оказывается у двери. Она деревянная, самая что ни есть классическая, с резной ручкой. Краска отшелушивается под его пальцами. Он несколько раз нажимает на ручку. Дверь закрыта снаружи. Он примыкает глазом к замочной скважине, но другой ее конец кажется чем-то забитым.

«Мой нож», — всплывает в голове мысль. В кармане брюк. Он все еще там: его у него не отобрали. Это ему придает смелости. Как только лезвие оказывается вынутым, он принимается за мягкую древесину. Проходят минуты. Заостренный конец углубляется все больше и больше. Вдруг он с хрустом выходит с другой стороны. И тогда дверь резко открывается, и кто-то очень сильный хватает его за плечи, предварительно вырвав у него нож.

Бот чувствует, как его приподнимают над полом. Его отшвыривают в другой конец комнаты, где свалена в кучу разнообразная мебель.

— Что здесь происходит? — слышит он в тот момент, когда поднимается, опираясь на ящики разбитого комода.

— Он попытался схитрить, — отвечает какой-то голос с сильным марсельским прононсом.

Поворачивая голову, Бот обнаруживает мужчину, который только что говорил. Высокий, с квадратными плечами, верзила смотрит на него в упор своими маленькими поросячьими глазками, жонглируя его ножом. К нему подошел молодой человек хрупкого телосложения, который держит револьвер.

— Что вы от меня хотите? — спрашивает Бот. — Почему меня здесь закрыли?

— Это не наше дело — отвечать на ваши вопросы, — говорит молодой человек. — Пойдемте со мной, и не пытайтесь убежать. Я буду вынужден воспользоваться своим оружием.

Бот вздыхает и подчиняется. В сопровождении обоих мужчин он покидает это место без окон, выходящее прямо на дубовую лестницу с раскачивающимися и скрипящими ступеньками. Запах плесени. Вонь ощущается все больше и больше по мере того, как они спускаются. Добравшись до низа того, что кажется старым заброшенным замком, целиком построенным из дерева, может быть, старым сараем или бывшим складом, разделенным перегородками, они проходят сквозь вереницу мрачных комнат. Старая мебель, изогнутые подсвечники, сваленные в кучу у основания стен с облезшей краской, покрытые паутиной и плесенью, кажемся, соответствуют неизвестно каким правилам, которые определяют их расстановку по эпохам и стилям.

Где-то перед ними все отчетливее слышатся голоса, потом они затихают, у них все тот же юго-восточный акцент. Какой-то новый голос, резкий, принадлежащий не то мужчине, не то женщине, примешивается к ним. Верзила толкает Бота к прямоугольнику света.

Бот восстанавливает свое равновесие на террасе, возвышающейся над Гаронной. Обежав взглядом все вокруг, он насчитывает четверых мужчин. Было время, когда он бросился бы в воду, проложив себе путь между ними. Это время давно прошло. Раздается небольшой резкий стук: странный субъект, элегантно одетый, стучит об пол тростью с набалдашником в виде волчьей головы. Все замолкают.

— Добро пожаловать, месье Бот.

Добро пожаловать? Этот мужчина шутит! Он смотрит на него с гневом. Мужчина смотрит на него с доброжелательностью, пытаясь изобразить на своем лице скромность и приветливость.

— Кто вы? — сухо спрашивает Бот.

— Мое имя не имеет большого значения.

— Чего вы от меня хотите? — кричит Бот, бросаясь на него.

Мужчина уклоняется от него и извлекает лезвие из своей трости. Острие слегка касается шеи Бота. «Я бы мог спастись», — думает он… Но незнакомец не сделал этого. Бот сталкивается со взглядом, ставшим теперь мрачным и холодным.

— Я сожалею, что пришлось доставить вас сюда силой, но так было нужно. Не шевелитесь. Не будьте таким нервным, это не в вашем характере. Я наблюдаю за вами на протяжении вот уже нескольких недель. Вы смелый и скромный. Именно по этим причинам, и другим также, Соньер и Будэ заключили с вами договор. У них много денег, не правда ли? Это как раз то, что не может быть вам безразлично. Вы не из тех людей, что пропускают удачное дельце. Поговаривают, что вы хороший предприниматель. Что они вам предложили? Что вы должны построить?

— Это вас не касается.

— Ну же, дорогой друг, сделайте над собой усилие.

Мужчина наносит Боту укол лезвием, потом направляет конец своего оружия в глаз и останавливается в нескольких сантиметрах от него. Бот извивается и отступает назад.

— Я предлагаю вам в два раза больше, чем они.

— Я всегда соблюдаю свои обязательства, — еле слышно говорит Бот, прижимаясь плотнее к парапету террасы.

Это уже, кажется, слишком для верзилы, который делает несколько шагов вперед и хватает Бота своей толстой лапой за воротник:

— Оставьте его мне. Он заговорит. Я переломаю ему пальцы один за другим.

Вдруг раздаются топот и крики. Верзила отлетает по воздуху в сторону, молодой человек хрупкой наружности бросается на пол, мужчина с волчьей головой получает удар по затылку.

— Беранже! — восклицает Бот.

— Вы умеете плавать?

— Да.

— Тогда прыгайте!

Беранже укладывает на месте одного мужчину, который пытается встать между Гаронной и предпринимателем. Второй принимает позу борца, вытянув руки вперед и обхватив пальцами одной запястье другой. Мужчина с волчьей головой вступает опять в схватку бок о бок с верзилой, озверевшим от ярости. Беранже больше не колеблется. Бот уже в воде, он следует за ним и нагоняет его.

— Мы вас снова найдем! — слышит он за своей спиной.

Вскоре они достигают берега, где их ожидает Илья.

— Браво! — говорит Илья, помогая им выбраться из воды.

Бот разъярен.

— Что все это значит? — спрашивает он, глядя вокруг себя.

Они находятся за пределами Тулузы, в леске, который стоит на краю поля с виноградниками. Вверх по течению, на другом берегу, старое и огромное по своим размерам строение наполовину скрыто деревьями. Это оттуда они бежали.

— Мы знали, что они попытаются предпринять что-нибудь против нас, — говорит Илья.

— Кто «они»?

— Люди с плохими намерениями, которые пытаются навредить нам в наших интересах. С того момента, как мы прибыли в Тулузу, они не отставали от нас ни на шаг. Они преследовали вас, когда вы гуляли в одиночку.

— Уж не скажете же вы мне, что я послужил приманкой?

— Необходимо было проверить вашу лояльность.

— Черт подери! Да забрал бы вас обоих черт!

— Вы обязались нам служить, да или нет?

— Да, но не ценой своей жизни.

— Теперь уже слишком поздно отступать назад: наши враги теперь стали вашими врагами. Вы не пожалеете об этом…

Бот сомневается в этом. Он смотрит на них по очереди, прощупывает их с опасением, но, в конце концов, соглашается, подобно тому, как не можешь себе помешать прикоснуться к ране рукой.

— Великолепно, — говорит Илья. — Не будем долее задерживаться здесь, на краю поля нас ждет фиакр. Остерегайтесь переохлаждения, было бы крайне неприятно, если Гаронна сразит вас в то время, как вам только что удалось бежать от иоаннитов.

Несколько месяцев спустя в Ренн-ле-Шато.

Церковь Марии Магдалины окружена тележками, тачками, подмостками и кучами кирпича, песка и известняка. В нефе гулко раздаются удары молотков, зубил и напильников. На этой стройке, которая наполняет его сердце радостью, Беранже спотыкается на каждом шагу, так как он не смотрит, куда ставит свои ноги, вертя головой по сторонам, словно ему хочется ухватить каждый момент работы.

Рабочие поют, громко кричат, зовут друг друга, насмехаются над подмастерьем со сваливающимися с ног стоптанными башмаками, который переходит от лестницы к лестнице, поднося им флягу с вином, штукатурку или кирпичи. Беранже адресует ему дружескую улыбку, потом предается мечтам, созерцая уже сделанную работу: было пробито пять окон, дуги свода надстроены, двойная перегородка из кирпича почти закончена, и там, по бокам от нее, засаленные столбы получили прекрасный белый слой штукатурки. Его мечта мало-помалу приобретает конкретные формы. Его церковь вновь обретает былое великолепие прошлых времен. У него по коже пробегает озноб при одной только мысли о цене, уплаченной за то, чтобы добиться этого. Но мгновение спустя он ободряет себя, говоря, что он это делает во имя прославления Бога, и, если ему было бы суждено умереть в грехе, Бог лично бы взял его душу в свои руки, чтобы утешить, памятуя о своих собственных муках на кресте. Такими мыслями он обязан Желису. Беранже регулярно видит его, но все еще отказывается исповедоваться.

Он замечает на пороге церкви Мари, стоящую в лучах солнца. Она прибавляет ему счастья, давая прочное и уверенное чувство полноты посреди этой радостной стройки. Она делает ему неприметный знак рукой, потом исчезает в порхании юбок. Бот входит следом. Он несет в руках планы и небольшой портфельчик, вид у него важный.

— Кастекс делает прекрасную работу, — говорит он, обращаясь к Соньеру.

— Вы видели аббата Будэ?

— Я возвращаюсь от него.

— Ну и?

— Вот последние изменения, которые он желает внести в украшение церкви.

Бот раскрывает портфельчик,' вынимает из него кипу бумаг и вытаскивает из нее одну, которую он передает для изучения аббату. Это черновой набросок большой фрески «Придите ко мне…» Разные персонажи окружают Христа. Они представляют собой страждущих и больных, собравшихся на священной горе в надежде на то, что их излечит Иисус.

— Что это за гора, что изображена слева? Это уже больше не гора Пик, — удивляется Беранже.

— Нет, он заменил ее пейзажем с видом горы Руле. Он хочет, чтобы в правой части рисунка было сходство с пальцем Серберу. Что же касается сумы раскаяния, он ее слегка опустил к подножию горы.

Неловко изображенная сума расположена под цветущим кустом. Она также гораздо больше по размеру, чем та, что они нарисовали сначала. Беранже констатирует, что другие детали также были изменены кюре из Ренн-ле-Бэн. Он не понимает больше смысла послания. У Будэ в голове есть мысль, но какая?

— Хорошо, — говорит Беранже. — Я сейчас же напишу Жискару, чтобы он приступил к необходимым изменениям.

Бот усаживается на скамью и наблюдает за рабочими. Беранже снова погружается в свою мечту. Солнце, подернутое дымкой в этот полдень, окутывает нежным оранжевым светом главный алтарь. С каждым ударом зубила на пол сыплется штукатурка, которую тотчас же уносят сквозняки. С каждым мигом церковь преобразуется. И постепенно душа Сиона растет в этом новом теле.

— Послание будет начертано в церкви, — говорит Беранже, раскладывая наброски. — Вот статуи и рельефные изображения крестного хода, большая фреска… Будэ внес в нее столько изменений, что стало невозможно определить место, где я сделал свою находку.

Желис слегка наклоняется вперед, скрестив руки, словно прилежный ученик, который не хочет упустить ни слова из объяснений учителя. Беранже пытается понять выбор, сделанный кюре из Ренн-ле-Бэн, показывает ему детали, возвращается назад, сравнивает одного персонажа с другим, но ему не удается найти связующую нить. Будэ не дал ему объяснений. Один их ходов, ведущих в подземелье, вероятно, должен находиться под горой Руле. Может быть…

Прошли часы. Подвешенная на плетеной веревке лампа со стеклом с прорезями раскачивается, словно от дуновения ночного ветра, который проник в комнату. Она пробуждает на блестящей поверхности стола мимолетные тревожные отблески. Желис снова достал манускрипты, найденные Соньером в вестготском столбце. С тех пор как он хранит их, он больше не спит, проводит свои ночи за их переводом и предается размышлениям на протяжении целых дней, как это делал раньше Беранже. Однако, в отличие от последнего, он не думает о золоте.

— Мне кажется, что я что-то нашел на маленьком манускрипте с притчей о колосьях и субботе, — говорит он серьезно.

— Но нам уже известен его секрет.

— Там есть другой, и я думаю, что Будэ знает об этом.

Он кладет указательный палец поверх текста на любопытную идеограмму, образованную из трех знаков:

потом переводит латинский текст, в котором иногда появляются греческие буквы:

В субботу, первую по втором дне Пасхи, случилось Ему проходить засеянными полями, и ученики Его срывали колосья и ели, растирая руками.

Некоторые же из фарисеев сказали им: зачем вы делаете то, чего не должно делать в субботы?

Иисус сказал им в ответ: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним?

Как он вошел в дом Божий, взял хлебы предложения, которых не должно было есть никому, кроме одних священников, и ел, и дал бывшим с ним?

И сказал им: Сын Человеческий есть господин и субботы.

Беранже слышал сотни раз этот текст, из которого были изъяты все фразы, ведущие к вратам, дающим доступ к сокровищам. Когда Желис заканчивает чтение, Соньер разводит руками в знак непонимания:

— Ну и что он может нам дополнительно сообщить?

— Вот это.

И он переворачивает манускрипт.

— Посмотри хорошенько на идеограмму.

— Да я делал это уже. В этом направлении два знака становятся альфой и омегой.

— Это подсказывает, что нужно читать текст наоборот.

— Я пробовал, но у меня ничего не получилось.

— Два слова, неясно написанные, должны были привлечь твое внимание: вот, в конце текста, и вот, в конце строки. Прочтенные наоборот и по-гречески olène и théké, они означают «предплечье» и «сундук»[53].

— В самом деле, — констатирует Беранже.

— Заметь положение этих странных точек, сопровождающих некоторые буквы. Я задал себе вопрос, не являются они следствием того, что перо отклонялось в сторону, или, может быть, это части нового кода. Тут также присутствуют маленькие крестики и другие точки, разбросанные повсюду У меня возникла идея соединить их после того, как я продолжил линии сторон треугольника идеограммы. Вот то, что у меня получилось, — сказал Желис в заключение, разворачивая большой лист прозрачной бумаги, который до настоящего момента он тщательно хранил возле себя.

Сложная фигура разворачивается перед глазами Беранже. Вверху слева он обнаруживает идеограмму. Буква R возвышается над ней.

— Что означает эта R?

— Эта R, которую я добавил, является первой буквой от Ренн-ле-Шато. Идеограмма является не чем иным, как твоей деревней. Видишь?

Желис разворачивает карту генерального штаба и помещает на нее прозрачный листок. Беранже стоит озадаченный. Различные точки пересечений линий соответствуют совершенно конкретным местам на карте: Фонтан четырех Риту, замок тамплиеров в Безю, вершина горы Пик, Вальдие, палец Серберу, горы Руле, руины Гавиньо и Красный Сарра.

— Это необычайно, — говорит Беранже глухим голосом.

— Я не знаю, что нужно об этом думать, но повторяю тебе: я уверен, что у Будэ возникла та же самая идея, что и у меня.

Беранже резко поднимает голову.

— Ты слышал?

— Что?

— У тебя есть кто-то в доме.

— Ты прекрасно знаешь, что я живу один.

Беранже поднимает голову и идет на цыпочках к двери. Он резко распахивает ее, пересекает кухоньку, толкает створку входной двери и прислушивается. Кто-то быстро удаляется по улице.

— Мне не померещилось, — говорит он в плохом настроении, возвращаясь к своему другу.

— Не тревожься. Молодежь готовится к маскараду. Каждый вечер они бегают от дома к дому, прежде чем собраться в риге на другом краю деревни.

— Я не столь в этом уверен. Остерегайся, Желис. Спрячь документы. Не открывай никому, как только наступает ночь. Закрой на засов входную дверь. Смерть подстерегает меня; она также может подстерегать тебя.

Желис улыбается. Смерть? Он ее хорошо знает. Он не боится ее. Это самая верная из спутниц в его жизни священника, так как здесь часто поют отходную с тех пор, как молодежь стала переселяться в города. Она всегда приходит слишком рано, но пусть она оставит ему еще время, чтобы увидеть, как поутру сияет Разес.

— Смерть не пугает меня, — говорит он. — У меня легко на душе, чего нельзя никак сказать о тебе, злостный грешник.

— Нет, Желис, ты не услышишь моей исповеди, — отвечает Беранже, целуя его.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Беранже покидает пасторский дом и углубляется в ночь. Над холмами, где видны пастушьи костры, раскинули свои звезды созвездия. Свежесть воздуха напоминает ему, что зима только что закончилась. Начинается новая жизнь. Его глаза наполняются этим видом, и он направляется на восток, к Ренну, где сияет звезда.

Который может быть час? Беранже потерял понятие о времени, но он знает, что рассвет близок и утренние огни совсем вскоре будут зажжены в каминах.

В почти полностью обновленной церкви он ждет прибытия большой фрески. Он не один: Будэ и Желис, прибывшие, чтобы провести ночь в Ренне, продолжают между двух молитв начатый накануне напряженный разговор по поводу Дьявола, змея-искусителя и внутренних побудительных причин, подталкивающих человека к грехопадению. Дьявол сильно заботит Желиса. Дьявол находится в церкви, он поддерживает кропильницу и четырех ангелов. Это Асмодей; каждый раз у Желиса складывается впечатление, что тот сейчас выпрыгнет в центральный проход и устремится к нему, чтобы вырвать сердце. Этот ужасный страх попасться в западню к превосходящей силе он испытал, как только вошел в церковь. Он был бы счастлив покинуть эти места. Пользуясь неожиданным молчанием Будэ, он извиняется и выходит.

Луна все еще плывет на горизонте, белая. Она проливает на деревню призрачный и таинственный свет. Желис рассматривает ее, осознавая то гипнотическое воздействие, которое она оказывает на людей, но не на него.

— Албошан, Аллотхайм, рыбы Горуса, Сартен, чрево овна, хорошая луна, отец мой.

Желис вздрагивает и сжимает распятие, которое носит на шее.

— Ну же, отец мой, вы не узнаете меня?

— Ах, это вы, месье Йезоло, почему вы не пошли вместе с нами в церковь?

— Извините меня, но я предпочитаю получать наставления в общении с небесными светилами.

— И что говорят эти светила?

— Ничего хорошего, что касается вас… Ничего хорошего. И вы не сможете изменить ход вашей судьбы.

— Я ни во что такое не верю, вы как Соньер — суеверный и наивный. Оставьте меня; я не хочу иметь никакого дела с вами…

— Как вам будет угодно, но имейте в виду, я вас предупредил. Прощайте, отец мой.

Илья удаляется медленной походкой по направлению к пасторскому дому. Вскоре он становится тенью среди других теней. Желис вздыхает с облегчением. Однако он сердится на себя за то, что прогнал его. Всему виной этот проклятый дьявол. Он что, тоже стал суеверным и наивным?

— Ты дурак, — говорит он громко, улыбаясь.

Потом он возвращается к своим стоящим на коленях спутникам. Пытаясь забыть Асмодея, он разглядывает новые статуи, на которые попадает слабое освещение. Они успокаивают его. Он знает их все; мануфактура Жискаров поставляет статуи и в другие церкви региона: Богоматерь умиления, святой Рок, святой Иосиф, святой Антоний Падуйский, святая Мария Магдалина, святая Жермен и святой Антоний. Постепенно проявляются их яркие краски. Красные, синие, зеленые и желтые, они сияют в свете нарождающейся зари. Они созданы для того, чтобы подпитывать духовные чаяния верующих.

Девять часов утра, святые сияют. Их блестящие глаза смотрят сквозь троих молящихся священников, словно через стекло. Полоска солнечного света опускается прямо на глазах вдоль стены, к которой примыкает кафедра, и освещает терракотовые панно со сценами крестного хода.

Ребенок семи или восьми лет поспешно входит, ставит одно колено на землю, неловко крестится, избегая взглядом кропильницу, и произносит слова молитвы, потом приближается к кюре. Скребя свою голову, он не осмеливается побеспокоить их. Беранже весь ушел в себя, двое других, кажется, спят, положив подбородки на руки.

— М’сье кюре?

Беранже оставляет картину с изображением Христа на кресте и переводит свой взгляд на красное лицо ребенка.

— Что ты хочешь, Феликс?

— По дороге едет огромная телега.

— С большим ящиком?

— Да.

— Фреска едет, друзья мои, — бросает Беранже двум аббатам, которые с трудом приподнимают головы, потом отрывают затекшие колени от пола, прежде чем уловить причину внезапной радости Соньера.

— Фреска? Ах да, мы идем, — отвечает Будэ, принимая руку ребенка, подошедшего, чтобы помочь ему.

Десять минут спустя все трое священников в сопровождении пятидесяти человек, предупрежденных мальчишками, толпятся у входа в церковь. Запряженная двумя быками телега с трудом ползет вверх. Дети стоят с разинутыми ртами, разглядывая высокий ящик, основательно прикрепленный к стойкам с помощью толстых веревок. Погонщик хлещет животных. Его помощник следит за поклажей, которая опасно раскачивается, когда колеса повозки проваливаются в ямы на дороге. Феликс оставляет руку Будэ и бежит к упряжке, тотчас за ним устремляется горластая ребятня. Вся ватага чествует погонщика, его помощника и быков и возвращается к священникам, всячески демонстрируя свое почтение, прежде чем спросить через своего главаря, высокого тщедушного мальчонку одиннадцати лет:

— Это что такое, отец мой?

— Секрет.

— А! — только и восклицают дети.

В этот момент телега достигает въезда в Ренн. Беранже хмурит брови. У повозки плохая траектория. Она рискует столкнуться со старым вестготским портиком[54].

— Осторожно! — кричит он изнуренному погонщику.

Жители задерживают свое дыхание. Дети прикусывают губы. Телега сталкивается с портиком. Мужчина с хлыстом подавляет ругательство и пытается совершить безуспешный маневр, стараясь заставить быков сдать назад. Одно из колес соскальзывает на обочину. Поклажа наклоняется. Это катастрофа. Телега, быки и ящик опрокидываются. Погонщик выдает с большим шумом матерную тираду и обхватывает голову руками. Толпа кричит, видя, как быки катятся по склону. Их мычание перекрывается треском дерева и звуком катящихся камней. Ящик разламывается.

В отчаянии Беранже делает едва заметное движение в его направлении.

— Фреска пропала!

Это происшествие пробуждает в нем ярость, растущий и всепожирающий гнев. Он испепеляет взглядом погонщика и решает спуститься к телеге, которая уткнулась в скалу. Несмотря на свой возраст, Будэ обгоняет его. Видя, в каком состоянии находятся быки, кюре из Ренн-ле-Бэн отрицательно качает головой:

— Нужно будет прибить их.

Потом он добирается до развороченного ящика, из которого высыпалась вся солома, и бросает взгляд на его содержимое.

— Хвала Богу! Фреска не пострадала.

— Она целая! — восклицает Беранже, приближаясь в свою очередь.

— Убедись в этом сам.

Беранже отрывает доски, вынимает солому из нижней части и смотрит на содержимое вблизи. Ни малейшей царапины. Неужели, в самом деле, Бог сберег ее? Почему он пощадил ее? Почему погибель обошла ее стороной, в то время как она настигла этих бедных животных? Беранже смотрит с жалостью на быков. Желис находится рядом с ними. У них началась агония. Лапы их перебиты. Раны на их боках уже атакованы мухами.

— Они страдают, — говорит Желис, ища помощи взглядом.

— Я займусь ими, — отвечает Закари, один из верующих крестьян Беранже. — Пусть кто-нибудь сходит к кузнецу и принесет мне кувалду.

— Что вы хотите сделать? — проявляет беспокойство Желис.

— Хорошенько стукнуть по голове — и они не будут больше мучиться. Вы именно этого хотите?

— Да, но…

— Другого решения нет, — отрезает Закари.

— А кто мне заплатит за убытки? — жалобно причитает погонщик, который бродит среди обломков телеги вместе со своим помощником.

— Я! — бросает Беранже.

Он что-то вытаскивает из-под сутаны, расстегнутой на уровне груди. Это небольшая книжечка… Нет… Жадные глаза сельчан не отрываются от его руки. Да, они не ошибаются. Это пачка купюр, и крупных. Тех, что можно увидеть во время ярмарки в Каркассоне.

Беранже отсчитывает несколько купюр и протягивает их погонщику, который не может прийти в себя от этого.

— Это слишком много, отец мой.

— Это были славные животные.

— Спасибо, да благословит вас Господь.

— Эй, вы, — кричит Беранже, поворачиваясь к своей пастве. — Что у вас с лицами? Вы никогда не видели банковские билеты?[55]

Быки, кажется, больше уже не вызывают у них жалости. Они прекрасно слышат, что говорит им аббат, по стоят, окаменев. Пятьсот, тысяча франков? Откуда у него взялись эти деньги? Это его сбережения? Невозможно. Даже с помощью семьи Денарно ему не удалось бы собрать такую сумму. А мэрия ему ничего не одалживала. С самого начала стоило призадуматься. Все эти ремонтные работы, подумать только! Тысяча франков, две тысячи? Да у него в руках, пожалуй, сумма, равная его доходу за два года.

Крестьяне считают быстро, а судят еще быстрей. Их кюре богат, у него какое-то дело с Дьяволом. Это первое заключение, которое им приходит на ум. Все видели кропильницу, этот ужас, о котором они упоминают вполголоса, во время вечерних посиделок.

— В этом скрыта какая-то чертовщина, — шепчет одна из женщин своей соседке.

— А я не сплю больше с тех пор, как он прибыл в нашу церковь. Ты видела его глаза, можно подумать, что он хочет высосать твою кровь, когда ты обмакиваешь свою руку в кропильницу.

— Боже мой, замолчи, у меня от тебя мурашки бегут по коже. Ах! Вот Жан, он несет кувалду. Закари сейчас убьет этих животных.

— По крайней мере, они попадут в рай.

Закари обхватывает руками кувалду и, высоко подняв ее, опускает быкам на голову. Хрустят кости. У всех зрителей серьезный вид. Только дети, наморщив брови и смотря ошалевшим взглядом, желают, чтобы все продолжалось дальше. Они украдкой наблюдают за Беранже. Аббат о чем-то дискутирует с мужчинами. Они собираются поднять фреску наверх. Затем за дело возьмутся рабочие, которые прикрепят ее над исповедальней.

Шестеро добровольцев, Желис и Беранже объединяют свои усилия. Спустя полчаса фреска под названием «Придите ко мне все страждущие и удрученные, и я облегчу вашу долю», оказывается у подножия своего пьедестала.

— Когда она будет установлена, все будет готово для визита монсеньора Бийара, — говорит, вытирая пот со лба, Беранже.

— Когда ты собираешься попросить его прибыть сюда? — интересуется Будэ.

— В Троицын день.

— Тогда, пока не наступил этот день, молись о том, чтобы эта церковь пришлась ему по вкусу и он не обнаружил послание, которое мы оставили на стенах.

— У меня остается еще достаточно времени, чтобы сделать ее еще краше.

— Нет! Этого достаточно. Официально у тебя больше нет денег. Ты это слишком хорошо показал всем. Кто поверит, что ты получил сотни мелких пожертвований со всей Европы?

— У меня больше двух тысяч писем. Йезоло предлагает, чтобы он сам опубликовал объявление в других крупных газетах с просьбой прийти на помощь нашему маленькому приходу в обмен за несколько молебнов.

— Другие делали это уже до тебя, и их обвинили в спекуляции обеднями.

— Я знаю это, но не существует никакого другого способа, чтобы оправдать происхождение этих денег.

— Просто совет: не расходуй больше. Подожди, пока утихнут страсти. Посмотри на людей, вот там. Я уверен, что они сейчас говорят о тех купюрах. Осторожно, Беранже, ты не соблюдаешь наших договоренностей. Будет крайне неприятно, если Сиону придется заменить тебя другим.

Говоря это, Будэ неопределенно улыбается, показывая свои испорченные зубы. И, так как Желис направляется к ним, он продолжает:

— Я не знаю, сколько денег тебе принесли эти обедни. Несомненно, много. Это доказывает лишний раз, что иностранцы щедрее наших прихожан. А ты, Желис, когда ты отслужишь обедню по австриякам, немцам, бельгийцам?

— Никогда, у меня единственное намерение — спасти души живущих в Кустоссе.

— Вот уж это ясно, по крайней мере. У каждого свои намерения.

Желис и Беранже обмениваются понимающими взглядами и в очередной раз идут помолиться под крестом, подальше от прозорливых глаз Будэ, подальше от глаз Асмодея, чей живой двойник бродит по подземельям под холмом.

Кустосса, 1 ноября 1897 года.

Это мужчина маленького роста, ему около пятидесяти лет, он седовласый, лицо у него красное, налитое кровью, вероятно, из-за самогона, который он отхлебывает время от времени из фляжки. На протяжении всей второй половины дня он не сводит с деревенской церкви своих глаз очень чистого голубого цвета. Никто не пришел, чтобы сменить его. Он чертыхается, делает глоток, проводит языком по губам и возобновляет наблюдение с помощью бинокля.

Женщины, все время женщины. Большого роста, тучные, худые, молодые, много старух, можно подумать, что в этой дыре совсем нет мужчин, кроме этого священника. Они ходят взад и вперед по улицам, спешат в церковь или на кладбище с букетом или с цветочным горшком в руках.

Его спутники подъезжают со стороны Кастель Негр, он слышит их, ждет их. Но никто из них не собирается сменить его. Тогда мужчина снова продолжает невозмутимо наблюдать через бинокль за женщинами, одетыми во все черное. Все эти бабенки в трауре, топчущиеся вокруг могил, нагоняют на него тоску. Снова Желис появляется на пороге церкви, благословляя пару старух, высохших подобно виноградным лозам, которые позабыли посреди поля после того, как выдернули из земли.

— Правильно, — говорит наблюдатель пошловатым тоном. — Благословляй их, они только этого и ждут. Они от тебя чертовски балдеют, эти старые церковные шлюхи.

— Что происходит? — спрашивает кто-то у него за спиной.

— Нет, ничего особенного, — невнятно бормочет мужчина, убирая бинокль от глаз, в то время как на его правое плечо опускается резная трость.

Он мельком замечает волчью голову, лишь вскользь, но этого вполне достаточно, чтобы кровь застыла у него в жилах.

— Мне совсем не нравится слышать такого рода рассуждения, — продолжает тот, кто держит трость.

— Да это все сказано в шутку.

— Нельзя так шутить по поводу того, что касается Церкви. Если ты еще жив, так это потому, что Бог великодушен, а я совершенно не такой, как он. В следующий раз я прикажу отрезать тебе язык. Понятно?

— Да, месье.

А там, вдали, Желис снова входит в церковь. Праздник весьма утомителен. Священник усаживается на соломенный стул и подносит руку ко лбу. Он нехорошо себя чувствует и думает о том кошмаре, который снится ему каждую ночь. Как объяснить эти видения, которые повторяются с регулярными интервалами во время сна? Вот уже более трех недель это страшное наваждение не дает ему покоя. Как только он закрывает глаза, он ощущает, как его уносит вместе с чувством страха в мир насилия и смерти. Ему незнакомы ни действующие лица, ни место действия, но он осознает, что они на него ужасно сердиты, угрожают ему и преследуют его.

Может быть, ему следовало рассказать об этом Йезоло во время их последней встречи? Желис продолжает сидеть там еще в течение часа. Документы являются причиной всех этих проблем с нервами. Он пытается успокоить мозг и смотрит, как неф становится сумрачным и святые исчезают во мраке до тех пор, пока верующие не осветят их своими крошечными свечами. Он ощущает себя одряхлевшим. Ему уже скоро будет семьдесят один год. Вот почти уже сорок лет, как он живет здесь, увлекая за собой на путь искупления души живущих в этой милой его сердцу деревне.

— Вы не собираетесь пойти к себе домой сегодня вечером, отец мой? — спрашивает у него какая-то женщина.

— Да, конечно…

— Я вам принесу горячего супа.

— Спасибо, Мадлен.

— До скорой встречи, отец мой.

Священник, кажется, не слышит последних слов. Его подозрительность возвращается. С самого конца лета голова его полна мыслями о людях, подстерегающих его на подступах к деревне, об иоаннитах, пробирающихся ночью прямо в церковь. Встав со стула, он готовит алтарь к ночи, молится и возвращается к себе домой.

Горячий суп принесен, вино откупорено, хлеб нарезан. Он молится еще раз и благодарит Господа. Снаружи наступает ночь и поспешно гонит пугливых жителей в уголок к огню, а мертвые, как это случается каждый год в эту полночь, собираются выйти из своих могил и отправиться процессией вокруг деревни.

Один за другим огни вспыхивают в черной массе Кустоссы. Невысокий человек с биноклем покидает свое укрытие. Его фляга с самогоном пуста. Он зашвыривает ее в кусты, проводит рукой по пересохшему рту и, что-то бормоча, начинает прокладывать себе путь вперед, методично расчищая черными сапогами проход среди обильной растительности. Скала, под которой его ожидают сообщники, застыла в облаке тумана. Все вокруг безмолвно. Он вздрагивает, когда мужчина с тростью вдруг возникает прямо перед ним. Мужчина спрашивает у него с отсутствующим взглядом, прекратилось ли всякое движение в деревне. Он отвечает утвердительно: священник уже у себя, а поблизости от его дома нет ни одной собаки.

Они ждут еще около часа, потом мужчина с тростью повелевает:

— Момент настал, следуйте за мной.

Их пятеро. Добравшись до первых домов, тесно прижавшихся один к другому, они долго прислушиваются к столь хорошо знакомым звукам, которые слабо долетают до них: плачущий ребенок, женщина, убаюкивающая младенца песней, сальные смешки, звуки ссоры, мяуканье кошки… Потом сворачивают на сужающуюся улочку.

Величественная тень от церкви возвышается перед ними; мужчина с тростью делает знак головой самому высокому из шайки. Парень, на которого он указал, смотрит на церковь своими крошечными глазками, ненормально раздвинутыми в стороны от носа, вытаскивает из-за пояса нож, проносит лезвие перед своим лицом, как будто желая бросить вызов невидимому противнику, и отправляется мягкой поступью по направлению к колокольне.

Серые, холодные, влажные дни давят все больше и больше. Они следуют чередой, похожие друг на друга, едва ли светлее ночей, которые их разделяют, едва ли менее печальные, чем день похорон аббата из Кустоссы. Беранже проводит службы, наведывается с визитами к Будэ и Йезоло, проводит целые дни вместе с Ботом, охотится за дичью, испытывая ярость в чреве своем. Его яростное желание отомстить подталкивается все сильнее инертностью Сиона и осторожными действиями невидимых иоаннитов. Он готов пойти на все при любом появлении одних или других. А пока он закусил удила в ожидании, находя себе слабое утешение в объятиях Мари и в чтении писем Эммы. Певица побывала в Лондоне, в Бейруте. В настоящий момент она имеет огромный успех, принимая участие в постановке «Сафо» в Париже. По ночам Беранже часто пробегает глазами по строчкам, написанным этим размашистым наклонным почерком, но он не находит ни в чем настоящего успокоения, как если бы слова увлекали его еще дальше от Эммы, изолируя посреди заснеженного Разеса.

Ждать. Но кого? Но что? Какая-нибудь молитва иногда оказывает чудесное воздействие, дает надежду, подстегивает храбрость. Она поддерживает верующего в моменты духовных терзаний… Но он молится плохо. Ему трудно в состоянии смятения придать своим молитвам оттенок любви.

День уже занялся. Что делать? Он наблюдает за Мари и ее матерью, которые плетут пеньку, за огнем в камине, смотрит на мешки с лущеными фасолью и горохом, на консервы, составленные стопками на стеллажах, на картофель в ящиках, на сушеную треску, на кукурузу, на окорока из ветчины, на бутылки с вином и с керосином, на бутыли с маслом, на поленья, на хворост… Все было заготовлено впрок, чтобы выдержать долгую осаду зимы. Кладовая битком забита провиантом. Больше выходить на улицу нет надобности.

— С меня довольно, — говорит он вдруг обеим женщинам.

Они смотрят на него с удивлением и беспокойством. Мари произносит тихим голосом угрозу, которую она не осмеливается прокричать в присутствии своей матери. В то же самое время Беранже наблюдает за губами своей любовницы, чтобы уловить на лету первые горькие слова, которые прозвучат как эхо далекой распри. Он не понимает того, что она шепчет. Случая поругаться ему опять не представилось.

— Мне надоело сидеть взаперти, — продолжает он, отрывая тряпку, которой забито отверстие около входной двери.

Тотчас же мать Мари оставляет свое занятие, подходит к нему, садится на корточки, берет тряпку и вставляет ее на место, сердито приговаривая при этом:

— Col barrar les troucs al lop-garon[59].

— Опять этот ваш волк-оборотень! Ну, когда же вы прекратите верить в эти глупости — в ведьм, вампиров, привидения и в Гаррамоду, в эту страшилку.

— Когда вы уберете Дьявола из церкви. Это он привлекает в деревню всю эту нечисть.

— Вы видели кого-нибудь из них?

— Да.

— И где?

— А это вас не касается.

— Безумная старуха.

— Беранже! — вскрикивает Мари.

Ее прекрасное лицо принимает растерянный вид. Испуганная только что услышанным, она устремляется к своей и целует в висок, беря ее в свои объятия.

— Ничего страшного, мама. Он совсем не думает так, как говорит… Не плачь, мама. Ты знаешь, он сам не свой после смерти этого славного Желиса… Ну же, иди присядь.

Испытывая чувство горечи и стыда, Беранже выходит, хлопая дверью. Резкий холод начинает щипать ему лицо. Ледяной воздух сковывает ему горло. Небо, расчищаемое южным ветром, кажется наполненным блестящими кристаллами. Куда идти? Он обходит вокруг хлевов и риг, в которых мужчины вытачивают рукоятки к вилам, оснащают удила, чинят грабли или затачивают инструмент, продолжая выпивать и дискутировать. У Закари он, в конце концов, соглашается выпить стаканчик первача, но сердце у него не лежит к этому. Ему необходим простор, новые горизонты, действия, приключения.

— Что с вами, отец мой? — спрашивает Закари, внимательно изучая Беранже, словно пытаясь прочитать его мысли.

— Что со мной?

— Да… Вы изменились в последнее время.

— Я себя очень хорошо чувствую, — отвечает сухо Беранже.

Закари качает головой и заново принимается за работу. Его мозолистые руки пробегают по подметке башмака, который он чинит. Он вытаскивает ржавые guinhassons[60] и складывает их в коробку.

— Пусть Бог развеселит нас, — говорит он аббату, наполняя ему второй стакан.

— Это твой алкоголь развеселит меня.

— Это одно и то же, — улыбается Закари, пододвигая бутыль с самогоном поближе к гостю.

С горящим лицом и ватными ногами Беранже удаляется от деревни. Прямо перед ним вместе с кустами, деревьями и скалами дорога опасно раскачивается между откосами и оврагами. У Закари нелегкая рука. Сколько стаканов он ему налил? Десять, больше? Священник шатается, хватается за ветку, чтобы удержаться, и начинает, мямля, распевать на местном наречии следующее прошение, которое он обычно считал глупым:

— …Пусть Бог сделает ему много добра и не причинит зла. И пусть Бог даст нам женщин, которые рожают детей, коз, которые рожают козлят, овец, которые ягнятся, коров, которые телятся, кобыл, которые жеребятся, кошек, которые котятся, крыс, которые приносят крысят, и не причинит нам зла, а сделает много добра.

И он продолжает так, направляя, сам не осознавая того, свои стопы к Ренн-ле-Бэн, не ощущая холода, который принялся уже за его ступни и кисти рук.

— Что это он такое рассказывает?

— Гм!.. Я думаю, что он говорит: коровы, которые приносят крысят, крысы, которые телятся…

— Вы уверены в этом?

Будэ напрягает слух, чтобы уловить слова, слетающие с губ Беранже.

— Да, женщины, которые жеребятся, кошки, которые зачинают детей.

— Беранже, друг мой.

Илья тоже склоняется над аббатом из Ренн-ле-Шато. Вытянувшись на кровати Будэ, Беранже бредит. Два охотника обнаружили его лежащим в снегу под скалой Бару. Они доставили его сюда. Будэ прикусывает язык. Ему страшно снова оказаться одному лицом к лицу с заколдованной скалой. Он не ощущает в себе сил, чтобы продолжить без помощи Соньера. Этот неискоренимый страх становится заметным на его взволнованном лице, покрытом тонкой пленкой пота.

— Удастся ли ему выкарабкаться?

— Конечно, он достаточно силен, — улыбается Илья.

— Я сейчас же предупрежу врача.

— Ничего не делайте, я займусь им сам.

Успокаивая жестом нетерпеливость Будэ, Илья покидает изголовье Беранже, удаляется на несколько минут из комнаты, потом снова появляется вместе с кожаным саквояжем в руке.

— У меня здесь есть все необходимое, чтобы быстро поставить его на ноги, — говорит он, вытаскивая какую-то склянку из такой своеобразной аптечки, наполненной — у Будэ хватает времени разглядеть мельком содержимое, прежде чем Илья закроет ее — бутылками и странными предметами.

— Пей, — нежно шепчет он Беранже, поднося горлышко небольшого сосуда к его губам.

— Я пью… Закари… Я пью… За здоровье твоей скотины.

Илья выливает содержимое склянки. Через несколько минут он ощущает своими пальцами, как тело аббата расслабляется. Жар тотчас спадает с неслыханной быстротой. Прикасаясь ко лбу Соньера, Будэ радуется этому и проявляет беспокойство:

— Вот и прекрасно, по что вы дали ему выпить?

— Лекарство моего собственного приготовления.

— Это очевидно, но что это такое?

— Чтобы приготовить его, нужно присоединить к качествам знатока качества праведника. Я боюсь, что вы окажетесь не в состоянии понять его формулу.

Будэ уже слышал эту фразу, но на иврите, во время одного из сеансов посвящения в Сион: Kho’kh m, качества ученого, и Tsaddiq, праведника. Этот еврей обвораживает его. Он не любит Илью, но покорен его могуществом. В этот момент он принимает его превосходство над этим миром и над другими.

Снова наступила тишина. Каждый из них погружен в свои мысли. Однако мысли Ильи остаются такими, какими они стали с момента прибытия Соньера: гнездом, в котором примостились всякого рода противоположные чувства, где ревность и ненависть соседствуют с жалостью и нежностью, а Бог и Дьявол ведут между собой беспощадную войну. Это мысли его друга, которые он позаимствовал, чтобы дать тому облегчение.

4 августа 1898 года, Марсель.

На улице светит солнце, и рынок шумит во всю. С верха дома Ковенберг-Суссан, где они нашли убежище, облокотившись на подоконник своей комнаты, Беранже слушает призывы торговцев, которые заполняют улицу, словно поток. Что же заставляет их так кричать? Можно подумать, что они хотят всполошить население квартала Аккуль и холма Сен-Лоран.

Держа свой драгоценный саквояж на ремне через плечо, Илья заходит за Беранже, и они выходят на улицу, следуя за с пестрой толпой. Квартал, усеянный живописными прилавками, подмостками, тентами и двуколками, разделяется на области резкой, внезапной тени и на прямоугольники ослепляющего света. Это час, когда слышны повторяющиеся окрики, ругательства, сильный смех, когда пьют анисовку со льдом и абсент такого же зеленого цвета, как и вода в небольших бухточках Марселя, когда можно повстречать девушек с кожей медного цвета, которые направляются неизвестно куда со своими плетеными корзинками, одетыми на руку, и ленточками в волосах.

Получив необходимые сведения у своих друзей, Илья смог определить места, которые часто посещают иоанниты. Странным образом камень Хевеля оказался абсолютно бесполезным для него с тех пор, как они прибыли в Марсель. Уверенные в полученных сведениях, Беранже и Илья направляются каждый день в одни и те же места: аббатство Сен-Виктор, на площадь Ленш и в порт, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию у своих врагов.

— Куда мы идем? — спрашивает Беранже.

— В порт.

— Будет ли, в конце концов, удача на нашей стороне?

— Именно сегодня все должно решиться, у меня было видение; будем осторожны.

— Я не смогу бесконечно проявлять осторожность, — с мрачным видом замечает аббат.

Беранже поджимает губы. Горестно он оценивает всю свою беспомощность, которая мешает различать то, что так хорошо видит его друг. Илья двигается уже где-то в их ближайшем будущем. И хотя он и не позволяет себе знать с точностью, как будут разворачиваться действия, его наука неминуемо ведет их к врагу Закончилась охота за тенями. Закончилось ожидание. Их где-то подстерегают. Их пытаются каким-нибудь способом заманить в западню. Может быть, это вот тог мужчина, который, кажется, преследует их уже в течение нескольких минут? Беранже спрашивает Илью взглядом, по тот ничего не заметил. Ему жарко. Он идет с трудом. Солнце ослепляет Илью, его движения стали медленнее, но решительнее, показывая, что он прекрасно осознает тот мир, который его окружает. До него доносится какофония чужих городских мыслей. Жизнь, бесконечная борьба за выживание в этом диком мире. Каждый борется за свое жизненное пространство. Город во всем своем безобразии и великолепии, плотоядный и великодушный, скрытный и открытый, вместе со своими бандитами и ремесленниками, шлюхами и солдатами, попрошайками и именитыми гражданами, с тысячами своих жизней, пляшущими в этом бешеном хороводе вокруг холма, на котором расположен собор Бонн-Мэр. Он не в состоянии узнать, кто враг, а кто друг. Слишком много противоречивых ощущений нахлынуло на него из окружающих домов.

Оба собрата углубляются в узкие и грязные улицы, где оголенные женщины не сводят с них глаз, подмигивают, говорят тихим голосом, чтобы поведать о самых простых любовных вещах. Но друзья удаляются, даже не посмотрев на них.

Порт. День за днем Беранже открывает его для себя снова с одним и тем же удивлением. Гладкий и маслянистый бассейн, усеянный множеством разноцветных лодочек, кораблей всех размеров, обломков судов, усеянные народом набережные, где рыбаки чинят свои порванные сети, а дети со вшами дразнят дамочек под зонтиками от солнца, запах рыбы и вонь канализации, которая поднимается к носу и вызывает тошноту. Илья увлекает Беранже к торговому порту. Постепенно толпа редеет, прогуливающиеся люди исчезают, дети оставляют эту новую территорию морякам и чайкам.

Илья внезапно останавливается.

— Осторожно!

— Что случилось?

— За нами наблюдают.

— Кто? Где?

Беранже озирается по сторонам, обходит вытащенную из воды лодку и возвращается к другу с разочарованным видом. Тот поднимает к нему глаза, эти глаза, которые выглядят словно лужицы черного огня на фоне полупрозрачной бледноты его толстого круглого лица.

— Илья, ответь мне, где?

— Вон там, — шепчет он, показывая ему на барак, сколоченный из досок, сбоку от которого возвышается гора из бочек, в двухстах метрах от них.

Беранже тщетно пытается разглядеть кого-нибудь. Никого не видно. Однако через некоторое время он различает какую-то тень позади грязного стекла барака. Аббат щурит свои глаза.

— Я вижу его! — внезапно вскрикивает он и бежит к бараку.

— Беранже, вернись!

Беранже не обращает внимания на призыв Ильи и продолжает бежать, прикидывая время и расстояние. Он может добраться до барака прежде, чем тот, кто находится внутри, осознает грозящую ему опасность. Он может застигнуть его врасплох. Он должен попробовать.

Соньер перепрыгивает через бочку и обегает вокруг халупу, на фронтоне которой написаны краской жирные черные буквы: «Склад № 3». Дверь раскрыта. Какой-то старик сидит на ящике. Его дрожащие руки очищают луковицу. Перед ним четыре помидорины мокнут в помятой кастрюле с водой. Вокруг него лежат весла, рули, якоря, крюки, канаты…

— Он ушел, — говорит старик, откусывая кусок от луковицы. — Он велел мне передать тебе: «Viva Angelina».

— Кто «он»? — спрашивает Беранже, тряся старика, кожа у которого такая же морщинистая, как высохшая без воды земля.

— Матерь Божья, прекрати! Разве же я знаю? Он пришел сюда, дал мне десять франков и снова ушел. Что же до меня, то я живу здесь, сторожу инвентарь, рыбачу и сплю, точка.

Беранже отпускает его. Эта старая развалина не сможет помочь ему. Что делать? Он принимается крутиться на месте и искать хоть какую-нибудь зацепку, потом направляется к оконцу, за которым стоял шпион. В этот момент старик бесшумно выпрямляется. Его тонкий рот раскрывается в жестокой улыбке. За секунду он теряет обманчивый внешний вид славного старика с юга Франции. Какое-то позвякивание сопровождает его движения, он вытаскивает из своих лохмотьев железный крюк, прикрепленный к короткой цепи.

— Как он выглядел? — спрашивает Беранже, не оборачиваясь, продолжая искать глазами Илью на набережной.

— Как и все молодые люди сегодня — немного чокнутый, с перстнями на пальцах, — отвечает старик, бесшумно раскачивая цепь с крюком.

Что это за свист? Внезапно интуиция подсказывает Беранже, что ему грозит опасность. Все его тело целиком сжимается перед резким броском. Он кидается вбок в тот момент, когда старик атакует его. Крюк разбивает стекло в оконце.

— Я тебе сейчас голову оторву, кюре.

— Дьявол, ты что, меня знаешь?

— Ты напрасно нацепил гражданскую одежду, сразу видно, кто ты есть.

Беранже уклоняется от нового нападения и прыгает в середину узкого пространства, завладевая веслом. И именно тогда раздается оглушающий, нереальный, как будто возникший ниоткуда голос:

— Aq-Mebasim!

Беранже кажется, что он услышал именно эти слова; старик хватается своей рукой за сердце, потом валится оземь.

— Все кончено.

— Илья… Этот голос… Это ты?

— Это был я и не я, — отвечает Илья, пряча какой-то прямоугольный предмет в свой саквояж.

— Уходим, он был не один. Другой где-то недалеко. Надо его обнаружить.

Они выходят со склада и закрывают за собой дверь. Все спокойно. Голос никого не привлек сюда.

— Туда, — указывает Илья рукой.

Напоминающее одновременно стройку и кладбище нагромождение корпусов различных суденышек загораживает горизонт. Они входят туда, пробираясь между форштевнями и ахтерштевнями. Лодки, баржи, шлюпки, парусники, одни из них источены червями или пробиты, другие отшлифованы и кое-как залатаны, ожидают своей смерти или выхода в море. Не видно и следа разыскиваемого ими человека. Илья отрицательно мотает головой. Они идут дальше. Под огромным черным корпусом судна, поставленного в сухой док, конопатчики готовят паклю и гудрон. Беранже и Илья останавливаются, глядя на них сверху.

— Он где-то рядом, — внезапно шепчет Илья.

— Но как тебе это удается? Я ничего не вижу.

— Я улавливаю его мысли… Я не могу объяснить тебе, как мне это удается. Это дар, которым мы все обладаем; достаточно только развить его. Иногда на это требуется достаточно много времени… Да, он там.

Они выжидают еще немного. Полдень, раздается свисток; в несколько секунд конопатчики исчезают под подпорками и оказываются на другой стороне стройки.

— Пошли туда! — говорит Илья.

Они проходят по мосткам из досок и поднимаются на корабль. Это парусник с паровым двигателем. В его палубе во многих местах проделаны отверстия, и в разверзшиеся дыры, где свисают пеньковые тросы и канаты на роликах, спущены лестницы.

— Ниже… Он ниже, — выдыхает Илья, прикасаясь к Беранже ледяной рукой.

— Подожди меня здесь.

Беранже хватается за ведущие опоры лестницы и соскальзывает в трюм корабля. Ему кажется, что он тонет в этой горячей тени. Илья следует за ним.

— Ты упрямый, — вздыхает Беранже.

— Я не хочу, чтобы ты умер самым непристойным образом на дне трюма вместе с крысами в качестве единственных спутников. Без меня все, что ты сможешь сделать, — это защититься при помощи мотков пакли. У каждого из нас свое оружие: он вооружен револьвером, у тебя есть кулаки, а я владею магией.

Беранже не слушает его. Все его внимание привлечено бездной, открывающейся перед ними. В течение одной или двух минут он ничего не различает, потом его глаза привыкают к мраку. Машинное отделение находится прямо перед ними. На трубах котлов сидят крысы, которые наблюдают за ними своими черными блестящими глазками.

— Позволь мне заняться им, — говорит Илья странным голосом.

— Даже не думай об этом!

— Замолчи и расслабься, — продолжает Илья, кладя руки на лоб и виски своего друга.

Это странно. Что-то происходит. Он ощущает на своем лице покалывания. Беранже чувствует, что с ним происходят изменения. Это словно… Нет, он не может этого объяснить. Он участвует в необычном эксперименте, связанном с чувственными ощущениями: он видит, он слышит, вдыхает совершенно новые для себя вещи, в то время как другие, к которым он привык, принимают гигантские пропорции.

— Ну, как? — спрашивает Илья.

— Ты меня наделяешь фантастическими свойствами.

— Досадно, что ты можешь обладать ими, только пока я держу свои руки на тебе. На самом деле ты улавливаешь то, что улавливаю я, ощущаешь то, что я ощущаю. Видишь ли ты его?

— Да, он спрятался сзади за котлом в тридцати метрах отсюда.

— Это так. И этого достаточно, чтобы действовать.

С этими словами он отпускает голову Беранже и начинает рыться в своем саквояже. Он вынимает из него квадратный предмет, который он уже использовал в бараке.

Вокруг Беранже начинает сгущаться неумолимая ночь, и им овладевает беспомощность, приковывая к месту. Однако он находится достаточно близко от Ильи, чтобы разглядеть предмет, который тот держит на уровне своих глаз.

— Нет, Илья, я хочу заполучить его живым.

— Он будет у тебя живым. Осторожно…

И тогда Беранже слышит его. Илья с помощью своих возможностей уловил шум раньше и даже предвосхитил его, укрывшись за балкой. Раздается выстрел. Пуля свистит мимо их ушей и теряется где-то во внутренностях корабля. Беранже ищет какое-нибудь оружие. Одного взгляда Ильи становится достаточно, чтобы понять, что это бесполезно. Почти тотчас же далекое рычание, едва уловимое на слух, раздается приблизительно в том месте, где находится стрелок.

— Что происходит? — обеспокоено говорит Беранже.

Находясь в состоянии крайней концентрации, Илья не отвечает. Беранже чувствует, как у него волосы на голове встают дыбом. Нечто только что появилось перед котлом; он не знает, что бы это такое могло быть, но оно наводит на него страх. Это оно рычит. Его копыта молотят по стальному полу в туче искр. Оно огромное, чешуйчатое и черного цвета. Оно рыскает в зоне тени своими красными раздутыми глазами и находит стрелка, свернувшегося в клубок, с бесполезно болтающимся на трясущейся руке револьвером.

Он начинает кричать…

Что же произошло? Нечто внезапно исчезло, проглоченное темнотой, и было слышно, как упала стропа. Беранже не осмеливается пошевелиться.

— Что это было? — бормочет он.

— Одно из многочисленных проявлений Далепа, духа, прислуживающего Амэймону[61]. Идем, нам нечего больше бояться.

Сердитый рев еще гудит у него в ушах, и Беранже делает усилия над собой, чтобы последовать за Ильей. Стрелок находится в нескольких шагах от них, он валяется на полу, обхватив голову руками. Одуревший, он позволяет Беранже приподнять себя, не сопротивляясь.

— Что с ним произошло?

— Страх…

Илья на миг закрывает глаза. Раньше, во время его посвящения, он слышал много предостережений и заклинаний, вызывающих появление Далепа. А каббалисты, в общем, считают установленным фактом, что слабый ум человека не позволяет ему никогда достаточно долго выдерживать ужас, не сходя при этом с ума. Илья видел, как многие отважные люди теряли свой рассудок таким образом.

— Он выкарабкается, — добавляет он. — Далеп оставался слишком короткое время в нашем мире.

Мужчина, кажется, заметил их. Его рот разжимается:

— Спасите меня… Спасите меня, — запинается он.

Беранже узнает его. Это молодой человек из Тулузы. Один из тех, кто держал в заточении Бота.

— Мы спасем тебя, но ты должен отвести нас к своему хозяину.

— Спасите меня… Спасите меня… Он скоро вернется.

— Понесли его.

Три дня спустя,

в замке Кабриер, около Мийо.

Он смотрит на нее, а она тоже смотрит на него. Рука в руке, они идут вдоль хребта, торчащего посреди горного массива Косс, словно остров, по желто-белому руслу высохшего ручья, среди проблесков солнца сквозь листву деревьев. Вот они уже бегут по заброшенному полю. Высокая трава золотистого цвета полна насекомых, которые прыгают на каждом шагу.

Эмма тянет его за собой. Беранже позволяет вести себя. Их подталкивает теплый южный ветер; и этот ветер, гоня целое кружево из облаков, уносит смех Эммы, который теряется среди холмов. До них доносится блеяние какого-то стада. Ее стада.

— Смотри, Беранже, мои бараны. Их целых две сотни.

Вдали животные разбегаются волнами в стороны. Собаки возвращают их назад. Пастух свистит, и стадо вновь продолжает подъем, позвякивая всеми своими колокольчиками, которые все время звенят, оглашая воздух мирным плачем.

— Мне кажется, что я всегда жила здесь, — говорит она, кладя свою голову на плечо Беранже.

— Ты девушка из Прованса, эта земля является твоей плотью.

— А твоя кровь является моей кровью… Эта земля принадлежит нам. Оставайся со мной. Здесь мы будем счастливы…

— Как ты можешь верить в то, что мы будем счастливы: ты знаешь меня так мало.

— Да здесь далее нет надобности ни в какой поговорке про нас.

— Какой поговорке?

— Чтобы хорошо узнать друг друга, нужно вместе съесть пуд соли.

— Боже правый! Вот уж поговорка, над которой действительно должны поразмышлять наши головы.

— Подумаешь…

— Ты хотя бы отдаешь себе отчет? Оперная певица и священник! Мы же стали бы париями. То, что возможно в Париже, невозможно в провинции.

Одной рукой Эмма делает перед собой в воздухе жест, отбрасывая в сторону всякую нерешительность своего любовника. Она принимается долго говорить. Она желает сына; он будет сильным и брюнетом; она назовет его Беранже. И эта мысль иметь ребенка мужского пола словно бы является вызовом закону людей, Церкви, реваншем по отношению к врачам, которые ей сказали, что она никогда не сможет иметь детей.

— Он будет свободным, он будет любить, в нем воплотятся наши надежды, наши страсти, наше будущее… О! Беранже, займись со мною любовью прямо здесь…

Ренн-ле-Шато, 7 июня 1903 года.

Когда Мари идет к колодцу, ее первый взгляд предназначается Беранже. Когда она идет в церковь, то поступает тем же образом. И так обстоит дело со всеми первыми взглядами. Она отслеживает все изменения, которые происходят в нем. Подталкиваемый своими амбициями, с каждым днем он начинает все больше и больше важничать, как богатый вельможа. А она цепляется за воспоминания о том Беранже, которого она знала в самом начале, отыскивая среди окружающих ее вещей те, что могут оживить эти воспоминания еще больше. Она доходит до того, что празднует годовщину их встречи или годовщину их переселения в пасторский дом. Он принимает охотно все это, но сколь долго это продлится?

Силуэт Беранже вырисовывается в солнечном свете. Положив руки на бедра, высоко подняв свою голову, он остается в такой позе часами, любуясь тем, как осуществляются его намерения. А Мари, когда замечает его в такой позе, дает волю своим мыслям: «Он строит это поместье как доказательство своей победы, чтобы всегда иметь перед собой деревню, эту скалу, где наконец-то командует он… Qu’es pro per èstre damnada… Проклятый, да, проклятый дом богача, построенный на средства, вырученные от продажи золота Лукавого».

Однако она является его владелицей. Вот уже на протяжении нескольких лет Беранже покупает на имя Мари мелкие участки земли, расположенные вокруг пасторского дома. Это она под диктовку своего любовника составляет неумелой рукой распоряжения о приобретениях. И она же подписывает акты, свидетельствующие о покупке.

Строительные работы начались в мае 1901 года. Многочисленные рабочие расквартированы на месте за счет Беранже. Общий контроль над всем осуществляют Эли Бот и архитектор Каминад из Лиму. Дом Бетани закончен, но внутренняя отделка еще не завершена. Прекрасный дом белого цвета возвышается на вершине холма, вызывая сильный гнев Будэ, который увидел в этой постройке вызов, брошенный Приорату Сиона.

— Ты не выполнил наши соглашения, — бросил он ему, когда с опозданием узнал, что работы уже начались.

— У меня есть деньги, я их трачу, — ответил Беранже.

— А что ты ответишь епископству, когда оно потребует у тебя отчет?

— Это уже мое дело.

— Ты должен выполнить задания, которые мы возлагаем на тебя. Ты должен возобновить поиски.

— Я выполню их, когда сам приму решение об этом. Клан монсеньора Кабриера, расположившийся в Бюгараке, Кампане и Киллане, ведет поиски; тебе только стоит обратиться к ним. Давай говорить серьезно, Будэ: Корветти внимательно наблюдает за мной. Ты хочешь, чтобы я его привел к тайнику и он меня там прикончил? Еще бы было неплохо, если бы я сам знал, где находится этот тайник. А ты, что делаешь ты со своей стороны? Удалось ли тебе продвинуться в своих поисках?

— Я продвигаюсь, конечно же.

— Ну что, когда ты окажешься у цели, подай мне знак. А пока мое строительство будет доведено до конца с благословения монсеньора Бийара и под защитой Йезоло.

Защита Ильи ему обеспечена. Его друг расположился в доме на берегу реки Од. Оттуда, и всегда во имя Сиона и Габсбургов, он держит на почтительном расстоянии Корветти и его иоаннитов, которые с момента встречи на дороге из Мийо в Каркассону ведут себя на удивление сдержанно. Что же касается благословения монсеньора Бийара, у Беранже его больше нет. В прошлом году славный и услужливый Бийар был заменен монсеньором де Босежуром. «Опасность для всех наших дел», — сказал Илья. В самом деле, новый епископ является открытым врагом Сиона. Союзник и протеже Кабриера, уполномоченный Льва XIII, он вплотную следит за восхождением кюре из Ренн-ле-Шато, ожидая своего часа, чтобы прямо вмешаться.

Беранже мало заботится по этому поводу. Он интересуется исключительно трудностями, с которыми встречаются каменщики, каменоломы, перевозчики, столяры и землекопы. Он должен без конца ремонтировать дорогу, по которой движутся многочисленные телеги, снующие челноком между деревней, вокзалом в Куизе и каменоломней.

Только что прибыла телега. Принимаются за разгрузку стоящих на ней ящиков. Беранже изучает их содержимое: кафель и двери. Скоро он сможет жить в доме. Он потирает себе руки и обходит стройку вокруг. Под тентом, установленном в будущем экзотическом саду, укрывшись от зноя, Каминад и Бот ведут важный разговор. Беранже присоединяется к ним и усаживается перед макетом, выполненном архитектором.

Башня Магдала. Он изучает ее в сотый раз, проводя руками по крошечным зубцам на стенах, по угловой сторожевой вышке и по окнам в готическом стиле. Она такая, как он захотел. Магдала, Магдал, рыба из озера Генезарет, превосходное высокое место, откуда он сможет смотреть сверху на заколдованный холм. Илья Йезоло работал ночами напролет над проектом. Он выполнил этот проект в золоте, наподобие золотого храма Соломона, или Сен-Сюльпис в Париже. Каминад и Бот громко выразили свое восхищение, когда изучили планы, врученные им Соньером. Первый из них обронил по этому случаю несколько соответствующих слов о просвещенных любителях, приобщающихся к красоте греческого и египетского стилей.

Оставляя макет, Беранже спрашивает у обоих мужчин, когда будет закончена башня.

— На это дело потребуется несколько месяцев, — отвечает Бот.

— У нас прекрасная команда, — говорит следом Каминад, делая жест в сторону строящейся башни, на которой каменщики подгоняют друг другу крупные камни из песчаника.

— А премии, которые вы им раздаете, сильно способствуют тому, чтобы они работали, вкладывая всю свою душу, — пытается перещеголять его Бот.

— Она будет красивой, — говорит Беранже мечтательно.

— Итак, скажете ли вы мне, наконец, почему вы захотели ее именно такой? — спрашивает Каминад.

— Нет.

Архитектор вздыхает. Они вновь продолжают разговор о Бетани. Бот раскладывает планы дома на большом рабочем столе, и все трое склоняются над ними. Беранже захотел, чтобы были осуществлены некоторые изменения. Каминад объясняет, развивает свои мысли, следуя кончиком своего карандаша вдоль тонких черных линий геометрических рисунков. Он не упоминает более о золотом сечении, а просто высказывает свое мнение по поводу гардероба, лестниц, дверей, каминов. Он много раз спрашивает у Беранже, устраивают ли его апартаменты, создание которых он предусмотрел.

— Это как раз то, что я хочу.

— А здесь двойную перегородку?

— Да. Что вы о ней думаете, месье Бот?

Бот, продолжая попивать вино, высказывает свое мнение. Иногда берет карандаш, рисует еле заметный круг на плане, цитирует примеры, описывает дома буржуа и окрестные замки и, кажется, всем этим хочет передать в своих мыслях, в своих манерах и даже в своей сдержанности что-то вроде опыта, накопленного им во время странствий по Франции.

И когда наступает вечер, красное и величественное спокойствие заполняет горизонт, уставшие рабочие складывают свои инструменты, и крестьяне, возвращающиеся с полей, приходят в восторг при виде Бетани и башни.

В эти мгновения они хорошо ощущают, что их священник пытается передать в камнях этих построек что-то ускользающее, решение какой-то загадки, которое мелькает тенью и исчезает из виду, но они не понимают его смысла. Деньги Бога или деньги Дьявола? Деньги, которые приносят им пользу. Единственная правда, которую они не упускают из вида, это то, что им приходится подолгу молить Господа, чтобы он не забыл дать им тоже денег. И молиться за Соньера, который снова приобрел всеобщее уважение во всех семьях Ренна.

Да благословится аббат. Он приказал расширить дорогу за свой счет. Теперь он намеревается построить большую цистерну, которая пойдет на пользу всем жителям.

Разве он уже не помог самым бедным? Да, да, его видели у того-то, он оказывал помощь его детям, принеся с собой большие корзины, наполненные провиантом, и новую одежду. Это самый лучший человек во всем регионе. Муниципальный совет с Сарда во главе воздает хвалу непомерным расходам кюре, который наконец-то занялся другим делом, нежели политикой. Он больше не произносит анафем с высоты своей кафедры даже тогда, когда четыре тысячи франкмасонов прошли демонстрацией перед памятником Далу[66], или когда Конвент 1901 года решил создать республиканские комитеты, в чьи обязанности должна была входить организация пропаганды в пользу кандидатов на министерские посты на выборах 1902 года. Сторонники светской власти, которые кричат на всех углах о том, что «христианская вера является врагом всякой жизни, всякого прогресса», и организуют демонстрации против крестов на кладбищах, или едят скоромное в святую пятницу, чтобы утвердить свое право на свободу совести, больше не являются предметами особой ненависти в его проповедях. Некоторые говорят, что он подвергается воздействию этого иностранца, который часто наведывается к нему с визитом. Еврея, кажется.

Ренн-ле-Шато, 14 марта 1908 года.

В тот день после полудня Будэ незаметно прибывает в деревню, проходит через новый сад аббата Соньера и поднимается на дозорный путь в башне.

«Сумасшедший, он сумасшедший», — говорит он себе, окидывая взглядом имение, в котором идут отделочные работы. Он замечает Мари возле резервуара с водой.

— Где он?

Мари смотрит на него с удивлением, спрашивая себя, каким образом он очутился здесь так, чтобы остаться незамеченным.

— Ты стала немой? Где он?

— В башне.

— Я пойду туда. А ты оставайся, где стоишь. То, что мне нужно сказать ему, тебя не касается.

Он быстро подходит к башне, превращенной в библиотеку, с силой открывает и закрывает дверь и встает перед своим коллегой, положив руки на бедра.

— Здравствуйте, отец мой, — говорит невинным тоном Соньер, который ожидал, что он появится с подобным выражением на лице.

Таким образом, он не проявляет даже беспокойства, когда Будэ бросает ему:

— Ты нас поставил в трудное положение!

— Должен ли я сделать из этого вывод, что монсеньор Кантегриль навестил вас с визитом?

— Никакой иронии со мной, — отвечает Будэ, протягивая свой указательный палец под нос Беранже. — Кантегриль пытается загнать нас в угол, я вижу в этом руку монсеньора де Босежур и, помимо них, всемогущего епископа оборванцев Кабриера[70].

Главный викарий Кантегриль трижды появился на непродолжительное время в Разесе: дважды в Ренн-ле-Шато и в последний раз в Ренн-ле-Бэн. «Это частное расследование», — ответил он двум аббатам, но им было хорошо известно, что Рим официально запустил полным ходом свою машину.

— Главный викарий меня внимательно выслушал, — спокойно говорит Беранже. — Я предъявил документы, оправдывающие мои расходы, и мы вместе выпили этого славного рома, который мне доставляют с Мартиники.

— Этот славный ром с Мартиники, который тебе поставляют целыми бочками! Это известно всему миру, Соньер, А шампанское, а лучшие вина Бордо, а коньяки, а все эти книги… Их здесь на какую сумму? Три, четыре, десять тысяч франков? И что это такое за сад, эта огромная теплица, что я заметил, эта оранжерея, эти пальмы, эти гуси, эти экзотические птицы? Когда ты остановишься, не собираешься ли ты соперничать с Людовиком XIV?

— С момента смерти Желиса я об этом совсем не думал.

— Ты об этом совсем не думал?

— Нет.

— Значит, ты абсолютно не уверен, что сможешь остановиться?

— Почему ты у меня все это спрашиваешь, проявляя столько интереса?

— Потому что в нашей власти оказать нажим на банки, где открыты твои счета. С другой стороны, Габсбурги могут прекратить свои выплаты по решению Приората.

— Я обойдусь без них, я могу…

Будэ, дрожа от раздражения, прерывает его:

— Сион запрещает тебе продолжать!

И он начинает ходить взад и вперед, становясь все более оживленным, выходя из себя.

— Это отвратительно, что ты предал нас. Ты каналья, жалкий тип, и иногда я желаю, чтобы ты воссоединился с Йезоло, который сбежал, как трус, когда иоанниты начали наводнять Разес.

— Илья не был трусом! Он пропал в подземелье.

— Так это ты так говоришь! Какое подземелье? То, что под горой Пик, так оно окончательно завалено на сотни метров. В Бордосе? Но там нет никакого входа. Я там бывал много раз после Твоего безумного сна.

— То, что я видел, не может быть подвергнуто сомнению.

— Я тебе предоставляю полное право поразглагольствовать, я снова вернусь, когда ты сможешь вести более разумные речи.

Будэ хлопает дверью.

Как только он освобождается от наводящего тоску присутствия Будэ, Беранже ощущает огромное облегчение. Внезапное спокойствие наполняет его тело, остававшееся до этого напряженным, и он закрывает дверь на ключ изнутри, чтобы ему снова не помешали. Его мысли опять обращаются к Илье, когда он достает саквояж своего друга, спрятанный в одном из книжных шкафов. Это одна из тех редких вещей, которую он смог обнаружить в доме Ильи после его исчезновения, все остальное было унесено двумя его слугами, проживавшими вместе с ним.

Беранже тешит себя мыслью потягаться самому с силами, которые содержатся в подземелье, но страхи одерживают верх, он еще не чувствует себя готовым. Он недостаточно воспользовался своим нынешним могуществом. Он хочет пожить еще, ощущая свою земную славу, и он не верит Святому Духу, который говорит, что сильные мира сего будут сильно мучаться. И он убирает назад саквояж.

«Я воспользуюсь им, когда придет тот день», — говорит он себе, крепко зажмуривая глаза, чтобы снова не оказаться свидетелем тех кошмарных сцен, которые ему довелось пережить под вершиной горы Пик. Он идет к окну, прижимает свой лоб к стеклу и созерцает свою землю. Разес. Повсюду виден свет, но это зимний свет, призрачный и ослабевший, светящийся над скалами и замерзшими ручьями, просачивающийся с неба на землю, продырявливающий испачканный грязью горизонт, над которым высятся призрачные арки.

В дверь башни стучат. В задумчивости он не двигается. Стучат настойчивее.

— Беранже, еда готова.

Мари, все время эта Мари. Вздох сопровождает его обострившиеся мысли. Он резко открывает замок. Она входит. Она улыбается, берет его за руку и настойчиво торопит покинуть башню.

Он смотрит на нее. Любит ли он ее, в самом деле? Ее присутствие приятно ему, по только пока они обнимаются. И она начинает очень быстро давить на него, часто становясь невыносимой со всеми своими страхами, крестьянскими суевериями и навязчивыми идеями. Однако он не может обходиться без нее. Без нее ему бы только и оставалось, что пялить глаза на девушек во время сбора урожая. Без нее он бы был просто старым аббатом, обуреваемым желаниями. Ему пятьдесят пять лет, и она поддерживает в нем последний огонек юности.

— Мари…

Он привлекает ее к себе и ласкает лицо, немного туповатое, с матовым оттенком, но пышущее здоровьем. Она смотрит на него так, что все его чувства и благопристойность вновь подвергаются испытанию. Глаза у нее глубокие, вытянутые, черные, блестящие, почти кажущиеся лихорадочными. Он прикасается к ней, вдыхает ее запах, ощущает через платье бедра и груди, одно лишь прикосновение к которым мгновенно пробуждает желание.

— Мари…

Она немного трется об него. Ее губы приоткрываются. Может быть, однажды этот грех станет в ней таким же большим, как и страх перед Дьяволом, глупый и необъяснимый, который непрестанно растет в ней на протяжении многих лет. В данный момент это не имеет никакого значения. Это такой сладкий грех! Она отдает себя во власть рук, которые давят ей на бедра. Но в этот момент ее любовник замирает.

— Беранже?

— Я…

На его лице виден отпечаток страдания. Он подносит руку к сердцу, корчит гримасу, покачивается.

— Беранже, ответь мне… Я тебя умоляю.

— Мне лучше, — говорит он через несколько секунд, обретая снова свои силы и ясность ума.

Это жжение в груди, эта боль: удар добела раскаленным лезвием. Приступ случается с ним впервые. Он не понимает, и Мари тоже не понимает.

— Что с тобой случилось?

— Я не знаю… Может быть, я много поел сегодня в обед. Я ощутил резкую боль в груди, как если бы хотели проткнуть мое сердце ножом.

— Ты проводишь слишком много времени в своей башне, которая недостаточно протоплена. Ты простудился. Ты хочешь, чтобы я позвала врача или целителя?

— Нет, это бесполезно, я сейчас себя вполне хорошо чувствую. Пошли домой.

Ренн-ле-Шато, январь 1909 года.

Болезнь. Целитель Арно знает ее великолепно. Это самая верная спутница его жизни. Ему приходилось лечить всякие ее разновидности, объединяясь иногда с колдунами, но никогда с врачами. Повсюду его встречают как Иисуса. Ему приходится много странствовать, особенно зимой, волоча свои подбитые гвоздями башмаки из Куизы в Антюнью, из Пюивера в Ревель, из Арка в Мизегр. И вот он уже в Ренн-ле-Шато, собирается посетить семейства Руже, Мори, Мери, Пешу. Он сталкивается на пороге дома семьи Бланк со своим смертельным врагом, врачом из Куизы.

— Привет, доктор. Ну как, идем убивать моих клиентов?

— Опять ты, голубчик. Я заявлю на тебя в полицию!

— Да вы не сделаете этого. Я знаю полно случаев, против которых ваши лекарства ничего не могут.

— Чтоб тебя Дьявол забрал к себе!

— Пусть он вас защищает.

Арно входит в дом Бланков. У отца подагра. Он делает ему на ступню согревающий влажный компресс из теплого меда и заставляет проглотить отвар из корней пырея. У сына сильный жар. Ему он прописывает настойку из огуречника, ромашки и шалфея, потом массаж шеи и груди с применением какой-то микстуры, разогревающей кожу. Его благодарят, платят за работу; он бросает монетки в большой холщовый мешок в гущу коробочек, содержащих кору деревьев, корни, листья, кожуру, бальзамы и кремы, потом уходит и уносит с собой все эти вкусные запахи растений, среди которых доминируют лаванда, розмарин и укроп. Женщины провожают Арно к выходу и протягивают к нему руки. Они стараются уловить признаки надежды на его распухшем лице с крючковатым носом. В ответ они слышат, как его уродливый рот произносит:

— Все будет хорошо. Вы встречались с врачом, вы приняли меня. Вам теперь только остается пойти пообщаться с Всевышним.

— Да, да, мы собираемся пойти помолиться, — торопится ответить самая пожилая из них.

И вот они тотчас же направляются в церковь: мать, сноха, бабушка и три малышки. Первая идет во главе, вторая ведет за собой малышек, а третья, прихрамывая и опираясь на свою палку, шаркает своими сабо по промерзшей почве. Подолы их темных платьев раздуваются от сильного ветра, подобно куполам парашютов. Закоченевшие руки судорожно цепляются за платки и кофты из толстой шерсти.

— Я забыла свои четки, — говорит, заикаясь, бабушка.

— Ничего страшного, иди дальше, — отвечает мать.

— Нужно будет окунуть руку в водичку у Дьявола? — спрашивает старшая из девчушек.

— Да. Замолчи. Думай об Иисусе. И Дьявол оставит тебя в покое, — отвечает ей сноха.

Деревня пустынна, но они слышат поскуливание собаки и стук молотка кузнеца. По мере того как они приближаются к церкви, троица взрослых перечисляет то, о чем нужно попросить Господа. Это не очень трудно. Любой из верующих, если его душа легка, может обратить Божью благодать на своих родных, и на урожай, и на корову, которая должна отелиться, и на кузена, обещавшего прислать денег — и…

Дверь церкви открыта настежь. Они вваливаются туда всей толпой и берут приступом кропильницу, стараясь не смотреть на Асмодея. Однако Дьявол, чье ужасное лицо оказывается на уровне лиц девчушек, пугает их так, что две самые маленькие принимаются плакать.

— Перестаньте, — сердится мать, дергая их за волосы, — ну вот, опять начинается, теперь нужно будет просить прощения у Иисуса.

Поднимаясь к алтарю, женщины делают короткие остановки и крестятся перед святыми обоих полов, облаченными в свои цветастые наряды. Наконец они встают на колени в первом ряду.

— Я молюсь за мужчин, — говорит мать, — а что касается вас, то вы молитесь за все остальное.

Распределив таким образом обязанности, они сосредотачиваются на словах, но, едва лишь они начинают «Отче наш», как бабушка прерывает их:

— Вы слышали?

— Нет, — отвечают обе другие. — Что?

— А вы, малышки?

— Нет…

Старая женщина прислушивается. Она видит плохо, зато слух у нее хороший. Что-то перемещается по церкви. Звук идет из глубины, со стороны входной двери, со стороны Дьявола. Женщина отрывает колени от пола и с трудом разгибается.

— Ты куда идешь, бабуля?

— Aval, aval[72].

— Вернись назад!

— Собака забралась в церковь, надо выгнать ее.

— Да нет же, это ветер…

— Я не могу молиться с открытой дверью, я пойду и закрою ее.

— Вернись, я тебе говорю.

Бабушка не слушает свою дочь. Звук повторяется. Животное скоблит по полу или по кропильнице.

— Отвратительная тварь, — сердится старая женщина, грозя своей палкой кому-то в тени.

И именно в этот момент на нее наскакивает ужасное существо. Она издает крик, монстр отвечает ей, издавая пронзительный вой, потом вспрыгивает на исповедальню.

Растянувшись на каменных плитах, старуха клацает зубами. Ошеломленные, обе женщины и малышки видят, как зверь, одетый в красное, совершает всякие кувырки, обнимает святых, опрокидывает свечи, потом исчезает за входной дверью. Придя в себя, старуха кричит:

— Le Diable es arribat! Le Diable es arribat!

А остальные устремляются к ней, поднимают и уводят с собой, и их голоса присоединяются к ее крикам на выходе из церкви:

— Пришел Дьявол! Пришел Дьявол!

Дьявол быстро несется сквозь сад у пасторского дома, взбирается на одну из пальм, которые Соньер только что посадил, и спрыгивает вниз у входа в дом Бетани. Там, издавая еще одно завывание, он принимается колотить в дверь своими волосатыми ступнями и кулаками.

— А, вот и ты, — говорит Мари, отворяя дверь.

Зверь устремляется в коридор, несется к лестнице, делает прыжок, уцепляется за люстру, раскачивается и приземляется на лестничную площадку, описав в воздухе грациозную кривую.

— Мела, иди сюда! — зовет Мари, которая бежит за ним вдогонку. — Ну вот, теперь у нас есть еще и обезьяна.

Обезьяна является последним приобретением Беранже. Он также купил собаку и назвал ее Помпонне. Странные имена для животных, но, может быть, это сделано в честь Помпонниуса Мела, который установил местонахождение сокровищ Пирена в южной части Каркассоны.

Мела встречается с Помпонне. И оба зверя направляются к комнате аббата, причем обезьяна уцепилась за хвост собаки. Их шумное прибытие не смущает целителя.

Склонившись над Беранже, Арно скалит зубы в улыбке, выражающей сочувствие. Он осматривает лицо аббата, прикасается к его шее и груди.

— Ваше тело поизносилось внутри, — говорит он.

— Надо, чтобы оно продержалось еще какое-то время.

— А это будет видно, и зависит это больше от вас, чем от меня.

Беранже прекрасно знает, что единственный способ выжить после периода неистового разгула состоит в том, чтобы стать непримиримым аскетом. Это то, чего хотели бы оба врача, которые его регулярно навещают. Он не может удовлетворить это их требование. В особенности сейчас. В момент, когда ему стало известно, что епископство хочет заменить его в Ренне аббатом Марти. Решение было принято в начале января епископом из Каркассоны, монсеньором де Босежур.

— Вам следовало бы сдерживать себя во всем, — говорит Арно.

— Мне сдерживать себя?

— Жить в спокойствии, ни о чем не думать, не нервничать.

— Невозможно, у меня нервы оголены. Меня хотят сделать кюре в Кустуже! Меня хотят сместить по непонятной причине. Я потерял сон из-за этого.

— Многие люди посматривают с вожделением на ваше имущество. Если вы отправитесь в Кустуж, то бьюсь об заклад, что епископ пришлет сюда своих казначеев, чтобы составить опись всего того, чем вы владеете.

— А это уже другая история, так как я совсем не намереваюсь уезжать!

— Успокойтесь, я сейчас приготовлю вам лекарство.

— Они хотят войны, они ее получат! Я здесь хозяин…

Беранже отталкивает Арно, встает с кровати и принимается ходить взад и вперед. Мела прыгает к нему на руки, а Помпонне следует за ним но пятам, обнюхивая пол. Он отбрасывает в сторону ночной горшок, который попадается ему по пути. Ему кажется, что он должен отделаться еще от многих других вещей; даже камин с его спокойным огнем раздражает его. Прорвать матрац, пробить потолок и крышу Бетани, пробить небо, сделать так, чтобы сдохли епископ из Каркассоны и епископ из Монпелье.

Арно рассматривает обнаженный торс аббата с умилением и восхищением. Он внимательно изучает ярко выраженные линии его грудной клетки, руки, длинные и мускулистые, прочные, как поленья, широкие и мощные плечи. Несмотря на возраст, на это тело приятно посмотреть. Оно не очень сильно изменилось с тех пор — а скоро уже будет двадцать пять лет, — когда его обладатель был драчуном, которого уважали во всем регионе. Остается сердце, механизм, благодаря которому все это продолжает жить.

— Насос протянет еще добрых десять лет, — делает вывод Арно.

— Десять лет… Это больше, чем нужно, чтобы закончить то, что я начал.

Внезапно Беранже начинает смеяться. Он думает о той гримасе, которую должен был скорчить епископ, когда узнал, что Мари Денарно является собственницей имения.

Всякий священник, который противится Церкви, вступает в бесполезную борьбу, совершает преступление и грешит из-за гордыни своей. Соньер является таким священником, и он гордится этим. Он победит и обнаружит Ковчег. Перед ним ничто не устоит, все отступят: и те, кто пришли из Рима, и те, кто являются наследниками Меровея или пророков. Он будет героем, который почти прикоснется к Богу…

Мийо, 10 или 11 октября 1913 года.

В задумчивости Эмма рассматривает горы. На западе, со стороны Сен-Бозели, собираются облака. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Чуть ближе птицы перепархивают с куста на куст, с дерева на дерево, гонимые грозой, которая собирается в горной вышине. Можно даже увидеть какого-то мужчину в накидке, идущего по дороге в Мийо. Он тоже торопится из-за близкой бури и направляется к замку.

Эмма отсутствующим взглядом следит за ним. Кто он? Путешественник, у которого на главной дороге сломался автомобиль? Житель Агессака? Что за послание он несет в Кабриер? Не Гаспари ли это? Она надеется, что нет. Глубокие складки образуются у нее вокруг рта, в котором она чувствует горечь. Она начинает разглядывать его с большим вниманием. Нет, это не Гаспари: тот всегда ходит с опущенной головой, как кобель, преследующий сучку, у которой началась течка. Подходящий к замку незнакомец кажется гордым и идет подобно солдату на параде 14 июля. Она вздыхает. Зачем ей нужно было выходить замуж?[78] Эугенио-Галилео Гаспари, конечно же, является самым красивым мужчиной на земле, вероятно, самым лучшим тенором, и ему на пятнадцать лет меньше, чем ей; однако как она сожалеет! Гаспари изменяет ей с десятками женщин и погрязает в долгах, доходя даже до того, что ворует ее украшения, чтобы расплатиться со своими кредиторами. Но кто же этот идущий человек? Ему остается двести метров до подъемного моста, она узнает его и вскрикивает от удивления:

— Беранже!

Ее охватывает внезапный холод, обеими руками она прикрывает свою шею воротничком пеньюара. Он выглядит как призрак с того света, плывущий в сыром вечернем воздухе. Вдали молния ударяет в кривой контур какой-то горы. Предзнаменование? Обезумев, она покидает свой наблюдательный пункт, сбегает по ступенькам и бросается на поиски зеркала, чтобы слегка подправить свою прическу.

Внизу Беранже делает остановку во дворе, немного удивленный шумным появлением двух десятков прекрасных высокорослых девушек. Они окружают его и засыпают вопросами. В их голосах слышен английский акцент.

— Здравствуйте, месье.

— Вы прибыли из Парижа?

— Вы из «Опера»?

— Это вас ожидает наша госпожа, чтобы начать репетировать роль Геммы?[79]

— Ну, ну, мадемуазели, следите чуточку за собой!

— Не беспокойте больше этого господина!

Оба голоса, которые кладут конец щебетанию дерзких девчонок, принадлежат мисс Эдне Хазельтин и Вильяметте Бойерс. Они являются артистками и певицами, в чьи обязанности входит следить за дисциплиной в этой труппе. Они помогают также Эмме во время занятий. Дива создала в замке Кабриер школу пения и лирической декламации, все воспитанницы которой являются американками. Она отобрала их во время одного из своих пребываний в США.

Когда Эмма появляется на пороге внутренней двери, ведущей в замок, со своими распущенными волосами, спадающими каскадом на ее бедра, одна из девушек, вся в веснушках и с озорным носиком, выходит к ней навстречу и приветствует ее поэмой Эдуара Ноэля:

— Мадемуазель Хиггинс, вы неисправимы, — вмешивается одна из ассистенток Эммы. — Что этот месье подумает о нашей школе?

Барышня краснеет, делает реверанс Эмме и посетителю, потом возвращается к своим одноклассницам.

— Что я об этом думаю! — говорит Беранже. — Самое что ни на есть лучшее.

И тогда он продолжает своим красивым низким голосом то, что девушка так хорошо начала:

— Браво! Браво!

Девушки принимаются аплодировать ему, потом разбегаются в разные стороны, гонимые прочь обеими мисс.

— Должна ли я тоже выразить тебе свои поздравления? — спрашивает Эмма раздраженным тоном у Беранже, когда все они исчезли внутри замка.

— Ну, Эмма, нет ничего плохого в том, чтобы воспевать твою красоту.

— Ты не изменился, — говорит она ему, беря его под руку.

— О, еще как!

— Нет, тот же огонь все еще горит в твоем взгляде.

— Нет, это огонь злокачественной лихорадки, которую я подцепил уже давно под землей. Не надо заблуждаться относительно моего взгляда… Я прибыл к тебе как друг.

— Тогда, друг мой, — улыбается она, — мы скажем моим американкам, что ты мой с неба свалившийся кузен, но они тотчас же почувствуют, что я говорю неправду. Они обладают не только талантом, умом и красотой, но также и чувствительностью, которая позже сделает из них актрис. Пойдем со мной, я покажу тебе Кабриер. Произошло много изменений с твоего последнего посещения. Когда это было?

— Я не помню уже: десять лет назад, а может быть, больше?

— А?..

Эмма делает усилие, чтобы улыбка появилась на ее губах, а сама продолжает копаться в себе самой, во мраке того прошлого, что почти стерлось из-за забвения. В ворохе воспоминаний выделяется с некоторой ясностью ее собственный образ, когда она держит в руке бенгальский огонь.

— Это правда, — выдыхает она, — уже очень давно. Но как бы то ни было, ты сейчас здесь. Пойдем же.

Она показывает ему большую столовую со сводчатым потолком, обставленную в стиле Людовика XIII, вместе со стоящей на сундуке странной но виду древней статуей святого Франциска, спальню в стиле Генриха IV, салон-галерею, малый салон, спальни «Жасмин», «Колибри» и «Кукушка», галерею большого салона и еще спальные комнаты, «Соловей», «Сирень» и «Орлы».

— Во всех этих спальных комнатах живут мои ученицы.

Беранже никак не комментирует увиденное, а вместо этого вытирает один или два раза свой лоб. Вся эта роскошь приводит его в ошеломление; если продать мебель и предметы искусства, то денег хватит на то, чтобы выкупить дом Бетани, на то, чтобы прожить до конца своих дней. Он смотрит на Эмму не без удовольствия и даже немного с желанием, которое читается в его глазах. Вот уже целая вечность, как он отказался от того, чтобы позволять себе держать ее руку чуть дольше, чем требуется. Однако он держит ее вот уже целых пять минут. Вдруг в тот момент, когда они возвращаются в столовую, на лестничной клетке раздаются голоса девушек, смех и внушения со стороны мисс.

— Осторожно, они идут сюда, — говорит Эмма, — пойдем наверх.

И она увлекает его еще выше в одну из темных угловых башен, которая встречает их ночным мраком. Беранже различает все менее и менее ясно границы тела Эммы, контуры ее лица, цвет ее волос. Он вдыхает только запах, аромат белых цветов.

— Куда ты ведешь меня?

— На небо, вот мы и пришли, — отвечает Она, толкая дверь.

Под самой крышей башни оборудовали крохотную спальню с одноместной кроватью, соломенным стулом и маленьким столиком. Не раздумывая, Эмма толкает его к кровати, потом хватает своими пальцами пуговицы рубашки и отрывает одну за другой, а затем дерзко просовывает руку под ткань. Ее ногти блуждают по его груди среди волосков, останавливаются под линией грудных мышц, царапают, пытаются вызвать в них содрогание.

— Прошу тебя, — говорит он, — не надо этого… Я пришел сюда не за этим… Я не хочу, чтобы страсти снова проснулись… Я болен.

Эмма делает шаг назад, раздосадованная, испытывая чувство неудовлетворенности.

— Ах, вот до чего мы докатились!

Заговорив, она приняла немного безразличный вид, но дрожь на ее губах не обманывает Беранже.

— Прости меня, Эмма. Пойми меня… Посмотри на меня хорошенько: я стар. Играть в любовь ради только одного наслаждения запретным плодом уже больше не для моего возраста. Я не выдержу никакого сравнения с твоим молодым мужем.

— Оставь этого мужа там, где он есть! Я понимаю твою нерешительность лучше, чем ты это думаешь. Не говори обратного: это все потому, что мне уже больше пятидесяти лет, и поэтому я тебя уже больше не интересую, верно? У тебя сохранился образ прекрасной женщины, а ты встретился с дамой в возрасте.

— Нет, ты все такая же красивая, Эмма.

— Подумаешь! Ты говоришь, как Эугенио. Вы все говорите одно и то же из чувства уважения к оперной певице.

У Эммы перехватывает дыхание, и она принимается исступленно рыдать, с всхлипываниями и судорогами, потом слезы как-то разом иссякают, словно высушенные обжигающим ветром, и, снова став удивительно спокойной, она спрашивает:

— Итак, зачем ты здесь?

— Я разорен и в опасности. Я бы хотел, чтобы ты походатайствовала обо мне перед Сионом.

— Сион? Мой бедный друг… У Сиона в данный момент только одна цель, которую он должен достичь: спасти себя. Среди всех прочих ставок на доске, Беранже, ты ничего не значишь более. Ничего более, ты понимаешь?

Беранже становится красным. Он не готов согласиться с тем, что его мир подходит к своему концу, и еще меньше с тем, что это фатальность. Сион не хочет больше и слышать о нем, это трудно проглотить человеку, которого на протяжении стольких лет пытались заставить осознать свое высокое предназначение.

— Но это невозможно! Я теперь свободен, я волен перемещаться, как мне заблагорассудится, свободен относительно своих обязанностей, я могу быть более полезным Приорату, нежели прежде.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что ты говоришь? Ты свободен, но на какой срок? Знаешь ли ты о том, что произошло за последнее время вокруг тебя? Ты видел, в какое движение пришел весь окружающий нас мир? Нации готовятся к войне, да, к войне! У меня достаточно высокопоставленных друзей в различных правительствах, чтобы знать об этом. Всюду во Франции слышны крики об Эльзасе. Все приведено в действие, чтобы развить антигерманский национализм. Война на Балканах, которая только что закончилась, являлась маленькой репетицией великой войны, которая воспламенит Землю. Сион видит, как его проект объединения Европы рассыпается. Ради Христа! Беранже, раскрой свои глаза. Габсбурги теряют свое могущество; им наплевать на какого-то мелкого аббатишку, затерявшегося где-то на юге Франции.

Беранже падает на кровать и обхватывает свою голову руками. Эмма говорит правду. Он это как-то резко осознает. Европа находится на вулкане. Все то, о чем он рассеянно читал в газетах в последние месяцы, приходит ему на память. Тройственный Союз. Переговоры между императором Вильгельмом II, главой его генерального штаба, графом Георгом Вальдерзее, главой австрийского генерального штаба, графом Францем Конрадом фон Хотцендорфом и итальянским генералом Альберте Паллио беспокоят французов, англичан и русских. Великобритания и Россия мигом подписали соглашение о том, чтобы блокировать германский флот в Балтийском море в случае начала военных действий. Французы только что приняли решение о введении воинской службы сроком на три года. В Англии строятся броненосцы под воздействием речей Черчилля. В Германии делают то же самое под командованием адмирала фон Тирпица. В Австро-Венгрии хотят иметь больше пушек. Россия поставила себе целью увеличение в четыре раза численности сухопутной армии. Все главы государств дают многочисленные обещания. И там, в Вене, самый старый из монархов, Франц-Иосиф фон Габсбург, который совершенно отстал от своего времени, с безразличием ждет конца света. Он выходит из своего рабочего кабинета только в спальню, подправляя без конца прическу и бакенбарды, покрытые сединой. Иоганн рассказал все это Беранже, сдерживая волнение и ярость, во время своего последнего пребывания в Бетани в 1910 году. Иоганн и его кузены, которые слишком долго ждали смерти старика, в результате прождали так долго, что стали верить дворцовым слухам: «Франц-Иосиф умер, но в Вене есть тайная школа, в которой тренируют специальных людей, чтобы те исполняли его роль во время публичных церемоний».

— Ты права, — говорит, наконец, Беранже, поднимая свой грустный взгляд к Эмме. — Под таким углом зрения сам факт поиска сокровищ царя Соломона становится незначительным актом, который больше никого не интересует. Великие мира сего предпочитают войны, груды трупов, нищету. Это вопрос перспективы и относительности. Они немощны. Обостренное чувство слуха у насекомых не позволяет им улавливать звук грома. Они же не уловят никогда всей огромности Вселенной; они созданы для того, чтобы пресмыкаться.

— Все такой же горделивый, я тебя в этом хорошо узнаю. Ну же, пойдем теперь вниз, раз уж небо не создано для таких стариков, как мы.

1914 год.

Эмма была права. С самого начала года в воздухе витали всевозможные высказывания. «Франция выполнит все свои обязательства», — заявил министр Вивиани, подразумевая войну; «Сейчас или никогда, надо покончить с сербами», — написал Вильгельм II. И многие другие еще попробовали играть со словами: Пуанкаре, фон Бетман-Хольвег, Николай И, Черчилль. Потом слова прозвучали и были подхвачены маршалами и генералами, которые начищали до блеска свои сапоги с самого начала века, в ожидании момента крупного выяснения отношений между сторонами: Монори, Френч, Франше, Фок, Лангл, Саррай, фон Клюк, фон Бюллов, фон Хаузен, фон Кронпринц — до того дня, 28 июня 1914 года, когда эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник австро-венгерского престола, был убит пулей в висок девятнадцатилетним лицеистом Гаврило Принсипом. После этого слов оказалось недостаточно, и немного времени спустя слово было предоставлено мортирам и пушкам.

Война. Это так далеко на севере. Здесь, под солнцем юга Франции, когда взгляд направляется в сторону фронта, никто не думает о смерти. Даже Беранже не думает о ней. Его воображение, кажется, остановилось на котелке в камине, на запасе дров, на стенном шкафу с провизией, на этажерках, на бочках, на собственном желудке. Как наполнить все это? И как сначала наполнить свой кошелек? Франк здесь, десять су там, килограмм винограда, фунт томатов, щепотка морковки, он продолжает считать и торговаться. Мари успешно помогает ему во всех его расчетах с крестьянами. Трусливый и ничем не занятый, он слоняется по своему имению, преследуемый воспоминаниями, опасаясь чужаков, шумов, ветра, облаков, своей собственной тени. С самого объявления войны, 3 августа 1914 года, деревня словно заснула. Многие семьи видели, как уходят их отцы и сыновья, и повсюду, где не хватает мужчин, женщины, старики и дети стали молчаливыми. Чем больше месяцев проходит, тем больше они начинают спрашивать себя, вернутся ли их близкие, не будут ли они погребены в своих окопах. Со временем люди начинают предчувствовать недоброе и снова принимаются молиться с удвоенным рвением. А Беранже проходит мимо их окон, тоже молчаливый. Они взывают к нему всей силой своих мыслей.

«Идемте с нами, отец наш… Идемте, чтобы спасти наших мужей и сыновей».

А он продолжает свой путь, неспособный помочь и полный грусти. Он догадывается, что они притаились за оконными рамами, вместе со своими четками, освященными медальонами, картинками с изображениями святых и крестами, но он не может пойти к ним. Как сможет он помочь им просить милости у Господа, если уже больше не является их священником? Сколько раз в день они крутятся вокруг него с почтением, с надеждой, что он их благословит? Он предпочитает не думать об этом и остается в своей ночи, но ночь его не так счастлива, как в «Песне души»: «В эту счастливую ночь я держался тайно, никто меня не видел, и я ничего не замечал, чтобы направить себя, кроме света, который горел в моем сердце». Его ночь является испытанием, неизбежностью, против которой он не может бороться.

И в конце лета он встречает Закари. Крестьянин только что наколол дров. Капли пота оставили светлые бороздки в слое грязи на его щеках, и он все еще держит топор в своих опущенных вниз огромных руках.

— Здравствуйте, отец мой. Ну, так вы навестите нас перед началом уборки урожая картофеля?

— Да, мой славный Закари.

— Вы благословите наш тяжкий труд? — спрашивает еще Закари. В его голосе слышится нотка мольбы.

Хотя в самой глубине своей души он уже знает ответ; ответ, от которого у него холод бежит по спине.

— Сколько раз я должен говорить тебе? Мое благословение не смогло бы удержать руку Дьявола, чтобы она не причинила вреда вашему урожаю. У меня больше на это нет полномочий.

— Это неправда! Все здесь только и говорят об этом: епископство отобрало у вас право проводить службы, а не право приходить на помощь бедным людям, вы всегда будете нашим священником, что бы ни произошло.

— Без службы священник ничего не значит.

— Вы проведете ее в наших полях и освятите их, как раньше.

— Ты упрямый, Закари, вот, держи! Ты их освятишь самостоятельно. Вот мой серебряный крест, он мне больше не нужен, — говорит Беранже с раздражением, резко опуская перед собой руку, словно делает ставку на игровом поле.

Рука раскрывается. Крест выскальзывает и падает на полено в куче дров.

— Оставьте его себе, он принадлежит вам! — отвечает Закари в смятении. — Он вас защищает. Что касается меня, то у меня есть мой топор, мое ружье, мой нож и мои молитвы.

— Защищает меня от чего?

— От тех, кто вас мучает, от колдунов, которые бродят ночью вокруг деревни.

— Здесь никто не бродит, Закари. Я лишь один в ответе за все свои страдания.

— Бродяги, да их здесь полно повсюду, и это не местные, поверьте мне. Когда я браконьерствую по ночам, мне прямо становится не по себе, когда я вижу, как их рожи светятся в лунном свете. Не далее как вчера был тут один, в лесочке у Лозе. Настоящий демон, отец мой. Да, демон, одетый во все черное, с продолговатыми глазами, которые светились в ночи. Он меня ужасно напугал. Я бы мог тогда бросить свой нож, чтобы посмотреть, с этого ли он света, но рука моя дрожала. И тогда я спрятался в колючих зарослях и задержал на время дыхание. Я уверен, что он меня видел, несмотря на толщину веток и тьму. Я не ошибался. Он прошел около меня и внезапно — это правда, отец мой, клянусь в этом! — он вытащил из ножен что-то вроде шпаги и сделал резкий выпад. Лезвие проткнуло пень рядом с моим лицом и осталось воткнутым в него, продолжая вибрировать. На рукоятке была огромная собачья голова. Это была последняя вещь, которую я увидел, прежде чем пуститься бегом оттуда. Ах, отец мой, я все еще слышу его смех, который преследует меня в ночи.

«Корветти! — говорит себе Беранже. — Он снова вернулся».

Одной рукой он пытается утихомирить свое сердце, которое бешено бьется в груди. Другой рукой он поднимает крест. В течение какого-то времени он едва осознает присутствие Закари. Он снова видит лицо своего врага, всех своих врагов. Что до них, то они не отказались от могущества богов, война среди людей не касается их, они ведут другую войну, которая началась миллионы лет тому назад, в самом начале времен.

«Без Ильи я не смогу бороться против них».

Когда его дыхание становится более спокойным, он поднимает свои глаза к Закари. Мужчина стоит все в той же позе около кучи дров, положив руки на топор. Его губы расслаблены, и на них играет легкая улыбка:

— Надо будет ими заняться, а? При помощи креста, святой водицы и всего прочего.

— Может быть, — отвечает Беранже, отворачиваясь от него.

— Эй! Ну, так как по поводу картошки, договорились?

— Договорились.

— Мы вам оставим сто килограммов.

— Спасибо.

Беранже снова отправляется в сторону своего имения, к башне Магдала, где он проводит большую часть своего времени. Остается только одна вещь. Один козырь. Одно оружие, пользоваться которым он не умеет. Он входит в библиотеку, раздвигает пыльные книги, сложенные перед одним из шкафчиков. Его пальцы ищут ключ, но он исчез. Соньер давит на дверцы, но не может их открыть. Тогда он сжимает кулак. Его фаланги с силой ударяют по дереву, раздробляют древесину и выбивают замок.

«Он все еще здесь, слава Богу!» — говорит он себе, отодвигая разломанные створки.

Саквояж Ильи. Беранже не прикасался к нему много лет. Он берет его осторожно, кладет на свой письменный стол и выжидает несколько секунд, прежде чем открыть и изучить содержимое.

Это первый раз, когда он осмеливается взглянуть на то, что досталось ему в наследство. Виден блеск всевозможных металлических пластинок. Это не обычные пластинки: выгравированные на их полированных поверхностях имена и эмблемы кажутся ему мерцающими тенями в свете затухающего дня. Он узнает каббалистические ключи, семьдесят две космические силы, пятиконечную звезду Марса, используемую против возвратного удара, и звезду Сатурна, пятиконечник ночи, используемый против духов, стерегущих сокровища. Другие предметы свалены в одну кучу; он разглядывает их: таинственные фигурки, драгоценности, обладающие магической силой, манускрипты, склянки. И кресты: греческие, латинские, свастики, овальной формы, двойные, вдевающиеся один в другой, в форме полумесяца, которые ожидают посвященного человека и смогут помочь ему найти свой путь через лабиринты.

Чем глубже руки проникают в саквояж, тем больше Беранже одолевают противоречивые чувства. Обрисовываются какие-то силы, прокладывающие себе путь наугад между предметами, какие-то голоса докатываются из обломков незавершенных историй, ритуальных пассажей, заклинаний, анафем.

Беранже теряет свое хладнокровие; он потерял привычку. Он с сухим треском захлопывает саквояж.

«Боже мой! Неужели я стал таким слабым?»

И тогда он вспоминает о словах Ильи. Они словно внутренний голос, который указывает ему путь:

«Если ты хочешь повелевать природой, надо встать выше природы, оказывая сопротивление всем влечениям. Если твой мозг совершенно свободен от всяких предрассудков, суеверий и неверия, ты сможешь повелевать умами. Если ты не будешь подчиняться гибельным силам, то гибельные силы будут подчиняться тебе. Если ты будешь таким же мудрым, как Соломон, ты сможешь вершить дела, как Соломон. Надо только знать, чтобы смочь осмелиться. Надо осмелиться, чтобы захотеть. Надо захотеть, чтобы приобрести господство. И чтобы править, нужно уметь молчать».

— Мой бедный Илья, — говорит он вслух. — Ты совсем не на того положился в своем доверии. Я больше ничего не значу, я ничего больше не стою, я даже не господствую над своим разумом, я больная скотина. Чтобы снова стать человеком, просто человеком, мне нужно собраться с духом и приняться за поиски работы для покрытия расходов на мои чисто человеческие нужды.

— Так соберись, сделай это!

— Кто здесь? — бросает Беранже, живо оборачиваясь к входной двери в башню. — Ты! Газел, мой друг.

— Да, я. Я спрашивал себя, что с тобой происходит, у меня больше не было от тебя новостей. Мне было очень нужно чтобы проведать тебя.

— Я благодарю тебя, но, право, я не стою этого.

— И что из этого?

— Что со мной происходит? Да ничего, я просто след, который попирается всем епископством, пятно грязи, уже наполовину впитавшееся в эту землю.

Сказав эти слова, Беранже топает ногой по земле.

— Не говори так, ты причиняешь мне глубокое страдание. Все кюре нашего края выступают на твоей стороне, требуя судебного решения об освобождении тебя от наказания. Нужно, чтобы тебе снова разрешили быть священником в Ренне.

Беранже улыбается своему другу. Аббат Газел, кюре из Флура, всегда выступал в его защиту. Он добрый, откровенный, лояльный и каждый раз во время своих визитов дает немного денег Мари… Но он не знает правды.

— Это как раз та единственная вещь, которую епископ не сделает, — отвечает ему Беранже, — и мои друзья должны принять это и смириться.

— Действуй! Действуй! Черпай свои силы в своей вере! Ты не один, есть еще Бог. Поклоняйся Ему с чистым сердцем и чистой душой, почитай Его творения, отслужи Ему благодарственный молебен, угодный воле Его, которая является единственной полной формой добра, и ты снова станешь самим собой. И если это тебе покажется слишком дерзким, трудным, обратись к Богоматери.

— Черт возьми! Что вы так все печетесь о том, чтобы мне было хорошо, я не заслуживаю этого. Вера, я ее потерял, Газел… Потерял, ты понимаешь? Улетучилась! Стерлась! Растворилась! Больше ничего не осталось в моем уставшем теле. Остались только мой живот, мои внутренности, весь этот механизм, который нужно кормить. Да, вот моя миссия, моя единственная забота: накормить себя, найти денег, чтобы прожить несколько дней и начать снова и снова.

— Ну, так тебе самое время отправиться в Лурд и начать продавать там раненным на фронте медальоны с изображением Богородицы. Многие из нас так поступают в эти трудные времена. Может быть, ты сможешь таким образом приблизиться к Святому Духу.

— Я поразмышляю над этим.

25 октября 1915 года, Ренн-ле-Бэн.

Услышав за спиной хруст ветки, Беранже смотрит через свое плечо и видит, как двое мужчин углубляются в заросли остролиста.

«Они остаются верны своим привычкам», — говорит он себе, продолжая идти дальше.

Ему кажется глупым то, что они предпочитают продвигаться вперед под прикрытием. Так они всю свою жизнь проведут, играя в прятки. Пусть продолжают в том же духе.

Хотя время уже близится к полудню, окружающий воздух кажется темным, странным образом густым, похожим на зимний день в Англии. Ренн-ле-Бэн остался у Беранже позади. Пустынная дорога следует вдоль реки Бланк, в точности повторяя своими изгибами все повороты реки. Горы переплетают свои вершины в тумане. Иногда солнце вспыхивает, словно оранжевый глаз, в этом небе, которое навевает мысль о насилии. Рыжий свет ударяет по деревьям и скалам, и периодически головы выныривают из пятен тени. Эти движения не ускользают от Беранже, который продолжает оставаться настороже и пытается немного опередить преследователей, ускоряя свой шаг.

«Они ничего собой не представляют, я не должен испытывать страх».

Он замедляет свой шаг. Пусть подойдут поближе, приблизятся к нему. Надо притвориться отдыхающим. Затем снова уйти вперед, следуя вдоль берега светлой, вяло перекатывающей свои воды реки, протекающей сквозь ущелья. А вот и Кресло Дьявола, скала, расположенная на берегу реки Бланк, которая привлекает к себе много любопытных и последователей черных магии. Он останавливается возле скалы, кладет саквояж Ильи и смотрит на огромного бездомного пса с темной шерстью, который только что появился между деревьев на другом берегу.

Беранже ни на минуту не прекращал молиться с самого своего отъезда из Ренна. Он перекрестился, подойдя ближе к Креслу Дьявола. Может быть, это-то и заставило появиться из темноты этого мощного дога. Предупреждение, посланное снизу, из другого мира, который он ощущает таким близким отсюда.

А вот и первый признак, предвещающий о прибытии его врагов: какой-то камешек покатился по склону. Потом он улавливает почти неуловимый шелест раздвигаемых руками листьев. Они уже здесь. Человек с волчьей головой, его пособники, эти твари. Не очень далеко впереди него. Он поднимается во весь рост и оказывается лицом к ним. Все глаза устремились на него, даже глаза собаки, красноватые и глядящие с вызовом.

Словно зов, пришедший из глубин ада, вой собаки внезапно наполняет долину. Беранже смотрит на нее с ужасом. Это животное не принадлежит этому миру, он теперь в этом уверен. Собака воет еще раз и кидается к реке, проносясь совсем близко от Корветти и его банды. В этот момент Беранже наслаждается страхом, который он читает на всех лицах. И такой же страх пробегает по лицу главаря, так как тот быстро и с риском для себя использует лезвие, встроенное в свою трость, чтобы нанести удар по зверю. Но он промахивается мимо своей цели. Лезвие издает зловещий звон, ударяясь о каменную глыбу. А собака уже далеко, она несется со всей скоростью в сторону Дрожащей Скалы.

— Ты готов, аббат? — кричит Корветти.

— Я готов!

— Тогда веди нас к нужному месту, и покончим с этим.

— Надо, чтобы ты пошел один.

— Не тебе мне отдавать распоряжения, и мне нужны руки, чтобы транспортировать то, что мы найдем.

— Как тебе будет угодно, — говорит Соньер, поднимая саквояж, который он привязывает веревкой к небольшому заплечному мешку у себя за спиной. Сделав это, он перепрыгивает с одной каменной глыбы на другую, пока не оказывается на дороге, где принимается бежать.

— Он сейчас удерет от нас! — орет Корветти. — Бегите следом за ним!

Его люди бросаются вдогонку за Соньером, но священник уже начал взбираться на холм.

Беранже углубляется в лесную поросль, потом исчезает.

Ренн-ле-Шато, 14 января 1917 года.

Беранже продал немного золота в Тулузе и в Бордо. Покупателей пришлось искать долго. К счастью, он смог войти в контакт с бывшими друзьями Ильи Йезоло, но скрыл от них существование Ковчега. Впрочем, никто из них, по всей вероятности, даже не слышал о нем; и они оказали Беранже радушный прием, так как в это тяжелое военное время золото стало редким товаром.

И в один октябрьский день 1916 года он вернулся в деревню с крупными купюрами. Мари сразу же поняла, что речь шла о деньгах Дьявола. Когда он вручил ей конверт, содержащий тридцать тысяч франков, она воскликнула: «Я не хочу их! Они отправятся прямиком в огонь». Чуть позже она спрятала их в доме Бетани.

«Тогда приготовься разжечь много костров», — ответил он ей с загадочной улыбкой.

У него на этот счет была своя мысль. Он хотел сыграть по-крупному. До сих пор он вел себя осмотрительно, отсрочивая даже возмещение займа в 6000 франков в банк Земельного кредита.

В своей башне Магдала, где он проводит шестнадцать часов в день, когда не находится под холмом, Соньер изучает планы. Вот уже целый месяц при помощи своего старого сообщника, предпринимателя Эли Бота, он чертит с энтузиазмом линии своей будущей постройки. Он в запальчивости стирает, с усердием изменяет, переделывает, увеличивает, проделывая все это с искрой безумства во взгляде. И одновременно с тем самым рвением, которое охватывает его при появлении каждого нового увлечения, он создает то, что явится одним из самых необычайных памятников этого века: Вавилонскую башню[84].

В его первом проекте она была высотой в восемьдесят метров, но теперь он думает, что башня должна достичь ста двадцати метров, скорее ста пятидесяти. У него для этого есть средства. У него есть средства, чтобы восстановить Вавилон, Рим и Луксор…

— Я помещу туда все книги на земле, — говорит он вслух.

Божий гнев рассеял всех строителей и перепутал их языки; он явится сверхчеловеком — строителем, объединителем языков.

И он впадает в безумие.

И он теряет понятие о добре и зле.

И он слушает голос змея, который он принимает за голос Бога.

Он позабыл, что тот, кто строит башню, чтобы заменить своим творением откровение, снизошедшее с небес, будет поражен Божьим гневом.

Вокруг него все в огне и в крови, миллионы людей умирают в траншеях, а он хочет подчинить этот мир своим желаниям.

«Я воспользуюсь Ковчегом, я буду командовать армиями, короли упадут на колени у моих ног и возле моей башни, возведенной на холме, я распространю свое влияние на народы».

Думая о своем царствовании, он приходит в возбуждение, разражается смехом и гримасничает. И вдруг — словно железная рука сдавила его сердце. Он падает, сраженный сердечным приступом.