Эта книга — о сыщиках разных времен, сыщиках от бога, работающих зачастую без какой-либо платы, и почти всегда опальных. На глазах читателя разворачивается их борьба с Дрянь-человеком, своего рода Джеком-Потрошителем сибирских «золотомойщиков», проходят поиски японских смертников-диверсантов в дебрях Маньчжурии, облавы на знаменитого Кичик-Миргафура, собирателя сокровищ в Туркестане двадцатых годов, и проникновение в тайны кишлачных колдунов… Повести Эдуарда Маципуло написаны на достоверном материале, в крутом до ярости ключе, проникнуты мыслями о вечных и жгучих проблемах.
v. 1.0 — a53 — для maxima-library
В октябре сорок пятого над болотами и сопками Даютаевского укрепрайона уже безбоязненно летали птицы, главным образом стервятники, и лишь изредка слышались человеческие голоса или громыхал взрыв мины-ловушки. А ведь совсем недавно здесь были страшные бои с участием японских смертников…
В удобной седловине Двуглавой сопки, попавшей в историю второй мировой войны, обосновалась почти мирная команда старшины Барабанова. Была она собрана из бойцов различных подразделений полка. «Трофейщики» — называли их в полку и еще — «трофейной командой». Собирали трофеи и металлолом, оставшиеся после боев. Возле лагеря уже громоздились горы сожженного, изувеченного металла — танки, самоходки, остовы машин, раздавленные гусеницами пушки и гаубица с разорванным стволом. Тут были и груды японских касок, непригодное стрелковое оружие, стальные опоры проволочных заграждений, вагонетки, рельсы, стальные балки из артпогребов и многое другое.
Был яркий солнечный полдень, обычный для маньчжурской осени. Старшина Барабанов, рыжеусый упитанный мужчина лет тридцати — тридцати пяти, сидел на чурбане возле приземистой летней печи и ковырял а зубах бамбуковой зубочисткой. Его большая спина под комсоставской габардиновой гимнастеркой блаженно впитывала тепло. Он добродушно щурился и поглядывал на повара Мотькина, который ему почему-то нравился, хотя был хитрюга и сачок. Мотькин, тяжелый в кости, краснощекий и тоже справный на вид, ныл, развалясь на траве:
— Маета одна, а не служба, ей-богу! За дровами посылай, за водой посылай, никто сам не принесет. А печку самураи сложили — специально, чтобы поиздеваться над Россией. Полено засунуть — так плашмя лечь надо. И щекой к земле прижаться. Полоса препятствий, а не печка. Война давно кончилась, а я, можно сказать, все воюю, по-пластунски ползаю.
— Мученик. Орден тебе за труды выписать? — старшина выплюнул зубочистку и достал часы из кармана-пистона широченных галифе. — Вон пузо натренировал. Как у завмага. Скоро вожжой подпоясываться будешь, другие снасти не сойдутся, однако.
— Это от жары, товарищ старшина. — Мотькин подумал и добавил: — И хорошего здоровья.
— Будет скоро тебе и холод…
Обед подходил к концу. Солдаты пили чай за дощатым столом, врытым в землю. Некоторые уже мыли котелки, толпясь у чана с горячей водой. Бравый ефрейтор и весельчак Костя Зацепин верховодил за столом.
— Так вот, братва, встречаются на том свете китаец, японец и русский…
— Старо! — зашумели солдаты. — Имей совесть, ефрейтор. Чья теперь очередь?
— Ишь ты, — удивился старшина, — значит, соревнуются?
— А что им не соревноваться? У печи не им стоять. — Мотькин встал и демонстративно заглянул в котел. — И пули над ними не свистят. Живут на всем готовеньком. Вот и полоскают языками.
Следующим рассказывал рядовой Кощеев. Мятая пилотка под мятым погоном, невзрачный, тощий — какой-то несобранный, колючий, — он сразу не понравился старшине, как только тот увидел его в своей команде. Похоже, и старшина не понравился Кощееву, хотя от явных дерзостей Кощеев воздерживался. Барабанов навел справки в полку. Одни говорили, что Кощеев — типичный армейский хулиган, другие — геройский парень.
«Значит, оторви да брось, — решил Барабанов. — Вот бог послал напоследок!»
Кощеев отхлебнул из кружки и спросил:
— Китайский, что ли?
— Уговор был, только китайские, — Зацепин даже привстал, чтобы лучше слышать.
— Ладно. — Кощеев наслаждался тишиной. — В общем, родился на китайской земле умный мужик. Не голова у него, а дом советов. Что ни спросишь — все знает, стерва. Хоть не спрашивай. И была у него жена. По-нашему она — Маруся, а по-ихнему… — он произнес, понизив голос, словцо, и солдаты захохотали.
Звонко, рассыпчато, словно бил стекла, смеялся Зацепин. Весомо и басовито бухал, будто кашлял, рядовой Поляница. Долговязый и вежливый Посудин раздувал серые морщинистые щеки, судорожно глотал рвущиеся наружу звуки. Рядовой Одуванчиков, с виду маменькин сынок, хохотал яростно и пронзительно, громыхая недетскими кулаками по столу. Посудин навалился на стол впалой грудью и опрокинул на себя кружку с чаем.
Новый взрыв хохота встряхнул весь лагерь. С казарменной крыши с шумом снялся табунок сизарей.
— Дурни. Палец покажи — смеяться начнут. — Старшина с любовью посмотрел на свои громоздкие часы с цепочкой. — Посудин, грамотный боец, можно сказать, с образованием, а ведь тоже… И анекдот не смешной. Разве у китайцев бывают Маруси?
— Им бы все гоготать, — Мотькин поглядывал на Барабанова умными глазами. — Нет чтобы по-серьезному о деле, о службе. В мире-то что происходит? Атомная бомба, народ индийский с голоду пухнет… А им все до фени. Га-га-га, гы-гы-гы — тут они мастера. Да еще ложкой поработать…
Старшина погладил большим пальцем паутинку трещин на стекле циферблата и зычным командирским голосом скомандовал:
— Приготовиться к построению!
Солдаты зашевелились, однако от стола не отходили.
— Давай, Кощей, не тяни!
— Доскажи!
— Як там Марыся?
Кощеев обернулся, посмотрел на старшину.
— Пусть Барабанов досказывает. Он здоров по части юмора. — И, перебросив через скамью тощие ноги, встал, мельком взглянул на голубей в небе. — Пошли строиться.
Солдаты потянулись к казарме, разобрали оружие из пирамиды с иероглифами на створках. Кощеев, как и остальные, смахнул пыль с обуви пучком травы, а Зацепин с Одуванчиковым — суконкой.
Старшина встал с чурбана, расправил на себе все ремни. Потом строго по-уставному надел фуражку с длинным козырьком и посмотрел внимательно на повара.
— Ты что, Мотькин, уже не хочешь, значит, поваром?
— Как вам сказать, товарищ старшина, — Мотькин потупился. — Если надо, я что — против? Вот насчет вас обида берет. Вроде командир, а без ординарца. В сопках ходите без всякой охраны, не бережете себя. И даже посыльного у вас нету. Ординарца бы вам…
— И без ординарца перебьемся. — Старшина ткнул пальцем в грязный передник на Мотькине. — Состирни. Чтоб на ужине был в порядке. И это самое, как ты насчет грамоты?
— Как бог. Даже запятые знаю, где ставить.
— А вес на глаз прикинуть можешь?
— Меня в детстве безменом обзывали, товарищ старшина. — Мотькин преданно глядел на Барабанова и теребил подол передника. — Способность к этому делу у меня большая. Честное слово.
— А вот стреляешь ты, я слышал, в молоко, — старшина улыбнулся. — В господа бога пуляешь.
— Когда враг на мушке, товарищ старшина, я давлю на спуск без осложнениев. В самую точку попасть могу. Вот. А мишени почему-то не люблю. Честное слово.
— Значит, и держись за полено, да черпак из рук не выпускай. — Старшина было пошел к казарме, но тут же остановился, потому что Мотькин с грохотом опустил крышку котла. — Ты гонор свой мне не показывай, рядовой Мотькин!
— Какой гонор! Где гонор? — завопил повар. — Если вы про крышку — так нечаянно! Обожгла, собака…
— То-то. — Старшина опять вынул часы, потрогал пальцем стекло и подал команду строиться.
— Значит, так, товарищи бойцы, — сказал он перед строем. — Задача перед нами стоит важная. Кровь из носу, но самурайскую матчасть вытащить до темноты из болота… А в наряд сегодня заступят… — он сделал внушительную паузу, которая, знал, во все времена действовала на нервы любому солдату сильнее, чем сам наряд.
— Разрешите вопрос, товарищ старшина, — подал голос Зацепин, подтянутый, начищенный — не ефрейтор, а картинка.
— Спрашивай, — кивнул старшина.
— С одним трактором не управимся, а трофейных мулов всего три, да и те помирать собрались по причине глубокой старости.
— Какой же это вопрос, ефрейтор Зацепин. Это не вопрос, а какая-то хитрая уловка. Чего ты задумал, понять не могу.
— Уловка! — фыркнул Зацепин.
Старшина прикрикнул:
— Разговорчики в строю!
— Один мул сегодня помрэт, громко сказал Поляница и с ожиданием посмотрел на старшину, — Сам говорив, ей-богу.
В строю засмеялись.
— И рядовой Поленница туда же! — обрадовался старшина.
— Не Поленница, а Поляница, товарищ старшина, — в который раз безнадежно поправил боец.
— Отставить пререкания! — гаркнул старшина. — Значит, вчера посылал рядового Поленницу за водой для кухни, так он проходил ровно два часа и пятнадцать минут и принес всего два ведра. Сколько можно набрать воды для хознужд за два часа и пятнадцать минут? Подсчитай-ка нам, студент. В уме можешь?
— Так точно, — сказал без энтузиазма Посудин. — Могу.
— Ну и сколько получается?
Посудин замялся:
— Как вам сказать, товарищ старшина… если учесть изменчивую скорость ручья… и то обстоятельство, что временами идет, по всей вероятности, мутная вода, и поэтому нужно пережидать… То двух часов и пятнадцати минут может даже не хватить…
Старшина немного обиделся на Посудина.
— Какой умник, а? Обстоятельства всякие знает. Знаешь, что полагается за твои большие знания? — Он помолчал, затем заговорил с суховатой строгостью: — Значит, так, товарищи бойцы. Думаете, зачем я допускаю вот сейчас в строю неуставные разговоры? Друг друга мы знаем плохо, собрали нас из разных взводов и рот. И я вас хотел понять, кто вы и чем дышите… Говорят, в трофейную команду хороших бойцов не посылают. Забудьте о таких речах. Нет в армии плохих бойцов, не должно быть. Дисциплина у нас захромала — есть такое. Расслабился — и нет бойца, нет человека. Поэтому всем держать себя в строгости…
— Война кончилась, старшина, — грубо перебил его Кощеев. — Выпустили войне-то кишки. Не сегодня-завтра по домам, а ты все остановиться не можешь.
— Вот, значит, как, — тихо произнес Барабанов. — Остановиться, значит, не могу… Мало ты солдатской каши ел, рядовой Кощеев. И потому от тебя мало пользы будет и в народном хозяйстве… Всем война надоела. Все на гражданку хотят… И ты, и я, и вон Мотькин… Но нет команды снимать погоны, значит, терпи, служи, и никаких посторонних мыслей.
— Сколько ты, старшина, служишь? С какого года? — спросил как бы нехотя Кощеев. — Я-то — с тридцать девятого. С мая месяца. Седьмой год топаю без посторонних мыслей.
— Если вернуться к вопросу о каше… — начал, осмелев, рядовой Посудин, но наткнулся на взгляд старшины и замолк.
— Значит, так. В наряд сегодня заступят самые умники: ефрейтор Зацепил, рядовые Поленница, Посудин и Кощеев.
— Во! Зроду нэ знав, шо я самый вумный, — Поляница приналег на свой басок.
В строю опять засмеялись, неожиданно рассмеялся и старшина.
Перед заступлением в наряд вся четверка отдыхала в казарме. Посудин, лежа, чистил пуговицы гимнастерки с помощью мела и суконки. Зацепин разглядывал японский, с подпалинами, журнал. Поляница грузно ворочался под байковым одеялом, и пружины железной кровати стонали на разные голоса. Кощеев размышлял с закрытыми глазами о том, что солдатские кровати во всем мире, наверное, одинаковы — железные и с пружинами. Что где-нибудь в Африке готовится в наряд какой-нибудь негр, которому тоже надоело служить и воевать, и кровать под ним горячая, плюнешь — зашипит. Потому что Африка.
Опять застонали пружины.
— Кончай свою музыку, хохол! — выкрикнул Кощеев и сел на кровати, свесив босые ноги.
— И шо ты такий нервный, Кешко? — Поляница тоже сел. — И чего тоби ниймется? Заноза у попци сидит?
— Деревянная у тебя фамилия, хохол, вот в чем твоя беда. Поэтому не понять тебе, отчего мне неймется. Деревянная…
— Ни, хлибная. Поляница — це хлиб. Завернуть у рушник, а он на всю хату пахнэ. М-м! Мягкий, а кирка звэрху хрустыть. Ось це я, Поляница. А Кощей це що — сказка, дытячий анекдот.
— Кощей — кость, химера, злой дух русского фольклора, — сказал Посудин. — Добивался невероятного успеха в разных авантюрных предприятиях. Чужих жен таскал, живую воду пил не из своих кувшинов, и что-то у него было с Бабой Ягой…
— Бессмертный, — сказал Кощеев. — Запомни, студент, Кощей Бессмертный. В отличие от глиняной посуды, будущих черепков.
— Черепки — тоже бессмертие, — равнодушно парировал Посудин. — Вся история держится на черепках.
— А евхрейтор мовчить. — Поляница упал на кровать. — Дуже погана у його клычка.
Зацепин выглянул из-за журнала.
— Ну да! Мосол, черепок и краюха хлеба — сплошные дворяне. Куда нам, черным людям.
— Не скажи, Константин. — Посудин полюбовался на сияющие пуговицы и начал отпарывать подворотничок. — Твой предок, видно, был крупным авторитетом по части подначек и зацепок. Пороли его, конечно, не единожды. Одно время он даже подумывал, не взять ли фамилию Поротов или Битый, но остался Зацепиным, потому что этот признак был его фамильным, основным. Можно безошибочно сказать, что в детстве тебя изрядно колотили, но ты все же сохранил какие-то крупицы зацепляемости.
— Чушь какая! Трепачи вы все! — Зацепин отшвырнул журнал. — Меня вот что беспокоит, братва. Неспроста старшина засмеялся. Чую, неспроста.
Кощеев босиком подошел к двери, выглянул. Ни души, если не считать дневального на скамеечке с винтовкой между колен. Дневальный разглядывал божьих коровок, облепивших освещенную солнцем стену казармы.
— Вот такая картина мне нравится, — Кощеев пошире раскрыл дверь, чтоб все видели дневального. — Курорт! — Он вернулся к кровати, начал обуваться. — Ротный так мне сказал: посылаю тебя, Кеша, в трофейную команду, отдохни, заслужил за шесть с лишним лет. Не могу тебе курортные грязи прописать, а трофейную команду — пожалуйста. Отдыхай, набирайся, говорит, сил для гражданской счастливой жизни… А старшина, паразит, что придумал? Вместо отдыха — железо на горбу таскать. Мулов и трактор жалеет — их мало. Особенно трактор — шестеренки соплями склеены. Так что таскай, пехтура, надрывайся, ты к такому делу привычная. Курорт, едрена мышь!.. Нет, хватит! Сутки — мои! На солнышке посижу, на мух погляжу. И палец о палец не ударю.
— Неспроста, братва, Барабанов смеялся, ой, неспроста. — Зацепин лег на кровать, закинул руки за голову. — Чую, какую-то гадость приготовил. А какую — понять не могу.
Посудин перевернул старый подворотничок, пришил его на живую нитку и раздумывал, чем бы еще заняться. Поляница шумно повернулся с боку на бок и произнес блаженно с закрытыми глазами:
— Спыть де-нибудь Барабанов. А що ему делать?
— В общем-то вы зря, братва, на старшину взъелись, — сказал Зацепин, — Мужик он ничего, с ним жить можно. И хозяйственный, и потрепаться любит. Ему только поддакивать, как Мотькин, и будет полный коленкор. Барабанов что, вот у меня был ротный — обхохочешься. Вроде твоего китайца, Кощей, — все знает! Смотрит тебе в мигалки, а видит, что в рукаве у тебя бычок, еще не докуренный, и что подворотничок твой сколько-то недель неменянный. Помнил ведь, у кого в прошлом году на вечерней поверке сапоги были только спереди чищены, а у кого в позапрошлом — пуговки на ширинке не хватало.
— Ну и правильно делал, что помнил, — Кощеев завязывал шнурки ботинок. — Распусти только вас…
— «Правильно»… — передразнил Зацепин. — А сам чего бесишься, когда взводник против шерсти гладит?
— Так то против шерсти, — Кощеев засунул обмотки под подушку и направился к выходу.
— Это он старшину пошел будить, — сказал Посудин.
Кощеев даже споткнулся на пороге.
— Ну даешь, студент! — восхищенно произнес он. — Тебе только в цирке выступать. Точно! Я решил сыграть подъем старшине.
— Ну и зря, Иннокентий. Будить начальство с излишним азартом не полагается. Есть хорошая поговорка, кошка скребет на свой хребет.
— Лучше доскажи про Марысю! Кешко!
Кощеев вышел из казармы, поболтал с дневальным о погоде и политике, попросил у него закурить. Тот ответил: «Нету». Кощеев сказал ему: «Сквалыга. У тебя ж полный карман махры». Дневальный начал путано объяснять, что кисет не его. В конце концов дневальный сдался, Кощеев скрутил непомерно толстую самокрутку и в благодарность произнес речь о вреде скупердяйства в полевых условиях. «Иди ты», — сказал сердито дневальный, и Кощеев полез на верхушку дота.
Прошло уже более двух месяцев с тех пор, как здесь гремели взрывы, но из трещин и проломов все еще несло запахами взрывчатки, бензина, горелого мяса. Кощеев сел поудобнее на рваную глыбу бетона, и взгляд его принялся выискивать старшину в складках местности. В общем-то ему дела не было до того, спит старшина или не спит. И будить его он не собирался.
У ручья, терзавшего обрывистый склон сопки, стояло с пяток больших дубовых бочек, накрытых циновками. Дня три назад старшина привез их из хозвзвода и теперь протравливал горящей серой. «На кой черт ему бочки?» — вяло подумал Кощеев.
У бочек старшины не было. Возле кухни тоже: там неторопливо расхаживал Мотькин в одних трусах. Его брюки, гимнастерка и поварской фартук сушились на жердях навеса. Мотькин крошил голубям куски размоченного для кваса хлеба, и те копошились возле самой печки.
«Любитель природы, — Кощеев фыркнул. — Наверное, каждый день жареных голубей жрет и квасом напивает».
Старшину он увидел на дальней куче металлолома. Барабанов что-то искал. «Ну да, шайбочки, винтики — в хозяйстве пригодится…»
Старшина разогнулся, посмотрел из-под ладони в сторону Кощеева, словно потревоженный его взглядом, и пошел к другой груде ржавого железа. Кощеев отвернулся и стал смотреть на соседнюю сопку.
Обрывистые неприступные скалы, густые заросли травы и мелкого кустарника — это был верхний этаж сопки. Пониже — словно щетина из буро-зеленой глыбы — торчали неподвижные томнокорые деревья. Отсюда они казались обугленными, эти корявые маньчжурские дубки с хилой, но пригодной ни на что древесиной. На них были развешаны не слишком обильно оранжевые клочья листвы. Тот дубок, что забрался повыше, прямо-таки пылал под лучами заходящего солнца. А понизу сопку облепили заросли голого осеннего кустарника, будто густой сизый дым набился в ложбину. Нетронутый островок, а не сопка! Ни бетонных плит, ни траншей… Но Кощеев знал, что противоположный скат сопки совсем не похож на музейную редкость.
Внезапно Кощееву почудилось какое-то движение среди дубков. Старый солдат, он почти машинально отметил ориентиры и до рези в глазах начал всматриваться в ожившую точку. Вроде бы пес… А вот еще один, и еще… Ну да, из тех, что выискивали мертвечину в разбитых дотах. Бойцы терпеть не могли пожирателей трупов, постреливали в них при каждом удобном случае. Крохотные фигурки метались в сизых зарослях, то пропадая, то возникая на проплешинах камня среди дубков.
Кощеев вспомнил, что и раньше видел собак на той сопке. Почему они к ней льнут? Человека чуют?.. Точно! Какой-то самурай забился в нору и боится пикнуть, нос показать. Ну а собачня теперь на живых охотится как на мертвых. На одиночных посыльных, на раненых, спящих. Мертвечину-то всю пожрали…
Кощеев бегом спустился к лагерю. Громко топая, ворвался в казарму.
— В ружье! — свирепо выкрикнул он. — Самурая видел!
— От брешет! — Поляница сел на кровати, но, видя, что все бросились к пирамиде с оружием, начал торопливо обуваться.
…Посудин и Кощеев бежали по крутому склону, тяжело дыша, бренча антабками винтовок и разными предметами в карманах, хватаясь потными руками за траву и ломкие ветви кустарника.
— Скорей, скорей! — шепотом покрикивал Кощеев.
Зацепин подвернул ногу, поэтому отстал. Посудин бежал, как на ходулях, выбрасывая ноги далеко вперед. Выбеленная солнцем пилотка гуляла по его некрупной шишкастой голове, пока не угомонилась где-то на затылке. Крепко сжав зубы, Посудин был готов умереть, но не выказать, что нет уже мочи гнаться за жилистым и злым, как черт, Кощеевым.
Преодолев стремительным броском дубовый лесок, Кощеев первым вырвался на водораздельную линию сопки. Дальше начинался другой пейзаж. Тело сопки, насколько хватал глаз, было вспахано артснарядами я тяжелыми минами. Пласты дерна, горы щебня, скорлупа бронеколпаков, бревна накатника, вороха колючей проволоки, изуродованные рельсины и бетонные огрызки столбов — все было перемешано, смято, опрокинуто на незащищенную голую землю… Здесь японский гарнизон стоял насмерть.
Кощеев некоторое время прислушивался к тишине. За спиной надсадно дышал Посудин.
— Скрылся? — шепотом спросил Посудин.
— А ты как думал? — Кощеев закинул за спину винтовку. — В Москве небось слышно: Посудин в Маньчжурии бежит.
— Где ты его засек?
— Видишь иву в распадке? Ориентир один, камни — ориентир два. Где-то там должна быть щель. В нее самурай и залез.
Они спустились в низину, сели на камни, закурили. Задавленная ночным морозцем трава полегла, протянув длинные плети. Слева громоздилась груда мшистых камней в окружении кустарника. Вот эти-то оголенные кусты, пронизанные во всех направлениях побуревшими травяными лианами, издали и казались сизым дымком. Справа возвышался ярко-желтый охряный откос, поймавший макушкой последние лучи солнца. Под обрывом, как под щитом, стояла большущая старая ива, не потерявшая еще ни одного листочка. По растрескавшемуся могучему горбылю ствола сновала пара юрких и нагловатых поползней. Поглядывая на людей и попискивая, пичуги перепорхнули почти к ногам Посудина. Он протянул им голую ладонь.
Издали донесся шум…
— Барабанов спотыкается, — сказал Кощеев и поднялся с камня.
Поползни с писком разлетелись в разные стороны.
Втроем обыскали низину, попыхивая самокрутками. Ничего интересного не обнаружили.
— Может, не самурая ты видел? — Зацепин опять сел на траву и начал снимать сапог. — Может, барсук тут гулял или другой зверь. Говорят, в этих местах было полно барсуков.
Кощеев громко запел, нарочито фальшивя:
— Трудный ты человек, Кощеев, — с обидой проговорил Посудин.
Кощеев, пришлепывая ладонью по камню, продолжал петь:
С грохотом оружия и амуниции появился старшина Барабанов. Лицо мокрое, усы обвисли.
— Так… — сказал старшина, переводя дыхание и утираясь рукавом. — Отдыхаем, значит? И поем.
— Никак нет, товарищ старшина, — Зацепин поднялся, попытался доложить, но старшина прервал:
— Вижу, ефрейтор Зацепин. Вы лично — портянки сушите. Приведите себя в порядок, потом… В общем, совесть имейте, товарищ ефрейтор. Перед вами не панибрат какой-нибудь, а ваш непосредственный начальник, командир взвода.
Чрезвычайно редко Барабанов переходил на «вы», и это не обещало ничего хорошего.
— Разрешите, товарищ старшина? — Посудин вытянул руки по швам и, ощущая на себе недовольный взгляд Барабанова, вдруг почувствовал огромное желание отдать честь. Он с трудом подавил в себе эту нелепую в данной обстановке потребность и заговорил нарочито бойко: — Мы преследовали самураев до того места…
— До которого? — перебил старшина и, повесив на шею свой новенький ППШ, сложил на него руки — совершенно мирная фигура на мирном пейзаже. — Как нужно доложить по всей положенной форме, рядовой Кощеев?
— Докладать нужно так… — произнес, словно отстукал на машинке, Кощеев. — Преследование противника силами до трех старослужащих бойцов, вооруженных винтовками системы капитана Мосина образца 1899 года, продолжалось вплоть до южного ската высоты 960.
— О! Герой! — Старшина обошел Кощеева, присел на камень. — От зубов так и отскакивает!
Поляница с ручным пулеметом и гирляндой гранат-«фенек» на поясе топтался наверху, демонстративно не желая спуститься в низину. Неожиданно он захохотал трубным басом.
— Ты чего, рядовой Поленница? — Старшина вытащил из полевой сумки пачку папирос. — Расскажи нам, что увидел смешного, и мы все посмеемся, значит, вместе с тобой.
— Да я так, товарищ старшина… Про сэбэ.
— А я знаю, почему ты «про сэбэ». Кощеев ляпнул с потолка «высота 960» и не перекрестился даже. Очень смешно. Теперь скажи нам, рядовой Посудин, коль твой командир все еще держит сапог в руках… Какие они, эти самые самураи, и что они делали в данной местности?
— Как вам сказать, — замялся Посудин. — Пока мы бежали, они скрылись… Вернее, он скрылся. Один был самурай, рядовой Кощеев видел.
— А ты не видел?
Посудин честно признался:
— Не видел.
Массивное лицо старшины медленно темнело. Сдерживая гнев, он обернулся к Кощееву:
— Теперь послушаем тебя. Говори.
— А что тебе говорить, старшина? Ты в своей умной голове все уже и без наших слов выстроил! Тебе начхать на наши слова. Ты начальник, а начальника любить полагается. А как же тебя любить, если ты меньше моего солдатской каши ел? — Кощееву показалось, что говорит он недостаточно зло. — Да и если разобраться, кто ты есть, старшина? Тыловая крыса, пороху не нюхал.
Бойцы, ошеломленные выходкой Кощеева, молчали. Барабанов медленно приходил в себя.
— Ты же меня, сукин сын, с педелю, как увидел, — запинаясь проговорил он. — Откуда тебе знать, нюхал я пороху или не нюхал? Ишь чем захотел ушибить — не нюхал! Да ты сам-то нюхал? Что-то не видать на тебе ни орденов, ни медалей… Значит, так, товарищи бойцы, — голос его отвердел. — Всем встать по стойке «смирно». Ефрейтор Зацепин! Два наряда вне очереди! За допущенные безобразия и панибратство с подчиненными, за учинение глупой беготни но сопкам… Рядовой Кощеев! Десять суток ареста за физкультуру, которую ты нам устроил, за обращение не по форме к командиру взвода и грубости при этом. Вопросы есть? Вопросов нет. Рядового Кощеева снимаю с наряда. Зацепин, забери у него винтовку и ремень.
Возвращались молча. Солнце скрылось, из низин и артворонок торопливо выползали сумерки.
— Зря вы так, товарищ старшина, — Зацепин переживал, ковыляя рядом с Барабановым, — Одной ногой в гражданке стоим, к октябрьским обязательно дома будем подчистую… Писаря с дивизии сказали по старой дружбе…
— Нараскорячку будешь стоять — пупок развяжется, — в голосе старшины прорывалась обида. — Может, оттого и хромота нашла? А служить я вас заставлю. Пока вы в армии, дурь вашу не принимаю. Не хотите по-хорошему, будет по-другому, в рамках воинских законов и уставов. Устрою вам гражданку. Последними отпущу, потому что не научены любить дисциплину. Последними! Так что забудьте про демобилизацию. Служить вам еще да служить, что медному котелку.
Поляница шел замыкающим. Когда старшина замолк, он неторопливо произнес:
— А прыкаже товарищ Сталин, все враз на гражданке очутимось, да у одной колхозной брыгади, старшина и евхрейтор, студент и арестованный.
— А ты? — спросил Кощеев.
— А я — брыгадыр той брыгады.
— Вот, пожалуйста, — сказал старшина Зацепину. — Рядового Поленницу хоть сейчас тоже под арест. Тоже колхозной жизнью живет. А посмотри, что ни слово — то с умыслом, с закорючкой, чтоб больнее кому-то сделать.
— И буду я хлопцам премии выпысувать, — гудел мечтательно бас. — А кому-то я не буду премии выпысувать, а только штрахфовать.
— Вот, — сказал старшина, — это про меня. Только он хитрей всех вас. Его не прижучишь сразу. Но доберусь и до него.
Посудина так и подмывало поговорить со старшиной. Улучив момент, он подошел сбоку, кашлянул в грязный кулачок.
— Извините, товарищ старшина… Я всегда молчал…
— Значит, молчи дальше, студент, тебе же лучше будет.
— Вы, наверное, долгое время вращались в сфере вещей, неодушевленных предметов… и потеряли контакт с людьми?..
— Что-о?!
— Да поговорите вы хоть раз по-человечески со стариками, — заторопился Посудин, — со всем личным составом! Неужели мы ничего не можем понять без крика? Неужели мы не хотим выполнить поставленную задачу?
Барабанов с удивлением смотрел на Посудина. Солдат суетливо размахивал руками и не замечал, что зубы его выбивают нервную дробь.
— Все мечтают о новой жизни! Вы понимаете? Мечтают! Чтоб без окопов, казарм, насекомых, чтоб без поверок, побудок и песен в строю! Какое вы имеете право, старшина Барабанов, запрещать мечту? Вы… вы безнравственный, жестокий человек!..
— Так, — растерянно произнес старшина. — Вон оно что… Смотри ты… Спятил, студент, что ли? Да разве я враг бойцам? Для их же блага стараюсь, держу в узде… чтоб не испортили под конец свою биографию. Чтоб вернулись домой как люди, а не арестанты… Ишь ты, какой слог взял… Стервец ты, студент…
Посудин пытался еще что-то сказать, но старшина гаркнул:
— Прекратить пререкания! — И сбавив тон: — И дыши ровнее, рядовой Посудин. Что это зубья твои клацают, будто затвор дергаешь?
Кощееву снилась гауптвахта. Промерзшие насквозь стены роняли иглы инея, и они впивались в его тело, впрыскивая под кожу боль и холод. Он проснулся и вспомнил, что сегодня его отправят с оказией в город, на гарнизонную гауптвахту. От неприязни ко всем на свете гауптвахтам или от холода его начало мелко трясти. Северный ветер, усилившись с вечера, завывал в сопках на разные голоса, ему вторил грохот кровельного железа на казарменной крыше. Сильно пахло разогретой мастикой.
Кощеев оделся, сунул босые ноги в холодные ботинки. Приглушенный свет «летучей мыши» тускло освещал согнутую спину дневального. Спина колыхалась рывками. Пригляделся — Посудин. Стоял он неудобно, упершись руками в колени, и натирал ногами пол. Из узкой его груди с хрипом и свистом вырывался воздух. Правая нога то и дело срывалась с суконки, и подошва с рычанием скребла пол — гвозди вылезли или скостка еще не обтерлась как следует.
Кощеев зевнул и спросил:
— Кто приедет?
Посудин разогнулся, сердито посмотрел на него.
— Ротный. А может быть, комбат.
— Поэтому Барабанов и смеялся?
— Теперь и мне смешно. Напросились…
— Почему же тогда меня снял? Такой хороший случай… — Кощеев еще раз с удовольствием зевнул и вытер кулаком слезу.
— Если преступника не повесили, значит, расстреляют…
— Типун тебе на язык, продолговатый! — Кощеев запахнулся в шинель и вышел из казармы.
Под навесом суетился Зацепин. Под ударами ветра из печи вырывались яркие языки пламени и освещали весь бивак. Полы шинели Зацепина были засунуты под ремень. Брезентовую кобуру с наганом он передвинул за спину. Ефрейтор, помешивая обломком японского штыка в казане, вполголоса проклинал ураган, старшину и свою злосчастную судьбу.
— Мастику, что ли, варишь? — спросил Кощеев.
— Старшина полный рюкзак из гарнизона принес. — Голос у Зацепина был злой и усталый. — Мы-то гадали: на кой черт с мастикой в сопки? А он, видишь, еще тогда надумал начальство встречать натертыми полами, как в гарнизоне.
— Куда же ее столько?
— За ночь приказано все помещения надраить. — Зацепин махнул штыком в направлении полуразрушенных строений. Капли мастики упали на плиту и вспыхнули дымным пламенем. — Тракторную армию пригонят… Одуванчиков там вместо тебя уродуется.
— Вместо тебя! — передразнил Кощеев. — Вот студент мне нагадал если не петлю, так пулю, будто я военный преступник. Вот скажи тому же Одуванчику, захочет со мной поменяться?
— Ты и есть преступник. Все сачки — военные преступники, если по совести.
— А сам-то! Ты на себя посмотри! В наряд-то напросился зачем? Посачковать? Вот и сачкуй.
Кощеев пошел от печи. Зацепин крикнул ему вслед:
— Не садись где попало, отведенное место есть! Убирать за всяким…
— Дурак ты, а еще ефрейтор, — огрызнулся Кощеев.
Он хотел еще заглянуть к Одуванчикову, посочувствовать или поиздеваться в зависимости от ситуации, но из темноты в лицо грохнуло тяжелое:
— Стой! Хто иде!
Кощеев выругался.
— Вот зараза… Микада идет. Пропустишь микаду?
— Испужався, Кешко? — Поляница приблизился, дохнул табаком. — Доскажи про Марысю. Ты остановився на том…
— Ты здесь, а они там. Ловкач! — Кощеев хохотнул. — Ну да, ты самый хилый, а студент — Илья Муромец.
— Мы ж по очереди, Кешко. Чего взвився? Послухай, що кажу… Витэр якись звукы доносыть…
Они взобрались на дот, ежась от ветра. Здесь, наверху, почти не было слышно громыхания жести, но зато обнаружилось множество других звуков — от неясного шепота и бормотания до оглушительного свиста и воя. Глыбы бетона, торчащие прутья арматуры, щели, амбразуры, колючая проволока — все это вдруг обрело голоса…
— Жуть какая, — Кощеев поежился. — А я портянки не надел.
— Помовчи, Кешко.
Откуда-то сыпануло бетонной крошкой, пылью, затем пронеслась туча высушенной до звона листвы, дохнув бочечно-дубовым ароматом. Но вот из сонмища звуков выклюнулся один, совершенно особый, чуждый всей этой какофонии. Кощеев перестал дышать.
— Ось, чув? Як киркой по каменюке, — прошептал Поляница. — Чув?
— Сходим туда, хохол? На разведку?
— Нэ можно. Я на посту.
— Тогда я сам пойду.
— Ни, тоби тоже нэ можно… Во! Знов, як киркой…
Кощеев засмеялся:
— Это в твоем чайнике, хохол, как киркой наяривает. Беречь надо чайник, в ремонт сдавать, а ты не сдаешь. Не возьмут тебя бригадиром на гражданке. Какой же из тебя бригадир с худым дном?
Поляница шумно задышал.
— И евхрейтор слыхав: стучыть… Но вин каже, то витэр каменюками грае.
— Ладно, иди служи, хохол. Ефрейтор, наверное, уже по кочкам тебя несет. А я тут послушаю, а вдруг и вправду стучит?
— У тэбэ друзи е, Кешко? — Кощеев молчал. Хоть один на всем свити, е?
— А чего ты, хохол, в душу вдруг полез?
— Бо нэма у тэбэ друзив, Кешко.
Поляница ушел, а Кощеев сполз с верхушки дота и повис, уцепившись за металлическую рамку амбразуры. Он висел над свалкой битого кирпича и бетона, соображая, куда прыгнуть. Вроде бы вспомнил, где торчит штырь, а где бревно. Ухнул в темень и приземлился удачно. Минутой спустя уже бежал вниз по склону, рискуя сломать себе шею.
В низине он передохнул и, немного поблуждав, отыскал иву. Сел на искривленный у комля ствол и обратился в слух. Лес на сопке стонал и ревел. Ива обильно сыпала свою мелкую листву, которую умудрилась сохранить до такой поздней поры. В глубине ее ствола что-то скрипело и потрескивало. Кощеев вдруг почувствовал себя маленьким беспомощным существом, над которым ревет и бесится огромный непонятный мир, первозданная стихия, клокочущий океан, в котором все перемешалось — вода, воздух, люди, мысли…
Так и не дождавшись стука «кирки по каменюке», он полез к невидимому в темноте водораздельному ребру склона. И неожиданно напоролся на туго натянутую колючую проволоку. Но днем здесь не было никакой проволоки!
Отсасывая кровь из царапины на ладони («чтобы ржа внутрь не попала»), Кощеев настороженно прислушивался к завываниям ветра. Здесь ветер был особенно силен, и довольно трудно было удержаться на ногах. Кощеев совершенно замерз и поэтому долго не раздумывал. Держась обеими руками за металлический кол, нащупывал ногами упругую нить и переносил на нее всю тяжесть тела. Проволока разрывалась со звуком выстрела. Проделав проход, полез по щебнистой насыпи и свалился в окоп. И тотчас услышал громкий лай. Пес задыхался и захлебывался лаем на ветру. Кощеев испугался и полез на бруствер. Завыл-залаял фистулой еще один пес, и вдруг грянул собачий хор. Кощеев чудом нашел проход в проволочном заграждении и кувырком скатился в низину. Опомнился уже на «своей» сопке. Лежал без сил где-то на полпути к лагерю. Легкие саднило, воздуха не хватало. Собачий лай приближался. Пошарив руками вокруг себя, он нашел несколько увесистых холодных камней и запустил один навстречу лаю. На Кощеева обрушилось что-то лохматое и тяжелое. Падая, он наугад ударил камнем. Пес громко заскулил и свалился с него. Но другой рванул его за ворот шинели сзади, пытаясь добраться до шеи. Кощеев резко развернулся — пес отлетел. Удар в пустоту, пинок — собачня шарахнулась и вновь окружила — рычащая, лающая… Кощеев рванулся в одну сторону, затем в другую. Глотка пересохла от страха, он натужно сипел и бестолково молотил руками и ногами, непонятно откуда и силы брались. Потом он побежал, громко топая, и стая вновь припустила за ним. Самая отчаянная собачонка преследовала до самой казармы, хватая за ноги и заливаясь истошным лаем. Увидев дневального под керосиновым фонарем, Кощеев бросился к нему, рванул к себе винтовку.
— Дай шарахну!
Сонный Одуванчиков вцепился обеими руками в винтовку.
— Еще чего!
Кощеев схватил швабру, прислоненную к стене, и погнался за собакой. И столько в нем было яростной прыти, что ему удалось догнать и стукнуть собачонку по хребтине. Ручка швабры переломилась, и он запустил обломок вслед удалявшимся собачьим воплям.
В казарме он снял гимнастерку и штаны и с помощью Одуванчикова извел на себя несколько индивидуальных пакетов. Потом принялся пришивать полуоторванный ворот шинели, проклиная себя за идиотское приключение.
К утру ветер слегка ослабел. По низкому небу стремительно неслись глыбы туч и облаков. На утреннем осмотре солдаты стояли в мятых шинелях — только накануне вечером раскатали скатки.
Злой, невыспавшийся Посудин белил известью кирпичи ограждения появившейся за ночь аллеи. Вела она через весь лагерь от пищеблока к отхожему месту. «Шоссе имени Барабанова», — окрестил аллею Кощеев, как только продрал глаза. «Золотарный шлях», — определил рядовой Поляница. Но все признали, что дорожка с кирпичами по бокам — это то, чего недоставало лагерю военно-трофейной команды.
Старшина распределял людей на работы, когда послышался трескучий голосок трофейного мотоцикла. Поспешно закончив инструктаж, старшина побежал к шлагбауму, придерживая обеими руками полевую сумку, офицерский планшет, бинокль в чехле и большущий пистолет в новехонькой кожаной кобуре.
Зацепин поднял шлагбаум и, выкрикнув напряженным голосом «смирно», отдал честь. Рядом стоящий Поляница взял винтовку на караул.
Мотоцикл с люлькой, тяжело переваливаясь, въехал под шлагбаум. Прибыли трое: гвардии капитан Спицын, санинструктор Кошкина и мотоциклист-автоматчик Муртазов. Капитан Спицын — хрупкий и щуплый на вид интеллигент, раненый-перераненый, дважды контуженный, весь в орденах и медалях. Рассказывали, что при взятии хутора под Кенигсбергом он схватился врукопашную с тремя дюжинами эсэсовцев и положил их одного за другим. А санинструктор Кошкина вообще была знаменитой личностью не только в полку, но и в дивизии.
Старшина Барабанов доложил, как полагается, что происшествий за время отсутствия капитана не случилось, что по списку в команде числится столько-то, в строю присутствует столько-то, что больных нет, а арестованный — один.
Капитан слабо пожал крепкую ладонь старшины, потом посмотрел на Зацепина и протянул ему руку.
— Как служба, Зацепин?
— Нормально, товарищ гвардии капитан! — бодро ответил Зацепин. — Скукоты не бывает.
— Так точно, не бывает, — вежливо подтвердил старшина.
Капитан посмотрел на часы.
— Почему люди до сих пор не разведены по работам?
— Так ведь вас ждали, товарищ гвардии капитан… Как положено, значит…
— Что положено? Торчать без дела на плацу в ожидании начальства? Всем сейчас же за работу! К октябрьским УР[1] должен быть вычищен до последней гайки.
— К октябрьским никак не успеем, товарищ гвардии капитан. Народу не хватает, да и матчасть…
— Говоришь, не хватает, а сам арестовываешь? — И, не слушая объяснений старшины, приказал: — Давай сюда арестанта.
…Солдат и офицер сидели за столом, разглядывая друг друга. В казарме было тихо и пусто.
— В каких частях служил, рядовой Кощеев? — Спицын старался подавить в себе неприязнь к этому невзрачному человеку, на лице которого было написано — «разгильдяй».
«Разнос будет», — понял по глазам начальства Кощеев.
Слушая бесстрастный перечень командиров и номеров частей, Спицын подумал, что это все дальневосточные части, в которых он не имел счастья служить. В сорок первом Спицын рядовым пехотинцем драпал из-под Бреста почти до Волги, в сорок третьем уже лейтенантом прошел тот же путь в обратную сторону. Вглядываясь в лицо солдата, который, пожалуй, был даже старше его по возрасту, невольно попытался воскресить в себе ощущение солдатской поры: неизбывный страх не перед смертью, не перед тяготами военной и вообще армейской жизни, а перед постоянной возможностью по дурости или сгоряча нарушить приказ, устав, какой-нибудь неведомый армейский закон.
Был и другой страх, даже не страх, а ужас — при мысли, что твоей судьбой распоряжается неумелый или недалекий командир, а то и вовсе самодур.
— В каких боях участвовал? — Спицын пододвинул к нему только что распечатанную пачку маньчжурских сигарет.
— Спасибо.
Они закурили от одной спички, одновременно затянулись. С запахом дешевого табака и фосфорного дыма сгоревшей спички стало обоим легче дышать и говорить.
— Неделю всего и воевал, — проговорил Кощеев, разглядывая кончик своей папиросы. — Неделю за все годы… А в общем-то в окопах на границе сидел, с сорок первого, как только определили войска погранподдержки. Окопы сами рыли, и блиндажи рыли, и дзоты, и котлованы под технику. А в сорок пятом оказалось, не так мы рыли. В сорок пятом все заново пришлось рыть: и траншеи, и котлованы. Лопата больше всего и запомнилась за шесть лет службы.
Они помолчали. Кощеев с жадностью затянулся так, что на глаза навернулись слезы. Ему хотелось, чтобы вот так говорили они и курили до бесконечности и чтоб никто им не мешал.
— Последний мой командир, лейтенант, был из Владивостока… Не сахар, конечно, но до гроба его не забуду. Встречу где на гражданке — последнюю рубаху спущу, а отблагодарю… в ресторан позову или еще как… Поверил он мне, в поиск взял. Трудный поиск был, не каждого брали… Слышали о самурайской пушке? Так это мы ее раздолбали. Когда все кончилось, смотрю: почти все ребята кровянкой умываются, а кого и наповал… А на мне ни царапины. Кто бы другой перекрестился, а мне радости не было. Как будто кто назло все в жизни коверкает.
— Жив лейтенант?
— Может, и жив… На ту сторону в летучке увезли.
— Боевой боец, а со взводным не ладишь. Слышал я, на гражданку собрался? Не рано?
Кощеев с укоризной посмотрел на капитана.
— Почему рано? Пора, однако, и на гражданку. Война-то кончилась.
— Кончилась. Но время какое?.. Не понимаешь, что ли? Серьезное время. Ладно, Кощеев, парень ты с головой и боевым опытом. Ставлю тебе задачу: служи до демобилизации на совесть, со всем умением, без срывов. Тебе это нужно прежде всего, И мне, и всем — поверь. А насчет ареста…
— Не надо, товарищ капитан. Арест так арест, что я, на губе не сидел?
— Гауптвахта? Сейчас? Сломишься, Кощеев…
Кощеев хмыкнул:
— Вы уж скажете!
— Чем займешься на гражданке? Есть специальность?
— Были бы руки…
— А все же?
— Что умел, давно уже забыл… А в армии… воевать, наверное, научился. Да разным хитростям: как из носового платка портянку сделать, как от наряда увильнуть или, наоборот, в наряд напроситься. А что гражданка? Проживем и на гражданке. Лишь бы отпустили…
И открылось тут гвардии капитану Спицыну, что солдат боится той, другой жизни, от которой начисто отвык, которую помнит кусками — будто далекое детство. Бравирует и боится…
— Подожди, Иннокентий… Скажу тебе одно, будет демобилизация. Будут разнарядки на хорошие предприятия… Чтоб в рабочий класс, в коллектив… В общем, давай держать контакт. Помогу, чем могу.
Кощеев вышел из казармы в недоумении. С чего это капитан на чувства давит? И видит-то его впервые…
Старшина стоял посередине аллеи, широко расставив ноги.
— Где твоя пилотка, рядовой Кощеев? Почему с пустой головой?
Хотелось ответить насчет пустой головы, но Кощеев сдержался.
— Так ветер же, товарищ старшина. Вышел ночью по надобности, а тут как дунет…
— Значит, так. Чтоб из-под земли, но головной убор — на место. Даю ровно час. Найти и доложить.
Старшина пошел к казарме, Кощеев догнал его.
— Товарищ старшина, час — мало. Может, головной убор на другую сопку забросило.
Старшина скомандовал «кругом» и «шагом марш» и пошел в казарму. Просунул голову в просвет между краем циновки и стеной.
— Разрешите, товарищ гвардии капитан?
Капитан сидел, подперев голову рукой.
— Присядь, Федор Егорыч, — он выдвинул ногой табурет из-под стола.
Старшина сел.
— Не желаете перекусить с дороги, товарищ гвардии капитан? Повар Мотькин грибков нажарил. И японский шнапс есть, как его… смешное название.
— Сакэ?
— Вот-вот. В танке целую баклагу нашли.
— Сначала решим одно дело… Надо отменить арест Кощеева.
— Да вы что, товарищ капитан! — Старшина встал с табурета, одернул гимнастерку. — Никак нельзя, товарищ капитан! Они ж меня съедят, как почуют слабинку!
— Успокойся, Егорыч, и сядь. Никто тебя не съест.
Старшина продолжал стоять.
— Это что же получается… Из Красной Армии смехоту делать?..
— Ну вот что, товарищ старшина! — Голос капитана стал прежним — сухим и ломким. Раньше от этого голоса у подчиненных потело под мышками и стучало в висках. — Никто тебе не позволит из Красной Армии смехоту делать! Арест ты все-таки снимешь. Найди подходящий повод и отмени наказание. А потом можешь обжаловать мои действия…
Посудин стоял у шлагбаума, подняв воротник шипели. Кощеев подошел, посмотрел в ту же сторону, что и Посудин, но ничего интересного не увидел.
— Слышь, студент? Заснул, что ли? Отчего так: когда тебе дают по морде или, попросту говоря, терпишь неуспех, то как бы несет мертвечиной?
— Чего? — Посудин показал из-за воротника посипевший мокрый нос. — Какой неуспех?
— Да нет. У меня-то везде успех. Я так, с понту… — Кощеев засунул руки в рукава шинели и пошел к разбитой огнеточке.
— Подожди! — крикнул Посудин. — Объясни понятней!
Но Кощеев не нашел нужным объяснять. У «пищеблока» он остановился.
— Ты чего, Мотькин, не в настроениях?
Повар, чертыхаясь, швырял в печь поленья.
— Да эта, мадам фи-фи! С чистыми пальчиками! — Мотькин был рад хоть с кем-то отвести душу. — Чо заявила? Грит, где гигиена, где другое, третье. И почему, грит, невкусно у тебя получается? Вот… раскочегарю ей плиту, принесу мешок гречи и полбочки сала — пусть сама обед варит. Посмотрим! Посмотрим, что получится! Знаем таких, с пальчиками! Видали!
— Ты бы ей объяснил, Мотькин, — Кощеев был настроен миролюбиво. — Так и так, мол, солдатское пузо к моей — твоей, значит, — жарехе привычное. И что задумал ты довести трофейную команду до такой счастливой жизни, когда бойцы начнут переваривать трофейные болты и гайки.
— Пошел ты! — сказал Мотькин, сразу остыв. — Трепач. Мосол.
— Выходит, турнули тебя, Мотькин, из поваров? Вот и сморкаешься в потолок. Будешь теперь вместе с мулами матчасть тягать из болота. Обязательно приду посмотреть. Только не наступи животным на копыто. Старшина мулов бережет.
Мотькин начал ругаться, а Кощеев, довольный разговором, пошел дальше. Возле барака, подготовленного для трактористов, остановился как вкопанный. Санинструктор Кошкина, стоя на коленях в раскрытой настежь двери, домывала пол.
Кошкина увидела остолбенелого солдата и зашумела:
— Чего пялишься? Иди своей дорогой! Иди!
— Как это «иди»?.. — строго спросил Кощеев, приходя в себя. — Я с проверкой помещений…
— Тоже мне, проверяльщик! — Кошкина сунула ему в руки таз с грязной водой, выжала в него тряпку. — Вылей. Где тут у вас выливают?
Кощеев понятия не имел, где у них выливают. Унес таз далеко за строения и выплеснул в воронку от артснаряда. Глядя на струйки грязи, подумал о Кошкиной с восхищением: «Вот гангрена! Симпатичная…»
— Молодец, понятие имеешь, — сказала санинструктор, когда он с тазом вошел в барак. — И даже ноги вытер?
— А как же? Гигиена — это мое любимое занятие в личное время. — Он уселся без спросу на стул. — Так насчет помещения. Всю ночь мастикой натирали, а вы, значит…
— Здесь не натирали.
— Разве? — он посмотрел себе под ноги, — А мне доложили: натирали. Придется наказывать.
Она засмеялась:
— Ладно, проверяльщик, иди. Потом со всеми давай на медосмотр. Насекомые водятся?
— Не водятся, — Кощеев тяжело вздохнул. Кто бы знал, как не хотелось уходить отсюда!
— Не вздыхай, пехота. Скоро по домам… — Она расстелила на столе накрахмаленную, без единого пятнышка, простыню, любовно разгладила руками. — Жену обнимешь, Детишки, наверное, ждут не дождутся.
— А как же. В форточку выглядывают.
— Вот и обрадуешь.
— А вам, извиняюсь, далеко ездить не надо? За радостью?
— Ты про что? — посуровела она.
— Да я так… Сейчас все в душу лезут, а я что, рыжий? Сам кому хошь залезу, попробуй вынуть.
Кошкина села на стул, вытащила из нагрудного кармана портсигар.
— Какой шустрый. Прямо в душу?
— Для таких, как я, ваша душа карболкой пахнет, — совсем осмелел Кощеев. — Духами — для других.
Закурили.
— Ишь, разговорился… Как зовут-то?
— Не все ли равно? Хоть какое будет имя, в толпе мой портрет не заметите.
— Вот смотрю я на тебя… Ведь ты немолоденький уже, самостоятельный, семейный, с тобой можно и об жизни поговорить. А с другими-то как? Чуть увидели бабу в военной форме, сразу на уме одно. И глазки сразу масленые, и слова скользкие. А ты о глупостях не подумаешь.
— Нет, о глупостях не подумаю, — согласился Кощеев. — Давно служите?
— С сорок третьего и все время на фронте… Научилась, слава Богу, насквозь мужика видеть. В бою трудно роль играть. В бою вы голые и прозрачные… Нравился один, скромный лейтенантик — сволочь оказался. Ненавидела другого, а вышло — хороший человек был. Да нужен-то ведь бабе не чин, не герой, не орел писаный, а просто-напросто хороший человек…
Выйдя из барака, он долго стоял и курил на ветру и думал о неземной красоте сержанта Кошкиной, о ее откровенных словах.
«Хороший человек… А где его взять? Ты бери, какие есть, пока не поздно». Себя он не считал хорошим человеком и, откровенно говоря, поэтому переживал, особенно по большим праздникам. Знал о себе: груб, неуч, страхолюдина, а в пьяном виде лезет в бочку.
Груз больших и малых грехов постоянно давил, не очень-то приятно было тащить его на себе. Откуда они только взялись, эти грехи и уродства, дьявол их дери? Неужели были заложены в семени? Ведь сколько помнил себя, вокруг — грязь, мат, дым коромыслом. Мать — всегда веселая, не просыхала от престольных «сабантуев» и «производственных успехов». Отцов было много, и черт знает, какой из них настоящий… С таким детством можно стать «хорошим человеком»?
— Нашел? — перед ним стоял старшина и накручивал ус.
— Еще нет. Говорил же, часу не хватит. Сколько натикало?
— Я тебе натикаю!
— В сопки ходить без винтовки не положено, а ефрейтор пирамиду не открывает. Говорит, потому что арестован…
— Ох, Кощеев!.. Значит, так. Даю еще полчаса. Не отыщешь головной убор… пеняй на себя. Все мои терпения кончились!
— А как насчет винтаря?
— Не могу я тебе доверить оружие. Не могу, и все тут! Недотепистый ты человек, рядовой Кощеев, несерьезный! Не приспособленный для военного дела. Нет в тебе никакой солидности.
— Без оружия в сопки не пойду. Не положено. Сколько вон на природе бродит всяких охламонов. Чиркнет ножичком пониже пупка, а мне даже напугать его нечем. И собачни полно без ошейников. Как увидят — безоружный арестант, да еще без пилотки, — загрызут…
— Стой здесь и жди. — Старшина круто развернулся и пошел в казарму.
Вскоре Кощеев увидел Посудина и Зацепина.
— Ты что, Кешка, совсем оборзел? — Зацепин широко раздувал ноздри. — Вместо того чтобы отдохнуть мосле ночи, нам с тобой нужно нянчиться!
— Это как… нянчиться? — не понял Кощеев.
— На ручках носить!
— Где умный, а где… — Посудин не закончил, махнул рукой.
— Понятно, славяне! — радостно воскликнул Кощеев. — Старшина сказал вам, что меня нужно сопровождать в сопки? Охрану выписал? Ну педагог! Макаренко!
Подошел заспанный Поляница.
— Хочу на Украйну.
— Еще один тронутый. — Зацепин отвернулся и стал смотреть на Одуванчикова, который неподвижно стоял с винтовкой возле шлагбаума.
— Ты же с Приморья, Богдан, — проговорил Посудин, ежась от ветра.
— Вот и хочу побачить. Родычи з Украйны. Хочу в настоящей хати пожиты. Кавунив поисты. Горилку попыть. Девахи на Украине задасти, грудасти, а хлопцив нэма. Повыбыли хлопцив…
Кощеев раздобрился вдруг, вытащил кисет, и начал всех угощать.
— Во сне задастых увидел, хохол?
Поляница не ответил.
— Так что будем делать? — сердито спросил Зацепин, сворачивая ювелирную козью ножку.
— Лучше давай про гражданку, начальник. И не ерепенься, — сказал Кощеев. — Человек я пропащий, биография моя хреновая. Так что воспитывать меня без толку. Давай про то, как мы вдруг станем гражданскими. Ты, например, что будешь делать?
— Надоел ты мне со своими баснями. — Зацепин прикурил от своей зажигалки и дал прикурить остальным.
Посудин затянулся и закашлял. Кощеев стукнул пару раз кулаком по его костлявой спине.
— Спасибо, — сказал Посудин. — Мы много разговаривали о гражданке… но едва ли кто задумывался, а возможно ли вот так вдруг сразу стать гражданским человеком? После трех, четырех, семи лет службы?
— Сдурел, студент? — возмутился Кощеев. — Выходит, надо всех нас тут еще выдерживать?
— Переход из одного состояния в другое — всегда ломка, Иннокентий, катаклизм, можно сказать. Вломимся мы в ту жизнь в армейской обуви, что-то раздавим, что-то нарушим… Понимаете?
— Непонятно, студент, — Зацепин посмотрел на него снизу вверх. — Тебе-то что волноваться? Демобилизуют — пойдешь доучиваться на юриста. Сколько осталось до специальности?
— Год.
— Вот видишь! Через год станешь милиционером или прокурором. Так чем плохи твои или мои кирзачи, если в них пойдем на гражданку? Ноги будут в тепле.
— На гражданке будэ гарно, — сказал Поляница. — Чого зря молоть? Вси хотят на гражданку. Вси!
— Одуванчик не хочет, — сказал Кощеев. — В училище желает или на сверхсрочную. Только нужно ему сначала решить бабский вопрос.
— И это важно, — сказал Посудин.
Кощеев подставил под ветер окурок — так он стряхивал пепел в полевых условиях.
— Армия, может быть, и вещь, но только если баба под боком. А по мне, хоть красавица начнет уговаривать на сверхсрочную — не соглашусь.
Все посмотрели на него, красавица и Кощеев — это звучало дико.
Посудин и Кощеев спускались по склону сопки, внимательно глядя себе под ноги.
— Ну и погодка. — Кощеев вынул из-за пазухи пилотку, плотно натянул на голову.
Посудил побледнел.
— Ты чего? — испугался Кощеев. — Тебе плохо? Студент!
— Са… самый настоящий… негодяй! Я тебя ненавижу, Кощеев! Ты… ты безалаберный, жуткий тип! Поворачивай назад! — Посудин скинул с плеча винтовку.
— Сдурел, студент? Осторожней с оружием! Осторожней, говорю!
— К чему эта комедия… с пилоткой?
— С пилоткой? — Кощеев снял пилотку, покрутил ее в руках, будто впервые увидел. — Так это Мотькина пилотка. Попросил на пока, чтоб не простудиться. Ему все равно — в тепле. А дождь пойдет — кастрюлей накроется.
— Не верю! Покажи метку.
Кощеев вывернул пилотку наизнанку.
— Гляди, студент. Думаешь, на понт тебя взял?
— Терпеть не могу блатных!
— Много ты понимаешь! Настоящих блатняг видел? Да где тебе. В институтах их не держат и в кинокартинах не показывают.
Метка была явно не Кощеева. Но и не Мотькина!
— Слушай! — закричал Посудин. — Долго ты будешь дурака валять? Я не верю ни одному твоему слову!.. Почему ты ее прятал за пазухой?!
— Ее?.. Сам подумай: разве узнал бы старшина, что я без пилотки? Узнал бы, если она у меня на голове?
— Одуванчиков стоит у шлагбаума, хотя ему положено спать два часа! Я занимаюсь самой настоящей ерундой!.. И все по твоей милости! Поймешь ли ты наконец, Кощеев?!
— Уже понимаю. Не веришь? Чтоб мне провалиться. Чтоб не увидеть мать родную. — Он щелкнул ногтем по зубу, провел большим пальцем по горлу. — Гад буду.
— Нет, Кощеев… Ты чудовище, непрошибаемое… Такие, как ты, отравляют жизнь! Ты не имеешь права…
— Хватит, студент. Не то горло простудишь. Вот сяду сейчас тут и не тронусь с места. Никуда с тобой не пойду! А старшине скажу: студент угрожал оружием, чтоб не искать головной убор. Скажу: несознательный лентяй этот Посудин, отравляет жизнь всем людям. А так как старшина и без меня знает, что ты отравитель нашей светлой жизни, то загремишь ты, студент, на губу со всеми твоими знаниями. Будешь лекции читать китайским клопам и тараканам…
Тем временем они спустились в низину. Кощеев преобразился, замолк, шаг его стал напряженным. Посудин хотел выразить неудовольствие тем, что зашли далеко, но Кощеев яростно прошипел:
— Ша! Ни звука!
Посудин понял, что Кощеев притащил его сюда с какой-то целью. Он сел на комель ивы, подумал, не закурить ли. Но Кощеев стоял, чутко прислушиваясь, и его тревога передалась Посудину. Кощеев полез вверх по заросшему кустарником обрыву, производя поразительно мало шума: под его руками и ногами почти не трещали ветки.
Посудину вдруг показалось, что на него кто-то смотрит. «Какой вздор! — подумал он с внутренней дрожью. — Как будто взгляд можно почувствовать… взять в руки, взвесить…» Тем не менее он начал поспешно шарить глазами в кустах и среди камней, пришептывая: «Отвесьте мне килограмм взгляда… Уберите с моего плеча ваш липкий и недостаточно тяжелый взгляд…» Возле охряного откоса наткнулся на лежащего пса. В этой кудлатой грязной шкуре, брошенной наземь, были живыми только глаза, злобные, бешеные глаза дикого зверя. Пес был некрупный и непородистый, явная дворняжка. Он беззвучно скалил желтые клыки, и уши его были намертво прижаты к затылку.
Кощеев оглянулся и, увидев пса, сразу же вернулся.
— Ага, друг человека, — произнес он в полный голос.
Шерсть на загривке пса поднялась дыбом.
Вот он, людоед, личный враг Кешки Кощеева, зверь до мозга костей, потерявший всякие связи с человеком… Всякие ли? Кощеев ткнул трухлявой веткой в бок собаки, облепленный репьем и колючками.
— Перебит хребет. Однако, неужели это я ее так шарахнул? А черт с ней. Потом пристукнем. Пойдем, студент. Там есть кое-что поинтересней.
Они взобрались но обрыву на водораздел.
— Ты ее убьешь? — спросил, задыхаясь, Посудин.
— Нет, я возьму ее на колени и буду чесать за ухом. Да присядь, каланча.
Они сидели на корточках за грудой камней и вывернутого из недр сопки военного мусора. Перед ними раскинулась знакомая панорама. Кощеев немного удивился, что нет восстановленных тугих заграждений из колючей проволоки, которые он кромсал ночью своими ботинками. Может, в темноте на другую сопку забрел? Да нет же, от собак удирал знакомым маршрутом, поэтому и удрал…
В общем-то, колючей проволоки хватало. Ее огромные спутанные клубы, полузасыпанные щебнем, сохнущим дерном, мусором, ловили ржавыми шипами ветер и шепелявили, посвистывали, завывали, будто это были немощные голоса тех, кто навеки остался в этой сопке.
Кощеев и Посудин спрыгнули в траншею с обвалившимися стенками, дошли по раскисшему дну ее до остатков НП — наблюдательного пункта — с торчащими во все стороны бревнами перекрытий. Отсюда отлично просматривался не только склон сопки, но и обширное болото у подножия со множеством пеньков разной высоты. Когда-то здесь был густой лес… Через болото протянулась насыпная дорога, пропадая за скалистым левым флангом бывших позиций. Серый, лишенный солнца день высвечивал каждую подробность рельефа с одинаковой резкостью, что в двух метрах, что в двух километрах.
Над болотом, сопротивляясь ветру, ходила кругами хищная птица. Пахло ружейным маслом.
— Что-то собачек не видать, — пробормотал Кощеев и вылез из траншеи. — Ты здесь поищи, а я там… Может, занесло головной убор на верхотуру.
Кощеев ушел довольно далеко от траншеи, когда наткнулся на разгромленную батарею японских орудий среднего калибра. Артпозиции вместе с техникой были засыпаны мусором и пластами маскировочного дерна. Земля вокруг пропиталась бурой маслянистой жидкостью. На каждом шагу торчали поржавевшие стволы, станины, тележные колеса, корзины, ящики, обрывки циновок, куски проволоки и вощеной бумаги.
«Интересно, сначала проволоку кто-то натянул, потом убрал. Разгрызи, Кеша, этот орешек, может, сразу человеком станешь».
Поднявшись к скалам, осмотрел развалины двух дотов. Трупы здесь были убраны или растащены псами, бетонные плиты густо разукрашены птичьим пометом. Кое-где в выщербинах Кощеев обнаружил засохшие крошки хлеба и зерна чумизы.
Он увидел, что Посудин подает какие-то знаки, и побежал к нему. Нога провалилась между спиц тележного колеса — такими колесами были снабжены японские орудия, — и он упал. Лежа, разглядел хорошо замаскированную амбразуру, невидимую с высоты человеческого роста. Куча земли, а у ее основания — эта амбразура с вывороченным из нутра механизмом заслонки и искореженной амбразурной рамкой.
Он подполз к амбразуре на коленях. Из черной дыры несло теплом. Тепло истекало почти зримо, и вместе с ним — тревожные запахи.
Подбежал Посудин, шумно дыша. Увидев амбразуру, проглотил сорвавшиеся было с уст слова. Но его беспокоила больше не амбразура, он показал рукой на груду камней, за которыми только что укрывались, Кощеев увидел пять-шесть разношерстных грязных собак. Ветер шевелил их шерсть, пробивая в ней светлые воронки.
Кощеев погрозил им кулаком. Потом вытащил из нагрудного кармана гимнастерки коробок спичек и тощую стопку газетной бумаги, нарезанной для курева. Истратив драгоценную спичку, поджег бумагу и заглянул в амбразуру: груда разбитого железа в окалине и саже, бетонный пол, усеянный щебнем и стреляными гильзами, стальная дверь. На штыре, торчащем из стены, — помятая японская каска…
Бумага догорела до пальцев. Кощеев едва не взвыл от боли.
— Что там? — шепотом спросил Посудин.
— Огнеметом, наверное, прополоскали. Или бензинчиком выкуривали славяне. Пусто. Но есть какая-то дверь. — Он с силой втянул в себя воздух. — Чуешь? Вроде казармой несет?
— Ты туда не полезешь, — решительно заявил Погудим. — Теперь не война. Теперь запрещено… Сам знаешь. То мина-ловушка… В таких-то вот дырах. То еда отравленная…
— Любишь ты поговорить, студент. Отомкни-ка штык, говорю. Полезет собачня, без штыка справишься. А может, и не полезет.
— Глупый, бессмысленный риск! — Посудин повысил голос. — Ты, наверное, думаешь, что геройский поступок совершишь? Ты сильно заблуждаешься, Иннокентий.
— И без штыка полезу, — угрожающе произнес Кощеев. — Потом всю жизнь будешь маяться и таскать на мою могилку цветочки. — Он опять заглянул в дыру. — Тьма египетская!
— Ничего ты не понял в жизни, Иннокентий, в ее законах не пытаешься разобраться… Не героизм это, а сумасбродство.
Кощеев собирал вокруг себя все, что могло гореть, сооружая факел.
— Пусть сумасбродство. Это мое личное дело.
— Вот именно! — воскликнул Посудин, и Кощеев закрыл ему рот грязной ладонью. — Пусти… Вот именно, твое личное дело! Никогда в истории человечества выдающийся поступок, совершенный сугубо в личных целях, не получал статус героического поступка. Запомни и впредь. Мореходы, ученые, воины, землепроходцы… совершали героические деяния по заказу государства. А ты прешь на рожон явно в личных, эгоистических интересах, вопреки запрету старшины Барабанова…
— Теоретик! — бросил презрительно Кощеев и полез в амбразуру.
С хрипом и стоном продавил свое тело в узкую дыру. Из темноты вынырнула его рука. Посудин вложил в нее факел.
— Штык! — послышался нетерпеливый шепот.
Посудин снял с винтовки граненый начищенный штык, но, подумав, просунул в темноту винтовку прикладом вперед.
В амбразуре слабо блеснуло пламя факела, захрустели гильзы под ногами, и все стихло.
Посудин с горячностью уверял себя, что поступок Кощеева — типичное сумасбродство. И что история верно рассудила в отношении героизма и негероизма. И что неуправляемый и безнравственный хулиган Кешка Кощеев не способен на истинный осознанный героизм, то есть на самопожертвование.
Разобравшись в своих мыслях, Посудин успокоился. Прислушиваясь к ленивому лаю собак и вою ветра, он смотрел на амбразуру и ждал.
Кощеева переполняло злое и радостное чувство — кто еще отважится забраться в пору, воняющую японской казармой? Кто еще так мало ценит собственную шкуру? Конечно, во время боев таких людей было много. Лейтенант со своей штурмгруппой пробежал не один километр по подземным галереям японцев, автоматчики прочесывали разломы и «раздолбанные» доты — искали смертников, саперы начиняли взрывчаткой и самые нижние горизонты бункеров и дотов… Но в том-то и дело, что во время боев, да еще в родном сплоченном коллективе…
Это были даже не мысли, а какие-то странные толчки-ощущения, от которых становилось тепло в груди и ноги наливались легкостью. Для мыслей не было времени. Все его существо превратилось в однородный, хорошо отлаженный механизм, способный на мгновенную реакцию, на решение неожиданных задач.
Стальная дверь дота была заклинена или завалена снаружи, но в боковой полукруглой стене открылся узкий прямоугольник темноты. Свет факела скользил по поверхности, не проникая в глубь галереи. Кощеев прижался к стене, ожидая выстрелов из тьмы или гортанного вопля смертника. Факел — пучок щепья — догорал, и Кощеев бросил его в темноту… Тишина… Кощеев увидел: круто вниз уходит галерея, закованная в бетон. На полу доска — вроде трапа с поперечными брусьями. Конца галереи он не смог разглядеть. Факел затухал, и от него было уже мало проку. Кощеев забросил на плечо ремень винтовки и пошел по доске, хватаясь за стены руками.
Он пробирался в кромешной тьме, пробуя ногами ступени «трапа», прислушиваясь к собственному дыханию и шороху одежды. Ему показалось, что идет очень долго. Он остановился, зажег спичку и тут же поспешно затушил ее. В шаге от него галерея круто сворачивала в сторону.
Когда глаза опять привыкли к темноте, заглянул за угол. Но ничего не смог увидеть. Слабый сквозняк донес запахи жилья. И звуки. То были странные звуки — словно кто-то размеренно водил пустой консервной банкой по стиральной доске.
Кощеев зажег спичку и, пока она горела, успел разглядеть более широкую галерею с объемистыми нишами в бетонных стенах. Еще несколько спичек ушло на осмотр ниш. В них были аккуратно сложены противогазные сумки с бамбуковыми бирками, комплекты японского обмундирования, перевязанные бумажным шпагатом, ящики с войлочными шлепанцами, обычными для японских казарм.
«Что-то вроде каптерки, — подумал Кощеев. — И каптенармус, наверное, имеется?»
Галерея раздваивалась. Он проверил один рукав ее и обнаружил мусорную свалку: пустые консервные банки, картофельные очистки, рыбьи кости. За свалкой громоздились искореженные взрывом рельсовые балки и бетонные плиты, образующие непроходимый завал до потолка подземелья.
Потом он пошел по второму рукаву галереи — на звук. Шел медленно и почти бесшумно. Непонятно было: то ли стало жарко, то ли вспотел от напряжения. Снял шинель, бросил ее поперек галереи, чтобы потом проще было найти. Почувствовал, дрожат руки.
Дребезжащие звуки стали громкими и, казалось, сотрясали бетон под ногами. Кощеев пополз на четвереньках, не рискуя зажечь спичку.
Очень мешала винтовка — со спины скатывалась, под мышкой держать тоже неудобно… Рука потеряла опору, и он повалился вперед, хватаясь за стену. Винтовку чудом поймал, повернувшись на бок, не дал ей загреметь о пол. Но ударился о что-то плечом, потом затылком и некоторое время беспомощно сползал куда-то вниз. Он испугался шума, который все-таки произвел при падении: стук ботинок, бряцание антабок. Лежал в кромешной тьме в нелепейшей позе и боялся шелохнуться, ощущая спиной и локтями бетонные ступени крутой лестницы. Тело под бинтами вдруг нестерпимо зачесалось, словно скомандовав отбой страхам.
Дребезжание периодически вырывалось из непонятного и мощного источника звуков. Где-то размеренно, будто стучала капель, шли часы.
Он встал, сделал два бесшумных настороженных шага. Нащупал край стола, и под рукой слабо зашелестела бумага. Потом задел стволом винтовки за какой-то висячий предмет. Резкий звук удара металла о металл ошеломил Кощеева — он присел, не дыша. Дребезжание сразу прекратилось. Наступила тишина, способная свести с ума…
Но вот послышались шорохи, какое-то неясное бормотание. Что-то гулко стукнуло. Вспыхнул тусклый глазок электрического фонарика. Желтое пятно света величиной с большое яблоко упало на бетонный пол, задев краешек соломенной циновки, и, поползав взад-вперед, придавило к полу эмалированную кружку с кольцевидной ручкой. Кружка лежала на боку в небольшой лужице, точнее, на влажном бетоне.
Из темноты появилась мужская рука, подняла кружку, вытряхнула из нее последние капли. Ладонь была грубая, широкая, с короткими толстыми пальцами… Кощеев был парализован видом этой руки. Паскудное чувство страха свободно гуляло в нем, будто сквозняк, который но взять за горло и не стукнуть кулаком. Мозг механически фиксировал подробности: руку, желтое пятно, окружающую тьму, угадал лампочку над головой, которая бесшумно раскачивалась, отражая в выпуклом стекле свет фонаря.
Кощеев уже понял, что просидит вот так целую вечность, что сдохнет, но не найдет в себе сил шевельнуться, выстрелить, выкрикнуть заветное словцо, которое он знал по-японски: «Тамарэ!» — «Стой!»
Тем временем в пятне света появился маленький увесистый чайник, похоже, металлический, и в кружку полилась тонкая струя. Потом человек с шумом и смаком высасывал чай из кружки, издевательски не торопясь, громко бормоча и приговаривая между глотками.
Кощеев со страхом подумал: сейчас фонарик погаснет, и этот тип захрапит, будто жестянкой заскребет по стиральной доске. Воображение мгновенно вылепило чудовищно огромное спящее лицо с раскрытым бездонным ртом. Кощеев уже верил, что у него именно такое лицо, что он видит его в темноте совершенно отчетливо…
Кощеев рывком нажал на спусковой крючок винтовки, палец, выдавив лифт, уперся в преграду. Кощеев покрылся от макушки до пят холодным потом. Палец уже задеревенел на неподатливом куске металла, а выстрела не было!
Чайник поплавал в воздухе и с лязгом угнездился на какой-то овальной глыбе. Короткопалая ладонь прижалась к ее керамической стенке. Бормотание оборвалось. Потом Кощеев увидел худое узкоглазое лицо, заросшее неопрятной клочковатой бородой. Убрав чайник куда-то в темноту, человек принялся раздувать пламя — керамическая глыба оказалась жаровней.
Душа диктовала: замри, не пижонь, выжди. Вечная оглядка «а как другие?» донимала Кощеева в самые ответственные моменты его жизни. Он часто поступал «как другие», но еще чаще — вопреки этому пронзительному воплю своей души, жаждущей человеческого коллектива со всеми его достоинствами и недостатками. Кощеев оглушительно клацнул затвором и закричал, срывая голос:
— Тамарэ, сука! — и выстрелил поверх дернувшегося лица.
Рикошетный визг еще крошился в невидимых галереях, а Кощеев уже сидел на костистой узкой спине японца и связывал ему руки брезентовым замусоленным ремешком, вытащенным из своих же брюк. Перепуганный японец не сопротивлялся, лежал неподвижно, уткнувшись лбом в циновку. Электрический фонарик, похожий на длинный кусок водопроводной трубы, валялся тут же, на циновке. Кощеев подкатил его ногой и осветил лицо пленника. Под редковолосой черной бородой змеились глубокие морщины.
Издали пробился заполошный крик Посудина:
— Я здесь, Кеша! Я сейчас! Я иду!
Кощеев поддернул штаны — без ремня совсем не держались. Схватив с полу винтовку и фонарь, бросился осматривать бункер. Химические элементы фонарика были на последнем издыхании. Что-то можно было рассмотреть не более чем в шаге от рефлектора. Но полуприкрытую дверь он увидел сразу. Из щели несло прохладой. Еще один ход сообщения?
Он пробежал по этой галерее несколько десятков метров, натыкаясь на завалы земли и щебня. Впереди забрезжил дневной свет, и он кинулся назад, в бункер.
Японца на месте не было…
Кощеев обругал себя, что не догадался связать ему ноги. Забьется в какую-нибудь нору или чего доброго взорвет себя вместе с бункером!
Словно кто-то толкнул в спину — бежать! На поверхность! Подальше от бункера!..
Японца он поймал в «каптерке» — тот сидел на корточках в одной из ниш и перетирал путы о жестяную обивку ящика с солдатскими шлепанцами. И среди ящиков, как упругая змейка, замершая перед броском, — бикфордов шнур японского типа (с тонкой проволокой в оплетке). Кощеев поднатужился и вырвал шнур с «корнем».
Посудин больше не кричал, и Кощеев заподозрил неладное.
— Студент! — выкрикнул он, сложив ладони рупором. — Ты живой?
— Живой… Застрял тут… — послышался сдавленный голос.
— Сейчас приду! Отдыхай!
Кощеев первым делом отыскал свою шинель. Потом более основательно связал руки японца воспламенительным шнуром. Ремешок забрал. Теперь с брюками был порядок, и эта малость явилась той каплей, которой ему не хватало для полного счастья.
Он повел японца в бункер. Японец был мал ростом и щупл, ноги его были сильно искривлены в коленях. Мешковатый мундир солдата императорской армии скрадывал его худобу, но делал фигуру комичной. Если бы не диковатая борода и морщины — походил бы на подростка. И еще не детскими были огромные лепехи ладоней, будто взятые с другого тела.
В бункере Кощеев пробыл недолго. Вывел японца на поверхность через пролом в подземном ходе сообщении. Пролом оказался далеко в стороне от амбразуры, в которой застрял Посудин.
— Студент! — Кощеев поднял над головой винтовку и пронзительно завизжал: — Э-ей-ей-ей! Дуй сюда, студент!
Но Посудин беспомощно сучил в воздухе ногами. Когда Кощеев с японцем подошли, Посудин нервно выкрикнул:
— Это ты, Иннокентий? Это ты? — голос его отдавался, как в бочке.
Кощеев потащил его за ноги, но безуспешно. Наконец, добравшись до поясного ремня, с силой вырвал его из амбразуры под громкий треск шинельного сукна.
— Спасибо, — прошептал Посудин, сидя на земле и держась руками за поясницу. Хотел еще что-то сказать, но увидел японца и онемел.
— Хлебни, студент, — Кощеев протянул ему японскую баклажку, увитую тонкими ремнями, и засмеялся.
Да, в жизни Мотькина произошла крутая перемета — отстранили от кухонного дела. Обед приготовила санинструктор Кошкина. О первом — борще с бараниной — солдаты отзывались с теплотой, о втором — гречке со шкварками — с восторгом. До компота очередь не дошла, так как в лагере появились Посудин, Кощеев и связанный японец. Посудин доложил капитану, что искали пилотку рядового Кощеева и по счастливой случайности нашли самурая. Потом прибежал старшина. Одет он был в старый комбинезон и телогрейку, выпачканную в ржавчине и мазуте. Доклад Посудина повторился.
— Молодцы! — искренне восхитился Барабанов. — Верно, товарищ гвардии капитан? Как по заказу! Теперь взыскание можно снимать со спокойной душой. Ведь могут, стервецы, когда сильно захочут? А, товарищ капитан?
Японец произвел на всех большое впечатление, хотя вид его был совсем не геройский. Стоял на сильно искривленных ногах, равнодушный ко всему, полуприкрыв черные тяжелые веки. Кощеев не нашел в бункере его шинель, зато там было несколько одеял. Теперь пленный был закутан в ярко-желтое, правда, грязное одеяло из верблюжьей шерсти. По двум бронзовым звездочкам на его красной петлице определили: солдат первого разряда, то есть старослужащий императорской армии.
Капитан тут же под навесом из циновок произнес короткую, но прочувствованную речь:
— Товарищи бойцы! Все вы знаете, что оболваненные империалистической пропагандой простые японские парни зачастую дрались ожесточенно и с легкостью жертвовали своими жизнями. Чем меньше молодой японский парень знал, пережил, видел, тем с большей легкостью он шел на смерть. И вот наглядный пример глупого фанатизма таких оболваненных людей: война давно закончилась, а они все еще воюют, выползают но ночам из бетонных нор и убивают мирных жителей, советских офицеров, солдат интендантских и хозяйственных служб, обстреливают КПП и проходящие машины. Они вынуждают и нас продолжать войну. Нужно быть начеку, товарищи бойцы. Нужно вылавливать смертников, обезвреживать их. И если потребуется — уничтожить без всяких колебаний. Неизвестно, сколько преступлений совершил вчера, позавчера, неделю назад этот японский солдат…
Потом старшина скомандовал «смирно» и торжественно объявил.
— За проявленную, значит, храбрость при поимке самурая рядовым Кощееву и Посудину снимаются ранее наложенные взыскания.
— Служу Советскому Союзу, — сказал Кощеев с наглостью в голосе.
А Посудин явно был растерян.
— Спасибо… — пробормотал он, сначала побледнев, затем покраснев. — Но при чем тут я? Он задержал… рядовой Кощеев…
Старшина удержался от объяснений.
— Обедайте, отдыхайте, товарищи бойцы, — капитан отдал честь и вместе с Барабановым пошел в «канцелярию».
Санинструктор Кошкина, повязанная поверх щеголеватой шинели не очень чистым передником Мотькина, поставила перед героями дня полные котелки невообразимо ароматного борща.
— Кушайте, ребятки. Займусь я, кажется, вами, а то смотреть на вас — скиснуть можно: тощие, зачуханные. Даже ты, Иннокентий, уж на что самостоятельный, семейный…
Бойцы полегли со смеху — это про Кощея-то так?
А Посудин размышлял… После встрясок и волнений мысли всякие приходили в голову как бы сами собой, так уж был он устроен. «Личный риск Кощеева, и на тебе — результат общественный, — думал он. — Ермак, допустим, или Софья Перовская тоже свои личные подвиги совершали на пользу всем… Выходит, все дело не в окраске поступка, а в конечной цели? Выходит, опять это самое — цель оправдывает средства? Значит, нельзя Кощеева квалифицировать героем, ой, нельзя. Он не понимает, что творит. И мы все часто — никакого разумения…»
Получил котелок и пленный. Кто-то сунул ему в руку ложку.
— Они палочками жрут, — авторитетно заметил Мотькин. — Палочки надо ему выстругать. — Он сидел тут же с солдатами и уже не переживал из-за перемен в своей биографии.
Ему возразили, что палочками с борщом не справиться.
— Много вы понимаете! — с наслаждением говорил Мотькин. — Они палочками даже чай хлебают. Они могут палочками даже блоху поймать. Палочка для них — первейший инструмент. Хоть дома, хоть на службе. Не могут долго жить без такого орудия… Оттого этот самурай и кислый. Жисть ему без палочки не в радость.
— А пилотку не нашли, — Посудин старательно выливал в куцую алюминиевую ложку последние капли из котелка. — Все обыскали.
— Пенсне надень, студент, — Кощеев похлопал себя по голове. — Если это не пилотка, то я «студебекер», так и быть.
Солдаты засмеялись.
Посудин уронил ложку…
— Но это же Мотькина пилотка!
Мотькин пристально посмотрел на Посудина, потом на Кощеева.
— Вы меня в свои делишки не путайте. И вообще…
— Он теперь начальник, — пояснил Зацепин, кивнув на Мотькина. — Вроде министра. И портфель дадут, старшина обещал.
— Писарчуком вин став, — сказал Поляница. — Ось бачитэ? Самый перший на свити грамотей Левчик Мотькин. Глаголы у Казани варыты будэ, пунктуацией размишуваты.
Солдаты опять засмеялись, и Мотькин вместе со всеми. Японец вздрогнул, забормотал.
— Чего это он?
— Волнуется.
— Японскую маму вспомнил.
— Нельзя тебе ни в чем верить, Кощеев, — грустно проговорил Посудин.
Пленный продолжал бормотать себе под нос. Зацепин прислушался и ахнул:
— Братцы! По-русски шпарит!
В наступившей тишине прозвучало хриплое и коверканное:
— Оружие дорой, кто ты, какой нации, морчать, не беги, а то застреру, обыскивать буду тебя…
Кощеев едва ложку мимо рта не пронес.
— А чего раньше не хотел разговаривать? — Он хлопнул японца по плечу, укрытому одеялом. — Обиделся, что ли? Давай потолкуем? Вот ты сколько лет служишь?
— Кто произведет беспорядок, тот будет строго наказан, — равнодушно ответил японец и без всякой паузы продолжал: — Бежать не надо, шуметь нерьзя, пошер…
— Да он того, — сказал Мотькин и покрутил пальцем у виска, — повернутый!
— Японское войско вас обижать не будет, женщины и дети пусть не беспокоятся, — японец с силой и шумом втянул воздух через стиснутые зубы и снова разговорился: — Доставь нам пару свиней, дай рошадям сена и воды, разнуздай мою рошадь…
Японца все-таки накормили. После обеда с ним пытались говорить сначала капитан Спицын, потом старшина, а затем и все, кому не лень.
— Заученные фразы, — сказал капитан, — из какого-то военного разговорника. Всерьез готовились самураи.
Вечером связанного японца, закутанного в одеяло, посадили в люльку мотоцикла.
— До свидания, товарищи бойцы! — капитан Спицын отдал честь.
Муртазов, звеня медалями, завел мотоцикл. Капитан пожал руку старшине, сержантам.
Кощеев подошел к «своему» японцу. Тот безучастно смотрел на дорогу, а когда Кощеев заговорил с ним, принялся так же безучастно смотреть Кощееву в глава.
— Вот зараза, — поежился Кощеев, — гипнотизирует, что ли?
Крохотные зрачки японца были неподвижны, фиолетово-черные веки, морщинистое лицо, дикая борода усугубляли тяжесть взгляда. Кощеев подумал, что мало приятного встретиться с таким типом в бою.
За спиной протяжно вздохнул Посудин.
— Нормальный с виду человек, и неужели — смертник?
— Нормальный?! — поразился Кощеев.
Муртазов покрутил ручку газа, прислушиваясь к рыку мотора.
— Садитесь, товарищ капитан! — крикнул он. — До темноты надо успеть!
Кощеев заставил себя похлопать японца по плечу.
— Ну бывай, микада! Да скажи спасибо дяде Кеше, не то воевал бы ты до глубокой старости.
Пленный невнятно забормотал.
— Чего он? — засмеялся Муртазов. — Опять про свиней?
Кощеев прислушался: нет, не по-русски.
— Он сказал: век бы тебя не видеть, — объяснил Кощеев Муртазову, — но, так и быть, заходи в гости, если будешь в японских краях.
Капитан протянул руку Кощееву.
— Держись, солдат. Немного уже осталось. Стисни зубы, а держись. Понял?
— Так точно, все понял, — солгал Кощеев.
Мотоцикл тяжело выбрался за шлагбаум и покатил с отчаянным треском под уклон.
Перекормленный мул, любимец Барабанова, вздохнул по-человечьи и легко потащил трофейную телегу, нагруженную цветным металлом. Вот телега и мотоцикл благополучно миновали мостки над противотанковым рвом.
— Порядок, — сказал Мотькин. — Теперь, можно сказать, они уже в городе.
— Типун тебе на язык, — сказал старшина. Он потоптался возле Кощеева, кашлянул. — В технике разбираешься, рядовой Кощеев?
— В технике? А что?
— Пойдем.
Они вошли в разрушенное строение, похожее на сарай. Листы гофрированной жести чудом держались в проломе крыши, угрожая рухнуть на стеллажах из неструганых разнотипных досок, на которых были разложены части какого-то механизма.
— Вот, — сказал старшина, — сюрприз, значит, готовлю к октябрьским. Будет свой тягач в трофейном взводе. Из танка очень даже просто тягач сделать. Слава богу, есть из чего выбирать.
Кощеев хотел признаться, что ни черта не смыслит в технике, особенно в японской, но подумал, что такое самобичевание до добра не доведет.
— Сегодня день какой-то бестолковый. Давай завтра, старшина? С утра и начнем.
— И то ладно. Начнем, значит, с утра.
— Зря самурая увезли, — Кощеев покрутил в руках болт, бросил на стеллаж. — Он бы запросто все танки восстановил. Трудолюбивый, видать…
Сменившись с наряда, Зацепин и его команда отправились на медосмотр. Остальные «трофейщики» уже прошли эту процедуру. В гостях у Кошкиной задержался только Мотькин — сидел на стуле с градусником под мышкой и рассказывал о том, как счастливо и интересно он жил до войны.
Солдаты устроились на ступенях сильно обгоревшего крылечка и закурили.
— Охмуряет, — определил Зацепин. — Во дает, канцелярия!
Изо всех щелей вытекал журчащий голосок Мотькина.
— И кого вы лучше вокруг увидели, а? Ефросинья Никитична? Один мослатый, другой придурковатый, а третий — язык не повернется сказать.
— Про нас, чи шо? — шепотом спросил Поляница.
— Язык не повернется — это про тебя, — сказал Зацепин.
— С гигиеной, Мотькин, у тебя непорядок. Поваром был, а под ногтями грязь. Вот тебе ножницы. Сейчас же…
— Господи, гигиена! Зря вы меня гигиеной понужаете. Прислушайтесь лучше к умным словам. Вот жизнь ваша ведь не сладилась?
— Наслышались вы тут сплетен… Уладилась!
— Не уладилась. Война-то кончилась, а законного мужа у вас нету, не заимели. Что вас ждет в гражданской жизни? Одна скукота. Баб много, а мужиков мало. И среди баб — соревнование из-за мужиков… Счас, слыхали, каждый инвалид в цене, на каждом инвалиде по две, три висмя висят, тягачом не сдернешь. Лишь бы мужик был. Не до жиру…
— Можешь одеваться, Мотькин.
— Так как, Ефросинья Никитична?
— Что как?
— Да насчет личной жизни.
— Нет у меня личной жизни. Зови следующего. Есть там кто-нибудь?
Зацепин посмотрел на Одуванчикова.
— Пусть Богдан сначала, — сказал Одуванчиков. — Или студент.
— Иды. Сымай штанци, охвицер.
— Что, самого молодого нашли? Не пойду — и все.
Дверь распахнулась. Мотькин в накинутой на плечи шинели перешагнул черев порог, оттолкнул коленом Посудина.
— Посторонись, длинный.
— Получив пуцик по нюхалу!
— За что начальника обидели? — сказал Посудин. — За то, что захотел жениться да ногти не постриг? Нехорошо. Ведь какую глубокую мысль он высказал об инвалидах!
— Артист! — Зацепин с любовью смотрел на Мотькина. — Иной раз думаю, придуривается или на серьезе?
— Кощеев идет! — обрадовался Одуванчиков.
Из-за двери выглянула Кошкина.
— Где же следующий?
— Вот следующий, — все четверо показали на Кощеева.
Он подошел, окинул подозрительным взглядом бойцов и Кошкину.
— Заходи, проверяльщик, — Кошкина открыла дверь пошире.
— Ладно, — решительно произнес Кощеев и вошел в дверь, плотно прикрыв ее за собой.
— Раздевайся, разувайся, Кощеев, — сказала Кошкина. — Ставь градусник, показывай руки-ноги. Что за раны на тебе? Почему забинтованный?
— Для красоты, — ответил небрежно Кощеев. — Дай, думаю, пакетами обвяжусь, может, кому и понравлюсь.
— Кому же ты хочешь понравиться? Уж не мне ли?
— Старшине он хочет понравиться, — сказал за дверью Зацепин.
— Расчесы, наверное? — спросила Кошкина. — Насекомые беспокоят?
— От вас, товарищ сержант, ничего не скрыть, — сказал Кощеев. — Все вы знаете, все вы видите…
— Но это же не расчесы! Какие собаки тебя драли, милок? Надо ж было сразу прийти. А вдруг бешенство или столбняк?
— Мужик я зажиточный, — Кощеев подавил зевок. — В Маньчжурии все знают. С состоянием. Простыней много накопил, подушек. Перина из пуха имеется. Домашней скотины — прорва, в потемках и не сосчитать.
— К чему это ты, Кощеев, я тебе о столбняке…
— К тому, товарищ сержант медицинской службы, что жить справно умею. Соседи издали шапки снимали и здоровались.
— Понятно, милок. И от невест, конечно, отбою не было?
— Не было, — согласился Кощеев. — В самую точку вы попали, товарищ сержант. Но я грамотную искал, с медицинским уклоном. А то в жизни всякое бывает, то столбняк, то, наоборот, бешенство… — Он понизил голос: — А эти прохиндеи за дверью тоже про хорошую жизнь рассказывали?
— Эти нет, не успели. А остальные — точно сговорились. Один на завод звал после демобилизации. Обещал койку в хорошем общежитии выхлопотать и еще по блату — разряд токаря. Другой звал в колхоз. А третий обещал потренировать в беге на дальние дистанции.
— Чтобы посвятить жизнь физкультуре и спорту, — сказал Кощеев. — Это Еремеев. По запаху чую.
— Поразительно! — Посудин вскочил со ступеньки, снова сел. — Поразительно… Вот наше лицо, смотрите.
— На гвоздь сел? — спросил Зацепин. — Что с тобой, студент?
Одуванчиков понял Посудина.
— Не произнесу ни слова, — сказал он. — Вот увидите. Пусть она хоть запросится.
— Нэ кажи гоп…
— То, что мы сейчас слышим, в высшей, наивысшей мере поразительно…
— Кешкин треп? удивился Зацепин.
— И Кешкин… Выходит, все мы поступаем одинаково, как в строю! А санинструктор невольно обнажила это наше качество.
Кощеев появился в дверях, застегивая шинель.
— Следующий, — сказал он сквозь зевоту и вытер ладонью глаза.
— Что-то ты быстро, — Зацепин смотрел на него с любопытством. — Не получился разговор?
— А что тянуть? Пара укольчиков, горсть витаминчиков и инструкция по борьбе с гнидами.
— Мабуть нэ всю биограхвию рассказав?
Зацепин перевел взгляд на Одуванчикова.
— Уважай стариков и седую голову студента. Иди.
Одуванчиков встал, вздохнул и, перешагнув через порог, старательно закрыл за собой дверь.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. Ты Одуванчиков? Почему тебя зовут офицером?
Одуванчиков не ответил.
Поляница поймал Кощеева за полу шинели.
— Куда? Покуры, будь ласка.
— Посиди, — сказал Зацепин. — Послушаем, как офицер молчать будет.
— Возьми градусник, — голос Кошкиной отдавал материнской нежностью. — Какой милый мальчик. Как тебя зовут?
— Его зовут Вова, — сказал Зацепин.
— Это верно… что о вас говорят, товарищ сержант? — вдруг выпалил Одуванчиков и густо покраснел.
— Дурак ты, Вова, — сказал Зацепин.
Кощеев сплюнул в золу под ногами.
— А что обо мне говорят?
— Ну… вы знаете…
— Допустим, Вова, все это глупые сплетни.
Одуванчиков разволновался, едва не выронил градусник.
— Не зовите меня Вовой… И насчет того… конечно же… то не главное… извините, я так путано говорю… Мне казалось… Я уверен…
За дверью притихли.
— У тебя руки в порезах, Володя. Я их обработаю… Потерпи, будет больно.
— Вы много пережили?.. Не о том я спрашиваю… Эти, за дверью, мешают… Пусть!..
— Милый мальчик! Все вы тут с ума посходили…
Следующим был Поляница. Он туманно намекнул о красоте днепровских притоков на Полтавщине и поинтересовался, где думает жить товарищ Кошкина после демобилизации.
— Я из Приморья, — сказала Кошкина.
— Я ж сам с Прыморья! — обрадовался Поляница и тут же попросил адресок.
— Что-то я вас плохо понимаю, рядовой… как? Поляница. Можете говорить попонятней?
— Могу! — ответил Поляница.
— Разговаривал он как-то с ребятами из Украины, — Кощеев помолчал, нагнетая интерес к теме, — так они бегали по всей дивизии, искали переводчика. Думали, что какой-то иностранный шпион…
Солдаты с готовностью засмеялись.
Потом место Поляницы на стуле занял Посудин.
— У вас простуженный вид. Возьмите градусник… Я слышала, вы студент?
— Юридический…
— Наверное, неинтересно: параграфы, статьи, законы?
— За параграфами — многое. Люди, судьбы…
— Но какие люди. Воры, бандиты…
— Не всегда… Как вы относитесь к пленному?
— Как я могу относиться к больному?
— А если он убил кого-нибудь?
— Не знаю…
— Отняли бы вы жизнь у больного человека, который в болезни своей принес много зла людям?
— Зачем такие трудные вопросы? Наверное, не на все можно ответить… И приведите в порядок ногти. С заусеницами знаете как бороться? Я вас научу. Очень просто. У вас жуткие заусеницы.
— Я все более прихожу к мысли, что сейчас нужнее прокуроров философы, нет, люди искусства — писатели, художники, артисты… Чтобы оттаяли люди, чтобы опять научились отвечать на трудные вопросы… Однажды после отбоя увидел свет в канцелярии. Заглянул за циновку, а там старшина Барабанов при керосиновом фонаре читает тонкую потрепанную книжицу. А на лице — вы бы только видели! — удивление и радость. Какое-то непередаваемо хорошее выражение лица. Я даже подумал, что кто-то другой сидит за его столом. Утром нашел в столе книжку — детский рассказ Льва Толстого «Филиппок»… Тогда я захохотал, потому что ничего не понял. А теперь вижу этот случай совсем в другом свете.
— Значит, все ваше учение пошло зря? Вам снова надо будет учиться на художника или писателя?
— Не в учении дело… Боюсь, не хватит пороху на такое занятие…
— Ну вы скажете! Солдатом быть — пороху хватило, а книжки писать — не хватит? Неужели такой труд?.. Температура все-таки есть. Посидеть бы вам денек в казарме. Я скажу старшине.
— Большое спасибо…
— Вот порошки. Сегодня перед сном два, утром тоже два. Понижающее.
— Не беспокойтесь. Спасибо… А насчет того, какой труд… Показать человеку, каков он, наверное, тяжкий труд. Это и сверхправда, и сверхмужество… И риск.
— Риск?
— Я заметил, мало кому хочется знать о себе всю правду.
— Чудно… Может, все не так? Может, все на самом деле легче?
— Редко кто из больших писателей был признан в свое время… Это страшно.
— Значит, вы будете доучиваться на прокурора?
Посудин не ответил.
— Дела! — Зацепин завозился за дверью.
— Уведет женщину из-под носа, — сказал Кощеев. — Военная хитрость всех прокуроров, а вы уши развесили. Художника слова понимать надо.
— Как тебе не стыдно, Иннокентий, — с обидой откликнулся Посудин. — Ты совершенно не прав.
Кошкина рассмеялась и велела Посудину одеваться.
— Следующий!
Следующим был бравый и подтянутый ефрейтор Зацепин.
— Идите, братва, отдыхайте, — разрешил он. — До ужина можно соснуть.
— Заботливый! — сказал с восхищением Поляница. — Ридный папа! Пока без мамы.
— Тоже стратег, — сказал Кощеев, ему очень не хотелось оставлять «без присмотру» симпатичную санинструкторшу. Тем более что ефрейтор прослыл опасным малым: переписывался сразу с тремя девушками из родного Кузбасса и двумя — из других городов Союза. Его почему-то любили даже младшие командиры, несмотря на его склонность к легкому вранью.
Кошкина распахнула дверь.
— Вы невоспитанный человек, товарищ ефрейтор. Вы намеренно заставляете себя ждать? Вы же последний остались! И кто вам только звание присвоил?
Поляница расплылся в улыбке.
— Так вин вкрав лычку у каптерке!
Кощеев с удовольствием смотрел на растерянного Зацепина, а Посудин подумал, что Кошкина терпеть почему-то не может бравых и подтянутых ефрейторов, которых любят младшие командиры.
— Пойдемте, славяне, — поднялся Одуванчиков. — Ничего у него не получится.
После отбоя казарма некоторое время гудела солдатскими голосами. Старшина сидел за циновкой и не вмешивался. Затем не выдержал.
— Чтоб, значит, никаких звуков! — И ушел вообще из казармы, предупредив дневального, что строго с него спросит, если звуки не прекратятся.
Солдаты поострили на тему звуков. Зацепин рассказал несколько старых анекдотов. Отсмеявшись, опять вспомнили японца, которого «заарканили» Кощеев и Посудин. В который раз спрашивали, что интересно-полезного есть в том доте.
— Слезы, — ответил Кощеев из-под одеяла. — Пустые жестянки и две кучи дерьма. Одна для себя, другая для гостей.
— От брешеть! — отозвался Поляница. — Студент казав: гейши там сховались. Целая рота.
Поговорили о гейшах. Постепенно замолкли. Махорочный терпкий дух рассеялся. Казарма погрузилась в сон. Дневальный сидел у дверей на табурете, и над головой слабо светилась полоска фитиля керосиновой «семилинейки». Нервно прислушиваясь к тишине за стенами казармы, прибавил немного света. В его руках появилась книга. Бесшумно полистав, углубился в чтение. Был он похож на настороженного зверька, ворующего кур.
Кощеев ворочался без сна, перемалывая солому в тюфяке. Мозг и тело требовали отдыха — компенсацию за тревоги дня и бессонную ночь. Но не давала покоя мысль о подземном бункере, нежданном богатстве, приплывшем ему в руки. В силу фатальной испорченности он и не подумал доложить о подземном убежище. Он еще там, в бункере, подумал совершенно о другом…
Он яростно мечтал о Кошкиной, представлял ее то полураздетой, то совершенно раздетой и неизменно счастливой в его крепких объятиях. Она была для него чудом и… страхом. В общем-то любая женщина сейчас для него была и чудом заморским, и страшилищем несусветным. Не знал он этого племени, не отведал за свои двадцать шесть лет ни любви, ни ласки какого-нибудь слабого, хрупкого существа, способного писать нежные письма. Борясь с тяжестью в себе, решил окончательно: «Не выйдет — запишем в неудачный эксперимент. Выйдет — запишем в удачный. И поставим первую галочку. Дожить бы до гражданки, а там! Мать моя мачеха! Танцплощадки, рестораны, производственные отношения! Сколько крупных и мелких галочек поставить можно!»
Он оделся, подошел к дневальному. Тот поспешно спрятал книгу.
— Как называется? — спросил Кощеев.
— «Том Сойер», — дневальный смотрел на него испуганно.
— Ничего, полезная для караульной и внутренней службы книга. Не заснешь. — Затем строго добавил: — Если меня долго не будет, шума не поднимай. А старшина спросит, скажи, желудком мается, сочка не слазит.
Дневальный был из молодых солдат, стариков уважал. Кощеев в его глазах был личностью.
— Скажу, — пообещал он. — А ты куда?
Кощеев не ответил, вышел из казармы. Ветер нагнал зимнего холода и почти утих. С неба сыпала редкая твердая крупа, щекоча лицо. Кощеев сделал несколько кругов вокруг медпункта, в котором красновато светилось окно, чем-то занавешенное. Потом решительно шагнул на крыльцо. Дверь оказалась незапертой. Он вошел и остановился у порога. За столом, накрытым простыней, сидели старшина, замкомвзвода Еремеев и Кошкина. Их лица были хорошо освещены огоньком свечи, как и разрисованные длинные картонки игральных китайских карг.
— Вечер добрый! — свирепо сказал Кощеев.
Кошкина посмотрела на него с удивлением. Широкое ее лицо показалось ему таким родным, что в груди у него сладко и больно заныло.
Старший сержант Еремеев, рослый спортсмен в броне тугих мышц, убрал со стола бутылку. Старшина грузно повернулся на стуле — четкий силуэт с нелепо горчащим усом, через который проникал яркий язычок спичи.
— А, это ты, — миролюбиво произнес он. — Что тебе, рядовой Кощеев?
— У меня раны открылись.
— Какие еще раны? — возмущенно спросил Еремеев.
Старшина занял прежнее положение за столом.
— Перевяжи его раны, товарищ санинструктор.
— При всех раздеваться не буду, — сказал Кощеев.
Кошкина хмыкнула. Начальство, чертыхаясь, вылезло из-за стола. Накинув на плечи шинели, ушли, по старшина тут же вернулся.
— Через восемь минут чтоб был на месте, боец Кощеев. Проверю!
— Можно, я буду через семь минут?
Старшина подарил Кощееву испепеляющий взгляд и вышел, тщательно закрыв дверь.
— Ну, что там у тебя? — Кошкина сидела, облокотись на стол. — Знаю я твои раны, Кощеев. Ну?
Он без спросу подсел к столу. Теперь она была совсем близко. Большая, теплая. На щеке, обращенной к нему, — неровный румянец, похожий очертаниями на Африканский материк. Ворот гимнастерки расстегнут, белое горло обнажилось.
— Дело есть, — он отвел взгляд от расстегнутого ворота.
— Может, завтра о твоем деле? Да и какие могут быть дела ночью?
Он рассказал о бункере, мимолетно ощутив при этом неприятное чувство, будто терял что-то ценное из личного имущества.
— Интересно… — протянула она. — Ты предлагаешь мне пойти туда? Сейчас?
— Завтра уже ничего не будет… Барахло вынут, а бункер взорвут, как полагается.
— Что у тебя на уме, Кощеев?
— Не трону, не бойсь. Так пойдешь? — он пристально посмотрел ей в глаза.
— И тряпки есть? Не врешь?
— Тряпок больше всего. Как в самурайском магазине. — Кощеев даже не моргнул. — И шелка. И вроде панбархат с креп-жоржетом имеется.
Она засмеялась:
— И новые галоши?
— Галоши не видел, а шлепанцев — завались, и все фабричные, ненадеванные.
— Как в сказке, даже шлепанцы есть. Замок Кощея, а посреди кровать?
— Кроватей не приметил. — Кощеев увидел, что она издевается над ним, и настроение у него сразу испортилось.
А Кошкина видела Кощеева насквозь. Ну был бы он посимпатичней, попредставительней, что ли? Ее первая и настоящая любовь, командир минометной батареи, был писаным красавцем. Убили его под Сталинградом, в самом начале битвы. Потом были другие — кто также погиб, кто сам ушел от нее в связи с передислокацией частей. И уже в Маньчжурии судьба свела с пожилым штабистом, человеком превосходным почти во всех отношениях. Женат и не женат — семья канула где-то во время оккупации. Если бы были живы, разве не откликнулись бы? Но пришили аморалку Кошкиной и ее штабисту. Его — с понижением в должности, ее — с глаз долой в трофейную команду, в ссылку, выходит, до самого дембеля. Как человек военный, Ефросинья Кошкина стойко перенесла очередной удар, не ныла, не тосковала и не злилась ни на кого. Но приближение гражданской жизни пугало ее — ведь сколько баб в России без мужиков, а она перезрелая военная девица. Неужто всю жизнь придется одной куковать?.. И вот — Кощеев. От армейских ухажеров, которым только бы урвать свое, сильно отличался. Но как с таким показаться на люди? Засмеют. Что же ты довел себя до такого вида, солдатик? Ведь другим же был, наверное?
— Ладно, — сказала она задумчиво. — Уговорил. Но если будешь руки распускать, убью.
Они карабкались но крутому склону сопки. Волны холодного воздуха и колючей снежной крупы разбивались об их лица, проникали под одежду, выдувая тепло. У Кошкиной был офицерский фонарик со светофильтрами, и она то и дело включала его — боялась темноты. Зеленый свет падал на груды щебня, обугленные деревянные балки и металлические штыри заграждений, смятые взрывом и гусеницами самоходок. Возле пролома в треснувшей бетонной плите, замаскированной дерном, остановились. Арматурная проволока была аккуратно загнута внутрь.
— А вдруг там кто-нибудь сидит? — прошептала Кошкина.
Кощеев встал на колени, запустил руку в пролом и вытащил японский длинный фонарик и пистолет — спрятал еще днем.
— Пусть сидит, — пробормотал он. — Даже интересней будет.
Когда-то, сразу после боев, саперы поторопились или были навеселе, так как бункер не был уничтожен взрывом, а лишь поврежден. Свет фонариков метался по бетонной норе, натыкаясь на стол, жаровню, множество малопонятных вещей. Из трещин в стенах с шорохом сыпались струйки земли и каменной мелочи.
— Здесь я его и захомутал, — Кощеев приблизил рефлектор фонарика к груде смятых одеял.
— Наверное, блох полно, — Кошкина тронула двумя пальцами обитую материей чурку. — Это что?
— Вроде подушки у них. А насчет блох ты зря, при мне самурай ни разу не почесался.
— Значит, привык. Не может быть, чтобы здесь не было блох. А это лампочка? Давай включим?
Они принялись искать выключатель и нашли электрощиток в железном ящике, который вначале приняли за сейф. В ящике оказалось несколько рубильников и пакетных переключателей. Кощеев с опаской включил самый большой рубильник, прислушался. «Пронесло», — подумал он. Электрощиток мог быть подключен к артпогребу или мощному фугасу под бункером.
— Заснул? — Кошкина отодвинула его плечом и включила все, что включалось.
Несколько небольших продолговатых ламп на длинных шнурах медленно зажглись. Потом стало нестерпимо ярко — Кощеев и Кошкина зажмурились.
— Полопаются, — сказала она.
— Пусть! — повеселел он, не без удивления разглядывая свой подземный замок. При свете фонариков бункер казался ему уютной каморкой в центре земного шара, а теперь…
Кощеев проверил все галереи, отходящие от бункера. Запер стальные двери на мудреные задвижки. Разжег жаровню.
— Ни креп-жоржета, ни панбархата, — хохотнула Кошкина. — Зато консервов из лягушатины — бери, не хочу.
Кощеев посмотрел на наклейки.
— Не лягушатина. Вот этот с бородавками — трепанг. А этот — вроде наших чилимов, только покрупнее.
От жаровни несло угаром. Пришлось приоткрыть двери — сразу потянуло свежим воздухом.
Кошкина, без шинели, с закатанными по локоть рукавами гимнастерки, ловко вскрывала консервные банки широким японским штыком и ставила их на жаровню.
— Так и быть, рядовой Кощеев, накормлю тебя омарами и самурайскими концентратами. Есть хочешь?
— Солдат всегда есть хочет — закон войны. — Кощеев тоже сбросил шинель, расстегнул гимнастерку. — А ты хочешь музыку?
— Заводи, Кощеев! Веселую!
На стеллажах среди оружия, амуниции, лощеных кирпичиков — сухих элементов Кощеев еще раньше заприметил зеленый ящик. Тонкий провод от ящика уходил в толщу потолка через водопроводную трубу. Кощеев с благоговением убрал крышку — точно «радиоаппарат». По крайней мере очень похоже. Пощелкал тумблерами и переключателями, и в бункер ворвался вихрь звуков: морзянка, голоса дикторов, музыка.
— Оставь! — крикнула Кошкина. — Вот эту оставь!
Мужские приятные голоса пели что-то ненатурально-красивое и ритмичное. Ласково похрюкивали саксофоны, томно и дрожаще стонали гавайские гитары… На бетоне распустились пальмы и агавы. Закатное солнце опускалось в теплые гладкие волны. На горячем песке лежали красивые люди и говорили о любви.
Кошкина присела на край стола и широко раскрытыми глазами смотрела сквозь Кощеева, сквозь толстенные бетонные стены. Кощеев судорожно вздохнул, к самому горлу (с чего бы?) подступили слезы. Он еще раз до боли в груди вдохнул в себя воздух, чтобы слезы не брызнули из глаз. Хотелось разреветься, рассмеяться, хотелось орать во все горло что-нибудь бессмысленное, самому непонятное… Какое все-таки волшебство — музыка, если душа обнаженная и чуткая, а вокруг нет войны и рядом с тобой Василиса Прекрасная, которую чисто по недоразумению зовут сержантом Кошкиной…
Он вдруг увидел свои некрасивые грубые руки, рабочее хэбэ, суконную спираль обмоток на тощих икрах. Увидел всю свою жизнь, уместившуюся на кончике саперной лопаты…
— Сытые поют, довольные! — с тихой яростью произнес он. — Сволочи…
Кошкина вздрогнула, вскинула на него растерянные глаза.
— Почему сволочи?! Разве плохо быть сытым и довольным?
— Ну да. Орать о цветочках и рыбках, когда… когда полмира сидит на могилах… А другая пухнет с голоду.
Потом пела женщина. Должно быть, на вражеском еще вчера языке, но все равно красивом, удивительном…
— Ишь как поют… А нам завидно. — Кошкина по-бабьи скорбно смотрела на него. — А нас зло берет, что сами не умеем, разучились… Хочу всегда такую музыку… Хочу хорошо одеваться, хочу быть красивой и довольной. И чтоб у меня было все — и койка не казенная, и корыто свое собственное, и люлька для ребенка… Разве плохо иметь это?
— Да не о том я! Вот ты жмешь на всю железку, делаешь положенное дело, всю войну прошла, а какая-то сука заграничная в это время жила припеваючи. Чем мы хуже их? Почему не они в рабочем хэбэ, а я? Почему какая-то дура ходит в шелках, а не ты?
— Наверное, кому-то положено все вынести… чтобы другие жили по-людски…
— К чертям собачьим! Боженька ишь как распорядился! А я не согласен!
Она провела теплой ладонью по его плохо выбритой щеке.
— Хватит надрываться. Не умеешь ты с женщиной разговаривать.
Музыка стихла. Кощеев тронул ручку настройки и тотчас наткнулся на родной голос. Женщина-диктор сдержанно рассказывала об учреждении всемирной федерации профсоюзов, о лечении кислородом пулевых ран во Владивостокском военно-морском госпитале.
Все пространство бункера тем временем заполнили вкусные незнакомые запахи. Из вскрытых банок, пузырясь, выливалась жидкость на уголья жаровни. Кощеев поспешно расстелил на столе большой лист бумаги. Мельком разглядев, что это карта УРа, так и прилип к ней.
— Вот это да! — удивлялся он, водя пальцем по лощеной бумаге. — Как здорово! Точно такая же была у лейтенанта…
Кошкина, прихватывая с помощью носового платка отогнутые жестянки, перенесла на стол все банки. Кощеев вытащил из-за обмотки алюминиевую ложку.
— Одной справимся.
— Почему же одной? — в ее руках появилась складная хромированная ложка.
— Подарок?
— Трофей. В немецком блиндаже нашла. И гравировка есть по-немецки: «Из вещей шарфюрера Штрауса».
— Штрауса? Случайно не того, что композитор? Ну, «Сказки Венского леса» и еще что-то.
— Этот — эсэсовец, шарфюрер вроде старшины у них или сержанта.
— Вот бы знать, неужели тому самому композитору Гитлер дал сержанта?
— Ничего удивительного, если тот самый композитор живой, то, значит, обязательно в армию забрали. Сейчас, может, в плену или сгнил давно.
— Хорошо, что успел «Сказки Венского леса» сочинить. Толковый вальсок, особенно в праздник под духовой оркестр. Неужели не слышала?
— Я названий не запоминаю, Кеша. А к чему?
— Да хотя бы вот так поговорить… Ну да ладно, пусть кто-нибудь другой разбирается в эсэсовцах и композиторах. Где у нас рюмки?
Чего-чего, а фарфоровых чашечек и металлических стопок в бункере хватало. Как и всевозможных баклаг и фляжек. Кощеев выбрал чашечки, которые показались ему поглубже, и, сполоснув их спиртным, наполнил.
— Сладковатое, — он постучал по стеклянной баклаге ногтем. — Наверное, генеральское. Слышал я, генералы, хоть наши, хоть чужие, только сладкое пьют. Медовуху, ликеры, настойки всякие…
— Вранье. — Она посмотрела в чашечку, вытащила кончиком штыка невидимую соринку. — Русский в любом звании — русский.
— За знакомство, — он хищно вдохнул в себя воздух.
— За знакомство, — согласилась она.
Они чокнулись чашечками, расплескивая на карту, и выпили. Он тут же наполнил чашечку из другой баклаги.
— А здесь горькая, зараза. Вроде с хиной.
— Ты осторожней… Назад не дойдешь. Вид у тебя — будто бревна на тебе возили.
Он засмеялся. Ему стало очень хорошо. Все здесь принадлежало ему. И Кошкина тоже! Он ел сразу изо всех консервных банок, не замечая вкуса.
— Значит, ты воевала? Даже с немцами?
— И с немцами, и с японцами, Кеша. Было дело — под пулями ползали. И убитым глаза закрывала…
— Не надо… про убитых… Награды есть?
— Есть. Медали… Четыре штуки.
— Считай, что пять. «За победу над Японией» еще будет. В указе сказано: всем, принимавшим непосредственное участие в боевых действиях против японских империалистов…
— Ты все указы назубок знаешь?
— Не все. Только о наградах и о демобилизации. У нас, дальневосточников, с наградами туго. Прямо беда для некоторых. Всю войну просидели в окопах на маньчжурской границе, все ждали — вот-вот грянет, вот-вот полезут. А сидя наград не заработаешь. Боевые награды за боевые раны полагаются, а какие раны у таких оборонных червей? Разве только чиряки да тоска зеленая. — Он отодвинул банку с карты, поискал в цветных линиях, водя пальцем. — Вот, кажется, здесь сопку брали. Опорный пункт… И вот здесь, тоже опорный пункт. А вот где самурайскую пушку раздолбали, не могу найти. Большая была пушка, железа — горы, но все под землей.
— Убивал?
Он помолчал, потом нехотя произнес:
— И что тебя тянет на такие речи?
— Значит, убивал.
— Одного в темноте. Ножом… Гнался за ним по подземному ходу. Сбросил ботинки и гнался. Потом руки долго дрожали… А когда самурайскую пушку искали, короче, отвел мне лейтенант позицию. Сижу один-одинешенек, но с автоматом, а вокруг ночь. Везет мне на потемки… В общем, положил я их тогда много, а сколько, даже днем некогда было сосчитать…
— Другие рассказывают с похвальбой.
— Так то другие. Старшина, наверное?
— Старшина никого не убивал.
— Все-то ты знаешь. — Ему хотелось назвать ее по имени, хотелось говорить о чем-то легком и веселом, но нужные мысли и слова застревали в каком-то фильтре.
Кошкина вытерла пухлые губы мятым платочком и подошла к «аппарату». Кощеев смотрел на нее, проклиная свою нерешительность. Опять будто свинцовая плата придавила. С трудом встал, шагнул к женщине. И только хотел обнять ее, сказать чудесное слово «Фрося», как Кошкина резко обернулась.
— Но, но! Без вольностей, рядовой Кощеев! — будто облила ушатом ледяной воды.
Кощеев грубо обхватил ее за талию. Она уперлась в его грудь крепкими руками.
— Я уйду, Иннокентий! По-твоему не будет!
Он залепетал что-то жалкое. Потом ему стало стыдно за свой скулеж.
— Значит, по-моему не будет?
Он сломил сопротивление ее рук. Лицо ее с африканскими материками на щеках было совсем близко. Он неумело поцеловал ее в подбородок, потом в то место в Африке, где находится Судан, потом наконец в губы, в плотно сжатые враждебные губы! Она стояла будто гипсовая фигура на морозе. Он расстегнул ее гимнастерку, отшвырнул ремень. Он раздевал ее и захлебывался словами. Опять не теми словами!
— Значит, мой портретик не по вас?
— Не по мне, Кеша, — бесцветно ответила она. — Подыщи себе что-нибудь другое, Кеша.
— Что-нибудь кривобокое, хромоногое, пятидесяти девяти лет от роду?
— Вот именно, — она оттолкнула его, прошла к циновке. Поворошила рукой груду одеял и плоских матрацев. Потом начала снимать сапоги и чулки. Теперь она хотела покоя и ласки. Теперь она желала Кощеева, и ей было немного стыдно от этого желания.
— Выбрось отсюда коптилку, — сказала она, сделав движение голым плечом в сторону жаровни. — И закрой двери. Не люблю, когда двери… И свет не люблю. — Она посмотрела на наручные крохотные часики. — Господи, уже третий час!
Радость распирала грудь Кощеева какие-то мгновения. Потом что-то изменилось. И Кошкина — вот она, сияет молочной белизной кожи, и времени — прорва, и сыт-пьян… Но, черт возьми, что-то плохо!
Он вынес жаровню в «каптерку», запер на мудреные запоры стальные двери бункера, выключил свет и включил японский фонарик.
— Ну, чего ты? — с раздражением сказала она, натягивая на себя одеяло.
«Почему так плохо? — терзался он, срывая с себя одежду, — Почему так плохо, когда должно быть хорошо?»
В темноте плавали голоса и тонко попискивала морзянка. Его рука занемела под тяжестью женского плеча, но он не решался пошевелиться. Он думал, что она спит, но вдруг услышал ее тихий, с каким-то изумлением, смех.
— А я-то гадала, старый ты или молодой…
— Ну и какой?..
— Молоденький.
Он почувствовал усталость и равнодушие ко всему на свете, даже к Кошкиной.
— Разве старшина не говорил тебе про меня — старик, уже двадцать шесть. И еще блатной, фрайер, жоржик?
— В печенках у тебя этот старшина, что ли? Неплохой он парнишка.
— Парнишка?!
— За что ты его не любишь?
— И правда, за что? Такой нормальный старшина, заботливый… Только насмотрелся я на таких заботливых… Еще пацаном был, в заботную компанию по бедности приняли, научили воровать, по фене ботать… Главного в таких компаниях паханом зовут. Мой пахан с меня три шкуры драл, учил понятию и почтению к таким, как он. Диктатура, но не пролетариата. Захочешь что-нибудь по-своему сделать — перо в бок схлопочешь, значит, нож… Злой был пахан, справедливость любил. Если увидит на улице человека в шляпе, затрясется весь и гонит нас, малолетнюю шпану, ту шляпу содрать, а очкарику надавать по шеям, чтобы не носил шляпу и очки, когда все вокруг в кепках и без очков. С малых пацановских лет он меня так воспитывал, и всегда я его ненавидел…
Женщина обняла его, поцеловала костлявую грудь.
— Все у тебя будет хорошо, я знаю…
Кощеев словно и не слышал ее.
— Потом он мне в каждом встречном мерещился, тот самый пахан… Какая-нибудь бабка на базаре семечками торгует или счетовод на счетах спит, а я в них паханов видел. Дать, думаю, вам нож в руку да удачу, и начнете права качать. Старшина такой же… А ну его! — И Кощеев «с ходу» рассказал анекдот: — Пришел урка, значит, уголовник, в парикмахерскую. Постригите «под бокс», говорит, но только быстро. Посадили его в кресло, он на часы смотрит и говорит: «Короче». — «Хорошо», — отвечает парикмахерша. Он опять: «Короче!» Она удивилась и говорит: «Ладно». Потом он встал, посмотрелся в зеркало — лысый. Она его наголо, оказывается… Слышала такой анекдот?
Он понял, что она улыбается.
— Слышала.
— Я его придумал, когда сидел в колонии. Потом сто раз его слышал от разных людей и даже здесь, в Маньчжурии, переводчик нам рассказывал харбинские анекдоты — мой тоже рассказал. Смешно?
— И никто не знает, что это твой?..
— Сначала я доказывал, даже дрался: мой анекдот — и все тут. Не верили. А теперь не доказываю. Зачем?
— А я верю, — губы ее касались его уха, приятно щекотали. — Вообще ты большой молодец, только никто-никто не догадывается.
— Все-то ты знаешь, — пробормотал он, проваливаясь в сон. — Теперь и про мой анекдот знаешь…
Кошкина пододвинула фонарь, чтобы лучше видеть обмякшее, совершенно изменившееся лицо парня. Мысли ее текли неторопливо, спокойные, чуточку «с грустцой». Знала она, что Кощеев будет долго помнить ее, будет переживать, будет видеть во снах и наяву. Знала, душой видела… И жаль было столь скоро состарившегося мальчонку, которому даже в радости теперешней чутко слышится беда… Было немного боязно, что беззащитный сейчас парнишка вдруг проснется и предъявит права на нее «по причине любви». У нее ведь своя жизнь, распланированная, обеспеченная техническими средствами и вторыми эшелонами — как боевая операция, требующая самого серьезного отношения. Как ему тогда объяснить, что нет в ее жизненных планах места рядовому Кощееву, хотя она его и жалеет, хотя стал он ей даже интересен…
Она услышала осторожные шаги в галерее и в ужасе сжалась.
— Кеша… — голос не повиновался ей.
Потом послышался странный плеск, словно за дверью был омут, в котором играла рыба.
— Кеша! — Она тряхнула его за плечи. — Проснись!
В галерее пропали все звуки. Замерла и Кошкина. Потом снова плеск, и что-то слабо ударило в бронированную дверь. И вновь — тишина.
Кощеев распахнул дверь, и на него хлынула вода. Кошкина вскрикнула. Волна подхватила пустые консервные банки и с грохотом шибанула ими о бетонную стену. Кощеев выстрелил из японского маузера в темноту галереи и побежал вслед за пулей, разбрызгивая ботинками лужи.
Кощеев, а за ним и Кошкина торопливо выбрались из пролома. Ночь не стала светлей, хотя дело шло к рассвету. Перед рефлектором фонарика мельтешили снежинки. Ноги по щиколотку проваливались в мягкий пух. К мокрым ботинкам и брюкам Кощеева снег приклеивался намертво.
Кощеев встал на колени и внимательно осмотрел следы при свете фонарика.
— Японские колеса, — пробормотал он.
— Какие колеса?! — Кошкина нервничала.
— Коры. Бочата… Обувь, говорю, японская. Подошвы хорошо отпечатались. — Он сделал несколько шагов. К болоту побежал…
— И не думай… — Она сразу поняла его. — Напорешься на штык или пулю.
— Разве догонишь, — он выключил фонарик. — И на лошади теперь не догонишь, а следы снегом заметет… Кто же это был?
— Пора нам, слышь? Дневальные, наверное, картошку почистили, печь растопили. Пойдут повара будить — а где повар?
Они вернулись в лагерь к самому подъему.
— На физзарядку становись! — звенел жизнерадостный голос Еремеева. — Ремни и пилотки оставить! Кто там в шинели? Кощеев? Есть освобождение от физо? Ах, нет? А ну шагом марш в строй! И без шинели!
Слушаюсь, — сказал Кощеев и пошевелил пальцами ног. Ботинки еще влажные, можно сыграть на этом и увильнуть от зарядки… Но почему-то не хотелось проявлять активность.
Он занял свое место в строю. Мотькин толкнул его в бок:
— Чой-то тебя на кровати не было?
— Упал я с кровати, не слышал разве? Все слышали, а ты не слышал. Дневальный напугался, до сих пор икает.
— И чо, всю ночь на полу пролежал?
— Не хотелось вставать, сон уж больно хороший приснился. Будто старшину разжаловали, и я ему говорю, командира любить полагается, рядовой Барабанов. Он отвечает: слушаюсь, товарищ командир.
Солдаты засмеялись, но как-то не так. Кощеев оглянулся: старшина Барабанов стоял возле вешалки с аккуратно заправленными шинелями и угрожающе накручивал ус.
— Значит, так, рядовой Кощеев… После физо зайдешь ко мне в канцелярию.
— Где ж ты был? — шепнул Зацепин. — Нехорошо без друзей.
— Чого пытаете, хлопцы! Шо, не знаетэ? Дезертировал в ридный край, а там усю водку вже выпылы. Вот и вернувсь, — Поляница захохотал басом.
— Сам ты из деревни, — огрызнулся устало Кощеев. — В сидоре лапти хранишь, чтоб домой вернуться при параде…
После физзарядки состоялся неприятный разговор со старшиной.
— Рассказывай, Кощеев, где был, что видел.
— Вообще? За всю жизнь?
— Нет, за сегодняшнюю ночь.
— Отпустил бы ты меня, старшина. Всю ночь животом маялся, таблетки пил. Может, у меня холера? Пусть товарищ Кошкина меня получше прощупает.
— Значит, так, рядовой Кощеев. Бесстыжий ты человек. За самовольную отлучку в полевых условиях объявляю тебе пять суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте. Все. Хватит. И никаких гвоздей.
— Дать бы тебе волю, старшина, сожрал бы меня и кости не выплюнул…
Хотя дневальные картошки не начистили, Кошкина успела приготовить фантастический завтрак из гречневых концентратов и самурайских консервов. Барабанов был восхищен.
— Удивили, товарищ сержант! Цены вам нет. — Однако былого благоговения в его голосе не было и в помине. — С хорошего харча и боец веселый, и задание выполняется в срок.
Кошкина присела на скамью рядом с ним.
— Трудная жизнь у него была. — Она чувствовала себя неловко. — Понимаете, товарищ старшина?
— У кого?
— Да знаете вы, у кого! Прицепилось старое, как болячка… Уголовщину не терпит, а словечки блатняцкие употребляет…
— Хулиган он, твой Кощеев! — Старшина решил, что пора перейти на «ты». — А говоришь, уголовщину не терпит. Жить без нее не может!
— Много вы понимаете в людях!
— А почему ты за него заступаешься! Вчера не заступалась.
На ее щеках резко выступил румянец.
— Ладно, товарищ Кошкина, не будем до ссоры доводить. Полезный ты для личного состава человек, гигиену опять-таки любишь. Прошу не серчать… Понял я сразу, что к чему. Среди ночи вдруг вода полилась из дырявых труб и кранов. Думаю, без рядового Кощеева тут не обошлось. И точно: в постели нет его, на очке, извиняюсь, тоже. Дотумкал немного погодя: это он в самоволке по самурайскому подземелью гуляет и шутки шутит… Поднял я кое-кого, заготовили мы на всякий случай воду во все емкости. За тобой послал — нету. Все, значит, понятно.
— А кому еще понятно?
— Сказать, что всем, — сбежишь со стыда. Сказать, что только мне, — не поверишь.
— Чихать я на всех хотела, — вспылила Кошкина. — И на вас лично, товарищ Барабанов, и на вашего Кощеева. Предупредите своих: только кто начнет приставать или ухмыляться — сразу отбуду в гарнизон.
— Так и порешили! — Старшина встал, расправил ремни. — А пока объявляю благодарность, товарищ Кошкина, за вкусно приготовленную пищу!
После завтрака Кощеев под присмотром Мотькина загружал цветной лом в бричку для новой «оказии». Мотькин определял на глаз, сколько получилось меди, сколько свинца и алюминия. И что-то записывал в тетрадь.
— А бронзу почему не считаешь? Бронза тоже цветмет.
Кощеев подозревал, что Мотькин не знает, что такое бронза, и не может отличить ее от меди или железа.
— Не приказано, — с беспокойством ответил Мотькин. — Ты давай шевелись, квашня. Эдак работать — и до обеда не управимся.
— Ты иди, спроси про бронзу… Вон ее сколько. — Кощеев еле держался на ногах. — А то придется вываливать все да бронзу считать.
— Ну и вывалишь.
— Пошел-ка ты подальше, Мотькин. Пока не спросишь про бронзу, и пальцем не пошевелю.
— Ладноть, хрен с тобой, Кощей. Побегу в канцелярию. А ты не останавливайся, собирай пока медяшки.
Как только писарь ушел, Кощеев забрался в разбитую сгоревшую легковушку, лег на торчащие во все стороны пружины бывшего сиденья, положил голову на холодное железо и мгновенно уснул…
Разбудил его взрыв. Со стороны лагеря неслись крики. «Фрося!» — ожгла мысль, и Кощеев выскочил из машины, побежал, разбрызгивая талый снег. Сквозь промоины в облаках ему в глаза светило бледное солнце…
У казармы горел танк. Густой дым рвался из моторной решетки на корме, и в черных кувыркающихся клубах мелькало яркое пламя. Высокая цилиндрическая башня, короткий ствол 47-миллиметровой пушки, хилые, будто камуфляжные, гусеницы — это был японский танк. По грязно-желтым бортам — черно-синие причудливые драконы.
Чумазый старшина стоял в луже, держась за голову обеими руками, и громко матерился. Бледный Мотькин суетился вокруг него. Дневальные с испуганными лицами носили ведрами воду из бочки, лили на танк. Кощеев увидел Кошкину — жива-здорова, удивленное румяное лицо, расстегнутый ворот гимнастерки. И остановился, приходя в себя.
— А черт с ним! Пусть догорает! — кричал старшина.
К старшине подошла Кошкина.
— Покажите, что там у вас? — сказала она строго. — Вы меня слышите?
Старшина слышал плохо.
— Контузия, — определила Кошкина и бережно повела его под руку.
Кощеев поймал дневального за полу шинели, того самого, который читал «Тома Сойера».
— Что случилось?
Дневальный поставил на землю пустое ведро, начал отогревать дыханием мокрые покрасневшие руки.
— Барабанов пригнал танк, — сказал он. — А Мотькин взломал пирамиду, высадил ногой окно — и противотанковой гранатой.
— Ну Мотькин! — удивился Кощеев.
— Знал ведь, в какое место надо попасть, — продолжал дневальный.
Мотькин трясущимися руками пытался свернуть самокрутку, но у него ничего не получалось. Кощеев соорудил роскошную козью ножку, вставил ему в губы, зажег спичку.
— Думал, танковая атака… — Мотькин едва не плакал. — Думал, выползли из нор и атакуют… Что теперь будет, а? Кощей? Как теперь старшина?
— Вот в чем твоя беда, — сказал с умным видом Кощеев. — Нет больше танковых атак. Сильно ты запоздал с гранатой. В августе бы кинул — в герои бы вышел. А теперь кто ты? Преступник. Еще хуже меня ты теперь, Мотькин.
Старшина не выходил из медпункта. И хотя Кошкина сообщила всем, что ничего страшного с Барабановым не случилось — легкая контузия, а слух восстановится, — Мотькин продолжал мучиться. Без понуканий нагрузил бричку, а Кощеев определял на глаз, сколько бронзы, сколько меди.
— Что теперь-то будет? — Несчастный Мотькин то и дело вытирал лицо рукавом шипели — пот заливал глаза.
— Расстреляют тебя, Мотькин. — Кощеев послюнил карандаш и нарисовал в тетради глупую рожицу. — Надо же, в начальника гранатой… Меня бы за такое, может быть, и не расстреляли. Потому что все знают, рядовой я. А рядовому положено ошибаться, с него как с гуся вода. На то и рядовой. А ты, Мотькин, хоть маленький, но начальник. А начальству никаких ошибок не положено делать. Иначе чем бы рядовой отличался от начальства? Потому тебя, конечно, поставят к стенке.
— Перестань, Кеша… Как ты можешь?..
Когда подвода была нагружена, старшина прислал дневального за Мотькиным. Мотькин побледнел, торопливо застегнул шинель на все крючки.
— Еще вздумаешь убежать в Китай, — сказал ему Кощеев. — Придется за тобой присматривать. Пошли.
Старшина уже перешел в канцелярию и лежал на своей кровати.
— Значит, так, — сказал он слабым голосом. — Действовал ты, Мотькин, правильно, хоть и сдуру… Если разобраться, откуда тебе знать было, что танк этот я хотел под тягач приспособить и что сидит в танке не самурай, а наоборот… Другими словами… объявляю тебе благодарность за геройский поступок. Иди и продолжай так же хорошо служить, как ты служишь, боец Мотькин.
— Спасибо!.. — Мотькин заплакал, не стесняясь. — Спасибо, Федот Егорыч!..
— С вами не соскучишься, — пробормотал старшина. — Сплошные герои. То Кощеев, теперь вот ты, Мотькин. Кто еще затаился?
На бричку поверх металлолома погрузили три бочки с поздними грибами, засоленными исключительно на нервах старшины. Барабанов вышел из казармы, держась за плечо дневального: нужно было сказать напутственное слово. Два приунывших мула, запряженных парой, задумчиво прядали ушами.
— Чтоб без приключениев, Мотькин! — Голос старшины совсем осел, и слышать его было одна жалость. — Арестованного сдать начгубу лично в руки, а грибы — начпроду, тоже в руки. Ну а железки — сам знаешь куда. И чтоб везде под роспись!
— Слушаюсь, Федот Егорыч. Все будет как надо. — Мотькин взял вожжи в одну руку, другой любовно похлопал мула по спине.
Кощеев сидел на задке брички, свесив ноги и засунув руки в рукава шинели. Все его имущество — тощий вещмешок и котелок — висело на опоре кузова. Старшина отцепился от плеча дневального и самостоятельно подошел к арестованному.
— Однако больше, может, не увидимся, рядовой Кощеев. Пока ты отбывать будешь, трофейную команду расформируют. А там, Бог даст, и демобилизация… Разрешаю тебе попрощаться.
— С кем?
— С кем хочешь. С товарищами по оружию и вообще.
Кощеев тяжело вздохнул, но не тронулся с места.
— Без саперов в бункер не лезь, старшина. И никого не пускай. Там под землей — целое минное поле.
— Мели, Емеля. Сам-то по минному полю топал?
— Так то я. А другой взлетит — и ты будешь отвечать.
— Скажи, пожалуйста, почему ты такой особенный?
— Потому что курсы нештатных саперов кончал.
— Врешь! — Старшина схватился за борт брички. — Мотькин, Кощеев, бегите!.. Я послал ребят, и с ними Кошкина… Надо догнать!
— Чего же ты мне, старшина, заливал? «С товарищами по оружию и вообще»? А сам отослал?
Кощеев неловко спрыгнул с брички и побежал. Оглянулся на бегу: Мотькин топал следом, и за его спиной болталась и громыхала винтовка с примкнутым штыком. Кощеев засмеялся.
Когда бивак скрылся за гребнем сопки, перешли на шаг.
— Старшина тебе еще пяток сутчат набросит, — сказал Мотькин, отдуваясь. — За твое наглое вранье… Почему он сразу поверил про минное поле под землей? Нет там, конечно, мин. И документы твои знаю. Не кончал ты никаких курсов.
— Тебе не понять, Леха. Ты начальник. Ну, ладно. Беру тебя в компанию. Но остальных нужно отшить.
— Запросто отшить-то. Но что я буду иметь?
— Хоть что. Там сундук с золотом есть. Под койкой стоит. Как думаешь, зачем самураю золото под койкой?
— Понятное дело. Награбил у людей и ближе к заднице держит, чтоб не потерять или чтоб не сперли.
— Под землей да еще под задницей кто сопрет? Мыши?
Мотькин хохотнул:
— Мыши вроде тебя и санинструкторши.
— О себе забыл. Или нет, ты не мышиной породы. Ты скорее крот или даже барсук.
— Так тебя на ругань и несет, Кешка. Я же не обзываюсь… Занозистый ты человек.
Догнали Кошкину, Еремеева и группу солдат. Кощеев предоставил писарю «отшить лишних», и вскоре они уже втроем спустились в низину.
— А точно там никаких мин нету? — тихо спросил Мотькин Кошкину.
Та легкомысленно пожала плечами и кивнула на Кощеева.
— Вон хозяин. Его и спрашивай.
Низину солнце не тронуло, поэтому снег, набившийся в траву, не таял. Кощеев подошел к неподвижному псу. Сочная зелень вокруг кудлатой брошенной шкуры была пронзительно-яркой на фоне снега.
— Друг человека! — Кощеев опустился на корточки возле собачьей морды. — Еще не околел? Гадишь под себя, но живешь? — Он порылся в кармане и бросил псу слипшийся комок леденцов из японского сухого пайка. — На мыло бы таких друзей.
Они не спеша вскарабкались вверх по откосу и сразу увидели автомобиль. Странных очертаний создание, горбатое, на тонких ножках-шинах, стояло на самой кромке насыпной дороги. Мокрые макушки пеньков и чудом уцелевшие шапки снега кое-где торчали из темной стоячей воды.
— Что это значит? — прошептала Кошкина.
— Я сразу понял, что-то тут не то. — Кощеев вытащил из-под шинели немного ржавый, но грозный «хино» — солдатский револьвер. Среди оружия в бункере он выбрал его за большой калибр — девять миллиметров («Слонов буду бить на гражданке»). — Какая-то особенная сопка. Самурая увезли, а кто-то все равно приходит.
Мотькин благоразумно помалкивал. Они некоторое время лежали на холодной и мокрой земле, разглядывая быстро состарившееся поле боя. В руках Кошкиной появился большой японский пистолет — подарок Кощеева, который она не успела ни потерять, ни подарить кому-нибудь.
Мотькин не вытерпел:
— Вооружились, буржуи. Дайте хоть посмотреть. — Он взял пистолет. — Восьмизарядный «14». Офицерский пистоль. Все хорошо, но начальная скорость пули не та. Всего триста двадцать метров в секунду.
— А сколько надо? — спросила Кошкина.
— Бес ее знает. Помню, что триста двадцать — это курам на смех.
— Хватит бубнить. — Кощеев сполз с насыпи. — Воздух влажный, звук хорошо проводит…
— А чо сидеть-то без толку?
— Верно, сидеть нечего. В разведку пойдешь, Леха. Зайди к машине с болота, с тыла. Узнай, есть ли кто в ней.
— В какую разведку? — возмутился Мотькин. — Да еще в болото? Сам иди.
Кощеев сказал Кошкиной, словно извиняясь:
— Хуже нет командовать начальниками. Вот если противотанковую гранату кинуть в старшину — это он пожалуйста. Верно, Леха? А в разведку…
— Что даст твоя разведка? — шепотом спросила Кошкина.
— Много даст. Ведь и высунуться нельзя, если в машине сидит какой-нибудь кент и просматривает весь склон.
— Хочешь, я пойду?
— Шутишь!
— Я серьезно.
— Если надо, я пойду, — с недовольным видом пробурчал Мотькин. — Только пошто ты раскомандовался?
— Ну, тогда ты командуй! — рассердился Кощеев.
Мотькин пошел в разведку. Сначала сполз вниз, укрываясь за водораздельным хребтом. Затем его пилотка мелькнула среди холмов мусора, и он надолго пропал из виду.
— Залез в какую-нибудь дыру и покуривает. — Кошкина с напряжением смотрела на склон сопки. — Нашел, кому доверить.
— Нет, Фрося. Видишь разбитую траншею? Ползет по ее дну, потому что выходит она почти что к самому болоту. Хорошо маскируется писарь. Хитрый мужик.
Малозаметное движение в развалинах заставило Кощеева прижаться к земле и придавить рукой голову Кошкиной.
— Если наблюдатель, то Мотькина засек или вот-вот… — прошептал он. — Беги за подмогой, Фрося!
Она сжала его руку через шинельное сукно.
— Только не ввязывайся, ладно?
Она торопливо сбежала в низину, и камни из-под ее ног наделали шума. Кощеев, почуяв беду, проклинал себя за то, что послал ее. Он по-пластунски прополз десятка два метров выше по склону и выглянул из-за камней. Тощий китаец в промасленной одежонке (куртка на завязках) сидел на корточках у края воронки от артснаряда большого калибра. Одной рукой упирался в землю, в другой держал маузер. В напряженной неловкой позе его угадывалось — не солдат. Вдруг китаец побежал к водораздельному хребту, низко пригнувшись, зацепился штаниной за колючую проволоку, — Кощеев услышал звук раздираемой ткани. Пока тот воевал с ржавыми шипами, Кощеев ползком добрался до воронки, это было совсем близко от пролома в бетонной плите, у входа в «подземку». На дне ямы скопился влажный снег, и видны были отпечатки странной трехпалой обуви.
Но вот китаец добрался до водораздельной линии, упал на колени, замер. Конечно, он увидел Кошкину! Она была как на ладони — взбиралась по соседнему голому склону. И по прямой до нее не более километра, можно прицельно бить из маузера, как на стрельбище!
Кощеев оттянул ладонью тугой курок «хино» и старательно прицелился китайцу в плечо. Если он поднимет маузер… Но китаец сунул оружие за пояс и начал поспешно спускаться к своей прежней позиции, хватаясь за куски бетона и покореженные металлические колья.
Кощеев ждал на дне воронки, обратясь в слух. Китайца требовалось взять без шума… Напряжение нарастало. Где же китаец? Почему медлит? Кощеев подобрался к краю ямы, выглянул — китайца нигде не было. Исчез! На спутанной в ржавый ком проволоке чирикали воробьи, гоняясь друг за другом.
У Кощеева сразу пересохло в горле. Не мог китаец по воздуху миновать позицию без звука и нырнуть в пролом!.. Что же получается? Китаец не мог увидеть его, не мог заподозрить неладное, если кто-то не подсказал. Может, просигналили из пролома? Кощеева будто кипятком обдало — не успел заглянуть в пролом! За такие ошибки расплачиваются жизнью.
Спокойно… Значит, его, рядового Кощеева, попытаются взять без шума или прикончить. Ведь у них туго со временем. Ведь они знают, что Кошкина бежит к лагерю… Впереди — развалины и лаз, слева — проволока и кучи щебня, сзади — траншея и остатки заграждений. Китайцу некуда деваться, как только припухнуть в траншее.
Кощеев стремительным рывком преодолел расстояние до траншеи и, увидев в страхе закричавшего человека, прыгнул на него.
Тощий китаец, притиснутый коленом, разглядывал Кощеева одним глазом. Маузер китайца валялся в грязи, смешанной со снегом. И только хотел победитель дотянуться до него, как сверху посыпалась земля, и китайца будто взрывом подкинуло. Он вцепился в руку Кощеева и умело с хрустом вывернул ее. Пришел черед вопить Кощееву.
— Роско чандан — хорошо, хао, — сказал кто-то над головой.
Кощеев увидел краги большого размера на осыпающемся бруствере — добротная кожа тугих голенищ, с глянцем, заляпанный грязью жесткий рант. Кощеев покрутил головой в согнутом положении, снимая боль в шее, и снова попытался посмотреть вверх. Теперь он разглядел щегольские галифе непривычного покроя, черную кожаную куртку, отдающую синевой, крепкое наглое лицо с монголоидными чертами. Отсюда, из траншеи, человек выглядел великаном. На плече он держал небрежно, как полено, нечто похожее на автомат с металлическим контуром вместо приклада… Все это Кощеев ухватил в какие-то мгновения.
Тощий китаец старательно обтер о мазутные штаны свой маузер и сунул за матерчатый пояс. Затем нагнулся, чтобы поднять револьвер «хино». А Кощеев боролся с собой. Надо сбить с ног великана, выхватить из-за пояса тощего маузер… Худая смуглая рука вот-вот коснется ребристой рукоятки револьвера… Кощеев еще ниже согнулся, заскрипел зубами. Он ничего не мог сделать! Его опять придавила какая-то плита, свинчатка космических размеров, и снова он — беспомощный, жалкий фрайерок, переполненный злобой ко всем паханам…
Смуглая рука все еще плыла в пространстве, растягивая время-резинку, и в бороздках револьверной рукояти поблескивала грязная вода.
Кощеев резко вскинул голову, желая пробить свинец макушкой. Великану это не понравилось — он толкнул Кощеева в темя грязной подошвой. Толчок был подобен удару — перед глазами Кощеева заплясали разноцветные круги…
Потом его вытащили из траншеи. Великан оказался не столь уж огромным. Оба китайца повторили несколько раз «роско-хао». Тощий обращался к своему товарищу с щенячьим почтением и несколько раз назвал его по имени — Чжао. Угрожающе похрустев кожаной курткой, Чжао вдруг приветливо улыбнулся и стряхнул с шинели Кощеева комья грязи.
Откуда-то появился еще один человек. Кощеев понял — японец, он уже умел отличить ярко выраженного японца от лиц местных национальностей. Его несколько раз назвали Хакодой. Интеллигентное тонкое лицо, европейская шляпа, правда, замызганная… Правая его рука висела на перевязи, но левой он управлялся не хуже, чем другие правой. Нагрузившись оружием и сосудами со спиртным из бункера, не спеша пошли к машине. Худой не отпускал руку Кощеева, заломленную за спину. Они переговаривались. Чжао снисходительно посмеивался и похлопывал сильной рукой по мятому погону Кощеева. Тот возмущенно подергивал плечом, не даваясь его руке. Наклонив голову, чтобы не видели его глаз, Кощеев бросал жадные взгляды по сторонам. Впрочем, на помощь Мотькина он почти не надеялся. Мотькин был хорошо наученный солдат, а хорошо наученные тут же возвращаются на исходную позицию при непонятно изменившейся обстановке, чтобы подкрепиться новым приказом. Вот если бы сейчас на месте Мотькина был салага-новобранец…
Выказывая презрение к чужакам, Кощеев залихватски сплевывал через щель между зубами. Блатные его плевки привели Чжао и тощего в восторг. Чжао заглянул ему в лицо и с веселостью в голосе что-то сказал. Кощеев понял — заставляют еще сплюнуть. Кощеев перестал плеваться.
Никто из них не спешил! Никто из них не испытывал страха! Кощеев ничего не мог понять. Японец Хакода, интеллигент в шляпе, произнес длинную тираду, поглядывая то на Чжао, то на Кощеева. Чжао кивнул, и японец вдруг заговорил на правильном, почти без акцента, русском:
— По всей вероятности, вы приписаны вон к той воинской части? — он показал кивком на Двугорбую сопку. — Что вы здесь искали? Видели кого-нибудь постороннего?
— А вы кто такие?
— Мы — мирная делегация. Из города. Нас прислало городское самоуправление. Знаете город Даютай?
Еще бы не знать — в Даютае гарнизонная гауптвахта…
— Вооружились до зубов — и мирная делегация?
Хакода посмотрел на Кощеева спокойно, без всяких эмоций. Он перевел слова Кощеева, и оба китайца засмеялись. Кощеев не успел увернуться — Чжао сильно хлопнул его по плечу. Похоже было, ему доставляло удовольствие такое занятие.
Странная легковушка была совсем уже близко. Можно было разглядеть швы сварки на ее горбу и сильно облупившуюся краску на скосе спереди, где у нормальных автомобилей находится радиатор.
Чжао вдруг остановился, разглядывая машину. Худой тревожно вытянул шею. Хакода продолжал шагать, громыхая поклажей. Подошел к размытому дождями противотанковому рву и тоже остановился. Ров превратился в глубокий и извилистый овраг, края которого были обкусаны и обкатаны оползнями. Овраг был наполнен грязной, слегка отстоявшейся водой. С одного берега на другой была перекинута ненадежная, тронутая огнем лесина. И рядом с ней — причудливо изогнутый рельс.
Оба китайца подошли к Xакоде, громко заговорили, размахивая руками.
Что их встревожило?
Чжао сложил ладони рупором и гортанно выкрикнул в сторону машины. Худой сильнее прежнего заломил руку Кощеева, а Чжао, скинув с плеча автомат — рожок странным образом торчал в сторону, — ступил, торопясь, на ненадежный мостик. Хакода с невозмутимым видом последовал за ним, но вначале сложил на землю поклажу — несколько винтовок и фляги.
«Свинцовая плита», давившая на Кощеева, мучила нестерпимо. Отчаявшись столкнуть ее с себя, он вцепился в нее зубами и руками. И — чудо! — раздвинул ее вязкую и холодную плоть…
Удар локтем — и тощий с шумом выпустил из себя воздух, уперся лбом в землю. Кощеев схватился обеими руками за рельс и с надсадным хаканьем приподнял его вместе с повисшим на нем интеллигентом. Чжао бежал по трещавшей лесине, балансируя автоматом в вытянутой руке. Рельс обрушился на лесину, переломил ее, как былинку. Чжао и Хакода с головой ушли под воду. Тощий с мучительной миной на лице пытался подняться, но Кощеев и его столкнул коленом и воду. И увидел Мотькина. Тот подошел к оврагу, держа винтовку с примкнутым штыком под мышкой.
— Здорово ты их, — сказал он без энтузиазма и потрогал грязным пальцем распухшую переносицу. — Старшина, однако, опять арест скинет… Или больше добавит. Я в машинешке какого-то деда захомутал. Обещал, старый хрыч, пожаловаться русскому коменданту. Чем-то еще грозился, да я ему кляп в рот положил. Может, союзники?
— Назвались делегатами какими-то. Только я им не верю. Ряшки у них бандитские. — Кощеев запустил куском глины в Чжао, который карабкался на плывущий грязью берег. — Куда?!
— Сдаемся, — проговорил Хакода, стуча зубами, и вылил из шляпы воду. — Ведите нас к вашему главному товарищу. Мы будем говорить только с господином начальником, с господином русским офицером.
Пленные выбрались на берег. Тощий заискивающе улыбался и кланялся Мотькину. Чжао был взбешен, плевался и шипел, сверкая белками глаз. Потом пленные уселись на корточки в рядок. С них обильно стекала грязная вода.
— Раскусил я тебя, Леха, Кощеев не пытался скрыть своего восторга. — Кто мог подумать, что можешь воевать?
— Да и на тебя поглянь со стороны — другое на ум идет.
Вскоре прибежал старшина, несмотря на контузию. Вместе с ним — увешанные оружием дневальные и Кошкина. Пленники обжимали на себе одежду и жалко улыбались старшине.
— Мы мирноделегаты, — сказал Хакода, кланяясь. Поклонились по нескольку раз и оба китайца. — Мы мирные люди, господин офицер. Мы никому не несем зла. Ваш солдат обошелся с нами очень плохо. А другой солдат обошелся плохо с господином шеньши Ченем, который мирно отдыхал в легковом автомобиле.
Извлекли на свет рассерженного узкоглазого старика. Одет он был в меховую шубу и меховую же огромную шапку. На ногах бархатные сапоги с загнутыми вверх носками.
— Господин шеньши — известный деятель гоминьдана, — сказал Хакода в мокрой шляпе, сотрясаемый мелкой дрожью. — Он большой политический деятель. С ним нужно говорить очень вежливо.
Старик показал старшине документы, пытался что-то объяснить, сильно коверкая русские слова.
— Ладноть! — крикнул старшина и вернул документы. — Значит, так! Отправим вас очень вежливо в комендатуру! Пусть разбираются! Еремеев! Обсуши их! И выдай по сто грамм!
— Утопил, паразит, оружие, — сказал громко Кощеев, чтобы услышал старшина, и показал на Чжао. — Вроде автомата. Может, пусть поныряет?
— Ты полегче насчет паразитов! — крикнул старшина. — Вдруг на самом деле не паразиты, а, наоборот, делегация?
Хакода пояснил:
— «Брен» — британский пистолет-пулемет. Очень редкое здесь оружие.
— Что? Что он говорит?
— Британский автомат «брен», говорит! Редкое оружие!
— Хрен с ним, с «бреном». Видали мы и не такое! Как бы там ни случилось, а тебе, Мотькин, объявляю еще одну благодарность… А тебе, рядовой Кощеев Иннокентий Иванович, снимаю ранее наложенное взыскание — все пять суток с содержанием на гарнизонной гауптвахте.
После обеда Еремеев и боец-сопровождающий поехали с задержанными в Даютай. Машинешка была на редкость древняя и хлипкая. И хотя была рассчитана на четверых, втиснулось шестеро. Перед тем, как отправиться в путь, Хакода в непросохшей шляпе приоткрыл дверцу и подозвал Кощеева.
— Кощеев-сан! Господин шеньши Чень не держит на вас зуб. И на того солдата, который его связывал, тоже не держит. Господин шеньши Чень восхищен. Господин Чень дает вам обоим по десять долларов, — и сунул ему в руку деньги.
Лимузин покатил вниз по склону, поскрипывая всеми суставами. Кощеев отыскал Мотькина, вручил ему высокую награду.
— Усыновит тебя известный политический деятель, Мотькин, вот увидишь. И будешь гейш трясти на коленке.
Мотькин деловито пересчитал диковинные бумажки.
— Верно, десять. Не наврал дед. Только что с ними делать?
Разрозненные кучки металлолома стаскивали в одно место, которое почему-то назвали «шкраб» — ровную площадку на голом боку сопки, к которой были хорошие подъезды. Покорные работяги-мулы кряхтели на пределе усилий. Старенький СТЗ надрывался от собственного воя, и по его жестяной коже, меченной пулями и осколками, пробегали волны трясучки.
— Развалится, зараза, — сказал Кощеев с сожалением.
— Не развалится, — Зацепин был весел и свеж. — Тракторист знает: без трактора он, как мы, на себе потянет.
Долговязый тракторист в новехонькой, без единого пятнышка, телогрейке деловито трогал рычаги и, вы сунувшись из кабины, кричал кому-то:
— Чалку ставь, славяне! Счас приеду!
Трактор потащил на буксирном тросе бронеплиту с чудовищной пробоиной посередине.
— Двухсоткой влепили, не меньше, — сказал Одуванчиков.
— Ни! — возразил Поляница. — Барабанов в темноти лбом стукнувся.
Посмеялись. Поляница опять начал клянчить:
— Кешко, доскажи про Марысю!
Появились откуда-то озабоченный старшина и флегматичный Мотькин с тетрадкой.
— Прекратить перекур и разговорчики! — зашумел старшина. — Однако, начальство едет.
Все посмотрели вниз на дорогу и увидели медленно ползущие в гору машины.
— Навались, братва! — заорал Зацепин, показывая усердие.
Старшина с Мотькиным тоже впряглись в брезентовую лямку. Матерясь и слаженно ухая, солдаты потащили громоздкую 75-миллиметровую японскую пушку. Резиновые катки ее были сожжены, а рамочный лафет цеплялся крючьями за малейшую неровность.
— Стой! — скомандовал старшина. — Кто посильней — рядовой Поленница и ты, Мотькин, — поднимите ей задницу. Остальные — в тягло.
— Мне нельзя, — сказал Мотькин. — Вы же знаете, товарищ старшина.
Кощеев, весь в поту, заорал:
— Кончай, Леха!
— У меня воспаление, — упрямился Мотькин, — внутри.
— Так шо ты раньше не казав? — удивился Поляница. — Мы б тоби клизму поставили. Тягнув бы счас, як ишак, и не лягався.
Мотькин зло сплюнул. Трактор уже успел смотаться туда и назад и тащил теперь с натугой закопченную громаду танка. Солдаты примолкли, узнав по очертаниям корпуса тридцатьчетверку. Знали: сожгли его смертники, увешанные взрывчаткой. «Движущееся минное поле» назывался этот разряд смертников, взявшись за руки, они бежали на танки…
Из-за бугра с натугой выплыл чистенький джин, перегруженный людьми, и направился к лагерю.
— Взялись, взялись! — закричал старшина, впрягаясь в лямку. — Поднимай лафет! — Жилы на его загорелом задубевшем горле напряглись, лицо потемнело.
Поляница и Мотькин приподняли конец лафета. Дело сразу пошло быстрее.
— Ты бы шел к начальству, старшина, — сказал Кощеев. Без тебя справимся.
— Ничего, начальство подождет, — старшина удивленно посмотрел на Кощеева, и тому стало немного не по себе.
Из-за бугра показалась черная легковушка, очень похожая на привычную глазу «эмку», а затем — горбунья на тощих шинах.
— Мирная делегация! — не то ужаснулся, не то обрадовался Мотькин и выпустил из рук лафет. — Товарищ старшина! Опять те самые!..
— Не отвлекайся! — прохрипел старшина.
Пушку подтащили к «шкрабу». Сели, закурили.
— Ефрейтор Зацепин! — Старшина стряхнул с шинели ржавчину, поправил фуражку. — Значит, так. Работать всем на совесть. Проверю.
— А мы всегда на совесть. — Кощеев нагло посмотрел на старшину.
— Береги себя, рядовой Кощеев, очень прошу! Не зарабатывай на орехи! — И старшина размашисто зашагал к биваку.
Мотькин кинулся за ним.
— Куда, писарь?! — крикнул Зацепин, — Без тебя все дело станет!
Наперебой посыпались реплики про «сачков». Конечно же, вспомнили известных в дивизии козлов отпущения — писарей, каптеров и начпродов.
Через час-полтора Мотькин вернулся.
— Значит, так, товарищи красноармейцы, — подражая Барабанову, произнес он. — В штабе списки на демобилизацию готовят. К октябрьским точно — по домам.
Его тут же окружили, усадили на сухое и мягкое, вставили в зубы маньчжурскую сигаретку, поднесли зажженные спички и зажигалки.
— Не тяни, Лексей! — простонал тракторист.
— Значит, так, — Мотькин прокашлялся, посмотрел на игривый дымок от сигареты. — Стало быть, согласно указу от сентября месяца демобилизуется вторая очередь. Пункт первый: имеющие законченное высшее, средне-техническое и среднее сельхозобразование.
— Про меня… — прошептал тракторист, скривившись в странной улыбке. — Сельхоз — это я, славяне…
— У меня горный техникум. — Зацепин нервничал. — Первый курс. Слушай, Мотькин…
Писарь покачал головой:
— Если первый, значит, сиди и не брыкайся. Был бы второй — тогда другое дело. — Он прокашлялся опять и продолжал важно: — Пункт второй: работавшие до призыва учителями…
Все молчали. Кощеев покрутил головой:
— Учителей нет. Давай дальше.
Мотькин посмотрел на Посудина.
— Пункт третий, студенты всех высших учзаведений. Даже заочники.
Посудин снял зачем-то пилотку со своей маленькой головенки, шумно вздохнул, чтобы унять подступившие слезы…
— Пункт четвертый: получившие по три и более ранений. — Все продолжали молчать. Мотькин добавил: — У Барабанова более трех ранений.
— Иди ты! — удивился кто-то.
— Пункт пятый! — Голос Мотькина зазвенел. — Призванные на военную службу в тридцать восьмом году и раньше. И кто непрерывно в Красной Армии семь и больше лет… — И, не сдержавшись, швырнул сигарету на землю, вскочил, закричал: — Конец, славяне! Еду домой! Ур-ра!
Он подскочил к Кощееву, ударил его кулаком в грудь.
— Кощей! И твои семь лет кончились. Подохнуть можно! Бормотуха! Самогонка! Бабца пощупаем! А?
— У меня шесть… с половиной, — тоскливо протянул Кощеев.
— А раны? Ты же воевал, кровь, поди, пролил не раз?
— И ран нет.
— Может, образование… учился где?..
— Не в том заведении, Леха.
— Значит, жди третьей очереди. Тоже недолго осталось.
— Вот и жду, когда рак на горе свистнет.
Зацепин обнял за плечи Кощеева, голос его был бодр.
— Не сопливься, Кощей. Я тоже не вышел рылом. И Одуванчиков.
— Одуванчиков в офицерскую школу рапорт подал. — Мотькин посмотрел на Одуванчикова, изобразив на лице сострадание.
— Подал, — с вызовом ответил Одуванчиков. — А ты только сейчас узнал?
Конечно, было не до сбора металлолома. Солдаты потянулись в лагерь. Сержанты и не думали их останавливать. У пищеблока сам собой возник митинг…
Кощеев обошел задворками лагерь и отправился к бункеру. К «своему» бункеру. К «дворцу Кощея». Но издали увидел людей на сопке. Догадался: саперы.
Те, что прикатили на джипе с начальством. Он сел на камень и стал ждать. Наконец прогромыхал утробный взрыв. Представил, как из внутренностей сопки вылезают бетонные кишки…
Кощеев хотел закурить, но тут же забыл об этом и поплелся в лагерь, чувствуя ослабевшим вдруг телом плотность воздуха, тяжесть шинели и вообще жизни.
У медпункта увидел Кошкину, румяную, оживленную.
— Где ты пропадаешь, Кеша? — голос громкий, неестественный. — Все тебя ищут, спрашивают… Всем вдруг стал нужен.
— И тебе?
— И мне. — Она затащила его за рукав в раскрытую дверь, усадила на стул. Ну почему ты такой? Как будто с изолятора.
— Говори, Фрося…
Ей вдруг стало невыносимо трудно говорить.
— Понимаешь, приехал человек… с которым… которого… В общем, у нас с ним… Если он узнает… Я не хочу его потерять! Теперь не хочу.
— А раньше?
— Семья его погибла в оккупацию. Искали, и вот… сообщили точно. Он пережил, переболел и приехал мне сказать, что…
Кощеев с ужасом смотрел на нее.
— А я?.. А я, Фрося?!
— Кешенька, милый… Ну как же ты можешь так спрашивать? Я тоже могу — а обо мне подумал? Ведь могло и не быть ничего…
— Кончилась лафа! Почему сразу все, в одну минутку?.. — Кощеев встал. — Этот самый майор, что приехал?
— Постарайся понять… Ведь не можешь ты жить по-нормальному. Непутевым да невезучим уродился. А с милым рай и в шалаше — не моя любимая сказка.
— Я все смог бы… для тебя… А ты не поняла, — Кощеев смотрел в оконце. — Была бы у тебя красивая жизнь с музыкой… На все пошел бы, но ты бы не нуждалась.
— Очень красивую жизнь ты мне уготовил. Спасибо…
Кощеев был не в силах слушать ее. Не попрощавшись, вышел.
Под навесом пищеблока солдаты пили дурно пахнущую жидкость из кружек и котелков, закусывали сочной янтарной лобой и по-китайски — стручковым перцем.
— Ханшину хочешь? — Зацепин поднял затяжелевший взгляд на Кощеева. — Мирные делегаты привезли, раздобрились. И про тебя спрашивали. Хотят тебя вусмерть напоить.
Кощеев взял чей-то котелок.
— Плесни, ефрейтор.
Осоловевший Одуванчиков погрозил пальцем:
— Нельзя! Кощееву нельзя. Его Барабанов ищет.
Поляница засмеялся и начал загибать на своей ручище пальцы.
— Мырноделегация шукае. Барабанов шукае. Майор шукае. Кошкина шукае. И Мотькин нэ може жить без тэбэ, Кешко!
— Кошкина уже не шукае, — сказал Кощеев и, хватанув ханшину, выпучил глаза, еле перевел дух. Похрустел ломтиком лобы. — Никуда я не пойду. Ни к старшине, ни к делегатам. А майора вашего в гробу я видел в белых тапочках.
— Тогда пей, — сказал кто-то. — Сегодня праздник.
Солдаты продолжали прерванный Кощеевым разговор. «Несли по кочкам» Трумэна с его атомной бомбой. Рассуждали: у англичан тоже есть особенная бомба — «Грэнслом» называется. А Россия чего помалкивает? Неужто у Советской державы нет набалдашника посильней? Порешили: есть, но, как всегда, темнит Расея-матушка, помалкивает.
Посудин отчаянно жестикулировал, колотя руками о край стола. Язык его потерял гибкость.
— Ну и пусть! — кричал Посудин. — Пусть даже нет у нас, как вы верно заметили, набалдашника! А вспомните! Римское право произросло не на нашей земле, марксизм — тоже не нашего поля ягода. А что мы в итоге видим? Первая в мире социалистическая где произошла?.. То-то!.. Так и с атомом случится. Где-то шум, гам, а у нас молчком, скромненько…
— И через пуп, — сказал кто-то.
— И через пуп, — механически повторил Посудин. — И всего добьются… А бомба, зачем нам бомба? Пошла она подальше.
— Э, друг, не туда гнешь. — Все посмотрели, кто говорит. К столу подошел офицер комендатуры, приехавший с мирноделегатами. Лицо грубое, немолодое, виски густо и неопрятно заросли сединой. — Атомная бомба — самое мощное на сегодняшний день оружие. И я думаю, у нас что-то подобное на подходе.
Ему освободили место, и он начал рассказывать о проблемах физики, о советских академиках, «получивших интересные результаты в экспериментах с атомным ядром», как сообщили газеты.
Кощеев разглядывал майорскую седину, звезду на погоне — отутюженная шинель была накинута на плечи — и слабо сопротивлялся обаянию этого человека. Голос гипнотизировал.
— До последнего времени пушка была самой мощной машиной. Мощность большой пушки — около десяти миллионов лошадиных сил. Собрать лошадей со всей планеты, и они не смогут сравняться по мощности с батареей дальнобойных орудий. Самый большой океанский пароход — это сто тысяч лошадиных сил. Видите разницу: десять миллионов и сто тысяч? Понадобилась бы сотня пароходных сверхмощных двигателей, чтобы выполнить работу, которую совершают пороховые газы орудия в течение одной секунды. Но скорость снаряда самой дальнобойной пушки — всего около полутора километров в секунду. Это в семь раз меньше той скорости, с которой можно снаряд закинуть на Луну.
— На Луну?! — прошептал кто-то.
Кощеев чувствовал себя маленьким человечком, о слабую головенку которого разбиваются какие-то могучие волны…
А майор уже с азартом лектора говорил о Жюле Верне, Циолковском, об искусственных спутниках и межпланетных «вокзалах».
Кощеев налил в котелок ханшина из большой стеклянной бутылки, которая стояла под столом, и пошел в развалины дота. Он забился в прокопченную вонючую щель (стенки бархатистые на ощупь — от сажи) и выпил весь ханшин. Потом запел с надрывом на мотив «Кирпичиков»:
Он пел и обливался пьяными слезами Он прощался. С кем? С Кошкиной? С товарищами? Он не знал, но душой чуял, может быть, впервые так пронзительно-остро; что-то безвозвратно уходит. Он плакал навзрыд и продолжал петь зэковскую песню, потому что никакой другой не знал до конца. Да и не было таких больше песен, чтобы можно было петь, и плакать, и поминать все-все, что случилось за двадцать шесть лет непутевой жизни.
Когда стемнело, его отыскал старшина.
— Что же ты опять, рядовой Кощеев? — Старшина вытащил его из щели, посветил в лицо фонариком, поперхнулся. — Ну ладно. Ужин, вечерняя поверка, а тебя все нет. Непорядок.
Он вел его бережно, как больного.
— Крепись, Кеша. Не вались с копылков-то. Доживешь и ты до своего праздника. — Перед тем как пойти в казарму, подтолкнул к умывальнику: — Ополосни лицо.
Утром майор перекинулся двумя словами с Кощеевым, но разговаривать с ним не захотел. Да и о чем бы они говорили?
Уехала с майором и Кошкина. Попрощалась издали со всеми, помахала рукой.
Мотькин обиженно сплюнул:
— Хоть бы в щечку чмокнула. Фифа. Гигиена Ивановна. А? Кеш?
— Брось, Мотькин. — Кощеев хмуро взглянул на него. — Ты ведь тоже теплой жизни ищешь?
— Важное дело, видать, непростое у них, — рассуждал старшина, — если политический деятель по сопкам как козел скачет. Приказано оберегать их от диверсантов и смертников. Вот и оберегай их, ефрейтор Зацепин. Походи с ними по местности с недельку. Командовать — не командуй, но гляди, чтобы на рожон не лезли. Даю тебе на помощь двух бойцов — Мотькина и Кощеева. Разговор у них с делегатами получается. Больно понравились они мирноделегатам.
Польщенный Мотькин хохотнул:
— Понравились, как лапоть дворняге. Чем больнее пинает, тем любовь горячее. Я ж тогда деда носом о гаечный ключ пошоркал, чтоб, значит, не шебутился.
Зацепин перестал улыбаться.
— А вдруг он зло на тебя затаил? Вдруг хочет заманить тебя в тихое место и кокнуть без зрителей? Мы же не знаем, что в голове у твоего деда? Да и партия его буржуйская. Разве можно буржуям верить?
— У них миссия, — сказал старшина. — Так что оберегай их спокойно, ефрейтор Зацепин. И другого ничего не выдумывай.
— Слушаюсь, товарищ старшина. Сухой паек брать?
— Они говорят: не надо. Мол, полная машина продовольствия. Но на всякий случай возьмите. Не понадобится — привезете обратно. Почем зря не расходуйте провизию. Помните, как она дается мирному населению на той стороне…
Перед отбытием из лагеря шеньши Чень залез на чурбан и произнес речь в жестяной рупор. По-русски говорил плохо, ни одного слова правильно. Казалось, он любуется тем, с какой чудовищной фантазией уродует чужую речь. Солдаты с трудом разобрали, что Чень любит русскую армию и что мирная делегация, которую он возглавляет исключительно из гуманных побуждений, уговаривает отдельных японских смертников, которые до сих пор прячутся в руинах, сдаться в плен. Потом перешел на китайский язык. Маньчжурский японец и интеллигент Хакода взял из рук рупор, перевел на правильный русский:
— В годы мрака мы сумели сохранить в себе чувство свободы. Теперь нет сил, которые бы вновь смогли бросить нас в грязь позора, в болото насилия, в океан невежества. Десять тысяч лет дружбе великого Китая и СССР!
Солдаты и мирноделегаты кричали «ура». Старшина и Чень долго обнимались и похлопывали друг друга по спине.
Мирная делегация имела две легковушки — уже знакомую бойцам старую горбунью на мотоциклетных колесах («кляво» французского производства) и роскошную, сверкающую черной эмалью и хромом «эмку» (а точнее, «датсун» — японского производства). Старушку «кляво» обслуживал Дау Чунь, высокий широкоплечий китаец лет сорока. Глядя на него, даже непроницательный человек подумает о сильной воле и суровой нравственной чистоте. Правда, Хакода ни на грош не ценил моральные качества шофера Дау и рассказал в первый же день Зацепину, что этот китаец — партизан и солдат с семнадцати лет — дал слово не жениться, пока не научится грамоте. Грамоте до сих пор не научился, времени не было, и слово держит.
Шофером на «датсуне» был тот самый тощий китаец в грязной куртке на завязках вместо пуговиц, который так ловко и умело заламывал Кощееву руку. Когда был «на людях», то перед всеми заискивал, и с изможденного, вечно чумазого лица его не сходила ликующая улыбка. В одиночестве же становился угрюмым. При господине Чене исполнял обязанности слуги, шофера и телохранителя одновременно, Лю Домин — было полное его имя, но мирные делегаты ограничивались междометиями, когда нужно было его позвать, или в лучшем случае называли «Домин».
Оба шофера по-русски — ни бельмеса. Даже матерных слов не знали, обычно в первую очередь перенимаемых местным населением. «Презирают, — объяснил такой феномен Кощеев. — Макаки проклятые».
Увидев Кощеева в лагере, Лю Домин подбежал к нему, упал на колени и начал кланяться. Кощеев оторопело смотрел на него. Вокруг них собрались солдаты.
Подошел Хакода, прислушался к выкрикам китайца.
— Домин просит, чтобы вы его наказали, — невозмутимо, как всегда, произнес японец. — За непочтительное обращение с вами вчера.
Кощеев попытался поднять шофера с колен, но тот вырывался и снова падал, отвешивая торопливые поклоны.
— Он говорит, что достоин смерти и готов принять ее, — продолжал Хакода.
На шум прибежал старшина. Разобравшись, в чем дело, приказал бойцам отнести шофера в машину. Нескладный, какой-то узловатый и колючий, Лю оказался к тому же и очень сильным. Едва не сбил с ног тяжеловеса Поляницу, отчаянно вырываясь из его рук. И только строгий голос Ченя заставил его образумиться.
— Интересная компания, — сказал старшина Зацепину. — Так что смотри в оба, Костя. — И с нежностью погладил ладонью по радиатору «датсуна». — Добротная машинешка, и уход за ней хороший… Каких же денег она стоит, а, Зацепин?
Старшина держал в себе тайную и завистливую любовь к автоделу и бронетанковым силам. И только изредка она вырывалась наружу…
В четырехместную слабосильную «кляво», как сельди в бочку, набились и Дау, и Чжао, и Хакода, и Кощеев с Мотькиным. И при каждом — оружие, личные вещи. В «датсуне» с комфортом разместились шофер Лю и старый Чень. Потом Чень пригласил в свой лимузин и Зацепина.
— Не будем в чужой монастырь со своим уставом внутренней службы, — сказал Зацепин и занял место на заднем сиденье «датсуна» между корзинами и пакетами с провиантом.
— Значит, тот драндулет для начальства, — сказал Кощеев, сидя на четырех коленях сразу — Мотькина и Хакоды. — А я думал, кожаный — тоже начальство.
— Господин Чжао — большой человек, имеет вес в Даютае, — осторожно заметил Хакода.
— Ну да, — хмыкнул Кощеев. — Центнер натощак, а после обеда — поближе к тонне.
Хакода вежливо улыбнулся. Чжао, услышав свое имя, обернулся и уверенно проговорил:
— Роско — xao!
В одной из горных деревень видели японских солдат, ворующих кур у местных жителей. На их поиски и отправилась мирная делегация Даютая.
Ехали с ветерком. Дорога выделывала причудливые фигуры между сопок и болот, залитых ярким, но холодным солнцем. Под рубчатыми шинами лимузинов то скрипел крупный щебень, то с визгом елозила галька, выстреливая упруго булыжниками. Внезапно дорога скрылась под водой. Мотькин схватился за спинку сиденья. Хакода втянул голову в плечи. Дау, не снижая скорости, бросил машину в ржавые болотные разводья. Подняв два искрящихся крыла брызг, помчался по известным ему ориентирам.
— Не бойсь, Леха, — Кощеев посмеивался. — Самураи в военной хитрости упражнялись, дороги под водичкой прятали. Не знал?
— Не знал, — признался Мотькин.
Машина с «начальством» двигалась следом за горбуньей так же уверенно и лихо, забыв о тормозах.
Кощеев повернулся к японцу:
— А вы, извиняюсь, не из самураев будете?
— Я не воевал, — Хакоде явно не хотелось говорить. — Это вы хотели узнать? Работал в горнорудной промышленности.
— А русский язык?
— Пришлось выучить. Я имел дело с китайскими рабочими и русскими промышленниками. — Он криво усмехнулся. — Таких, как я, у вас называют, кажется, капиталистическими акулами.
— Интересно! — сказал Мотькин. — А что с рукой?
— Нерв поврежден.
— Разрывной пулей? — спросил Кощеев.
— Придется вас разочаровать. Всего лишь обвал в шахте. Там меня немного помяло…
Педаль газа не пружинила, и Дау передвигал ее рукой. Могучая спина его прямо-таки излучала спокойствие и непоколебимую уверенность. Он был молчалив и сосредоточен. И только на одном из подъемов, когда старушка «кляво» выдохлась, он принялся подробно объяснять, что всем надо выйти из машины.
Но вот сопки остались позади. Дорога сузилась, приняла запущенный деревенский вид, две тележные колеи в пыльном суглинке, рыжая трава. Скорость машин сразу поубавилась. Вскоре въехали в настоящий маньчжурский лес, урман, тайгу, почти не тронутую войной. Появились хвойные деревья — могучие аянские ели, пихты и тут же густой подшерсток лиственных пород, сохранивший остатки листвы. Дорога запрыгала по оголенным мощным корням и камням, все чаще встречались выходы скальных пород.
Кощеев решил продолжить разговор с японцем:
— Вы не воевали, потому что капиталист?
— Я ненавижу войну, — сухо ответил Хакода.
— А разве в своей горной промышленности вы…
— Да. Конечно. Все мы здесь, в Маньчжоу-го, работали на Квантунскую армию. Попробовали бы вы поступить иначе… По торчащей свае волны бьют… Квантунская армия — большой господин. Страной Маньчжоу-го управляли военные… Но ведь и всем миром сейчас управляют военные. Они заставляют всех шагать в одном строю. А не захочешь шагать… Японцы говорят: пляши, когда псе пляшут.
— Гляди-ка, Леха. Народная мудрость и та приспособилась в войне.
— Ваш фольклор тоже приспособился. — Хакода смотрел на скалы за окном, — Смелого пуля боится, смелого штык не берет.
Мотькин фыркнул и тоже принялся смотреть в окно. Кощеев спросил:
— Разве можно заставить всех шагать в одном строю, если они не хотят?
Хакода некоторое время молчал, потом недовольно бросил:
— Одним нравится военный мундир, другим нравится командовать, третьим — воевать, убивать, разрушать. А в сумме человечество любит военную службу.
— Если вы так здорово все поняли, почему сами служили Квантунской армии?
— Чтобы выжить.
— Ну да, по торчащей свае… Мотькин, а у тебя в голове какая народная мудрость?
— Блин брюху не порча, — не задумываясь, ответил Мотькин.
Хакода улыбнулся, сразу лишившись неприступной холодной маски.
— Это, можно сказать, лежит на поверхности. А в глубине, пожалуйста? Что у вас в глубине, Мотькин-сан? Правильно я называю вас?
— Тише едешь — дальше будешь, — сказал, посмеиваясь, Мотькин.
— А вы, Кощеев-сан? Ваш принцип, выраженный в фольклоре?
— Плохому танцору… гм… кое-что мешает.
— Не совсем понятен смысл, но звучит остро. — Хакода посмотрел на стриженый шишкастый затылок шофера. — Спросим и их?
— Конечно, — Мотькин даже заерзал от удовольствия, столкнув на Хакоду Кощеева.
Хакода перекинулся фразами с Дау и Чжао. Шофер удивленно оглянулся, и автомобиль тотчас вильнул, подмял расплющенной от тяжести шиной кусты. Чжао с силой хлопнул его по плечу, потом повернулся на тесном сиденье всем телом и заговорил, почему-то глядя на Кощеева.
— В лавке, где цены высокие, покупателей мало, говорит он. — Хакода отвел взгляд от холеного лица Чжао. — И еще: в больших делах маленькие промахи не в счет.
— Скажите ему, — Кощеев шмыгнул носом, — кошка скребет на свой хребет. Мудрость старшинского состава.
Чжао ответил: «Морю пыль не страшна…»
Кощеев: «Цыплят по осени считают».
Чжао: «Гибель малых насекомых идет на пользу большим».
В диалог нагло влез Мотькин:
— Не тряси головой, не быть с бородой.
— Голодная собака палки не боится, — ответил Чжао.
Мотькин: «Змея кусает не ради сытости, а ради лихости».
Чжао некоторое время молчал, потом, ответив: «У кого фонарь, тот не идет позади», потерял интерес к разговору, отвернулся. Но Мотькин не унимался и принялся за шофера.
— Дау говорит, забыл, ничего на ум не идет, — объяснил Хакода.
Но все-таки Дау вспомнил пару армейских афоризмов: «Чего нет, того всегда хочется» и «Утром молодец, а к вечеру — мертвец».
— Мертвец, — поморщился Мотькин. — Не надо про мертвецов. — И тут же сам вспомнил: — Вытьем покойника не воскресишь. — И сплюнул: — Вот зараза, попала на язык. Давайте перестанем…
Дау резко затормозил, что-то выкрикнул испуганно и открыл дверцу. Впереди поперек дороги лежал труп человека в японском мундире. Все выскочили из машины и залегли где попало.
— Может, засада? — прошептал Мотькин, озираясь по сторонам.
Чжао целился в кого-то из автомата, того самого «брена», который выудили из оврага советские солдаты.
Мягко, с выключенным двигателем подкатил «датсун», и оба экипажа собрались на военный совет. Справа от дороги громоздились дикие обрывистые скалы, заросшие лесом, слева — речушка, пробившая в камне столь глубокое ложе, что на его дно можно было прыгать с парашютом. Над головой мирной делегации тоже журчало: вода стекала по наклонной каменной стене и падала на дорогу веселым дождичком, украшенным миниатюрной радугой.
Кощеев опустил руку в холодную до ломоты в костях лужицу и вытащил стреляную гильзу. Чжао взял ее, что-то произнес и закинул в пропасть.
— Калибр шесть с половиной, — перевел Хакода. — От японского карабина.
— Не только от карабина, — недовольно произнес Кощеев. — Зря выкинули, господин хороший. Патрон вроде не заржавел. Совсем свежий. Посмотреть бы не мешало.
— Ничего нам не даст один патрон, — произнес невнятно старый Чень.
Шубу он оставил в машине. Теперь на нем был длинный шелковый халат со стоячим воротничком. На голове — черная шапочка, похожая на тюбетейку. Он держал свои маленькие ручки в широких рукавах халата, хотя было очень тепло и даже ожили коричневые бабочки. Они выписывали быстрые зигзаги над дорогой, держась поближе к воде.
Чень сердито сказал что-то Лю Домину. Тот несколько раз поклонился и побежал, прыгая по камням, к лимузину.
— Куда?!
— Стой! — одновременно выкрикнули Кощеев и Зацепин.
Но Лю, втянув плосколобую большую голову в узкие плечи, добежал до автомашины и тут же бросился назад.
Все ждали выстрелов со скал.
Шофер вернулся невредимый и очень довольный. Преданно глядя на старика, положил перед ним на камень жестяной рупор с грубо приклепанной ручкой, похожей на дверную, и изящную коробочку на длинном тонком ремешке.
Мотькин демонстративно вытер вспотевшее лицо пилоткой и сказал:
— Везет только детишкам и дуракам… А если б я пошел, схлопотал бы девять грамм между рог. Точно.
Зацепин нервничал.
— Нехорошо, дед! — высказал он Ченю. — Разве можно так? Своего же — и под пули! Из-за пустяков!
Чень радушно улыбался, похлопывая ладонью по тонкой жести.
— Пустяк — нехорошо, — и передал рупор спокойному до неправдоподобия Хакоде.
Хакода принялся кричать в рупор, напрягая жилы, что война давно закончена, что нужно всем доблестным японским воинам сложить оружие и что даютаевский шеньши Чень приехал специально для того, чтобы взять их под свое покровительство. После Хакоды в рупор кричал старик. Он тоже владел японским, правда, приблизительно в той же степени, что и русским.
Скалы помалкивали в ответ. Только шумел родниковый дождь, и в пропасти скрипела какая-то птица.
— Переговоры закончить, — сказал Зацепин и вытащил из брезентовой кобуры наган. — Мотькин и кожаный, как его, Чжао… проверьте наверху, Кощеев, погляди внизу, — показал наганом на пропасть, — Я с тощим пройду вперед по дороге.
— И тыл надо прощупать, — Мотькин нервничал. — Если засаду хотят, то с тылу, как пить дать, станкач подтянули. Или как его…
— Гранатомет, — подсказал Кощеев.
Зацепин показал наганом на Хакоду:
— Вы и Дау пройдете назад по дороге метров триста. Пошуруйте по кустам, и вообще повнимательней…
— Мне лучше остаться. — Хакода присел на корточки. — Труп, конечно, заминирован. Я в этом деле смыслю. Я займусь трупом.
Чень вытащил из красивой коробочки никелированный миниатюрный бинокль и принялся разглядывать тело на дороге.
— Какой молодой. Какой красивый. — Он говорил по-русски. — Может быть, он живой?
Чжао что-то громко выговаривал стальному солдату, потом ткнул кулаком в его большое скуластое лицо. Дау упал на колени, спрятал лицо в ладони.
— Еще чего?! — опешил Зацепин. — А ну прекратить!
— Господин Чжао учит шофера смелости, — пояснил Хакода. — Дау молодой.
— Молодой? — удивился Мотькин.
— Молодость — не только возраст, — пояснил Хакода. — Можно быть молодым и в старости.
— Пойдем, — позвал Мотькин, снимая с плеча винтовку. — Слышь, учитель? Посмотрим, какой ты ученый на деле.
Прочесывание местности ничего не дало. Старик Чень был очень огорчен.
— Они здесь. Обязательно. — Он водил пальцем по матерчатой карте с китайскими обозначениями. — У кумирни Трех будд их видели крестьяне, когда они ели кур. Тут вот. У Скалы сумасшедшего они убили пастухов и забрали овец. Скалу сумасшедшего проехали. До кумирни Трех будд не доехали. Здесь они.
Хакода попросил всех укрыться за камнями и потянул за веревку с проволочным крюком на конце — он впился в одежду и тело солдата, перевалил его на бок. Сухо треснул взрыв. По камням и дороге сыпанули осколки. Потом сверху упали комья земли и клочья, только что бывшие человеческим телом.
— Противопехотка, — Мотькин старательно убирал острым камешком что-то с рукава.
Кощеев перебрасывал в ладонях горячий осколок. Говорить не хотелось. Лю сталкивал в пропасть останки трупа, чтобы освободить дорогу. Потом вымыл в луже бамбуковую палку и положил ее в машину.
И опять — в путь. Все нервничали. Чжао порывался несколько раз стрелять по скалам. Утихомиривал его Кощеев. Кощеева он слушался.
У кумирни Трех будд дорога распадалась на две горных тропы. Почти на самой развилке стояло диковинное сооружение из потемневшего корья, походило оно на собачью конуру или голубиный домик. Солдаты заглянули в нишу: чашечки с остатками каши, пожелтевшие бумажки с иероглифами, пучок лучин. Чень пояснил: курительные палочки для жертвоприношений.
Здесь остановились на привал. Лю Домин развел большой костер, раскатал упругую циновку и сервировал на ней роскошный обед. Кощеев разглядывал в довольно сильный бинокль Ченя обрывистые красноватые скалы, подернутые синей дымкой.
— Красотища! Аж поджилки трясутся! — он потер линзы о рукав шинели. — В кино такое надо показывать. Кинокартину про Чингисхана, не про потомка. Лезет, зараза, по скале с кривым мечом в зубах, а навстречу — какой-нибудь лохматый фрайер, чей-то близкий предок с волкодавом на поводке…
Чень молча взял из его рук бинокль, положил в коробочку и повесил себе на шею.
Кощеев сходил к машине вытащил из вещмешка свой бинокль и снова уселся на мшистом камне. Старик удивленно посмотрел на него, засмеялся, покачал головой.
Зацепин грел на солнце спину, туго обтянутую гимнастеркой. К нему подошел Мотькин, принюхиваясь к кухонным ароматам.
— Слышь, старшой. Назначь кого-нибудь другого в дозор.
— С чего бы? — сонно проговорил Зацепин, тепло разморило его, и ему не хотелось шевелиться.
— Мне нельзя. У меня язва.
— Язык у тебя без костей, боец Мотькин, а не язва.
— Чтоб я ишшо когда умные слова тебе говорил? Да скорее застрелюсь!
Мотькин, разыграв обиду, походил вокруг циновки и подсел к Кощееву.
— Дай поглядеть.
— Успеешь.
Кощеев любовался тайгой. На огромных стволах и ветках будто кто-то развесил сушиться кудель, целые завесы ярко-желтой золотистой кудели — это лиственницы. И тут же перистые листья маньчжурского ореха, нежно-желтые и диковинные. Жуть, как красиво! И каменные башни, налепленные одна на другую. И еще петли винограда, взбиравшиеся по стволам на макушки деревьев — полчища серых и длиннющих змей, замеревших в испуге. И ярко-белые листья коломикты, дальневосточного изюма. И целый батальон из шипастых стволов чертового дерева, дальневосточной пальмочки, которую он уважал еще с Приморья за красоту и колючий нрав… Само собой подумалось о Кошкиной. Жаль, не видит она всего этого… В сердце тонко кольнуло.
— Вот тебе, — пробормотал Кощеев. Кольнуло еще раз, посильнее. — Держи еще…
Мотькин по обыкновению ныл, развалясь на нагретом камне, как в кресле:
— Только и слышишь: боец Мотькин да боец Кощеев… А знаешь, кого в наших сибирских краях бойцом зовут?
— Кого? — Кощеев немного со страхом, но больше с удивлением ждал еще уколов.
— Со старых времен боец — значит, тягловый мужик. Ведь знали же, как назвать… Бойцовая душа, значит, рабочая, в тягло засунутая.
— На тебе-то много не увезешь. Тягловый.
— Правильно, Кеша. Потому и не люблю слово «боец». Красноармеец я. Пеший пехотинец. Солдат… А когда говорят: «Боец Мотькин, подь сюда», я в другую сторону гляжу, будто и не мне говорят.
Опять кольнуло. Кощеев оставил Мотькину бинокль и пошел к «обеденному столу». «Вот прицепилась, Гангрена Ивановна».
Чень и Чжао вымыли руки в горячей воде, нагретой Лю Домином. Остальные довольствовались холодным ручьем. Мирноделегаты расселись вокруг циновки. Чень сидел на шелковой плоской подушке, сложив ноги на другую такую же. На бархатных темно-синих голенищах его сапог — мыльные капли.
— А ваш товарищ? — Хакода кивнул в сторону Мотькина, устроившегося с биноклем на камне.
— Пока не поймает смертника, кормить его не будем, — сказал Кощеев. — На него только и надежда, на бойца Мотькина.
Хакода перевел его слова. Дау с ужасом посмотрел на Кощеева, потом на Мотькина.
— Дау говорит, — сказал Хакода, — русские законы еще хуже, чем японские.
Все засмеялись.
— Сторож будет Домин, — важно произнес старик. — Русский сторож — не надо.
— Вижу вроде бы человека, — неуверенно проговорил Мотькин и указал рукой направление, не отрываясь от бинокля. — Вот опять! Мелькнул в орешнике!
Все вскочили, расхватали оружие. Только Чень остался на своей подушке. Не спеша вынул из коробочки бинокль и тоже принялся разглядывать лес.
— Исчез, — сказал Мотькин. — Но что-то было! Провалиться мне на месте.
— Это ей-чу, — Чень бережно спрятал свой драгоценный бинокль в коробочку, положил подле себя, — зверь такой есть, с пятачком.
— Дикий кабан, — уточнил Хакода и уселся на кусок брезента, подломив под себя ноги.
Кощеев вытащил из-за обмотки алюминиевую ложку.
— С чего начинать?
— По русскому обычаю! — сказал Зацепин и энергично вскочил, но вспомнил, что он старший в группе, послал Мотькина к ручью, где охлаждалась фляжка.
— Надо подогреть, — сказал Хакода. — В Китае и спят на теплом, и пьют только теплое. Даже русскую водку.
— А в Японии? — спросил Кощеев.
— В Японии тоже пьют подогретое сакэ. Но иногда — и холодное.
— Так что будем делать? — Мотькин стоял с фляжкой в руках.
— Русский обычай, — потом, потом, — замахал руками Чень. — Пожалуйста, садитесь. Ешьте, пейте, пожалуйста.
Лю Домин с поклонами усадил Мотькина рядом с Зацепиным и подал на первое сладкие пирожки, приготовленные на каком-то пахучем сале. Чень торжественно плеснул крутого кипятку из чайника в маленькую чашечку и начал нюхать пар, потом осторожно отхлебнул.
— Китайский чай, — пояснил Хакода.
Кощеев увидел на дне своей чашечки щепотку чая. Лю в глубоком поклоне наполнил его чашечку кипятком.
— Нюхать? — спросил Кощеев.
Хакода засмеялся:
— Можно пить.
Мотькин съел три пирожка и шепнул Зацепину:
— Русское брюхо все вытерпит.
Чжао разлил из нагретой бутылки темного стекла по крохотным рюмкам. Русским солдатам налил в посуду пообъемистей — в металлические чашки, выкрашенные красным лаком.
— Шоу-шоу, хорошее вино, — сказал Чень. — Из индийской пшеницы. Пить надо. Веселым быть надо.
Мотькин посмотрел в сторону костра. Там что-то шипело и выливалось из-под крышки в огонь.
— Суп подадут последним блюдом, — сказал Хакода. — Суп всегда — самое вкусное блюдо.
На второе был рис с мелкими кусочками мяса и острым соусом.
— Вкусно, — похвалил Зацепин и толкнул Мотькина в бок локтем. — Сходи за водой.
— Слушаюсь, — Мотькин и не подумал вставать.
Зацепин посмотрел на Кощеева и сам пошел к ручью.
— А говорили, половина китайцев помирает с голоду, — сказал Мотькин.
— Что? — не расслышал старик.
— Да я так, про себя…
Зацепин принес в стеклянной банке воды и опять принялся за рис, прихлебывая ключевой водой. Китайцы смотрели на него с недоумением, если не с ужасом.
— Как можно? — не вытерпел Чень. — Ведь холодная! Вода!
Кощеев был уже сыт, но Лю подал четвертое блюдо: аппетитные куски жареной свинины, присыпанной чем-то белым.
— Вот так пир горой, — пробормотал Кощеев, высматривая кусок мяса поменьше.
Мотькин попробовал новое блюдо, и глаза его округлились. Ему дали запить и водой и чаем.
— Кто в свинину вбухал сахару? — сердито спросил Мотькин.
Чень и Хакода разом улыбнулись.
— Китайская еда, — объяснил Чень. — Хорошая еда. Даже японским солдатам нравилась.
Лю замычал, двумя руками показывая вверх — он успевал менять блюда и поглядывать по сторонам. С наклонной скалы, возле которой стояли обе машины, посыпались мелкие камни. Чжао протяжно закричал, а Зацепин нервно скомандовал:
— Рассредоточиться!
Но все еще до команды бросились в заросли кустарника, под защиту камней. Лю Домин тащил на себе не успевшего подняться с подушки старика. Кощеев, дожевывая, прилаживал винтовку на каменной глыбе.
На верхушке скалы появился человек, увешанный тяжелыми матерчатыми сумками. Встав на колени, он заглянул вниз.
Кощеев прицелился и выстрелил. Было видно, как пуля взорвалась облачком каменной пыли у самых колен человека.
Старик вцепился слабыми смуглыми ручонками в винтовку Кощеева, запричитал испуганно, путая русские и китайские слова.
— Нельзя стрелять, — сказал Хакода. — Тот человек на скале — очень ценный. Он смертник. Господин шеньши недоволен.
— Не видите, чем он увешан?! — разозлился Кощеев.
Хакода сложил рупором ладони и выкрикнул заготовленные слова. Человек на скале взмахнул руками и прыгнул. Он падал спиной вниз, растопырив руки и ноги. Все онемели.
В могучем всплеске оранжевого пламени разлетелся на куски роскошный «датсун». Густой яростный взрыв взметнул пыль, опавшую листву. Кощеев затряс головой — заложило уши. Что-то катилось по камням, дребезжа. Что-то, объятое дымным пламенем, падало, кружась. Жалкий уродец «кляво» не устоял на своих слабых ногах. Опрокинутый взрывной волной, перевернулся несколько раз, размалывая с хрустом стекло, и замер на боку, вращая мотоциклетными колесами.
— Почему в машину?! — пробормотал Мотькин. — Мог бы и в нас… — Лицо его было серым, почти синюшным. Зажав пальцами нос, он «продул» уши. — Слышь, братцы? Мог бы и в нас?!
Зацепин и Чень разглядывали в бинокли скалы и лес.
— Вот тебе и зверь с пятачком, — зло произнес Кощеев. — Сидели бы сейчас у бога за пазухой, не дожевав.
Подошли к горящим останкам лимузина. Посудили-порядили. Всем было ясно, что смертник свалился на машину не сослепу, не сдуру. Выбирал же цель! Вот чем обернулись призывы Ченя и Хакоды к фанатикам… Почти каждый из мирноделегатов и бойцов встречался с ними или был наслышан о японских отчаянных вояках, которые по приказу или добровольно становились смертниками. Решили: значит, приказ был дан смертнику тогда, когда все были еще в машинах. И приказ тот выполнен с пунктуальной точностью.
— Ведь предчувствовал… — Мотькин медленно обретал привычный цвет лица. — А вы не верили… Нехорошо икалось… Иная душа смерть загодя чует. Вот и моя…
— Заглохни, Леха, — сказал, хмурясь, Кощеев. — И все же… Самурай шел на смерть и не подумал, кого взорвать с большей пользой?
— Какой он самурай! Малограмотный простолюдин скорее всего, — Хакода устало махнул рукой и отошел от дыма, сел на корточки в тени скалы.
Зацепин шумно вздохнул:
— Когда идут вот так… на смерть… наверное, все мозги отшибает. Нечем ему было думать…
Чжао снял кожанку — ему стало жарко — и, неуверенно шагая, пошел к кумирне. Дау искал что-то в груде металла, отворачивая от жара потное лицо. Выкатил палкой из огня помятый рупор. Лю Домин подошел к циновке и принялся есть. Старый Чень разразился страстной речью на китайском. Хакода не переводил.
Кощеев подошел к Хакоде, сел прямо на землю рядом с ним.
— Почему смертник — очень ценный человек?
— Он идеал. — Хакода сидел на корточках, полузакрыв глаза и опустив между колен руки.
— Чей?
— Всего человечества.
— Да ну?
— У каждой эпохи — свои идеалы. Сейчас смертник — ценность. Во все времена был спрос на них, сейчас особенно.
— Но война кончилась.
— Не имеет значения. Всегда идеал — бездумный железный смертник.
— Я, например, так не думаю.
— Чтобы появились новые мозги, нужно длительное время без войн. Одного поколения мало. Надо десять или двадцать поколений.
— Двадцать поколений без войн? А вдруг кто-ни-будь полезет в драку? Значит, опять война? И что тогда?
— Ничего. Значит, смертник останется идеалом еще на какое-то время. Может быть, навсегда.
— Тоже народная мудрость?
Хакода не ответил.
Кощеев поднялся и пошел к ручью, недоумевая: «Чушь какая-то. Идеал!»
Старый Чень разговаривал с Зацепиным:
— И одна машина — хорошо. Да? Пешком ходить тоже хорошо. Знать одни победы вредно, надо знать и поражения.
Зацепин понимал его с трудом.
Оба шофера ковырялись в помятом чреве «кляво», пытаясь завести мотор. Чень как ни в чем не бывало грелся на солнышке. Чжао и Хакода с солдатами тем временем прочесывали лес и скалы.
Шли, растянувшись в редкую цепь. Зацепин — в центре с наганом в опущенной руке. Солдаты оставили шинели и вещмешки в лагере у Трех будд и шагали налегке. Чжао в распахнутой куртке походил на анархиста-морячка из кинофильма «про революцию». Он азартно рвался вперед, и Зацепину это не нравилось.
— Скажите ему, Хакода: не в игры играем. Нечего скакать. Пусть смотрит внимательно, ищет.
Хакода был без оружия, отказался и от маузера и от гранаты. Под мышкой он держал слегка выправленный рупор.
Мотькин шел левофланговым. Сорвав розетку ярко-красных плодов калины, начал жевать с удовольствием и причмокивать. Кощеев попробовал — выплюнул. Мотькин засмеялся.
— Калина сама себя хвалила: я с медом хороша. А, Кеш?
— Чего же ты ее без меда?
— Горькая, стерва, но избой пахнет. Ты городской, не поймешь.
Сначала лес был пуст. Ни птиц, ни зверья. Только промелькнули возле скал голубые сороки и пропали.
Солдаты и мирноделегаты с трудом пробивались через непроходимые участки, кромсая тесаками упругие плети лиан, обвивших кусты и деревья, сминая ногами высокие ломкие травы, уже засохшие и поэтому жесткие и занозистые, как мертвое дерево. Но потом лес стал приветливей. Не все листья, оказывается, опали, не вся трава пожухла и задеревенела. Особенно было много мелкого кустарника, покрытого довольно густой листвой: каждый лист — произведение искусства, аккуратно раскроенный природой, выкрашенный в густой зеленый цвет с бурым оттенком и щедро облитый лаком. Над головой — мешанина черных ветвей и остатки ослепительно желтых покровов. Листья и под ногами — толстый слой, по которому невозможно пройти бесшумно…
Подлесок постепенно иссяк. Лианы теперь росли кучными колониями, облюбовав одно-два дерева и навалившись на них всей тяжестью своих ползучих тел.
Зацепин поднял руку и присел. Все замерли. Со звоном и шорохом негусто сыпались сверху отмершие листья. Где-то журчал ручей. Вдалеке без умолку, как заведенный, стучал дятел.
Кощеев вспомнил о бинокле. Усиленный линзами взгляд его прошиб толщу зарослей. Он разглядел несколько туго набитых мешков из рогожи или циновок под могучим ореховым деревом. Мешки походили на пузатых отважных человечков, которые прикрыли своими телами кого-то в центре кучки.
По сигналу Зацепина окружили поляну и вышли к мешкам. Обнаружили золу давно прогоревшего костра, деревянный шест с загнутым гвоздем на конце. На суку висела плоская фляга в суконном чехле…
— Перекур! — скомандовал Зацепин. Он поднял из-под ног небольшое, с ладонь, птичье гнездо, аккуратно выложенное грязноватым пухом, и поместил его в развилку ветвей молодого дерева. — Жилплощадь все-таки.
Мотькин достал из кармана брюк спички и поджег гнездо. Оно вспыхнуло, как горсть пороха.
— Живодер ты, Леха, — сказал Кощеев, разглядывая торопливое пламя.
— Фашист, — добавил Зацепин, закуривая. — Оно тебе мешало?
Чжао заговорил, придерживая губами тонкую сигарету и поглядывая то на Мотькина, то на японца. Хакода кивнул.
— Господин Чжао открыл для себя, что не все русские сентиментальны.
— А вы, Хакода… грамотный мужик, что думаете? — рассеянно спросил Мотькин.
— Жестокостью сейчас никого не удивишь.
Мотькин грустно усмехнулся, достал кисет.
— Старое ведь гнездо… Старые гнезда сжигать положено, чтобы клопы и пухоеды не расползались… — Он просыпал махорку на колени и начал собирать ее щепотью в ладонь. — Вишь, как быват… Ни хрена не смыслите, а готовы к стенке поставить… И все заодно: фашист, живодер, жестокость… Сначала узнай, раскумекай, пойми, что к чему, а потом уж про стенку…
— Урок зоологии, — Зацепин протянул Мотькину свою козью ножку. Тот отказался.
— Тут не зоология, — сказал Кощеев, — тут другая наука. Врезал всем по соплям и даже не вспотел. Далеко пойдешь, боец Мотькин, если не остановят.
— Остановят, — Мотькин принялся терпеливо сворачивать вторую самокрутку. Пальцы его чуть заметно подрагивали.
— Сегодня, Мотькин, тебе только романсы петь, — сказал Зацепин, поднимаясь. — Не военное у тебя настроение. Кончай, братва, перекур. Да веселее, веселее!
Мотькин так и по свернул «мухобойку», занял свое место на левом фланге. Но Чжао продолжал сидеть, зарывшись по пояс в листве. Он с наслаждением пускал из ноздрей упругие струи дыма.
— Чего он? — Зацепин построжел. — Характер девать некуда?
— Пусть сидит, — сказал Кощеев. — Температуру поднимает, яйцо снесет.
— Деду на ужин, — подхватил Мотькин. — А то жратва почти вся в машине сгорела.
Солдаты пошли вперед, но потом вернулись, чтобы разнять Чжао и Хакоду. Впрочем, Хакода лишь вырывался, а разъяренный Чжао бил его кулаком по голове и груди, одной рукой удерживая за перевязь.
Мотькин сгреб в охапку китайца и притиснул его к дереву. У того дыхание зашлось.
Лицо Хакоды дрожало, губы кривились. Странно было видеть всегда сдержанного и в общем-то симпатичного интеллигента в таком состоянии. Сплевывая кровь, он шарил здоровой рукой по карманам и одновременно распутывал шелковую перевязь, обкрутившую шарфом его тонкую шею. Правая рука висела беспомощно, будто корявая сухая ветка на полоске тонкой коры.
— Да в кулаке у вас платок, — сказал Кощеев. — Из-за чего шум?
— Чжао — бандит, хунхуз, — с ненавистью произнес Хакода. — Профессиональный уголовник.
Кощеев насторожился.
— Зачем же его в мирную делегацию?
Хакода не ответил.
Зацепин поднял с земли «брен» и бросил его китайцу. Тот ловко поймал его и нагло улыбнулся.
— Пусть уматывает, — сказал Зацепин. — Скажите ему, Хакода, пусть идет… к деду.
Чжао, шумно взрыхляя ногами листву, пошел вниз по склону.
— Подобралась компания! — с чувством произнес Кощеев. — Того и гляди по зубам заработаешь.
— Хунхуз боится военных, — сказал Хакода, пристраивая под мышкой рупор. — Особенно господина Кощеева.
— Господин Кощеев, — с расстановкой повторил Кощеев. — Дослужился уже до господина. Если еще лет триста проходить в солдатах, назовут, может быть, императором.
— Кешка он, — сказал Мотькин. — Самое лучшее человечье имя — Кешка.
— А его, — Кощеев показал пальцем на Мотькина, — боец Леха.
— Красноармеец, — терпеливо поправил Мотькин.
— Ну, хватит воздух трясти, — сказал Зацепин решительно. — Цепью впере-ед!.. А мне кажется, Чжао никого не боится, только терпит пока.
Они прошли с километр, пока Кощеев не увидел в бинокль прерывистый блеск среди нагромождения камней, словно кто-то баловался электросваркой. Залегли.
Переползая по-пластунски, окружили камни. Хакода намеревался начать агитацию в рупор, но на него цыкнули.
По сигналу Зацепина с трех сторон бросились к камням… Никого! И даже трава между обломков скал не примята. Начали искать, что же сверкало. Нашли блестящую бумажку от чайной упаковки. Ее шевелил ветер, и она сверкала на солнце.
— И какой черт тут чаи распивал? — проворчал Кощеев.
Усталые, сели, опять закурили.
— В военном деле что плохо? — Мотькин старательно обслюнил «мухобойку». — Не работа ценится, а удача. Вот я со всем старанием ползал по земле, сделал, однако, все, что может сделать солдат. А вся работа — псу под хвост. Кто виноват?
— Кощеев, — скапал Зацепин.
— Никто. Бывает же — никто не виноват? А ты, Зацепин, виноватых сразу ищешь. А еще ефрейтор.
— А еще ефрейтор, — повторил Кощеев и вдруг вновь подумал о Кошкиной. Где она? И что делает?
Без фантазии плохо, а с фантазией еще хуже. То, что представил себе Кощеев, было ужасно. «Пора кончать с Фросей, — решил он „раз и навсегда“. — Пусть о ней думают другие, а я — ша! Закончил любовь! С глаз долой, из сердца вон! И гигиена теперь — на общих основаниях…»
Солнце стремительно заваливалось в какую-то яму. Лучи его кинжальным огнем прошили заросли, расплющились о древесные стволы и камни, закатали в тонкий лист червонного золота лица и плечи солдат. На деревце рябины откуда-то с шумом и гамом свалилась орда прожорливых птиц — и только треск пошел по лесу.
— Свиристели, кажись, — Мотькин привстал, чтобы видеть лучше. — Только здесь они покрупнее… Ведь ни ягодки не оставят, все сглотнут и не подавятся. Знаю я их…
Возвращались прежним маршрутом. Решили прихватить с собой пару мешков, остальные распотрошить, раскидать, чтобы «самураям» не досталось. Похоже было, собрались здесь зимовать дружки того смертника, который бросился на машину.
Мешков под ореховым деревом не убыло. Только один был повален, и из раскрытой его горловины высыпались костистые плоды в черной отмершей пленке.
— У нас их в костер бросают, как ракушки, — сказал Кощеев, вороша ногой груду орехов, чтобы слышать их костяной стук. — В костре они сами раскалываются. А так не раскусишь…
Мотькин вскинул на спину мешок.
— Легкий!
Блеснула тонкая металлическая нить.
— Бросай мешок! — завопил Кощеев, шарахаясь прочь, но колючий жаркий вихрь ударил во все стороны, опрокинул грузное тело Мотькина.
Кощеев лежал, прикрыв голову руками. Клочья дерна шлепались на землю, очищенную от листьев. Воняло взрывчаткой и горелым орехом. И еще пахло кровью…
Он перевернулся на бок, потом встал на ноги. В голове звенело, и тошнота подступала к горлу…
Зацепин стоял на четвереньках и с безумным видом смотрел на взрытую землю, торчащие обрубки корней…
— Мотькин! — позвал Кощеев. — Мотькин!..
Потом появились запыхавшиеся, встревоженные мирноделегаты. Пришел и Чень, опираясь на мазутное плечо Лю Домина.
Все, что осталось от Мотькина, сложили на распоротый мешок и понесли как на носилках Кощеев и Зацепин.
Мотькина похоронили недалеко от кумирни. Сложили пирамиду из дикого камня. Кощеев вынул из вещмешка флягу с сакэ. Мирноделегатов попросили убраться на время с глаз.
Была уже ночь, холодная, беззвучная, густо усыпанная звездами, будто пробоинами. Рядовой и ефрейтор пили сакэ без закуски, почти не пьянея, и говорили хорошие слова о Мотькине, о сибиряках, о близкой демобилизации…
Зацепин часто вздыхал и, должно быть, плакал. Голос его был неясный, зажатый.
— Памятник потом поставят… Верно?
— Где-то читал: военные памятники долго держатся. Дольше гражданских. А памятник он себе заработал… — Кощеев говорил запинаясь, мучительно хотелось петь «На окраине, в тихом городе…». — Через сколько-то лет обязательно приеду в эти места… Посмотреть… стоит ли… и вообще… Тогда, наверное, легко будет с поездками? Раз мы тут кровь проливали, неужели на могилу к Лехе не пустят?
— Вместе и приедем…
На следующий день Кощеев с хмурым видом заявил:
— Возвращаться надо, старшой. А самураев пусть ищут смерши, пограничники и кому еще там положено искать.
Лицо Зацепина за ночь осунулось и почернело.
— Ты что, Кощей?! — с тихой яростью произнес он. — Струсил? Так я один… сам… за Мотькина…
— Не надо, Костя, не бери меня на понт. Барабанов приказал охранять китайцев, а мы что делаем? Торопимся подохнуть в этих красивых горах? Перед самой демобилизацией?
В конце концов Кощеев убедил ефрейтора, но старый Чень не желал слышать никаких возражений и с горячностью призывал искать несчастных японских смертников во имя высокой гуманности.
— Пусть не темнит, — сказал Кощеев. — «Высокая гуманность»… Хакода, объясните ему! Пока не выложит все как есть, лично я не тронусь с места.
— Как не тронусь? — возмутился Чень. — Почему не тронусь?
Чжао и Лю с тревогой прислушивались к их громким голосам. Дау с остервенением копался в моторе, не видя и не слыша ничего вокруг.
— Скажите ему, — тихо сказал Хакода, пряча глаза, — что вам приказано не допускать бессмысленного риска.
— Скажу! — Зацепин нервным движением задрал рукав шинели, посмотрел на часы. — Внимание! Через час выступаем. Если техника не заработает, пойдем пешим строем. Направление — УР. Маршрут прежний. Все. Готовиться к походу.
— Нет! — взвизгнул Чень. — Всем надо искать!
Всем надо хорошо искать! А не искать — плохо, нехорошо! — Он вытащил из потайного кармана под халатом кожаное портмоне. Не глядя разделил надвое пачку банкнот. — Это вам, русские. Надо искать. Надо очень искать.
Зацепин рассердился:
— Уберите сейчас же свои бумажки, Чень!
— Это не бумажки! — закричал старик. — Это большие деньги! Можно купить дом, можно купить двух жен… Можно целый год ходить в ресторан!
— Жен?! — поразился Кощеев.
Зацепин опять посмотрел на часы.
— Через пятьдесят минут выступаем. Бесполезно их искать. Ушли. Или, чего хуже, затаились, обложились минами…
— Надо искать, — простонал старик и вдруг заплакал. Слезы катились по морщинам, оставляя мокрый след на дряблой коже. — Очень надо искать… Потом получите еще много денег…
— Ну что ты с ним поделаешь? — вспылил Зацепин. — Если затаились, малыми силами не выкуришь их! Понимать надо!
Лю суетился возле старика. Чжао сидел на камне с автоматом на коленях, и губы его кривились в ухмылке.
— Смотри, как припекло деда, — сказал Кощеев. — Вот бы знать, зачем ему смертники.
— Тут не гуманизм, — согласился Зацепин. — Тут что-то другое.
— Хакода знает, — оба посмотрели на японца.
— Я не знаю! — ответил испуганно Хакода. — Я всего лишь переводчик, технический исполнитель. Я не гоминьдан.
— Значит, выступаем, — Зацепин оттянул пальцем край рукава, но не взглянул на часы, — через сорок минут.
Перед походом Чень жестоко избил слугу-шофера, обвинив его в грубых политических ошибках. Их разняли. Лю обещал исправиться и униженно кланялся. Лицо его было в крови.
Зацепин строго отчитал Ченя. Тот сердито бросил:
— Не надо вмешиваться. Вмешиваться — очень плохо.
Только что было яркое солнце на гладком, без пятнышка, небе, и вот уже наползли откуда-то лохматые облака, упрятали солнце, задавили небосвод. Стало влажно и тяжело, будто на плечи каждому положили дополнительный груз.
— Думал, со вчерашнего голова трещит, — сказал Зацепин, — а это, видно, давление падает. Не климат мне, Кеша, на Дальнем Востоке. Ухабистая здесь погода.
Дау так и не смог завести старушку «кляво». Ее забросали листьями и ветками. Взяли с собой только оружие, рупор и остатки провизии. Зацепин определил порядок строя: впереди — он сам, замыкающий — Кощеев, мирноделегаты — в центре.
Шли молча. Походный шаг оказался непосильным для старика, пришлось резко сбавить темп.
Тем временем верхушки скал и деревьев окутало густым туманом, видимость быстро падала, но зато каждый звук стал гулким и раскатистым.
Кощеев остановился, прислушался. Поднял с дороги камень и бросил его в заросли. Шум был так велик, что все всполошились, особенно Зацепин. Кощеев сказал, что это он бросил камень.
— Я тебя не узнаю! — зашипел сердито Зацепин. — Что за глупости?
— Надо бы подняться на сопку и послушать…
Прекрати, Кощеев. Сейчас самое главное — добраться до лагеря без лишних дыр в голове… Хакода, объясните делегатам: двигаться без кашля, без стука, без разговоров. Чтоб было тихо. Ясно?
Кощеев посмотрел вверх.
— Это не туман… Это облака. Небо упало на землю. Видел такое?
— Не видел.
Пошли еще медленней, хотя дорога вела под уклон. Из мирноделегатов только Дау был старым солдатом, шел легко и почти бесшумно. Непомерно длинная японская винтовка старого образца висела на груди как автомат, за спиной — увесистая корзина с консервами и патронами. Несмотря на промозглую холодную сырость, он был в одной рубашке. Свою залатанную, но чистую куртку из синей дабы он отдал Ченю, потому что Ченева шуба из меха красного волка сгорела вместе с «датсуном».
Дау оглянулся. Широкое скуластое лицо его было спокойно. Маленькие глазки смотрели приветливо. И еще уверенно. Кощеев показал ему большой палец, мол, хорошо идешь. И пояснил мимикой, шестами. Дау понял, улыбнулся застенчиво. И странно же было видеть эту детскую улыбку на лице немолодого сильного человека, конечно же, испытавшего много на своем веку. Лично Кощеев не смог бы так улыбнуться, даже если бы очень попросили.
Дау показал жестами: «Давай понесу твой вещмешок». Удивленный Кощеев попытался объяснить ему, что мешок нисколько не мешает. Дау обиделся. «Ну да, — подумал беспокойно Кощеев, — решил, однако, что русский жмот, боится доверить китайцу сидор. А если отдать, получится эксплуатация…»
Облака спустились так низко, что ватные клочья плавали над самой дорогой, цепляясь за траву и камни. Когда подошли к тому месту, где ранее лежал заминированный труп, уже и в трех шагах ничего не было видно.
— Привал тридцать минут, — шепотом объявил Зацепин. — Хакоде вести наблюдение.
Над головами в светлой непроглядной мгле звонко журчало. Невидимый дождь долбил камень.
Зацепин подошел к Кощееву.
— С тылу ничего подозрительного?
— Тихо.
— А впереди что-то стукнуло. Но мог и ошибиться. — Зацепин постоял, тревожно прислушиваясь. — Как называется, когда ухо подводит?
— Глухота, что ли?
— Сам ты глухота. Разведай впереди. Ты же можешь бесшумно…
— Могу, — согласился Кощеев. — А деда нужно на носилки положить. И шире шаг.
— Верно. Носилки — самое то, что надо. Будем делать.
Кощеев шел почти беззвучно, наклонившись, чтобы видеть все неровности дороги. Науку эту постиг еще с детства. Казалось бы, простое дело: смотри под ноги и ставь аккуратно стопу. Но требует оно и напряжения нервов, и опыта, и, пожалуй, особого таланта.
Что-то слабо обозначилось в белом неподвижном мареве. Кощеев присел, положил винтовку на колени, надолго замер. Где-то очень далеко наверху просыпались мелкие камни. В пропасти глухо рокотала вода.
Кощеев протер запотевшие линзы бинокля и принялся изучать темное пятно впереди. Очень было похоже, что кто-то выкатил на дорогу валун.
Он сделал еще несколько бесшумных шагов. И, хотя все в нем было напряжено и устремлено к смутной цели, он вдруг почувствовал, как набухло влагой шинельное сукно, как впиваются в натертую до боли кожу колючие ворсинки. Он расстегнул шинель и, оттянув ворот, потрогал пальцами шею…
Протерев еще раз линзы, отчетливо разглядел человеческую неподвижную фигуру. Во рту стало сухо, и в самую душу опять кольнуло.
Он прошел мимо человека, сидящего на дороге. Убедившись, что впереди нет ни засад, ни завалов, вернулся к человеку. Это была женщина. На голове — спутанная копна иссиня-черных волос. Пряди приклеились к влажной коже лица. Шелковое платье замызгано так, что невозможно было определить, какого оно цвета. Лицо азиатское — смуглое и неподвижное. Трудно было сказать, красиво оно или безобразно.
Женщина скосила глаза на Кощеева, но не шевельнулась. Кощеев опустился перед ней на корточки. Она была опутана проводами. Точно такой же медно-красный, в лаковой пленке, провод прикончил Мотькина… Но почему так много проводов, неприкрытых, незамаскированных? Достаточно было бы одного, неприметного…
Все тело женщины мелко подрагивало. Наверное, на ней только ото платье, может быть, и красивое когда-то (рюшки под самую грудь), но несуразное, нелепое сейчас, здесь… Провода тоже мелко дрожали. Кощеев с трудом подавил желание бежать немедленно, пока не грянул взрыв.
«За что же они тебя так?» И эти нагло неприкрытые провода…
Он вернулся к месту привала. Носилки со свежевыструганными ручками были готовы, и Чень сидел на них, привыкая.
— Ну что? — спросил шепотом Зацепин. — А то слово я вспомнил, галлюцинация. Ухо как бы пьянеет и начинает врать.
— Черта с два галлюцинация! — громко сказал Кощеев. — Там баба заминирована.
Хакода определил: мину обезвредить невозможно.
— На неизвлекаемость, значит, поставили, — упавшим голосом произнес Зацепин. — Что же делать, братцы?
— Какой-то умный человек играет с нами, — сказал Хакода. — Азартный игрок.
Дау зачерпнул котелком в родниковой лужице и боязливо приблизился к женщине, что-то приговаривая.
— Она кореянка, — сказал Хакода. — Не понимаем друг друга. — Ни мы ее, ни она нас.
Чжао и Чень сидели рядышком на камне и разглядывали женщину. На лице старика было написано недовольство.
— Бежать надо! — вдруг выкрикнул он. — Быстро-быстро бежать надо!
Дау поил женщину. Она жадно глотала студеную воду, захлебываясь, и вдруг начала кашлять. Дау выронил из рук котелок, глаза его округлились. Он отползал, не сводя с женщины испуганного взгляда, и задубевшие заплаты его штанов звучно скребли по каменистой дороге. Чжао в одно мгновение оказался за скалой. Кощеев толкнул с камня старика и упал рядом с ним, закрыв голову руками.
Женщина перестала кашлять и заплакала.
— Отбой, — послышался голос Зацепина.
Чень с кряхтением взгромоздился на камень, вытащил из портмоне банкноту и молча протянул ее Кощееву.
— За спасение, что ли? — спросил Кощеев. — Мало.
Старик протянул две банкноты.
— Тоже немного.
Старик спрятал деньги в карман под халатом и с возмущением проговорил:
— Мало сделал, много получил — совсем плохо. Никто не даст. Бедняком помрешь.
Хакода приблизился к женщине и осторожно погладил ее по плечу. Чжао выглянул из-за скалы и начал кричать свирепым голосом.
— Он говорит, чтобы все отошли, — сказал Хакода, обернувшись. — Чжао знает, что нужно делать.
— Ах, ты!.. — Кощеев подошел к Чжао и выхватил автомат из его рук Чень сердито закричал, обращаясь к Зацепину:
— Почему моя сидит на месте? Почему твоя сидит на месте? Почему твоя не думай?
Кощеев отдал Зацепину «брен» и зло посмотрел на старика.
— А почему твоя не думай?
— Прекрати, Кощей! — прошипел Зацепин. — Какой ни есть, но политдеятель ведь!
— Моя здесь не люби. Моя здесь не слушай. Пусть начальник думай, — Чень показал пальцем на Зацепина.
— Хакода! — в голосе Зацепина появились умоляющие нотки. — Может, что-то можно сделать?.. Проволоку перекусить…
— А может, вместе с миной как-нибудь на носилки и унесем? — оживился Кощеев.
Хакода недовольно сморщился.
— У вас развитое воображение. А реальность очень и очень плохая. Ничего нельзя. Мина большая, очень сильная… И несколько взрывателей. Очень чутких… Нажимного действия, натяжного действия и еще мне неизвестного действия… Привстанет — взрыв, надавит — взрыв, повернется — взрыв. Ничего сделать нельзя. Ни русские инженеры, ни японские не смогут… Она знает и потому уже мертвая. Посмотрите, какие глаза. Такие глаза не бывают у живых. Если чудо снимет ее с мины, все равно долго не проживет. Я знаю. Я видел таких людей.
— Мудрецы с большой дороги, — зло пробормотал Кощеев. — Понял, Костя, куда он клонит?..
Лю, назначенный в сторожевой пост, почему-то спустился со скалы. Зацепин погнал его назад. Тот, жалко улыбаясь и кланяясь, подчинился.
— А что скажет старый солдат? — хмуро спросил Кощеев.
— Дау сказал, как решит русский начальник, так и будет, — бесстрастно ответил Хакода.
Зацепин тяжко вздыхал.
— Вот свалилось, а, Кощей?.. Что бы делал Барабанов на нашем месте? Или студент? Студент бы что-нибудь придумал…
— Ни хрена бы он не придумал, — пробурчал Кощеев. — Но из чужих мыслей выбрал бы самое то…
Заговорил Чень, поглядывая то на Зацепина, то на женщину. Хакода выслушал его и перевел:
— В Европе у людей — европейский характер. В Африке — африканский характер. На Дальнем Востоке у людей… как бы точнее сказать… дальневосточный характер. Большой дальневосточный характер. На Дальнем Востоке чужой, характер ничего не может. Большой дальневосточный характер все может. На Дальнем Востоке надо слушать китайские слова и японские.
— Большой характер, — назидательно произнес по-русски Чень.
— А мы что, не Дальний Восток? — спросил Зацепин.
— Вы — Россия, — ответил Хакода.
— Чушь какая-то, — Зацепин беспомощно посмотрел на Кощеева. — Ты чего-нибудь донял?
— Понял, — Кощеев нервничал. — Дед сказал, что Чжао прав. Что нужно угробить ее, — он кивком показал на женщину, — и дело с концом. И получится большой дальневосточный характер.
— Взорвать, что ли? Убить? — По лицу Зацепина забегали желваки. — Может, они хотят просто покинуть ее, и будь что будет?
— Кощеев-сан правильно понял, — осторожно сказал Хакода. — Женщина обречена, и лишние мучения — это плохо. Господин Чжао и господин шеньши склонны взорвать мину и сразу решить все проблемы.
— А вы, Хакода? — тихо спросил Кощеев.
— Они правы! — резко произнес японец. — Женщину ничто не спасет.
Кощеев сменил Лю Домина. Как во сне поднялся по каменной застывшей реке к обрывистым скалам — женщина не выходила из головы. Вскарабкался на утес, нависший над дорогой. Здесь была удобная позиция для сторожевого поста. Снизу потянуло дымком: Дау разжигал костер. Туман был по-прежнему плотен и вязок, но где-то в вышине ожило солнце и зажгло его своими лучами. Весь воздух теперь светился ровным матовым светом. Скалы и деревья проступали в мареве косматыми размазанными тенями…
Кощеева и раньше удивляло вопиющее несоответствие дальневосточной природы и человеческого быта. Все здесь контраст. В большом и малом. Контраст этот действует на чувства и мысли, чего-то лишает, что-то дает. Может, в этом суть «большого дальневосточного»?.. Вот и теперь… Светящийся воздух — не столько красота пейзажа, сколько острая приправа к тому, что случилось. Разноголосая капель с влажных скал — не игра приятных мирных звуков, а тревожный шум, за которым можно не услышать чьих-то осторожных шагов, лязга затвора, досылающего патрон в патронник. Может, поэтому большие беды здесь — обычны, жизнь человеческая — пустяк и радости — детские? И люди вокруг — как дети…
Через час его сменил Дау, что-то дожевывавший на ходу. По запаху еды Кощеев определил — свиное сало из красноармейского пайка. «Вот и пригодилось», — сказал он себе и поспешил вниз.
Пока он уничтожал у костра свою долю, Зацепин тихо говорил ему:
— Я останусь… Больше ничего не придумаешь… А ты их поведешь… Сам подумай, если всем остаться, а одного послать посыльным к Барабанову…
Кощеев кивнул:
— Одного самураи не выпустят.
— Разделиться на две группы тоже нельзя, — продолжал жалостливо Зацепин. — Расколошматят по отдельности. Вместе мы все же сила…
— И бросить ее одну тоже нельзя, — сказал Кощеев, вытирая ладонью губы. — А как велит большой дальневосточный характер… Кто может сделать так, как он велит?
— Кто?
— Не знаю… В общем-то знаю, — Кощеев помолчал, мысленно прикидывая. — Назовешь тебе, так ты скажешь, еще бабка надвое сказала.
— Не о том мы, Кощей…
— О том, Костя.
Женщина сидела без движения, согнув позвоночник в дугу. Кощеев занялся кисетом.
— Ведь не тебе оставаться, ефрейтор… Потому что ты бугор, начальник. Мирноделегатов всех должен сдать старшине по списку. Как шмотки. Вот и нянчись с ними, а я посижу здесь, возле нее. Оставь фляжку… Помяну Мотькина и других…
— Ты чего нашурупил, Кощей? План есть?
— Какой у меня план? Сидеть да тебя с саперами ждать. И это самое… вдруг не дождусь… так рядом с Лехой положите. Вдвоем все веселей.
— Кеша!
— Не дрейфь! В паскудных делах мне боженька светит. Уж какое паскудное дело война, а ведь ни царапины… Шагай смело. Ничего со мной не произойдет. А насчет того, что вместе с Мотькиным — так это я на всякий случай. Для красного словца. Со стороны послушать — красиво говорю. Верно? Как артист Крючков в кинокартине.
К костру подошел старик и начал взволнованно говорить, показывая на скалу. Хакода пояснил:
— Господин шеньши увидел камень наверху, который мог в любой момент упасть и убить всех.
— Пусть Лю уберет камень, — недовольно произнес Зацепин.
— Господин шеньши уже послал Лю.
Кощеев вытащил из кисета аккуратно сложенные банкноты, которые они с Мотькиным получили в награду от Ченя, и, послюнявив пальцы, старательно их пересчитал.
— Смотри ты, все на месте. В таком климате и никто не спер! — Он протянул одну банкноту старику. — За труды. За то, что вы всех нас спасли от верной смерти.
Чень непонимающе смотрел на него. Зацепин дернул за рукав Кощеева.
— Опять?
— Значит, мало, — сказал Кощеев и протянул сразу две банкноты. — Плохо меня мама воспитала, вот и хочется зажилить. Эх, жадность фрайера сгубила!
В данном случае кто будет жмотиться? — Он вложил все банкноты в руку старика. — Теперь в расчете?
Чень спрятал деньги в портмоне и проговорил что-то с сарказмом. Хакода решил не переводить на русский.
— Через десять минут выступаем! — угрожающе произнес Зацепин.
С наступлением темноты женщина начала стонать. Стоны начинались с едва различимого шепота и усиливались постепенно до громких тянучих криков. Потом внезапно обрывались, и после паузы начиналось все снова. Стоны вязли в толще тумана и не рождали эха.
Кощеев перегородил дорогу камнями с обеих сторон, чтобы ночью на женщину не налетела повозка или машина. Работал Кощеев с опаской, прислушиваясь к стонам и к тишине в горах. Одно время вроде бы почудилась стрельба вдалеке. Замер, вытянулся в струнку, весь обратился в слух, но ничего, кроме капели да шума воды в ущелье, не услышал.
Он разжег маленький костерок возле женщины и накрыл ее спину шинелью. Женщина, продолжая стонать, вдруг начала клониться на бок. Кощеев испугался, засуетился, подтащил камень ей под локоть, потом и вообще обложил ее каменной стенкой — держись, не падай, не тревожь мину под собой, язви ее в душу. Взмокший от суетливой работы и постоянного напряжения, он сел у костра и вытянул ноги. Одна обмотка развязалась, по но хотелось шевелиться, не хотелось даже думать, что надо согнуть в колене ногу и взяться за обмотку. Он разглядывал лицо женщины.
— Держись, держись, девка. Не клонись, не падай. Упадешь потом, когда снимут с ящика.
Женщина продолжала стонать.
— Или, когда очухаешься, смотреть не будешь в мою сторону? Клиф на тебе отменный. Наверное, пятая или десятая жена будешь какого-нибудь охламона с пузом? Наверное, в своем улусе большой красавицей считаешься?.. Может, ты и есть красавица, только сейчас я по сравнению с тобой — киноартист Крючков…
Я рискую, костер развел, балясы точу, чтоб тебе веселей было, а ты и глаз раскрыть не хочешь. Вообще вы, бабы, — примитивные микробы. Одна просто живот, как живется, другая просто на мине сидит… Вот хохма-то будет, если ящик пустой, если никакой в нем взрывчатки, а одни только взрыватели да песочек! Застрелиться со смеху можно… Перестань ныть, говорю. Тоска зеленая от такой музыки… Понимаю, сидеть, поджав ноги, столько часов… Я бы не вытерпел. Не большой дальневосточный у меня характер… Наверное, выкрали тебя самураи из кишлака? Или ушла вместе с ними по-доброму? А может, ты смертник женского пола? Может, ждешь, когда русский офицер появится, чтобы взорваться на пару. Рядовой — мишень некрупная… Знать бы, что ты смертник женского пола, я бы тебя живо разминировал. Интересно, бывают бабы-смертники? А почему бы им не быть? Если кому-то очень нужны смертники, то женщина как раз подходящая материя, даже мозги вынимать не надо… Интересно, почему самураи на войне баб против танков не использовали? Или дотумкали, что русские в таком случае посадят в танки своих баб? И каюк тогда всей Азии — ни дна ни покрышки, а в промежутках белье сушится…
Женщина склонилась вперед, и лица ее не было видно. Она продолжала стонать, только голос ее стал глуше. Кощеев встал на колени и притиснул ее плечи к каменной стенке.
— Сиди, прошу тебя.
Голова женщины дернулась, стоны прекратились. Потом медленно раскрылись глаза. Бессмысленный, мутный взгляд.
— Может, попить хочешь?
Кощеев сбегал за водой к родниковой лужице, но тонкие губы женщины не размыкались. Казалось, все лицо ее затвердело, будто залитое бетоном.
Кощеев сам попил из котелка.
«Поймать бы того игрочишку… Сидеть и чего-то ждать — вот муки так муки… а под задницей фугас… И почему так получилось, что я должен любоваться на нее? Ни студент, ни хохол, ни даже Барабанов с Зацепиным, а обязательно я?»
Потянуло подозрительным запашком. Кощеев забеспокоился насчет шинели, но потом махнул рукой.
Он отошел в сторону, покидал камешки в пропасть. Затем начал смотреть вверх на скалы. Свет от костра тонул в густом тумане. Где-то за этой оболочкой прячется мирок, мир, вселенная, полная глупостей и страданий, и в центре ее — тот фрайер, тот азартный игрок, который приспособил все и вся, даже женщину, может быть, любимую им, для своей бессмысленной борьбы против всего мира. Кто же ты? Покажи свою образину! И объясни, наконец, отчего ты фанатик и что тебя греет в твоем паскудном существовании? Человек ли ты?
Кощеев снял ботинки, перемотал портянки, вытащил из пилотки иголку с ниткой и скрепил их грубыми, но крепкими стежками.
— Ты сиди, — сказал он женщине, — и не волнуйся. А я прогуляюсь. Может, подфартит.
Он развел яркий костер, свалив в него все дрова, которые заготовил до этого, и полез на скалу. Пробирался медленно, изучая каждую трещину, каждый выступ. И гордость обуяла его: вот это класс, вот это достижение в военном деле! Ни звука!
Вскоре он взмок, хотя был без шинели, и выбился из сил. Внизу, на месте костра, расцвел дрожащий матовый шар. Отчетливо донеслись тихие усталые стоны.
«Ну вот! Снова поехали!» Выводили его из себя эти стоны сильнее, чем слезы или вид крови. Но подумал вдруг, что для бабы выплакаться — то же, что мужику надраться до чертиков. Одним словом, отвести душу. А стоны, может быть, имеют как раз этот смысл в большом дальневосточном характере?
Немного успокоив свою мужскую совесть, полез дальше.
Прошло довольно много времени, прежде чем он выбрал удобную во всех отношениях позицию. Тут и место для засады, и пост подслушивания, и, если хочешь, обороняйся до посинения. Но прежде всего — пост подслушивания. Проводимость звуков в густом холодном тумане — лучше не бывает. Нет ни мертвых пространств, ни скрытых мест, где бы самураи безнаказанно чихали или топали. Правда, эхо — вот проблема. Попробуй определи, откуда звук, когда он повторяется многократно со всех сторон… Всю эту науку Кощеев прошел раньше, и не за партой, потому чувствовал себя уверенно. «Если вздумает тот умник, тот паскудный игрочишка завернуть на огонек, тут ему и капут…»
Он начал замерзать. Тепло в такую сырость улетучилось быстро. Мокрая гимнастерка теперь была обжигающе холодной. Замерз кончик носа. Потом — руки. Он начал шевелиться, растирать бока и плечи ладонями, но это занятие было очень шумным. Он решил терпеть, но не тревожить убогую, хлипкую тишь, готовую кончиться от крепкого плевка. Он чувствовал медленное продвижение холода в своем теле — будто враждебное существо расползалось по его кровеносным сосудам — и говорил себе, что женщине у костра его страдания показались бы семечками. Он прятал под мышками пальцы, ведь от их гибкости будет зависеть все…
Он начал проваливаться в какую-то пустоту. Ноги в одном мире, голова — в другом… «Замерзаю?» — с вялым беспокойством подумал он. Приходилось ему когда-то замерзать. Удирал с корешом от милиции на каком-то полустанке в Сибири. Местность незнакомая, голая степь. Мороз страшенный. Оба в тощих детских пальтишках — в таких только приморскую зиму зимовать, да и то возле папы с мамой, а они — в Сибирь… Друг сдался, не выдержал. Пошел навстречу суетливым огням. Он же, Кешка Кощеев, упрямо шел куда-то, замерзая на ходу. Очнулся в железнодорожной будке… В тот раз в колонию не попал. Иногда думал: «Что же вы, мильтоны, не могли замести какого-то дохлого шкета? Устали или время дежурства кончилось? Может, оттого, что вы не поймали тогда, вся жизнь еще больше наперекосяк пошла».
«Нет, не замерзаю, — решил он, — разве можно замерзнуть до льда в желудке, когда вода с ветвей капает?»
Потом начались с ним и вовсе чудеса. Увидел вдруг ясно и в красках обросшего самурая в застегнутом на все пуговицы мундире. Самурай разглядывал погоны на русской шинели. И Кощееву стало больно и стыдно, что у японца погоны в норме, а у него — мятые и замызганные. И захотелось сделать отменные погоны, как у того красивого курсанта из летного училища, которого он увидел на каком-то КПП, когда тот поджидал попутную машину. Вшить в погоны картон или целлулоид. Или нет, у курсанта погоны были согнуты слегка, как бы по просвету. Алюминий — вот что надо, тонкий авиационный алюминий. И будут погоны сидеть как влитые на шинели, самурай проклятый не сможет отвести глаз от них. И тогда обидно и стыдно будет, ему, жалкому игрочишке, потому что на его плечах не алюминий, а какое-то вшивое сукно, которого отпустил им император будто для баловства — хватило лишь на махонькие поперечные полоски. Смехота. С такими погонами хотели завоевать весь мир? С такими погонами только и можешь, образина, что сажать баб на мины или кусать исподтишка.
Кощеев очнулся. В ущелье глухо рокотала река. В носу набухло и хлюпало. Но слухачу сморкаться — хуже смерти. А что делать? Кощеев выдоил щипком влагу из носа и вытер руки о штаны. Руки плохо повиновались, и в носу, как назло, свербило. Чихнуть, что ли, пропади все пропадом? Вот и получается, что насморк — настоящая беда в военном деле. Подсчитал бы кто, сколько боевых операций было сорвано из-за простуды и насморка. И последняя из этих операций во второй мировой войне — вот эта, Кощеева. А ведь как все было задумано! Появись самурай с любой стороны, Кощеев его бы услышал. А услышать врага в ночное время — уже, можно сказать, победа…
Кощеев опять провалился в другой мир и опять увидел самурая. Этот был еще страшнее, точь-в-точь Чжао, только лицо разбито, а в руке — плоский штык. Самурай из последних сил лез на него, Кощеева, из какой-то осклизлой дыры. Кощеев отпихивал его то руками, то ногами, но самурай, воя и скрежеща зубами, снова и снова лез в драку. Он так и умер, выползая из дыры, оборвав вой на высокой плачущей ноте…
Гулкий стук камней разорвал пелену. Звук пришел сверху, оттуда, где опасность. Светящегося шара внизу уже не было, и только едва заметно струилось светлое тепло утихшего костра. Тело — стылая кость, мозг — ледышка. Но руки живы, и вся прошедшая жизнь — вот она, в кончиках пальцев. Влажная тяжесть болванки, громкий щелчок выдираемой чеки — и вот граната беззвучно летит в темень, а тело и лицо чувствуют твердость камня, но не боль. А впереди вспыхивает красивый матовый пузырь с алым колючим лоскутом внутри…
Недолгая лавина выпала крупным шумным градом на дорогу и унеслась дальше, в пропасть. И снова тишина.
Кощеев лежал на камнях, и мозг его решал задачу: бред или явь? Задача тяжелая, с наскоку не решишь.
Он поднялся на четвереньки, и вдруг его осенило: если то был бред, то все гранаты целы и все они на поясе… Он ощупал гранаты. Одной нет. Но оживший мозг уже заработал на совесть и подсказал, что гранату мог потерять, когда ползал на животе по скалам.
Он встал на ноги и заметил, что зубы его выбивают дробь, а тело съежилось, обороняясь от холода. Он медленно пошел вперед, туда, откуда появился бред. Тишина. Принюхался, пахнет ли взрывом. Вроде бы пахло. Достал спичечный коробок. Рассыпая спички, зажег одну, подумал: ведь мишень! Тотчас где-то под небесами зарокотал пулемет машинной крупной строчкой. По камням мощно стегануло, пустив гул и звон в почву и в тело Кощеева, плотно вбитое в расселину.
— Ни хрена себе бред, — сказал вслух Кощеев. Он очень боялся, что самураям надоест стрелять и они начнут кидать гранаты с высоты.
Как только пулемет умолк, Кощеев сменил укрытие, швырнул гранату «феньку». Она с шумом прошибла невидимую хвою, стукнулась о древесный ствол и ушла в сторону, взорвалась не там, где надо было. Пулемет молчал, поэтому Кощеев осмелел и запустил в темень свою последнюю надежду — гранату РГ. Слышно было, как граната звучно ударила в камень и покатилась куда-то обыкновенной булыжиной. Испорченный взрыватель? Или рукоять не перекрутил?
— Невезуха, — определил Кощеев и поспешил убраться со скал.
Пулемет молчал.
Утром наехало много машин: джипы с офицерами и саперами, «студебекеры» и ЗИСы с солдатами. Над дорогой плавали смерзшиеся островки тумана, и выхлопные газы дробили их на мелкие осколки, создавая гремучую смесь, непосильную для легких. Усталый и возбужденный, Зацепин рассказал Кощееву с пятого на десятое, как добрались до УРа, как «расколошматили» засаду — по крайней мере в них ночью кто-то стрелял, — как, на счастье, на них наткнулся механизированный патруль. Потому и обернулись быстро. И что мирноделегаты отдыхают под теплым крылышком старшины Барабанова. И что старая коряга Чень «накапал» на Зацепина, Кощеева и даже на покойника Мотькина. Особенно на Кощеева.
— Черт с ним, — вяло отмахнулся Кощеев.
Он плотнее завернулся в солдатский бушлат, который одолжил на время сердобольный шофер с ЗИСа, и подумал: «Вот и привыкли уже: Мотькин — покойник…»
Автоматчики начали прочесывать лес и скалы и обнаружили труп в каменной россыпи. Младший лейтенант, переводчик, затянутый туго в скрипучие новые ремни, испуганно смотрел себе под ноги. Потом наклонился, потрогал веточкой раздавленную плоть, сковырнул что-то с погона.
— Фельдфебель. Надо же, — произнес он, потом встрепенулся, посмотрел на обступивших его людей и повторил: — Надо же…
Посмотрев на тугие шинельные спины солдат, штурмующих скалы, на торопливо скачущего вслед за ними Зацепина, Кощеев спустился на дорогу.
Некрасивый, злой сапер — погоны были скрыты под меховой безрукавкой — стоял возле женщины и наблюдал за солдатами и сержантом, которые разбирали стенку вокруг нее и раскладывали на плащ-палатке инструменты. Женщина была похожа на какого-то азиатского божка, высеченного из камня и раскрашенного блеклыми красками.
— Разминировать будете? — нерешительно спросил Кощеев.
— А что еще делать? — излишне громко сказал сапер. — Не любоваться же?
В Кощееве вспыхнула неприязнь к нему.
— На неизвлекаемость поставлена, — мстительно проговорил он.
— Без тебя разберемся! — разозлился сапер. — Шагом марш в укрытие!
Какой-то майор, должно быть, политработник, приказал всем укрыться за скалой.
— Где моя шинель? — спросил его Кощеев. — Я оставлял ее здесь…
— Так это ты? — почему-то поразился офицер и посмотрел на его ноги, обернутые портянками. — Найдется твоя шинель, пойдем, пойдем отсюда.
Кощеев нашел свои вещи и винтовку возле затоптанного костра, сгреб их в охапку и только после этого пошел в укрытие за ноздреватый зазубренный угол скалы. Здесь уже собрались люди. Курили, переговаривались. Кощеев вытащил из вещмешка бинокль и высунулся из-за скалы. Майор попросил у него бинокль, Кощеев, не глядя, отдал.
— Богато живешь, — сказал офицер и начал смотреть в бинокль.
— Если на неизвлекаемость, то как извлекать? — спросил его Кощеев.
— Подкинул ты нам работенку, солдат, — говорил офицер, не отрываясь от бинокля. — На что Васильев, классный спец, ювелирный талант, собственно говоря, а дрогнуло в нем. Такие подарки разминировать не положено, но здесь же человек!
— Значит, если…
— Помолчи, солдат.
Томительно тянулось время. Все в укрытии устали от ожидания. «Каково же Васильеву?» — наверное, не раз думал каждый. Но вот сапер подошел к укрытию. Круглое большеротое лицо осунулось и стало серым, как оберточная бумага. Он протянул офицеру на ладони два металлических стержня-взрывателя!
— Основное сделал, еще малость осталось… — И неожиданно жалобно произнес: — Дайте закурить, славяне.
Болтливый и шебутной сержант без головного убора (фуражку унесло в пропасть, когда ехал в машине) отдал ему раскрытую коробку «Казбека» с одной-единственной папиросой.
— Вот, товарищ капитан, для вас берег.
С верхнего этажа скал прорвалось яркое солнце, и туман над пропастью вспыхнул розовым пламенем.
Капитан с жадностью искурил всю папиросу до картона и, ни слова больше не сказав, покинул укрытие.
Кощеев почувствовал неловкость из-за глупой своей неприязни к саперу. Он вспомнил, что до сих пор не обулся, и начал втискивать ноги в ботинки.
Прошло еще время. В горах вспыхнула перестрелка, но тут же оборвалась. Автоматчики спустились на дорогу. Зацепин сообщил, что положили троих самураев отстреливались, сволочи, до последнего.
— А наших? — спросил Кощеев. — Наших сколько положили?
— Никого, слава богу. Научились лоб не подставлять…
Зацепин продолжал что-то говорить, говорил и сержант, и еще чьи-то голоса несли тревогу и холод. Кощеев сидел с закрытыми глазами. Он не спал, но голоса стали непонятными, неразборчивыми. Он ловил какие-то слова, чтобы оставить в себе хоть одно, чтобы потом обдумать и понять.
На дороге со стороны кумирни Трех будд послышалось урчание мотора. Показался джип со станковым пулеметом на треноге. Сапер снова сделал перерыв, и сержант побежал искать для него «казбечину».
Джип был патрульным — доставил корейцев из приграничной деревушки. Корейцы окружили женщину.
Уже в укрытии молодой кореец (странное выражение лица, вежливое и трагичное одновременно) объяснил, что женщина не из их деревни и что похожа на одну особу из Кондо, которая жила с жандармским офицером.
— Откуда вы знаете русский язык? — спросил офицер в меховой безрукавке. — Только честно.
— А что скрывать? — Голос корейца слегка дрогнул. — В Приморье я жил, в Шкотовском районе… А как сказали: надо ехать в Казахстан, ушел в Маньчжоу-го. Зачем мне Казахстан?
Он хотел еще что-то сказать, но в скалу с ревом и гулом ударил мощный шквал. Тотчас громовое оглушительное эхо переполнило горы, тайгу, каждую складку местности…
Жаркий вихрь еще закручивал в спираль влажную листву, пыль, мелкие камни, а люди уже бежали к месту взрыва…
Воронка была мелкая, и края ее — рваные, слоистые. Курилась она удушливым мутным дымком. Небо над воронкой очистилось от тумана. Черные листья падали с большой высоты, выписывая однообразные зигзаги.
…Какой-то солдат принес шинель.
— Твоя, что ли?
Кощеев снял бушлат и надел холодную шинель, от которой несло смрадным душком. Вдруг снял ее, ударил оземь и начал топтать.
— Не надену! Чтоб мне сдохнуть! Чтоб мне не видеть гражданки! Чтоб мне застрелиться в праздник!
Но приказали, и он замолчал. Приказали, и он надел эту шинель, с которой долго еще не расставался.
Зацепин и Кощеев прибыли в лагерь трофейной команды уже под вечер. Старшина Барабанов, засучив рукава, гремел кастрюлями на пищеблоке — готовил ужин. Старый Чень кутался под навесом в солдатское одеяло. На столе перед ним стоял пустой котелок.
Зацепин доложил о прибытии. Старшина вытер ладони о не слишком белый передник и пожал каждому руку.
— Эх, Мотькин, Мотькин, — приговаривал он.
— Не смогли разминировать, — добавил Зацепин, глядя в сторону. — Сапер взорвался… И женщина тоже… Сказал: малость осталась. А малость-то, выходит, и была главной. Так рвануло…
Кощеев увидел распахнутую настежь дверь казармы и полосатый шест шлагбаума на земле.
— Передислокация, — пояснил хмуро старшина и потрогал усы. — Самурайскую пушку будем из-под земли тягать, а здесь — отбой. Трактора дали под пушку… Продолжается вторая мировая… А по радио передавали — Формоза уже сдается союзникам.
— Почему дед один? — спросил Зацепин. — Где остальные артисты?
Старшина тяжко вздохнул.
— Выражайся, Зацепин, как положено старшему бойцу.
— Артисты и есть, — сказал Кощеев. — Дурью маются, а из-за них…
— С такими настроениями, — грозно начал старшина, но замолчал, сел на перевернутую кастрюлю и вытащил из кармана кисет. — Не буду я вам лекцию читать, товарищи бойцы, вы, может, больше моего теперь в жизни понимаете. Как же сапер-то… неосторожно?..
— Говорят, если взорвался Васильев, то невозможно было разминировать, — ответил Зацепин. — Васильев его зовут.
— Как же, слышал. Капитан Васильев. Умелый был мужик… Орденоносец. Старшина помолчал, потом посмотрел на Кощеева. — Отправлю вас, парни, в подразделение вместе с дружками вашими — Посудиным да Поленницей. Какие с них теперь работники — душой уже на гражданке, самостоятельно демобилизовались. А рядового Одуванчикова вроде бы берут в пехотное училище.
Чень вдруг вылез из-за стола, подошел к ним.
— Здорова! — проговорил он с улыбкой и поклонился старшине. Потом показал пальцем на Кощеева: — Шибка плохой солдата… — И опять улыбнулся. — Шибко наказывай нада. Не наказывай — плоха.
— А я какой? — Зацепин едва сдержался от резкостей.
— Не шибка плохой, а он — шибка плохой. — Старик опять показал ни Кощеева и поклонился.
— Уйди, Кощеев, подальше от греха, — попросил старшина. — Международные отношения как-никак.
— Бей своих, старшина, чтоб чужие смеялись. — Кощеев поднялся с чурбана. — Ты посмотри, Барабанов, его даже не интересует, что там случилось, чем закончилось в горах-то…
Кощеев вошел в распахнутую дверь казармы, увидел ряды железных кроватей с голыми проволочными сетками. Подошел к своей — на ней тоже не было ни одеяла, ни тюфяка. Лег на сетку, хотел уснуть, но полезли откуда-то свербящие думы. Вот всегда так — едва останешься сам с собой, мозг начинает шпынять, что да как? Неужели Чжао прав? Неужели надо стать сволочью, когда бывалые люди просят? Стал бы ты на минуту сволочью, Кощей, и капитан Васильев был бы жив…
Кощеев и возмущался, и страдал, и чувствовал себя неуверенно. Получалось, сама жизнь диктовала: будь подонком и зверем, Кощей. Ну, что тебе стоит? На время ведь… Вон и умники с большой дороги, мирноделегаты, о том же говорят. Усекли суть вещей. Дальше тебя, Кощей, видят… Против жизни не попрешь. Может, быть сволочью — закон природы? Может, человек создан по скотским законам и никому не дано противиться им? Может, большой дальневосточный характер — это высшая мудрость, а дуракам вроде тебя, Кощей, она не по зубам?
Кощеев застонал, начал костерить неведомо кого самыми последними словами, но душа не отходила… Башка разламывалась от дум, а кого ни спросишь — будто на иностранных языках отвечают! Вот и студент, на что голова, а не добьешься толку. А как быть ему, неученому, у которого собственных мозгов не хватает? Где занять ума?
В какой-то миг Кощеев как будто взглянул на себя со стороны.
— Спятил, — проговорил он вслух. — Сковырнулся. Не о Фросе думы, а хрен знает о чем. Философ. Гегель из подворотни. Аристотель в обмотках… — Он подошел к двери, кликнул дневального. — Книжка есть какая-нибудь?
— Да все вроде бы искурили, — ответил молодой солдатик, посиневший от холода. — Разве только у студента. Я мигом! Еще недалеко утопали…
И вот Кощеев листает «настольную книгу студента», старательно обернутую вощеной бумагой из-под японской взрывчатки. На пожелтевшем от старости титуле — «Основы римского гражданского права», а чуть пониже — надпись карандашом: «Имей совесть, Иннокентий, не попорти реликвию, я обещал профессору, что верну. С уважением, Посудин».
— Реликвия! — хмыкнул Кощеев и прочел наугад: «Чужестранец долгое время не обладал в Риме и правосубъектностью, а в древности даже считался врагом и в связи с этим мог быть обращен в рабство…»
«И зачем это знать студентам и прокурорам?» — удивился Кощеев. И начал читать отмеченные галочками абзацы. Подивился тому, что родственниками в Риме считались все, подлежащие власти патерфамилиас («пахана, должно быть»), даже чужие с точки зрения кровных связей. Такие родичи назывались агнатами.
— Надо запомнить, — произнес Кощеев. — Агнаты. Сказать старшине, что мы с ним агнаты, обалдеет. Или обрадуется?
С мыслью о своем родственнике Барабанове наконец заснул. Но потом пришел старшина, будто притянутый мыслями Кощеева, и сел на соседнюю кровать. Скрежет и визг пружин разбудили Кощеева.
— А? Что? — испуганно вскочил он, хватаясь за винтовку.
— Да нет, ничего, — мрачно сказал старшина. — Ты это… ремень сдай… Обмотки, шнурки тоже. И отдыхай дальше.
Кощеев силился сообразить:
— Арест, что ли?
— Не совсем… Не буду я грех на душу брать. Отправлю к комбату, пусть разбирается. Старый хрен, Чень этот, как сдурел, требует без остановки, чтобы тебя, значит, сильно наказать. Ченгфа да ченгфа — все уши прожужжал. По-китайски это будет — наказание. Даже расстрел потребовал. Чем-то ты уязвил его в самую печенку. Дурной ты, Иннокентий, все тебе неймется… — И почти без паузы: — Дай пару конвертиков из твоих запасов, почту с той же оказией отправляем. Да и ты напиши письмецо. Есть куда?
«Дать или не дать?» — размышлял вяло Кощеев, ничему уже не удивляясь. Конвертики-то замечательные — узкие, глянцевые, с золотым тиснением в виде загадочных знаков. Пачку таких нашел в «подземке», думал в Россию увезти, чтоб хвалиться перед девками, но уже раздарил половину.
— Ну, не жидись. Для своего же командира…
— А мы с тобой, оказывается, агнаты, Барабанов… Ты знаешь? — сказал Кощеев.
Старшина обиделся.
— Ну, зачем же оскорблять? Какой же ты занудливый, рядовой Кощеев. И не нужно мне от тебя ничего. — Он ушел, прихватив винтовку Кощеева и все остальное.
— Вот зараза! — восхитился Кощеев. — Мне по морде надавал, и я же виноват!
Жмотом его в жизни еще никто не называл, поэтому он кликнул дневального и отдал ему всю пачку конвертов.
— Раздай народу. И чтоб непременно старшина видел.
Он опять пытался заснуть, но волнующе запахло подгоревшей гречкой и шкварками. В двери просунулась ликующая физиономия Лю Домина.
— Чифан! — И поднял повыше котелок, окутанный паром.
— Хао, хао! — обрадовался Кощеев. — Почифаним, брат!
Следом за Лю появился Хакода с куском лепешки и большим помидором в руке, а затем и старик с Чжао. Все улыбались, особенно шеньши Чень. Будто наступил самый светлый китайский праздник. «Замазывают грехи, однако, — решил Кощеев. — Неужели Барабанов расхрабрился, хвост им накрутил?»
Шеньши Чень, держа руки за спиной, с благоговением смотрел, как ест Кощеев. Потом, будто фокусник, «подвесил» перед носом Кощеева японский конверт — аккуратно держа его пальчиками, как прищепками.
— Нада показывай, где взял.
Кощеев в двух словах объяснил, откуда конверты.
— Обманывай не нада, — сиял дед, — обманывай — плоха! Мы тама ходи-ходи. Хоси нету.
— Хаосе — завещание смертников, — любезно пояснил Хакода, стоя у окна. — Такие конверты специально сделаны для смертников Даютая.
— Ну и что? — Кощеев продолжал работать ложкой. — Пусть специально, я-то тут при чем?
— Они хранились в главном подземном складе вместе с имуществом смертников. Вы нашли его, Кощеев-сан, и никому не сказали. Вы и про первый склад никому не хотели говорить. Вы очень хитрый человек.
Кощеев зло расхохотался, стреляя крупой.
— А чего темнили, про гуманизм толковали? Бункер вам нужен! Самурайский арсенал!
— Говори нада, — улыбался старик. — Юани получай, доллары получай. Много фацай! Хорошо живи буди.
— Только честно, зачем вам бункер?
— Торговые дела, — сказал Хакода. — Есть покупатели на любые вещи. Народ бедный, все купит.
— Хао, — кивнул старик, пряча конверт во внутренний карман. — Купи-купи все.
Кощеев внимательно посмотрел на каждого мирно-делегата.
— Вы, должно быть, пронюхали, что там полно всякого оружия. И из кожи лезете, хотите все заграбастать.
— Что такое заграбастать? — спросил Хакода, не меняя любезного тона.
Кощеев и не думал отвечать. Он наслаждался своей проницательностью. Он понял, что попал в точку.
— С кем же собираетесь хлестаться? Может, скажете?
— Хуту! — Чень показал на него напряженным пальчиком. — Гулупый!
Это был, по-видимому, сигнал для Чжао, сидевшего на корточках возле Кощеева. Сильные пальцы сдавили горло красноармейца, а на руках и ногах его повисли Лю и Хакода. И вот уже Кощеев извивается на полу, скользком от раздавленной каши, но потом затих, опутанный тонким шелковым шпуром. Звать дневального на помощь как-то не пришло в голову, а потом уже невозможно было и выкрикнуть…
— Говори нада, — сказал буднично старик. — Мала-мала буди живи.
Острие ножа подперло подбородок Кощеева. Надвинулось, как глыба, плоское лицо Чжао. Над уголками губ — редкие черные волосинки. Глаза злые, азартные, и ноздрями, как конь, шевелит. Бандит и есть.
— Один был склад и тот взорвали, — с трудом проговорил Кощеев. — Ей-богу, не вру. Скажи ему, Хакода!
— Вас может спасти только второй склад, — ответил Хакода, тяжело дыша после схватки.
— Спросите того самурая! — хрипел Кощеев. — Которого я взял в бункере! Вы же можете его найти? Где-нибудь работает на строительстве с военнопленными… Спросите его, он должен знать, где второй…
— Мы уже спросили. Он не знает.
— Как не знает?! Значит, плохо спрашивали! Денег дайте! Жратвы! Билет в Японию купите…
— Он настоящий смертник, — голос Хакоды стал тоном выше. — Его долг перед императором — взорваться вместе с тем складом, с первым, если кто-нибудь найдет его.
— Ну вот, видите!..
— Если бы взорвался, все бы подумали — главный склад уничтожен, и перестали бы искать. Но вы поймали его в плен, а мы пришли на склад и увидели, что он не тот. Там много было шлепанцев, противогазов, но не было самого нужного. Малый Дракон не успел закрыть собой Большого Дракона.
— Но я в Малом Драконе нашел конверты!
— Если даже это так, то все равно вам никто не поверит. Потому что всем хочется, чтобы Кощеев-сан нашел конверты в Большом Драконе.
Пока продолжалась эта типовая военно-азиатская беседа, Лю сбегал за водой и шлангом. Он сноровисто привязал к спинке кровати большую воронку для заливки ГСМ.
— Что вы хотите делать? — испуганно просипел Кощеев. — Я же честно все выложил!
Чжао придавил его грудь тяжелым толстым коленом, схватил пятерней за волосы и умело ввернул конец шланга ему в ноздрю. Другой конец был уже присоединен к воронке, в которую текла вода из ведра. Лю от усердия даже высунул кончик языка. Пахнущая бензином вода хлынула в Кощеева, он забился, попытался кричать… И вот уже, раздутый, как бурдюк, он тихо стонет, боясь шелохнуться, чтобы не лопнул желудок вместе с кишками и прочими внутренностями. Слышал он рассказы о жутких японских пытках, но как-то не верилось, что такое может быть на самом деле. «Привирают, конечно». И вот получил именно такое, будто в отместку за недоверие к мукам сотен и тысяч военных жертв…
— Говори нада, — как сквозь вату, доносился голос Ченя.
— Гады, сволочи, мать вашу… — Кощеев едва ворочал языком. — Пусть сдохну, но наши отомстят! Обязательно! И под землей вас найдут… Смерши возьмутся за дело, хана вам тогда… — И слезы сами собой лились в три ручья, затекая в уши. Или это накачанная в него жидкость нашла такой ненормальный выход?
Чжао положил на его вздувшийся живот обломок дверцы от ружейной пирамиды и встал на нее обеими ногами. Из Кощеева хлынули мутные фонтаны, и он потерял сознание. Но его тут же привели в чувство зверскими пощечинами, от которых зазвенело в голове.
— Не знаю я ничего! Не знаю! — зарыдал он, — Ну как вам еще говорить? Сволочи!
И снова высунутый от усердия язык Лю Домина, плеск воды в черной воронке… После третьей пытки Кощеев прошептал:
— Ладно… покажу…
А мысль об одном — как бы показаться на глаза дневальному. Но старый мудрый Чень погрозил пальчиком:
— Покажу — не нада. Говори нада.
Кощеев чувствовал, что вместе с водой из него вытекли не только силы, но и желание бороться. Знающие фрайера придумали эту пытку. Никакому российскому пахану такое в башку не придет!
Он закрыл глаза и начал плести околесицу о неприметной сопке в полутора километрах отсюда, об огромном пятнистом валуне у ее подножия в кустах, о дырке в земле под валуном…
— Как же вы отодвинули такой большой камень? — донесся недоверчивый голос Хакоды.
— Опрокидывающим зарядом… Пару толовых шашек… Попросите у старшины. Ему для вас, паразитов, ничего не жалко…
Мирноделегаты обговорили между собою Кощеев треп и ушли, оставив настороженного, злого Чжао с его английским автоматом. Он рывком поднял Кощеева с пола, бросил на сетку кровати и накрыл шинелью с головой. Если кто и заглянет — спит усталый от службы солдатик, в две дырки посапывает и сны про гражданскую жизнь, как чудесные картинки, разглядывает. Ну а добрая душа в зарубежной красивой кожанке, должно быть, мух от него отгоняет…
А Кощеев думал изо всех оставшихся сил. Вытолкнуть кляп изо рта, завопить, чтобы дневальный прибежал… Но ведь Чжао прикончит его, потому что пошли они вразнос, напропалую, эти бандиты-мирноделегаты, почуяв запах Большого Дракона. И не дай бог им найти какую-нибудь дырку под тем пятнистым валуном! Ведь сразу же прикончат весь внутренний наряд вместе со старшиной Барабановым, а то и всю трофейную команду вырубят под корень…
Что же делать? Что?! Вот вернутся и начнут все снова! Нет, лучше подохнуть… Но чтобы в драке подохнуть, надо шелковую веревочку чем-то перепилить. Мигом вспомнил, что возле самурайской печки лежит зазубренный топор — еще Мотькин рубил им дрова и бараньи кости. Потом вспомнился японский трофейный кинжал на поясе Барабанова, острый как бритва. Хакода сказал, что это вакизаси — нож для совершения харакири. Другой бы сразу этот ножичек выбросил в болото, а старшина, наоборот, обрадовался такой реликвии… Нет, надо что-то поближе отыскать… Возле казарменного крыльца японские солдаты когда-то плели маты и коврики — место у них специально было оборудовано. Скамеечки, бамбуковые растяжки. И чурбан с заостренными фигурными железками, о которые, наверное, резали концы во время плетения…
За окном послышалось легкое урчание автомобильного мотора. Если это Дау пригнал из города легковушку, то сейчас их будет двое! Кощеев изогнулся, упершись макушкой в сотку, и смог увидеть Чжао — тот с длинной тонкой сигаретой в зубах прильнул к окну, делая кому-то знаки рукой.
Кощеев рывком свалился с сетки и с силой толкнул связанными ногами весь ряд кроватей. Чжао резко обернулся, но громыхающая железная масса притиснула его к окну. Зазвенели стекла… Кощеев, как бревно, подкатился к двери, распахнул ее ударом головы — и вот он уже кубарем катится с невысокого крыльца точно к работному месту бывших японских дневальных. Привстав на колени, зацепился путами за поржавевший, но все еще острый крюк, торчащий из трухлявого чурбана… Он свободен! Не теряя ни мгновения, он бросился назад в казарму, прихватив по пути деревянную решетку для очистки обуви. В этот момент Чжао возник в дверях, но страшный удар решеткой по голове опрокинул его назад.
Дневальные и Дау, раскрыв рот, смотрели, как из казарменного окна выпал вместе с рамой дюжий мужик в кожанке Чжао, как бежал он прочь от лагеря, что-то хрипло крича и прижимая обе ладони к окровавленному лицу, а за ним гнался разъяренный Кощеев, размахивая обломком решетки.
Дау, опомнившись, бросился в машину и, рискуя опрокинуться вместе с ней на крутом склоне, погнал следом за Чжао, не различая дороги. Кощеев пробежал метров сто и упал. Дневальным, которые несли его потом на руках, он сказал жалобным, не Кощеевым голосом:
— Что же вы, братцы, упустили их? Арестовать их надо, паразитов…
Работы были остановлены, и весь личный состав «барабанщиков», даже прикомандированные на время трактористы из соседней бронетанковой части, со всем старанием прочесывали болота и сопки. Малейшие дырки в земле проверяли с помощью деревянных катков, щупов, дымовых шашек на предмет минных сюрпризов, а уж потом туда лезли отчаянные добровольцы, надеясь обнаружить что-нибудь удивительное. Но все усилия оказались напрасными. Слишком хорошо здесь все было выскоблено саперами после Кощеевых отдыхов в «подземке» — на каждую трещину не жалели взрывчатки.
А Кощеев, ясное дело, отказался ехать в госпиталь. Ему втолковывали и друзья и старшина, что очень опасна для организма эта пытка водой. Доподлинно было известно, что человек даже после двух накачек долго не способен к активным действиям ни в семейной, ни в общественной жизни, не говоря уж о трудной службе в полевых условия. А многие и вовсе становились инвалидами на всю жизнь.
— Без меня не найдете, — упрямился Кощеев. — Вот малость оклемаюсь…
— Бесполезно искать, — говорили опытные сержанты-трофейщики. — Не может тут быть никаких больше арсеналов. Это все самурайские вредные хитрости. Распустили слух — чтобы мы тут, забыв о важном деле, ползали на коленках и гробились на минах. Район этот уже самый благополучный, всей дивизии известно. А то, что ты полоумного япошку поймал, так это случайный, нетипичный факт.
— Я скоро оклемаюсь, — отвечал всем Кощеев голосом умирающего, — только не трогайте меня, ради бога. Будто меня нет, хао?
Трое суток он спал, а когда просыпался, то ел с закрытыми глазами, иногда пронося ложку мимо рта. На четвертые сутки вступил в пререкания со старшиной по поводу Большого Дракона.
— Значит, и впрямь ожил, — констатировал Барабанов, и в голосе его не было оптимизма. — А ведь ты нам, рядовой Кощеев, сорвал план ответственных работ. Как докладать товарищу гвардии капитану? Стыд и позор. И еще эти международные неприятности…
Вообще-то полагалось отправить в штаб подробный рапорт о происшедших событиях, но умудренный жизнью старшина не спешил — ведь все еще могло обернуться какой-нибудь несуразицей, ибо в центре всего стоял Кощеев. Да и демобилизация у порога, кому нужны какие-то дополнительные сложности? Так что командование только спасибо скажет, когда до него что-нибудь не дойдет…
— Давай замнем, Кощеев. Вроде бы ничего не было, а? Ни с той, ни с другой стороны.
— Как это? — По несвежему лицу Кощеева забегали желваки.
Барабанов начал терпеливо объяснять, и выходило, что он же, рядовой Кощеев, еще останется виновным. Потому что никакое умное командование не станет ссориться с зарубежной общественностью из-за нерадивого бойца, который даже подворотничок вовремя не сменил и на вечернюю поверку опаздывает.
— Хао, — неожиданно согласился Кощеев. — Буду помалкивать в тряпочку. И про то, как международный империализм издевался над воином-победителем. И про то, как некоторые задницу им лижут. За это ты оставишь здесь наряд внутренней службы. Или караул — охранять печку…
— Так ее уже развалили.
— Будем охранять кирпичи — студент, ефрейтор и хохол. Ну а меня можно старшим, я не гордый.
Барабанову было предельно ясно, что Кощеев решил напоследок побездельничать вместе с закадычными дружками, намекая на трудные поиски Большого Дракона. А искать-то нечего. Район этот — самый благополучный насчет ЧП, вся дивизия знает. Ну да ладно…
— Что молчишь, старшина? Если ты не согласен…
— Почему не согласен? Пожалуйста, плюйте в потолок со спокойной душой, а мы будем надрываться.
— Скажи, Барабанов, почему такие, как ты, всегда в начальниках?
Старшина смерил его долгим взглядом.
— Потому что на земле еще имеется справедливость.
Кощеев хотел захохотать, но почему-то раздумал.
Друзья его закадычные тоже не горели желанием бродить по сопкам и болотам пусть даже очень благополучного района. Какой, к черту, бункер, когда на родину не завтра, так послезавтра! Правда, у Поляницы разболелся зуб мудрости, и радости жизни он ощущал в переменном режиме: «Надо ж, мудрости нэма, а шо-то болыть».
— Это все самурайские вредные хитрости! — горячо доказывал Зацепин Кощееву 0 бравый, подтянутый, ну совсем как ефрейтор, нарисованный на фанере для строевых занятий. — Распустили слухи, чтобы мы тут ползали на коленях, гробились на минах…
— Ну, одного я захомутал, — слабо сопротивлялся Кощеев. — Но с неба же он упал. Значит, другие где-то припухли.
— Ты полоумного захомутал, сам же видел. Случайно в ямку закатился. Что с них взять, с полоумных? Муртазов рассказывал: он в сортире утопился. Нормальный нашел бы место получше.
Кощеева поразило это известие.
— Если бы меня мирноделегаты доконали, — сказал он с горечью, — то тоже бы трепались все: сам в сортир нырнул. Или в болото… Хакода ведь проболтался: они добрались до того японца и тоже пытали. Оказывается, тот япошка только придуривался, что был не в себе, а на самом деле — самый сознательный герой у них. Готов был взорваться вместе с бункером, чтобы закрыть собой основной бункер. Я уже говорил…
— Мы поищем, конечно, если тебе очень надо, — сказал самый совестливый, Посудин.
Серый цвет почти исчез с его лица, и морщин вроде бы стало меньше, а глаза и вовсе ожили, будто одолжил их на время у помкомвзвода Еремеева, известного на всю дивизию оптимиста.
Начали поиски с соседней сопки, с Малого Дракона, но ничего существенного не нашли — только труп собаки, расклеванный птицами.
— А мы його пидкармливалы, — сказал Поляница, прижимая к щеке ладонь.
— Не тем пидкармливалы, — Кощеев толкал ногами камни, заваливая труп. — Он же людей жрал, за то и получил.
Посудин не мог отвести взгляд от пса.
— Было когда-то полезное животное, полностью повиновалось хозяину. Плохому или хорошему — собака не различала, до того любила его… И вот вырвалась на свободу. И что же? Превратилась в людоеда. Какая жуть!
— Значит, не всем свобода в жилу, — философски заключил Кощеев.
Они взобрались на вершину сопки. Бункер был вывернут наизнанку мощным взрывом, и огромные осколки бетона белели в грязи, будто кости фантастического скелета. Из-под руин тонкой струйкой текла прозрачная вода, скапливаясь в воронке, на дне которой и сейчас были видны отпечатки трехпалой маньчжурской обуви. Из воронки вода переливалась в траншею, а затем в противотанковый ров, окончательно соединившийся с болотом. Бойцы сели на бетонную шершавую глыбу, на удивление сохранившую запах тола. Чистый прохладный воздух освежал их разгоряченные лица, прорвавшееся сквозь серые облака солнце заливало все вокруг теплом и ярким светом. На ржавой проволоке чирикали воробьи, а далеко в верхотуре гудел игрушечный зеленый самолетик с черной отметиной в конце фюзеляжа. Точно рыбка-гамбузия в китайских миниатюрных прудах, у нее тоже в этом месте черненько — от созревающей икры…
— «Дуглас», — сказал Зацепин, задрав голову. — Транспортник.
Посудин выпрямился во весь рост на острой макушке глыбы и закричал, раскинув руки навстречу невесть чему:
— Мир! Свобода! Дембель! И полная презумпция невиновности! Ур-ра! — И, не удержавшись, покатился вниз под смех солдат. Послышался треск раздираемой материи — тут уже и Поляница, забыв о зубе мудрости, загоготал во всю мощь голосовых связок.
Потом, сняв штаны, Посудин зашивал защитными нитками огромную прореху, неумело огрызаясь по поводу издевательских советов. Длинный, тощий, нескладный, да еще в просторных кальсонах и кирзачах бэу, он был чудным украшением послевоенного маньчжурского пейзажа.
— Ох, — застонал Поляница, колотя себя кулаком по щеке. — Мабудь, ханжу где заховалы? Мэнэ бы капелюшеньку! Саму махоньку.
Ханжой солдаты называли ханшин, китайский самогон, который иногда выдавали в полевых условиях вместо «фронтовых ста грамм».
Студент вдруг начал освежать их память по части презумпции невиновности, и все опять согласились, что это потрясающая вещь, противная всем войнам: если не доказано, что виновен, то разве можно убивать первого встречного за то, что на нем, допустим, вражеский мундир? Или наказывать бойцов-окруженцев за то, что попали они в окружение? Или — даже дух захватывает! — военнопленного за то, что он в плену? Или живого за то, что не умер, когда всем положено умереть?
— О це да! — Поляница инстинктивно оглянулся.
А Кощеев резанул напрямик:
— Так что выходит? Товарищ Сталин против этой презумпции?
— Хватит! — взвился Зацепин. — Я как старший по званию…
Посудин, конечно, струхнул по привычке, даже строчка пошла вкривь — начал штаны к кальсонам пришивать.
— Давайте лучше о драконах, — закончил миролюбиво Зацепин.
Кощеев разглядывал извилистую, как дубовая ветвь, проточину, начинающуюся где-то под глыбой.
— Если водичка течет на самой вершине… — сказал он задумчиво, — то какая тут презумпция?
— Родник, конечно, — уверенно сказал ефрейтор. — Бывают же родники высоко в горах? На Кавказе, к примеру.
— Конечно, бывают. Только этот родничок, должно быть, я сделал. Включил рубильник в бункере — и вода из кранов закапала. Помните, когда казарму подмочило?
— Тут все повзрывали, а течет все равно, — возразил Зацепин. — Провода и трубы напрочь разорваны, с дерьмом перемешаны. Электричество к насосам не подашь без проводов. Родник получается.
— А если рыть-рыть до самых труб, не затронутых взрывами? Привели бы куда-нибудь, верно? — продолжал Кощеев. — К какой-нибудь водокачке, например…
Посудин сразу забыл о штанах.
— Кеша, ты гений! Именно водопроводная система! От нее надо плясать!
— Когда насос мовчит, вода тэчэ соби помаленьку с башни, як ее…
— Из водонапорной, — подсказал Кощеев.
Посудин вскочил, замахал длинными руками.
— По принципу сообщающихся сосудов! Эта же так естественно! Логично! С более высокого уровня!..
Все посмотрели на Двугорбую сопку, один горб которой заметно возвышался над соседними сопками, и, не сговариваясь, побежали туда. Посудин и Кощеев сильно отстали от остальных.
— Нет, Кеша, — задыхался Посудин, — Барабанов совершенно не прав, называя тебя разгильдяем. Ведь ты, в сущности… как это выразиться попонятней… ну, вроде непроявленной фотокарточки или недорешенной задачки… Вот именно! Непроявившееся качество! Упрятанное. То есть истина в обмотках!.. Когда голого тела истины не видно!
Студент говорил и говорил, а Кощеев отворачивался и судорожно вздыхал, чтобы не расплакаться — должно быть, укатали сивку крутые горки, совсем чувствительным стал после японской пытки. Особенно ему понравились слова Посудина об истине в обмотках. Ведь в самую точку попал длинный! Всегда Кощеев знал, чувствовал, догадывался, что он со всеми своими взысканиями — какая-то интересная личность.
А студент все наддавал жару:
— Судьба тебе выпала с самого начала — не позавидуешь… Но ты огрызался да жил… Другой бы давно сломился, так ведь?
Чтобы окончательно не разрыдаться, Кощеев закричал:
— Братцы! А студент штаны потерял!
И точно — Посудин был с винтовкой, но без штанов, в одних кальсонах. Под громкий хохот солдат он побежал назад, к развалинам Малого Дракона, искать забытые брюки, а Кощеев принялся вытирать лицо рукавом — будто от смеха слезы.
Кое-какой инструмент остался все же в лагере — затупленное кайло с треснувшей ручкой, два искривленных ломика, зазубренный топор… Бойцы с азартом принялись долбить серый камень на макушке Двугорбой. Пластины камня перемежались со слоями сыпучей, похожей на золу почвы, в которой не было никакой живности. Дело пошло быстро. За час выдолбили яму почти метровой глубины.
Вернулся растерянный Посудин.
— Нет брюк. Кто взял, сознавайтесь.
— Значит, опять кто-то прячется там, раз штаны уплыли, — сказал Кощеев, вылезая из ямы.
— Кто же еще? Самурай, конечно, — веселился Зацепин. — Видит, заштопаны, значит, воевать в них можно.
— Или Барабанов подкрался, начал крупно вредить…
Они балагурили и наслаждались российской горлодерной махорочкой из солдатского довольствия, пока не увидели зелено-пятнистую «эмку», отчаянно пылившую по насыпной дороге через болото.
— Комбат, однако, — сказал озабоченно Зацепин. — Или ротный? Вот и кончилась лафа. Что-то быстро…
— Комбат катается на мотоцикле, — неуверенно проговорил Кощеев, — а ротный коня не променяет даже на паровоз…
— Все течет, все меняется, — сказал Посудин. — Даже брюки вы мне сейчас отдадите. Посмеялись, и хватит.
Поляница молча кинул ему брюки.
— Как можно ошибиться в людях, — с искренним сожалением произнес Посудин. — От тебя, Богдан, я не ожидал. У тебя же зуб мудрости, а ведешь себя, как… — он запнулся, чуть не брякнув «как Кощеев», и закончил: — Как неразумное дитя.
Легковушка остановилась у подножия сопки, и какой-то человек с большой корзиной на голове начал подниматься по прямой к солдатам, хотя это было трудно — склон был крутым даже для человека без груза.
— Это же Дау, шофер! — воскликнул Зацепин.
Китаец взобрался на вершину и осторожно снял с себя тяжеленную корзину, затрещавшую сухими прутьями. Он поставил корзину у ног Кощеева и распростерся ниц в глубоком поклоне, упершись потным лбом в пыльный холмик. Все молча смотрели на него.
— Надо поднять, объяснить, — сказал Посудин. — Нехорошо ведь.
— Пусть отдыхает, — сказал Кощеев. — Я уже понял, почему они все время упираются рогами в землю. Это у них вместо отдыха.
Поляница потянулся к корзине. Кощеев зло прикрикнул:
— Не трожь! Не надо от них никаких подарков. Да и отравлены они, понятное дело. Это же сволочи буржуйские! — Его руки сжались в кулаки.
— Но его тогда не было. — Посудин положил руку на плечо Кощеева. — Тебе же по душе пришлась презумпция невиновности? Так смело проводи ее в жизнь, Иннокентий.
— Да пошел ты! — Кощеев схватил кирку и спрыгнул в яму.
Из машины тем временем вышел Хакода и выкрикнул в новенький блестящий рупор:
— Господин шеньши Чень просит простить всех мирных делегатов за грубую политическую ошибку! Мы разобрались в своих неправильных действиях!
— Вот артисты! — восторгался Зацепин. — Их в кино надо показывать! Все со смеху полягут!
— Господин Чжао никогда не будет ошибаться! — неслось из рупора. — Господин Чжао сам перенес пытку «вода-вода» в японской полиции!
— Катитесь к черту! — завопил Кощеев. — Перестреляю всех! И будь что будет…
— Мы ваши друзья, Кощеев-сан, а не враги! — размеренно выкрикивал Хакода, видимо, заученный текст. — Друзей воспитывают, врагов уничтожают! Вы будете воспитывать нас! Мы будем благодарны!
— Издеваются, что ли? — поразился Кощеев.
— Мы не можем вернуться, не исправив грубой политической ошибки! Нас сильно накажут! Русский друг, гоминьданский друг — братья!
Из корзины торчали массивные головки бутылок, запечатанные невиданно золотистым «императорским» сургучом. Из-под белоснежных шелковых салфеток с вышитыми павлинами пахло квашеной капустой и жареным мясом.
— Кешко! — простонал Поляница. — Зуб треба прополоскать! Ноеть и ноеть, гадюка!
— Где шеньши? — выкрикнул Зацепин, сложив ладони рупором. — Тащи его сюда!
— Господин шеньши Чень сильно болеет!
— Что с ним?
— Внутренние органы недомогают!
— Пронесло со страху, — зло проговорил Кощеев, — вот и болезнь вся. Капиталист проклятый.
— Все шеньши с деревни, — заметил Посудин, любивший истину больше всего на свете. — Читал я где-то. Поэтому Чень помещик, а не капиталист.
— А Чжао где? — закричал Кощеев в новом приступе злости. — Тоже обгадился?
— Господин Чжао лежит при смерти! — как автомат, ответил Хакода. — Наверное, уже умер!
— Как при смерти? Я же ему только нос расквасил?
Но Кощеев сразу остыл, поэтому переговоры заканчивал Зацепин. Когда Лю и Хакода поднялись на вершину и предложили свою помощь «в земляных работах», бойцы поняли, что к ним таким образом приставили шпионов и охрану.
— Вот заразы, — сказал Кощеев. — Никак им неймется.
Лю и Дау старались изо всех сил, они и кирки привезли новенькие, наточенные. Даже Хакода помогал выкатывать камни из ямы, действуя одной рукой.
— Если бы вы знали, что мы роем, — сказал Зацепин Хакоде, — вы бы не так здорово старались.
— А что? — настороженно спросил Хакода.
— Могилу для мирноделегатов, — ответил Кощеев. — Похороним живьем.
Хакода сокрушенно вздохнул:
— Весь мир злой. Без войны, а злой.
Как самые немощные, Хакода и Кощеев дневалили у котла. Пришлось доламывать казарму на дрова, разводить костер и воздвигать хитроумные подвески для казана местного буржуазного производства — ни дужек, ни ушек, ни отверстий, хоть в ладонях держи. Но Кощеев костерил, по привычке, своих отечественных дурней.
— Зачем с печками-то воевать! Ну, кому печка помешала? Если нам не надо, то гори все синим пламенем?
Хакода осторожно ему поддакивал, мол, военное сознание одинаково для всех рас и народов. Этому сознанию только бы воевать, разрушать.
— Ну ты брось — для всех! — разъярился Кощеев. — Вся Первая Дальневосточная армия и войска погранподдержки сколько лет не выпускали лопату из рук! Только строили, не разрушали.
— Да, да, — струхнул Хакода. — Я опять сильно ошибся. Простите меня великодушно. Мои знания недостаточны, им далеко до ваших…
— Ну что ты за человек! — Кощеев даже сплюнул в костер и тут же подумал: в костер-то не надо, примета плохая.
Первым делом он дал Хакоде попробовать от «каждой яствы» и отхлебнуть от каждой бутылки. На всякий пожарный случай. Японец быстро захмелел, жесты его стали раскованней, голос громче, даже ирония проклюнулась.
— Благодарю вас, Кощеев-сан, за щедрость гостеприимства. Хорошо поел…
— Чжао у вас главный? — Кощеев пытался использовать его словоохотливость.
— Господин шеньши Чень — главный…
— Ну, это для всех, а на самом деле?
— Я вам особенно рекомендую покушать ломтики свежей океанской рыбы под соевым соусом…
— Значит, Чжао. Вон как ты хвост сразу поджал. Боишься. Все вы тут перепуганы до смерти. Ну, ладно бы местные люди, дали им твои соотечественники по мозгам, очухаться не могут. Но ты же японец, должен марку держать. А что получается? На брюхе ползаешь перед старым хрычом и хунхузом. Зачем ты им служишь? Да плюнь ты на все и встряхнись.
— Мой дом здесь, в Даютае, моя семья, дети… Мне некуда бежать. В Японии сейчас хуже, чем в Маньчжоу-го, я хотел сказать, в Маньчжурии. Гоминьдан сейчас в Даютае сильный. Пока служу им, буду жить, семья будет жить, дочь и жену не изнасилуют… Как только плюну на все, нам не жить. Сейчас японцев ненавидит вся Азия, весь мир. Все японцы расплачиваются за военных. Сейчас главное — выжить…
— А я бы плюнул, — пробормотал Кощеев. — И будь что будет.
Сквозь облака вновь прорвалось яркое солнце, и каждая травинка засверкала бутылочными стекляшками. Хакода, радуясь солнцу, обилию еды и, наверное, Кощееву, говорил и говорил без остановки о военных порядках в Японской империи — врачевал таким образом свою надорванную душу? Кощеев удивлялся и продовольственным карточкам, талонам на топливо и удобрения, подписке на военные займы, массовым сборам металлолома и подарков для воюющих на фронтах… «Как у нас… Вот только о научных книгах про большую пользу голодания в России не додумались, да толпами в смертники не записывались, да в солдатские бордели девок не загоняли…»
— Нет, все-таки многое у нас по-разному, — сказал Кощеев. — Хотя беда, наверное, бьет по всем одинаково. А скрипим мы под ней все же по-разному…
Ужин получился небывалый, с фантастическим блюдом из всякой всячины «на базе» чумизы — с кусочками колбасы, рыбы и овощами, с соусами и пряностями. И с песнями-плясками. Соловьем заливался, конечно, Поляница, большой мастер приморско-украинских напевов, а плясал Лю Домин, способный на все, что угодно. И что же он «сбацал»? Казацкую с сабелькой — завезли в Маньчжурию, должно быть, семеновцы, и вот прижилась и красноармейские души ожгла, распалила. И Зацепин плясал, и Посудин. Хотели Хакоду вытащить, но застеснялся японо-маньчжурский странный гражданин.
— Вы хорошо догадались о резервуаре для воды, — сказал он Кощееву, которому после вина икалось японскими пытками, а в желудке стояла боль. — Я суммировал свои наблюдения и догадался следом за вами…
Без шляпы, пьяненький, с огромными залысинами на морщинистом темени, японец казался Кощееву таким понятным, чуть ли не родным.
— Горные компании так делали, — разоткровенничался Хакода. — И еще в древности, когда пороховые склады были большой ценностью… Над складами или возле них всегда держали много воды. Если, допустим, проникли злоумышленники или начался пожар и вот-вот все взорвется… Тут водой все заливали. — Он погрозил Кощееву тонким пальцем. — Очень хитро задумали — выпустить воду, чтобы потом не утонуть. Какой мудрый человек придумал?
— Я придумал, я и есть мудрый. Не веришь? Спроси у них. Да, если хочешь знать, у меня не голова, а дом советов. Если бы я учился в институтах или в техникумах, да я давно, может быть, министром был! Иногда такое придумаю, что сам удивляюсь. Ну, думаю, Кощей, язви тя в душу, ну калганище! — Он обнял Хакоду за узкие плечи. — Поехали с нами в Расею! Мужик ты грамотный, толковый, счетоводом запросто сможешь. Но сперва скажи, для кого Чжао старается? Кому Дракона хочет найти?
— Не знаю, — беспечно ответил японец. — Может, для трудового лагеря в сопках? Там много молодых людей упражняются с деревянными ружьями и бамбуковыми палками.
— Японцы?
— Ну что вы! Гоминьдан, китайские люди.
— Слышь, Костя? — Кощеев толкнул в плечо потного и радостного ефрейтора. — Рассказать такое смершам, ох и всполошатся, благодарностями закидают.
— Смерш свое дело знает, — ответил тот.
Почувствовав себя неважно, Кощеев прилег на голую сетку да и уснул. И только приснилась Кошкина — убегала от него с издевательским смехом, — как очнулся от яркого света в лицо. Хотел вскочить, но наткнулся грудью на острие штыка. И тоскливый голос Зацепина:
— Вот и повеселились, славяне… Кто прохлопал-то?
Всех выстроили у стены — и русских, и китайцев. Хакода корчился на полу в перекрестии лучей электрических фонариков, получив прикладом под дых.
— Слушай мою команду! — шептал Зацепин, клонясь, будто ему трудно стоять. — Бросаемся разом на фонари…
Удар прикладом по шее — и Зацепин рухнул, стукнувшись головой о землю.
— Сколько их? — спросил наугад Кощеев и чудом увернулся от приклада, вынырнувшего из темноты.
Поляница вдруг начал оседать, скребясь спиной о доски стены. Кощеев и Посудин подхватили его под руки — гимнастерка Богдана была липкой от крови.
Грубый спокойный голос произнес что-то по-японски. Хакода вздрогнул, с трудом поклонился. В свете фонаря его редкие волосы стояли дыбом. И снова фраза на японском. Хакода обернулся к пленникам и замер. В течение долгой паузы было слышно лишь чье-то мощное дыхание.
Потом Хакода указал рукой на Кощеева.
— Конохито[2]…
— Ватаси-мо со омоимас[3], — подтвердил грубый голос.
— Сука! — сказал Кощеев. — Почему я тебя не придушил?..
Он был упорен, что его сейчас же прикончат. Должно быть, за то, что расколол Малого Дракона и прикоснулся к секрету Большого. Но всех вывели в темень, а его оставили. Рука в тонкой кожаной перчатке подняла с пола «настольную книгу» Посудина, пошуршала страницами. Человек, по-видимому, прочел несколько латинских терминов, подчеркнутых еще профессором. Наверное, и на презумпцию невиновности наткнулся. Книга полетела, трепыхаясь, в груду предметов посреди казармы. Тут были и вещмешки красноармейцев, и их оружие, пустые консервные банки, бутылки, даже постиранные и невысохшие портянки. Все это сложили на широкую шинель Поляницы и унесли. И казан с остатками пищи унесли. Кощеев понял — заметают следы.
— Скажи им, Хакода, война давно кончилась. Неужели до сих пор не знают?
— Молчите! — в ужасе прошептал японец. — Убьют!
Их заставили сдирать с досок еще не запекшиеся пятна крови.
— Это те, которых уже считают богами… — зашептал Хакода едва слышно. — Они выполняют свой долг.
Снова прозвучал грубый голос. Хакода съежился, оцепенел. На голову Кощеева набросили мешок, связали руки.
— Господин офицер спрашивает, для чего вы рыли на сопке? — сдавленный голос Хакоды.
«Но ты же знаешь, сволочь!» — чуть было не ответил Кощеев.
— Приказали — вот и роем, — проговорил он в пыльный мешок. — Для мачты какой-то.
Потом был долгий и стремительный марш — то спуск, то подъем. Если вначале Кощеев вроде бы запоминал направление, то потом запутался. Да и мысль мучила: зачем он им понадобился? Ведь выбрали одного из всех…
На рассвете с вымотанного вконец Кощеева сняли мешок, развязали ему руки. Массивный кривоногий солдат с висевшей до колен мотней форменных брюк вложил ему в ладонь пригоршню мелких твердых галет и комочек слипшихся леденцов — уже знакомая красноармейцам трофейная «едома» из пайка солдат японской армии.
На Кощееве была только разорванная гимнастерка, мокрая от пота. Весь он дымился паром, как белье после прожарки. Отпустив лицо в обжигающий холодом ручей, он начал пить. Заныли зубы, кожа лица потеряла чувствительность, но зато в голове вроде бы прояснилось. И первая мысль: «Чуть прикоснулись к Большому Дракону — и сразу получили по соплям». Где же остальные ребята? Он начал озираться. Мокрые угрюмые скалы, нависшие над укатанной военной дорогой с полосатыми столбиками у обрыва. В клочьях тумана проглядывала косматая хвоя и ветви «чертового дерева» с огромными шипами. Несколько человек разбивали деревянные ящики с военной маркировкой. «Взрывчатка!» Шесть человек и Хакода, лежащий в неловкой позе на камнях.
Кощеев подтянулся на локтях к нему.
— Эй, — позвал он шепотом, — где остальные?
Измученный Хакода с трудом повернул к нему лицо. Вместо шляпы на нем была пилотка Зацепина — ее можно было узнать по щегольским четким ребрам, наглаженным с помощью мыла и расчески.
— Всех убили… — невнятно ответил Хакода. — В той яме все… Зарыли… Никто не узнает, не найдет…
— Почему ты на меня указал? Зачем я им?
— Им нужен русский буракумин… очень плохой, ничтожный, разгильдяй… не обижайтесь… Я выбрал того, кто им может принести вред…
— Зачем нужен?!
— Для войны… для какого-то военного дела… они всегда ищут самых жалких… трусливых… Не обижайтесь, пожалуйста, что…
— И тебя тоже для военного дела?
— Нет, нет… я на тот случай, если с вами у них ничего не получится…
— Так кто же они? Смертники?
— Да, конечно… высшие люди, давшие клятву… Их где-то уже считают мертвыми, богами, и они такими себя считают… Они смирились со смертью. Их невозможно победить… но вы сделайте, что можете…
Кощеева снова связали. Кривоногий набрал из стеклянного пузырька в грязноватый шприц какой-то жидкости и всадил иглу в спину Кощееву прямо через одежду. Он рванулся, но его крепко держали. Под левой лопаткой набух болевой пузырь, страх сразил Кощеева.
— Ну почему всегда я?! — зарыдал он.
Он завидовал мертвым. Теперь было понятно, для чего «богам смерти» живой русский «буракумин», затюканный жизнью, потерявший способность сопротивляться. Только такой будет смирно сидеть на мине, боясь шелохнуться, боясь потерять свою гнусную жизнь. Только такой будет сидеть до самого конца и погубит тех, кто его будет спасать.
— Все шибко хорошо, — сказал грубый спокойный голос. — Не надо ворновайся.
Солдаты закончили минировать скалу и дорогу, посбрасывали в пропасть пустые ящики и обертку от взрывчатки. Хакоду подвели к полосатым столбикам на краю обрыва. Он покорно встал на колени. Кривоногий приставил к его затылку маузер. Выстрела почти не было слышно за гулом горной реки. Хакода исчез.
«Своих-то!..» — подумал Кощеев, борясь с навалившейся одурью. Еще можно было рвануться, порвать проволоку, которой опутали его, — и будет самое то… Но он сидел, прижимаясь спиной к доске, к которой его привязали. Стекленеющие его глаза впитывали подробности «большого военного дела»…
Массивное скуластое лицо, заросшее редкой черной волосней… Желтые исцарапанные сапоги… Далекий вой автомобильных моторов, одолевающих крутизну… Офицер легонько потянул за шнурок, уходящий в щель под камнями. Где-то под Кощеевым едва слышно щелкнуло — и офицер бросился бежать. Запнулся, упал на четвереньки… Мелькнули стершиеся подошвы сапог… Потом опасливо приблизился кривоногий, схватил лежавший на дороге шнурок — и снова замелькали стершиеся подошвы, но уже другие…
Молодое русское лицо со сломанной переносицей, рыжие загогулины бровей.
— Как же тебя угораздило, а? Браток?
До чего тяжелые веки, как трудно удержать их на весу. Автоколонна стоит, моторы выключены, и люди жмутся к огромной скале, выпирающей на дорогу, будто спасет она их при взрыве. Пасмурно, мерзко на этом свете. Редкие капли дождя долбят в расстеленную возле Кощеева плащ-палатку — бум-бум-бум… А на ней уже разложены инструменты.
— Как барабаны… — еле-еле ворочает языком рядовой Кощеев. — Где Барабанов?
— Бредит, — сказал кто-то.
— Таблетку какую-нибудь… — шепчет Кощеев, превозмогая боль в затекшем теле. — Туман в башке…
— Только не дергайся, не шевелись, и все будет хорошо…
Подходящих таблеток не нашлось, начали поить горячим кофе из китайского яркого термоса. Поднесли полкружки спирта — может, полегчает напоследок?
— Но надо, по хочу… — мотает головой Кощеев, сопротивляясь спирту, текущему по губам и подбородку.
И чей-то панический вопль:
— Да не дергайся ты, черт!
Кощеев выплевывает горечь вместе с кровью искусанных губ.
— Уйдите от скалы… Там главный заряд… ловушка… Здесь рванет, а там сдетонирует… И еще ручник с оптическим прицелом… для прикрытия… где-то наверху ищите…
Кто-то побежал к скале, громко топая, раздались протяжные команды, и заурчали, зафыркали моторы «хонд» и «студебекеров».
— Только не шевелись, браток. Все будет хорошо. У нас есть такие специалисты, закачаешься, не такое разминировали…
— Васильев, что ли? Капитан?
— Так ты и Васильева знаешь! И за ним пошлем, если надо будет!
— Взорвался Васильев… не так давно…
— Еще хочешь кофейку? Ну, подожди, браток! Не теряй надежды!
Вокруг Кощеева собрались все, кто хоть самую малость понимал в саперном деле. Кощеев нудным тихим голосом рассказывал, какие у японцев ящики сброшены в пропасть, какого вида пеналы, из которых доставали блестящие штуки вроде детонаторов, о шнурке и бегстве офицера не забыл, и как вернулся кривоногий за этим ценным, должно быть, шнурком… Рыжебровый, конопатый чуть не плачет! А ведь полковник!
— Инженерная мина! С незнакомым пускателем! Эта штука на сей день — самая главная, может быть, самурайская хитрость. Так что крепись, боец, и вспоминай, вспоминай все до самой малой подробности. Вижу, разбираешься в саперном деле…
Если бы знать, что это саперное когда-нибудь пригодится, то разве бы сачковал и дремал на курсах внештатников? Да что теперь плакать, локоток не укусишь, былое не вернешь. Расплачивайся за все разом…
Шевелит мозгами консилиум в двух с половиной метрах от пропасти, аж пар идет, идеи гениальные, как из рога изобилия, сыплются. Кто предлагает подвести бронеплиту, чтобы рванулся боец, перекатился на нее — что-нибудь от него и останется. Или вот интересное предложение — выплавить тол из мины автогенчиком. Подобраться к ней снизу, тоннель прорубить, и выплавляй со спокойной душой. И насчет взрывателей были идеи, особенно с этим странным шнурком — ясно же, что это чека, ключик к японской великой хитрости. Берегут ее, должно быть, потому что ею можно остановить взрыв. Рисовали в блокнотах Кощееву разные фигуры — может, так выглядела та хреновина на шнурке? Или вот этак?
Кощеев как-то странно воспринимал время: кусками какими-то, брикетами — то густо, то пусто. Вроде было утро, кофе, рыжий полковник, а уже ночь, костры, фонари, перестрелка в горах. Усталые люди, обползавшие все вокруг на животах и коленях, объясняли друг другу суть японской минной хитрости. Все нити стянуты к донному взрывателю. Неизвлекаемость состоит из суммы. Одно нельзя разрезать, другое нельзя согнуть, третье ни в коем случае вывернуть, вынуть, затронуть. И всем командует какая-то жуткая чека на шелковом красном шнурке…
— Ну ладно, — сказал осипшим голосом полковник, разминая пальцы рук. — Отойдите все и фару ту уберите, в глаза бьет.
— И ты уходи, — сказал Кощеев. — Сам попробую. Только скажи, что делать.
— Вот это по-нашенски, по-советски… Только я не уйду.
— Я ее сквозь камни чую… Не мешай, уйди…
— Знаю, что ты задумал. Рвануть — и вся недолга?
— Ты меня не знаешь, рыжий! Катись! Кому говорю?
Полковник ушел, обидевшись, наверное. А Кощеев начал ощупывать под собой мину. И не было ни волнения, ни страха — все куда-то пропало. Или переплавилось во что-то вместе с гауптвахтами и окопами, ненавистью к паханам и любовью к Кошкиной… Проследовал по голым проводам и «увидел», что почти все — наглая ложь. Концы проводов просто засунуты под камни. Ясное дело, расчет на минобоязнь. «Умеют, сволочи, загонять страх в печенку…» И анекдоты по Маньчжурии пошли, а на самом деле чистая правда: о том, как шарахались отважные бойцы и командиры от разных безобидных предметов и проводов, как многим снились по ночам японские сюрпризы… А сколько служивых списали под чистую? Потому что годились теперь эти ребята только для проживания в больничных палатах, где восстанавливают нервы и человеческое достоинство…
А вот и проволочные усишки, пальцы прикоснулись к ним, не шелохнув ни на микрон. Чуть погнешь или закоротишь кусачками — бабахнет… «Заградительная полоса», — догадался Кощеев. Проник дальше заграждений — и вот она, должно быть, главная шишка на ровном железном месте, взрыватель, ввинченный в литую крышку, которой предстоит стать роем осколков. Стержень ударника насторожен, и бес его знает, отчего он должен сработать — от прикосновения, или звука, или от натяжения какой-нибудь хитрой волосинки?.. Под взрывателем, конечно, «эмдэшка» — так в войсках называли минные души, детонаторы. Без «эмдэшки» мина мертва, ею хоть в футбол играй…
Попытался вспомнить что-нибудь толковое о чеках, пружинах, стаканах, секретных замыкателях. Пытался воскресить что-нибудь из приказов, инструкций, спецлистовок, разъясняющих, как надо избегать или обезвреживать минные сюрпризы и ловушки… Ведь погибло от мин много и военных, и мирных жителей, так что почти на каждом столбе Даютая висели инструкции по борьбе с минами. Пытался вспомнить и байки прибывших с Запада солдат о немецких сюрпризах, главным образом натяжного действия… Только ни в каких байках, приказах и инструкциях не говорилось о минах, поставленных на неизвлекаемость. Потому что бесполезно было их обезвреживать по известным техническим причинам? Или некому было поделиться опытом?
На чем купился Васильев?
Под чуткими пальцами, набухшими кровью, появился кольцевой четкий паз вокруг цилиндра взрывателя. Даже качество металла вроде бы определил. Чуть помаслянистей и холодней, чем окружающее железо и камень… Бронза? И Кощеев будто увидел, как и Васильев «разглядывает» кончиками пальцев бронзу и кольцевой паз, как медленно вставляет в этот паз металлическую трубку — чтобы потом втолкнуть в ее прорезь металлическую шпильку и удержать ударник от срабатывания. А уж затем можно выворачивать весь корпус взрывателя…
Но что-то случилось. Прохлопать какую-то малость Васильев не мог, на то и мастер. Значит, чего-то не знал? Подвернулось что-то совсем новое и неизвестное…
Кощеев, чувствуя себя Васильевым, взял с брезента металлическую трубку, пронес ее через усики заграждений, не желая отвлекаться на неглавное (да и не умел, наверное, как следует справиться с этими волосинками). И начал медленно, по миллиметру, по полмиллиметра вставлять трубку в паз. Тут его будто кто-то кипятком ошпарил. «Вставишь трубку — и рванет! Или вставишь шпильку — рванет!..» На любом движении может ждать сюрприз, коли сам Васильев… Ничего невозможно! Ничего, кроме как отдать богу душу. Но вспомнился удирающий самурай и потом удирающий фельдфебель… Наложил в штаны, но вернулся. Ради безделицы на шелковой веревочке? И ясный щелчок в мине, когда вытянули эту фиговину…
Кощеев положил на брезент трубку и снова начал исследовать взрыватель. Вот и отверстие под ту фиговину-шпильку. И коню понятно — ею можно было бы остановить взрыв, снять со взвода стержень… А сунуть в отверстие другую фигуру — рванет.
Вот он, предел. Вот вершинная мудрость военных паханов. Тебе ли, недотепе в обмотках, ее расколоть? Уж на что был Васильев…
«Вот если бы зима… — подумалось вдруг. — Зимой не все мины срабатывают…» Да, конечно, минные поля положено на зиму переводить — с другими взрывателями, с иной смазкой в них… Залить бы водичкой все эти самурайские хитрости, устроить бы им сибирский здоровый климат.
— Эй, кто там, подойдите! — позвал Кощеев слабым голосом.
Прибежал, топая, рыжий полковник, а за ним — густая толпа понимающих кое-что в саперном деле. «И не боятся, черти…»
— Только надо живей, — сказал Кощеев. — Растопите сургуча, вара или гудрона… Чтобы жидкий был и мог схватиться быстро… И в масленку с тонким носом… Или придумайте что-нибудь такое…
Не переспрашивали, не отговаривали — бросились выполнять, будто это был приказ генералиссимуса. Наверное, поняли, что нащупал солдатик свой единственный шанс… Зарядили несколько приборных масленок какой-то дымящейся дрянью, пахнущей хуже некуда.
— Минут через десять превратится в густую массу, — сказал полковник Кощееву. — А через полчаса затвердеет до твердости камня.
— Засекайте, — прошептал Кощеев.
Чтобы не обожгло пальцы, чтобы не пропала их спасительная чуткость, чья-то добрая душа придумала с кожанками. В спешке отрезали от чьих-то голенищ по кожаному кругляшу и приклеили к раскаленным бокам масленок…
Кощеев медленно вставил носик масленки в отверстие под шпильку, сдавил пальцами плоские пружинящие бока ее… Не рвануло. Хватило одной масленки, чтобы заполнить нутро взрывателя. И вот густеющая масса, пузырясь, полезла из отверстия цилиндра, сжигая все-таки чуткую кожу на пальцах… И время опять скакнуло. Уже не Кощеев, а полковник, пыхтя и потея, расправился с усами заграждений и начал со всей осторожностью бывалого сапера выворачивать главный взрыватель, парализованный напрочь застывшей массой. Слышно было, как крошились и скрипели в витках резьбы ее твердые кусочки…
Кощеев очнулся:
— Подожди… Еще должно что-то быть… Не может быть, чтоб так просто…
— Помолчи, парень, — полковник был сжат в комок нервов и мышц. — Не каркай под руку… — Но все же остановился, передохнул. — Если что и есть еще, так только донный взрыватель. А с донными нас немец научил управляться.
К утру все было кончено. И вот Кощеев — в полушубке с полковничьими погонами, с кружкой спирта в руке. И голоса, голоса…
— В историю вошел, солдатик!
— Главную хитрость микады раздолбали!
— Как тебя хоть зовут? Из какой части, герой?
Составили акт на форменном бланке — об извлечении неизвлекаемости. Подписались офицеры во главе с полковником.
— Держи, солдат, отдашь своему начальству. Орден обеспечен.
Потом захотели подписаться и шоферы, и охрана автоколонны, и случайные пассажиры — фронтовая бригада артистов из Хабаровска. Впервые в жизни специально для Кощеева спели под аккордеон «Когда я был мальчишкой, носил я брюки клеш», — он попросил. Кощеев слушал волнующие слова и даже не прослезился. И силился вспомнить что-то важное. Вспомнил про Хакоду. Сказал, чтобы достали из пропасти и отвезли в Даютай.
А самого его, как генерала, повезли в персональном джипе начальника колонны под охраной двух бывалых гвардейцев-сержантов. Когда огибали Двугорбую, вспомнил о бункере. «Моя подземка! Хоть на день, хоть на час. Разве не заслужил?» И сразу мысли о Кошкиной. Если согласилась на малый бункер, разве не согласится на большой? Сама прибежит, только скажи… И, странное дело, появилась к ней какая-то неприязнь: «Да пошла она подальше!»
Слышно было, как где-то поблизости надрывались трактора, вывозя на «военку» раскромсанную автогеном самурайскую пушку. Когда-то Кощеев на спор лазил в ее жерло.
— Это уже наши, — сказал он сержантам, — сбросьте меня тут.
Усатые гвардейцы, громыхая оружием, обняли его по очереди, расцеловали как друга-земляка. И адреса свои вручили.
— Обязательно приезжай хоть в гости, хоть насовсем. Такую кралю сосватаем!
Еще бы не сосватать. Если бы по Кощей, лежали бы они сейчас, придавленные камнями и автотехникой с ее военным грузом. Одно было бы утешение — по соседству с артистами и аккордеоном…
— Может, и приеду, — сказал равнодушно Кощеев. — Оставьте мне какой-нибудь пугач. А то самураи совсем обезоружили. Стыдно на люди показаться.
Большими хлопьями шел мокрый нестойкий снег, и все вокруг покрылось белым, даже болото, прихваченное ночным морозцем. И по белой пустыне ползал черный клоп, оставляя за собой черные следы. Это Кощеев в дубленом полковничьем полушубке бродил по болоту, сморкаясь, чихая и выкашливая из себя «лихоманку». Снова искал.
Хорошо помнил, как и где спускались с Двугорбой, хотя был с мешком на голове. Запомнил и место, где самураи нагрузились тяжестью, стали пыхтеть, как мулы старшины Барабанова. Должно быть, кто-то ящики приготовил для них в укромном месте. Или сами оставили?
Вот вроде бы то место, у выхода насыпного шоссе из болота. Но никаких лазов, люков, пробоин… Вот и приходится месить грязь, обнюхивая каждую кочку, облизывая каждый камень в основании насыпи. Мимо прополз санный поезд, с визгом скобля полозьями бетон и гальку — с тремя тракторами в ярме. Прикомандированные на время трактористы, слегка знакомые Кощееву, поинтересовались, что уронил, что ищет. Отмахнулся:
— Катитесь дальше. Без вас обойдемся.
Конечно, не понравилось.
— Ты чо, Кощей, с гонором? Начгубом стал?
Кощеев отмахнулся, занятый своим делом.
Но вот обозначилась едва заметная щель между массивных, притертых друг к другу глыб, на которых, как на китах, — «насыпушка» со всеми подкладками. Засунул в щель заточенный конец штык-ножа, подаренного сержантами, вбил его подаренной же гранатой с матерчатым хвостом для лучшего метания — уже не столько трофей, сколько экспонат для удивления мирных жителей после дембеля. И показалось Кощееву, что из щели сквознячком потянуло. Принюхался казармой пахнет. Японским духом! Сломал штык, но все-таки раздвинул глыбы со скрежетом, насилуя какой-то запорный механизм. Снял полушубок и с трудом протиснулся в проем. Темень, тишь и волны спертого, нагретого чьей-то жизнью воздуха. Втянул за собой полушубок — подарок ведь! — и пополз на четвереньках до галерее. Нащупал рельсы, утопленные в бетон, — узкие, вагонеточные, как в угольных шахтах…
Неожиданно уперся в преграду. Ладонями исследовал двустворчатые ворота с железными заклепками. Потом принялся чего-то ждать, поплотнее запахнувшись в полушубок. И опять — ни страха, ни волнения, ни опаски за свою драгоценную жизнь. Вспомнилось почему-то, что для кого-то большой ценностью являются замухрышки, рабы, полные ничтожества… «Вот и купился ты, японский бог. В России-то все наоборот. Истина в обмотках, а Барабанов в сапогах. И товарищ Сталин всегда в сапогах. И блатные жить не могут без „хромачей“…»
И снова время перескочило через пустоту. За железными воротами что-то стукнуло-брякнуло, кто-то вроде бы шоркнул подошвой, растирая плевок или окурок… Ворота вздрогнули, раскрылись, придавив Кощеева к стене. Затем кто-то потянул на себя створку, чтобы проверить, что же там мешает. Кощеев не стал дальше ждать, выскользнул из-за железа и стукнул гранатой по неясному силуэту, по тому месту, где даже у силуэтов должна быть голова. Слабо вскрикнув, подземный житель упал, чтобы больше не встать. В свете крохотных зеленых глазков на вагонетках Кощеев разглядел еще один силуэт, удирающий в глубь галереи. И тут же звук знакомого щелчка, обычно предшествующий выстрелу. Мгновенно вырвал чеку из гранаты… Револьверный выстрел слился с громом разорвавшейся гранаты. Кощеев не успел как следует зажать уши, падая за вагонетку. Голова наполнилась звоном и гулом…
И снова время скакнуло куда-то, Кощеев бродил по закоулкам Большого Дракона, с полным равнодушием ковыряясь в военном имуществе и в великих гражданских ценностях, награбленных на безбрежных азиатских просторах. Красивые ткани, обувь, шкатулки, картины… И много разных денег — монет и бумажек. Несколько раций, патефоны, невиданные инструменты «для музыки»…
«На самом деле склад… Из-за этого хлестались?»
Он спустился на нижний горизонт и обнаружил штабеля зеленых ящиков, многие из них — со знакомой уже маркировкой. Отдельно, без ящиков, дремали на полках пластмассовые и керамические мины, очень похожие на тазы или шайки. В отдельной каморке с тревожно замигавшей лампочкой над потолком Кощеев обнаружил мягкие упаковки с пеналами, в которых, ясное дело, детонаторы. Сунул в карман целую горсть тех загадочных штук на красных шелковых шнурках… Но лишь когда нашел связки и бухты воспламенительного шнура, слегка порадовался — то, что надо.
Потом он сидел за низким японским столиком, заставленным едой и бутылками… Но почему теперь не хочется тут загорать? Ведь бункер-то не тому чета. Дворец! Это сколько же банд питается от него? И сколько других охламонов из кожи лезут, хотят тоже питаться? Не бункер, а нож, попавший фрайеру в руки, так и хочется кого-нибудь пырнуть. А если попадет этот ножичек Чжао в руки? Что тогда? Начнет всю Азию ставить на неизвлекаемость. Такие паханы всех норовят засунуть мордой в дерьмо, в треклятую сто раз неизвлекаемость. Чтобы человечество прижухло и без остановки тряслось — когда рванет? Но нее! Хана! И сюда пришел дембель. Кешка Кощеев на своем горбу принес…
Изучил бутылки, помянул дружков. И о каждом хорошие слова нашел, припомнил.
— Вот был такой… у нас… Не в Древнем Риме… Солдат, а не умел воевать, студент, а не учился, прокурор, а никого не засудил…
И больно резанула мысль — а если бы все они остались с Барабановым? С личным составом? То и были бы сейчас живы. Пусть не нашли бы Дракона, но живы… Без дворца под землей и пусть с Барабановым в печенках, но живы… Тяжелая правда… Истина…
Надо было сделать, что задумал, — дождаться «богов» и развеять их в пыль вместе с подземкой, ведь дело нехитрое — поджечь бикфордов шнур. Но не стал ждать, вышел из бункера на свежий воздух. Надо же, спички не хотели зажигаться — ломались, будто кто под руку толкал. Конечно же, узнав про взрыв Большого Дракона, старшина не выстроит своих «барабанщиков», не скомандует во все горло: «Для встречи герроя на кра-ул!» Наоборот, арестует и скажет: «Теперь тебе не отмыться вовек, боец Кощеев. Это сколь же добра ты загубил по своей глупой дурости?»
Последняя надломленная спичка… И что-то потяжелела она. Но мастерский швырчок по коробку, и вспыхнула серная головенка, будто чья-то жизнь сверкнула напоследок. И побежал по бикфордову шнуру колючий огонек…
«За большой урон, причиненный тобой человечеству, надлежит поставить тебя к стенке, — наверное, скажет какой-нибудь серьезный голос. — Так какое будет твое последнее слово, красноармеец Кощеев?»
Еще можно было догнать огонек, чтобы затоптать, или обрезать шнур, или вырвать его из взрывателей… Но Кощеев стоял на военной дороге и ждал, когда расколется Двугорбая, когда выстрелит она пламенем, как вулкан, из того самого места, где долбили ее и где, наверное, зарыты теперь ребята. И в низких облаках, должно быть, прорубится щель для солнечных лучей, а мертвый студент скажет с того света, что получилось точно по презумпции — не всех под одну гребенку.
И громыхнуло в глубине земли, почва под ногами вздрогнула. Из «того места» вырвался огромный столб воды и пара, подгоняемый ревущим пламенем. Взрывная волна больно и сильно ударила Кощеева в лицо пылью и снегом, но он устоял на ногах.
Мой суматошный дед настоял все-таки на своем, привез меня в этот кишлак на арбе, взятой под честное слово в ревкоме, где он служил и сторожем, и дворником, и рассыльным.
Небольшой кишлак — два-три десятка дворов за добротными дувалами. Много урюковых деревьев. Много навоза на дороге, значит, много скота… Была поздняя осень в самом начале двадцатых годов. В тот год, запомнилось мне, урючины стояли особенно нарядные, в багрово-алой листве, будто забрызганные кровью.
— Лечение будет? — спросил со страхом дед у первого встречного кишлачника.
— Слава аллаху, будет, — успокоил тот, и дед радостно засмеялся.
Еще бы, какой-то паразит распускал очень убедительные слухи, будто табиб-ака никого не принимает…
Но и без расспросов можно было что-то понять. На площади перед мечетью и перед домом табиба слонялось много пришлых людей, мужчин, женщин, детишек. И во дворах местных жителей было оживление под напором гостей. Самые хорошие места (поближе к дому табиба и к мечети) были, конечно, заняты, поэтому дед остановил арбу у самой дальней, на отшибе, чайханы. Дальше были только холмы и скалы.
Дед униженно упрашивал дородного чайханщика, совал в его вялую, мокрую пятерню замусоленные деньги.
— Ведь единственный внук! Никого больше из родни не осталось! В проклятой аллахом Сибири заболел…
Сломленный упоминанием о страшной Сибири, чайханщик помог мне спуститься с арбы и повел под руку на ветхий помост из досок, под которым шумел горный ручей. Заставив людей потесниться, он уложил меня на самый краешек супы. Неловкое движение — и свалишься в воду, да еще свернешь себе шею или переломаешь кости.
Рядом со мной сидели и лежали больные люди, которым тоже удалось отвоевать место на супе. Кто-то кашлял, кто-то сплевывал в специальную тыквочку, боясь осквернить ручей и святые камни, по которым с самого рождения ходил табиб-ака, Шанияз Курбанов. Такие тыквочки продавали в этом кишлаке чуть ли не на каждом шагу.
— Мало людей пришло лечиться в этом году, — жаловался чайханщик, подавая деду чайник с пиалушками. — Вырвать бы язык тому, кто напугал несчастных людей плохим враньем.
Крайне изможденный человек в живописных лохмотьях базарного нищего то и дело поглядывал в мою сторону, похоже, нервничал. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь меня узнал. Выпуклый лоб, вдавленные виски, складки на впалых щеках… — где-то я его видел.
Попив чаю, дед старательно разгладил на мне тряпье, подоткнул под бока.
— Отдыхай, внучек, Артыкджан, сил набирайся, чтобы не отстать от людей, когда пойдете к святому месту… Да хранит тебя аллах. — Он поклонился людям на супе. — Да помогут всем вам наши молитвы.
Ему бы давно уйти, небольным нельзя было оставаться в кишлаке, но он все ерзал возле меня, потом зашептал:
— Отдай мне наган! В святое место с наганом нельзя! Ни с оружием для убийства, ни с плохими мыслями…
— Я его здесь где-нибудь спрячу, — я попытался его успокоить. — В святое место приду без оружия. Честное слово.
Дед вздыхал, морщился, еле сдерживая слезы. Потом начал просить «добрых людей» присмотреть за последним джигитом в роду. Будто прощался со мной навеки!
— Переживать не надо, аксакал, — жалели его. — А надо уповать на аллаха, милостивого, милосердного…
— Да прибудет с тобою милость аллаха, — зашелестели голоса.
— Хвала аллаху…
— Хвала пророку Мухаммеду…
— Хвала его имени…
Жалкие, униженные, покорные судьбе, они были готовы поделиться своей покорностью как великим благом с любым неудачником, пребывающим в еще большей беде. Они жаждали успокоить чужую душу. Но скажи им, что я милиционер, а имя мое Артык Надырматов, — разорвут вмиг, в какой бы беде я ни оказался.
Старик уезжал. Он сидел на лошади как арбакеш, арба тарахтела следом, высекая искры на пыльных камнях железными ободьями колес. По тому, как скорчился мой дед, я понял — плачет. Острая жалость к нему резанула мое сердце. Может, и вправду больше не увидимся?
Ночью я лежал без сна, глазея на чистые крупные звезды сквозь переплетение тонких извилистых веточек какого-то дерева. Блохи добрались до открытой кожи на шее и руках, принялись жарить, как крапивой. С гор вдоль ручья текли волны холодного влажного воздуха. Дышать им было и больно, и приятно. Из сада слышалось монотонное токование маленькой совки. Шум ручья, голоса людей… — прекрасный мир, а я на его краю…
Провожая меня, начмил товарищ Муминов внушал:
— Обязательно уломай Шанияза Курбанова. Он, конечно, сволочь, враг советской власти, но лечить умеет. Все об этом говорят. Ведь твоя первейшая задача сейчас — перестать харкать кровью…
Какой-то неграмотный лавочник может лечить чахотку, а главврач уездной больницы, образованнейший Владислав Пахомыч — не может. Не удивительно ли? Тут явно что-то не то… И я попытался раздобыть какие-нибудь факты по данному вопросу, тем более что заправлял во всем уезде следственными и розыскными делами.
В пригороде Каттарабата, уездной столицы, я отыскал дехканина, которого вылечил табиб-ака, то есть Шанияз Курбанов. Допросил по всей форме, заполнил десяток страниц протокола. Владислав Пахомыч освидетельствовал дехканина с точки зрения медицины.
— Никаких признаков туберкулеза, то есть чахотки, — сказал он, борясь с изумлением. — Могу только шляпу снять перед народной медициной. Хотел бы я знать, как это им удается. Разузнайте, Артык Надырматович, и человечество поставит вам памятник, как Луи Пастеру. Знаете, кто такой Луи Пастер?
Членов семейства дехканина трудно было отличить от нищих у мечети. Тощие, полуголодные, в рванье вместо одежды, — но трахомные глаза отца семейства блестели радостью, ибо считал себя мюридом Шанияза Курбанова. Добровольно стал его рабом, не по принуждению. Иначе не в силах был выразить всю свою признательность.
Табиб не миловал советских работников, но и к мусульманским начальникам относился не лучшим образом. Известно было, что однажды он отказался лечить какого-то большого муллу, приехавшего со свитой не то из Кашгара, не то из Афганистана. Взбешенный мулла проклял табиба и напустил на него мусульман. Шанияза избили, сожгли его дом, отравили овец и кур. По мулла умер, возвращаясь в свою страну, и темный люд сразу решил, что аллах на стороне табиба… И в моей душе появилось невольное уважение к кишлачному лекарю.
Сонно щурились звезды в хрупких ветвях, утомленно звучали голоса в чайхане. Люди гадали, кого же на этот раз аллах позволит лечить. Пришли к выводу — самых достойных и набожных, которые регулярно видят во сне божий рай. Известно было, что таких достойных каждую осень табиб выявлял в количестве одного-двух, реже трех человек. Иногда не находилось ни одного достойного. Мусульмане уверяли меня, что основной талант Шанияза Курбанова заключается именно в определении близости человека к богу, в степени его безгреховности. Ну, если это так, то мне тут делать было нечего.
А ведь сколько достоинств во мне можно было обнаружить по тем временам! И грамотным я был до невозможности, большие начальники завидовали моим книжным познаниям; и классовое чувство было на месте, в самом центре души; и девки любых национальностей поглядывали в мою сторону, если не знали, что чахоточный… А вот божий рай ни разу не снился. Наоборот, как закрою глаза, появляется апокалипсический огромный череп с лошадиными зубами. Какой-то странный символический образ чахотки? Так или иначе, постоянно чудится, что сжирает меня этот черепок лошадиными зубами, и мучительная мысль — просыпаться уже некому… Детские, конечно, страхи, несерьезная подробность для служебной анкеты лучшего сыщика в уезде. Но сон отшибали здорово. Вот и сейчас… На звезды глазею, блох пугаю, дышу волшебным горным воздухом, приправленным дымком, а ведь с утра сколько сил понадобится!..
Так и пролежал с открытыми глазами до первого намаза. Под кряхтение и бормотание больных людей, сползающих к ручью для омовения, начался новый мой день, пронзительный от ощущений боли и тайны, и надежд…
После утренней молитвы больные собрались возле массивных ворот усадьбы табиба. Рассвет крепчал, проявляя лица людей, трещины на резных украшениях калитки, пыльные колючки у дувала, сложенного из дикого камня и глины. Я разглядывал несчастных, ожидающих чуда, — это были, в сущности, паломники нового божества по имени табиб-ака, который в не столь отдаленном прошлом торговал в уездном городе курагой и солеными косточками.
Стукнула калитка, и перед толпой появился сутулый длиннорукий человек в драной шубе и кавушах на босу ногу. Душа моя не успела екнуть, как по поведению больных я понял — не табиб. Это был его работник Турды. Все наперебой принялись расспрашивать работника о здоровье табиба и всех его близких.
— Слава аллаху, здоровье хозяина всегда очень хорошее, — неторопливо отвечал Турды, одновременно расстилая у своих ног поясной платок гигантских размеров. — У всех, на кого упала любовь хозяина, тоже хорошее здоровье. А святое место в этом году будет…
Он сделал долгую паузу, люди перестали дышать, даже кашель почти стих. Я почувствовал, как мурашки поползли по моему телу.
— Святое место будет в этом году… — повторил работник и снова замолк.
— О, аллах! — не выдержал кто-то.
— На третьем повороте сая! — торжественно закончил Турды.
Вздох облегчения пронесся над толпой. Все принялись благодарить работника за хорошую весть и начали складывать у его ног остатки своих сокровищ. И я положил ячменную лепешку. В святом краю не полагалось есть.
Потом все заспешили по кишлачной дороге, ведущей в горы. Я старался не отставать и вскоре убедился, что были люди куда слабее меня, например, дряхлые существа, источенные собачьим джинном до прозрачной тонкой оболочки. Дорога превратилась в тропу и полезла на крутой склон, поросший арчой и кустарником.
Преодолев первый подъем, я ощутил прилив сил, почти восторг, и красоты природы опять мне стали небезразличны. Я спешил за чьей-то узкой, напряженной спиной, уже мокрой от пота слабости, и сам я был мокрый, хоть выжимай, но поглядывал и вверх, и вниз. На дне ущелья еще было темно, голубовато светился туман, из него проступали небольшие рощицы урючин, черные, будто облитые смолой. А верхушки скалистых гор уже золотило солнце, и облака, повисшие над ущельем, зажглись ярким пламенем. И все вокруг внезапно заиграло осенними красками. До умопомрачения было красиво! Особенно багрово-красные урючины на месте черных теней. Сюда бы художника, чтобы урючины нарисовал и туман, и свободные от камней участки зелени, и эти чудесные облака… Знал я одного художника-богомаза, писал он иконы и панагии для православных церквушек русских поселений, а когда мы его покритиковали как следует, начал рисовать тачанки, лошадей и Христа в буденовке…
Впереди спешили аксакалы, бормоча молитвы или задыхаясь, в зависимости от степени болезни. Следом за ними вполсилы топали самые молодые «малочахоточные». Затем все прочие, в том числе женщины и старухи, закутанные в паранджи с чачванами или в таджикские черные покрывала, еще более плотные, чем волосяные сетки.
Один старичок вдруг лег на тропу и расслабился. Через него перепрыгивали или почтительно обходили стороной, рискуя свалиться с обрыва. Я наклонился над ним, оттянул по милицейской привычке черное веко — мертв!
— Не надо его трогать… — задыхаясь проговорила какая-то женщина. — Джинн болезни перейдет на вас…
Да, конечно, и будет два джинна в одном хилом теле. Тут с одним не можешь справиться…
— Но надо же его отнести в кишлак? — пробормотал я.
— Потом… потом будет арба, — говорили пробегающие мимо люди. — Подберет…
Все меня обогнали, даже хромой мальчуган с костылем из доски. Может, обязательно нужно прийти в числе первых, чтобы на тебя обратил внимание табиб? Может, именно таков смысл этой спешки? И я кинулся в эту мутную реку, состоящую из многих тел, несущихся в едином порыве. Они толкались, падали, хватали обгоняющих за ноги. Почтение к старшим улетучилось, почти все аксакалы оказались позади.
…Впереди случился какой-то затор. Многие несчастные легли без сил прямо на камни, другие присели на корточки или на скальные выступы. Я пробивался вперед, расталкивая потные тела.
— Что случилось? Отчего остановка?
Никто не пытался мне ответить. Люди покорно ждали, когда все разрешится само собой.
Тропа была перегорожена завалом из камней и срубленных деревьев арчи. Рослые, красивые джигиты в добротных чекменях, перетянутых ремнями и пулеметными лентами, были верхней надстройкой завала. Они вроде бы отдыхали, равнодушно или с легким недовольством поглядывая на нас.
Ближе к завалу сидели на корточках незнакомый старик и тот самый оборванец, который приглядывался ко мне в чайхане.
— Денег, что ли, требуют? — спросил я их. — Разве они не знают, что у нас ничего не может быть?
Старик хотел что-то сказать, но еще не отдышался и беспомощно махнул мне рукой. Оборванец болезненно скривился, обнажив ржавые зубы.
— Поговорите с ними… — прошептал он, мучаясь. — Может, вас послушают…
— Не надо говорить, — сказал плечистый чернобородый нукер, по-видимому, старший в команде. И выстрелил в воздух, заставив всех разом вздрогнуть. — Слушайте меня! — начал выкрикивать он рублеными гортанными фразами. — Уходите прочь! В этом году не будет для вас лечения!
— Почему не будет? — испугался я. — Работник табиба…
Бородач глянул на меня зверем.
— Уходи, проклятый аллахом. Я могу и убить.
— Ну, почему?! Скажите!
Другой нукер нашел нужным пояснить:
— Нам повелели загородить тропу, мы и сделали. Большой человек будет лечиться, а вы придете в следующий раз.
Да вы что? — опешил я. — Да вы посмотрите на этих несчастных людей! Многие из них не доживут до весны!
— На все воля аллаха, парень! — Бородач продолжал сверлить меня глазами. — Только дурак в твоей болезни заботится о других. А дураков надо убивать сразу, как завещал имам Али. Да прославится имя его!
— Неужели у вас поднимется рука…
— Поднимется! — заорал бородач и снова выстрелил в воздух. — А ну пошли все прочь! Не буду больше уговаривать!
— Кого хотите бить? — зарыдали женщины.
— Стыда у вас нет! Вспомните про своих матерей!
— Ну почему аллах не любит нас? Ну почему?
Не знаю, чем это закончилось бы, но сверху посыпались мелкие камни, и сразу несколько нукеров закричали:
— Поверху уходят! Самые хитрые!
Бородач вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Мы увидели безвольное тело в крестьянской одежде — оно падало по крутому склону, сшибая большие и мелкие камни с пролежней, увлекая за собой лавину. И нукеры, и больные бросились к скальной стене, спасаясь от камнепада. Я полез на завал, пытаясь опередить лавину. И уже по ту сторону преграды увидел, что меня каким-то образом обогнали несколько человек. Грохот падающих камней, чей-то истошный вопль — и мне попало но спине с такой силой, что я на какое-то время потерял зрение от сильной боли. Но я побежал вслепую, прижимаясь к скальной стенке. Страшнее всего отстать, а уж затем свалиться с тропы…
Загремели выстрелы, они были неглавными, нестрашными на фоне других звуков и слепоты. Слава богу, зрение вскоре вернулось, и я разглядел силуэт — тень женщины в парандже, затем подробности ее облика. Она плакала и кашляла по-старчески хрипло, надрывно, не в силах бежать — повредила ногу, и прощалась, наверное, с жизнью. Я схватил ее в охапку и потащил от криков и лавины. Нам повезло: она была костлявая и легкая, как сноп сухой гузапаи. Славно подсушили старушку. Потом нас нагнал оборванец в развевающихся лохмотьях. Тоже, наверное, что-то случилось со зрением — сшиб нас с ног и умчался дальше нелепыми скачками.
— Ну почему все нас бьют? — хрипела старуха, вцепившись в мой чапан.
— Отпусти! — отбивался я. — Надо бежать! Я и так тебе помог!
Но она и на самом деле не могла идти без посторонней помощи. Я оглянулся. Полмира пропало в шевелящихся клубах пыли, они росли, разбухали, добираясь до нас. И я снова потащил старуху на себе. Я падал, задыхался, расшиб лицо и колени о камни. Я был уверен, что нукеры уже гонятся за нами.
— Да когда это кончится? — шептал я в отчаянии. — Когда же будет святое место?
Мы еле-еле тащились по тропе, когда услышали впереди надрывный кашель и гневные крики:
— Убирайся! Прочь!
— О аллах! — снова заплакала старуха. — Опять что-то!..
Какой-то человек в распахнутом черном халате старался ткнуть посохом в лицо оборванцу, а тот хватал воздух широко раскрытым ртом и отползал.
Я отцепил наконец руки женщины от себя и с разбегу врезался головой в эту новую преграду на нашем пути. Человек не успел проткнуть меня наконечником посоха — вспорхнул как пушинка. Он мог свалиться с тропы и неминуемо бы разбился о каменное ложе сая, но его роскошный халат из черно-фиолетового бархата с яркой желтой подкладкой зацепился за колючие кусты. Тут было много боярышника и барбариса. Пока мы со старухой снимали злодея с кустов, оставляя на колючках бархатные и шелковые клочья, оборванец отдышался и пополз дальше по тропе.
— Так это ты? Тот самый большой человек? — закричал я в бледное и злое лицо старика. — Твои бандиты закрыли тропу?
Широкоплечий, высокорослый, в благополучные свои времена он был, по-видимому, настоящим батыром, а теперь — кожа да кости. Да еще невероятная злоба, впитавшаяся в черты монголоидного лица.
Он нашарил рукой камень и хотел ударить меня в висок — чтобы наповал. Я опередил его, врезал ему такую оплеуху, что он мгновенно забыл о своем намерении.
— Так кто ты? Басмач? Отвечай сейчас же!
Он раскашлялся, начал сплевывать вместе с кровью куски легкого, и мой гнев улетучился. Последняя стадия болезни. В сущности, он был уже мертвец. И я оставил его в покое.
Сай заложил резкий поворот, раздвинув края ущелья, и тропа круто пошла вниз. Перед нами открылся покатый берег бурной речушки, заваленный галькой, гладкими валунами, обломками скал. Это и было святое место в нынешний лечебный сезон.
Среди нагромождений серой мертвечины зеленым чудом выглядел крошечный участок пространства, свободный от камней. И на нем еще одно чудо — неказистая кибитка с загоном для овец и грядками, ощетинившимися какими-то росточками.
Мы со старухой скатились с кручи и присоединились к оборванцу, который стоял на коленях, прославляя аллаха за то, что помог живым дойти до святого места. Мы лежали на камнях, подернутых тонкой корочкой ила, и ждали чуда.
Послышался хруст гальки под тяжелыми шагами: к нам подъехал изможденный человечек верхом на таком же изможденном осле. Они оба удрученно смотрели на нас.
— Как вас мало в этом году, — вздохнул человечек. — А кто стрелял?
Словно услышав вопрос, вверху на тропе показался курбаши. Он медленно брел, опираясь на посох и хватаясь свободной рукой за камни. Он кашлял и что-то бормотал.
— Его люди стреляли, — сказал я, показав на него. — Он хочет, чтобы лечили только его.
— Глупые люди, — продолжал со скорбью человечек. — Это все бесполезно. Иной раз хозяин никого не берет для лечения — ни из очень большого шалмана, ни из очень малого.
— А вы кто? — спросил оборванец, пожирая его глазами.
— Мое имя Садык. Год назад аллах выбрал меня, а хозяин вылечил.
Вот оно, воплощенное чудо! Онемев, мы смотрели на Садыка. Ему понравилось наше поведение, он заметно приободрился. По его смуглому, скуластому лицу змеились глубокие морщины, шея — тонкая, длинная, будто птичья, а большой, с кулак, кадык искривлял ее, делал уродливой. Страшноватая образина неопределенного возраста, но он показался нам писаным красавцем. Мы готовы были целовать его кавуши…
Потом он, не слезая с ишака, определил каждому из нас участок «поля». Под обломками скал была живая почва, на которой могло что-то расти. Мы в ужасе смотрели на бесконечную череду навалов и осыпей — здесь прошумел не один камнепад за долгие века, в сущности, мы находились на поверхности застывшей каменной реки.
Садык заговорил назидательно, подражая, по-видимому, хозяину или еще какому-то авторитету:
— Вы не только землю от камней будете очищать. Вы будете готовить для божьего лечения свои грязные и злые души. Хозяин выберет с позволения аллаха только самую чистую и усердную душу.
— А сколько человек в этом году табиб-ака возьмет в лечение? — задал я глупейший вопрос.
Всем давно было известно: только всевышний назначает судьбы и сообщает о них Шаниязу Курбанову. Но должна же быть какая-то связь между судьбами и этими камнями?
Садык удивленно посмотрел на меня. Я смешался, забормотал:
— Не так выразился… не так меня поняли… Я хотел спросить, что будет дальше? Что нам еще предстоит?
— Я вижу, ты из тех, кто не любит трудиться, а кто любит болтать день и ночь в чайхане, забывая даже о молитве.
— Ты плохо видишь! — разозлился я, и старуха принялась дергать меня за чапан. — Ты должен нам сказать, как табиб-ака будет выбирать среди нас человека для лечения!
Курбаши перестал кашлять и просипел с натугой:
— Да, как?!
И оборванец меня поддержал.
— Скажите, аллахом заклинаю! — Он сложил молитвенно ладони.
Садык был немного обижен моим тоном, но, поломавшись, снизошел:
— К вечеру хозяин приедет, будет смотреть на работу и на работающих. Потом будет молиться. Потом скажет, кого выбрал всевышний. И все!
Он приветливо посмотрел на чачван, вздохнул и поехал вверх по саю, где сохранился тугайный лесок. Ну а мы начали расползаться по своим участкам. Оборванец вдруг упал, начал биться и вопить:
— Ой, больно! Мне очень больно! Жить не хочу!
— Вот и сдохни поскорей, — пробормотал злой старик.
Не будь меня поблизости, наверное, добил бы его.
— В Худайбергене сидит много джиннов, — прошептала старуха. — Ему хуже, чем нам…
— Его зовут Худайбергеном? Откуда он? — спросил я, не зная, чем помочь несчастному.
А он уже начал затихать, лишь на лице — прежняя гримаса, обнажившая плохие зубы до бескровных белых десен.
— Он тоже из города, как и вы…
— И мое имя знаете?
— Конечно. Ваш дедушка называл вас Артыкджаном…
Ну, бабка! Ей бы в милицию, на должность агента угро высшего разряда. Или тут все обо всех знают, независимо от талантов?
Худайберген тяжело поднялся на кривые ноги, вытерся рукавом и побрел на свой участок, отмеченный вешками-хворостинами. Старуха даже ступить нормально не могла. Я хотел осмотреть ее ногу — не далась. Стыдливая.
— Подумаешь, принцесса! — заорал я по-русски. — Охота мне с вами возиться!
Должно быть, у меня началась чахотка нервной системы. Уже трудно было держать себя в рамках.
…Я скатил средних размеров глыбу к реке и выдохся вконец. Я лежал, ощущая спиной острые камни, и смотрел на бегущие в холодном небе облака. День был пасмурный, несмотря на такое обещающее утро. И ветер с верховьев уже попахивал снегом. Запах снега, запах смерти… На душе было так плохо, что не знаю, почему я еще не завыл, как волк с перебитыми в капкане лапами. Наткнулся я однажды в горах на такого зверя — он был облеплен кровавым снегом и страшно выл. Нужно было его добить, а я не мог. Каких-то особенных сил не хватило шевельнуть указательным пальцем на спусковом крючке винтовки. Потом этот вой долго стоял в ушах…
Старуха тихо плакала, сидя с увесистым камнем на коленях — не смогла донести до реки. Злой старик, надрывно кашляя, пытался сдвинуть с места плечом огромную глыбу. Худайберген, стиснув зубы, толкал руками и ногами более мелкие камни. И они шумно стукались, но не желали катиться вниз согласно замыслу.
Я пошел к кибитке. На расчищенном от камней прямоугольничке паслось несколько курдючных овец.
Они с хрустом поедали остатки огородной зелени. За отдельным заборчиком из камней, скрепленных глиной, — аккуратные грядки, утыканные прутиками урюковых саженцев. В здешних местах урюк — первейший фрукт. Кибитка была слеплена кое-как — временное жилище, вроде пастушеской хижины, — но у задней ее стены были беспорядочно навалены жерди, оструганные стволы, палки для каркаса: предстояло серьезное строительство. Тут и груда аморфных глиняных кусков — местные необожженные кирпичи. Меня всегда удивляло, почему жители горных кишлаков кладут стены из глины, а не из камней. По привычке жителей долин? Наезженная колея?
Меня порадовал огромный ствол сгнившего внутри тополя, расколотый с помощью клиньев на два плохо обработанных желоба. Заготовки для водостока? Или для овечьей поилки? Я поднапрягся и поволок один из желобов по камням.
— Эй, помогите! — крикнул я товарищам по несчастью. — Сейчас наша работа быстрее пойдет!
Они подошли ко мне, и я объяснил: участки наши с хорошим наклоном к саю, так что сам аллах послал нам эти замечательные желоба, чтобы мы по ним скатывали камни.
Старик злобно прошептал:
— Все равно вы сдохнете!
Худайберген кинул в него камнем, но промахнулся.
Никто не захотел мне помочь, даже старуха. Боялись — вдруг не понравится хозяину? И я, матерясь и вопя от усилий, поволок желоб дальше. Потом заставил себя принести несколько жердей. Позарез нужны были доски, и я снял хлипкую узкую дверь с кибитки.
Пока я мудрил и надрывался над лотком, подъехал Садык на усталом ишаке, волоча за собой сухую корягу. И раскричался:
— Это что же ты наделал, шайтан?
Я пытался объяснить, но он не унимался.
— А если ты помрешь? Я должен все это тащить назад? У меня других дел нет? Да? — И увидел дверь, которую я приспособил в качестве парадного въезда на лоток. — Моя дверь?! Да как ты посмел?!
Он ударил меня палкой. Хорошая была палка, крепкая, из тутового дерева, с любовно выструганными шишечками на месте сучков и с нитью черного бисера на рукоятке. Я схватился за конец палки и так дернул к себе, что Садык свалился вместе с ишаком. Я припер его к камням этой палкой, будто клинком.
— Убью, собачий выкормыш!
— Хоп, хоп, эфенди, — залепетал он, опасливо моргая. — Я все понял.
Действуя палкой как ломиком, я закатил на затрещавшую дверь большой обломок скалы. Тяжело перекатываясь, глыба устремилась вниз по лотку, затем по желобам и с шумом плюхнулась в воды сая. Мощный фонтан окатил противоположный берег, слизнув с валуна грязные следы чьих-то сапог. Вот это да! Я бросил на лоток несколько камней помельче, и они весело ускакали в сай. Друзья по несчастью смотрели в мою сторону.
Довольно быстро я справился со своей работой. У реки прибавилось камней, а на склоне обнажилась изуродованная, взрытая камнями земля с глубокими вдавлинами. И нити бледных ползучих трав. Даже под камнями они продолжали жить, искали выход к свету.
Я стоял на коленях и рассматривал эти травинки. Родные мои, совсем как я, как все мы… Все живое на земле — родственники…
Потом я перетащил свои деревяшки на участок старухи, и она, вопреки страхам, бросилась мне помогать. Спустив в сай первую глыбу, с которой больная сама никогда бы не справилась, мы долго сидели, загнанно дыша. Наконец я смог спросить:
— Как же вас зовут, апа?
— Мамлакат… — прошептала она.
Разговорились. Она из дальнего кишлака. Семья бедная, неудачливая, всегда в долгах, в отработках. И замуж никто не брал Мамлакат, даже без калыма. Кто приведет в дом девушку с собачьим джинном внутри?
— Так вы молодая? — поразился я, голос-то у нее был старушечий. — Сколько же тебе лет?
Она принялась объяснять, в каком мусульманском месяце родилась и в какой знаменательный год.
— Значит, тебе всего лишь четырнадцать? — Никак не верилось мне. — Покажи лицо, не бойся.
— Нельзя! — испугалась она. — Грех!
— Ну чуть-чуть, никто и не увидит. Не то унесу желоб к Худайбергену!
Она тихонько заплакала в знак покорности. Я отодвинул черную грубую сетку — бледное, изможденное личико, будто прозрачное, следы засохшей крови на тонких губах. Плотно сжатые веки, черные, как у мертвого старика на тропе. И капля за каплей крупные детские слезы из-под опаленных болезнью ресниц.
По виду совсем ребенок, хотя четырнадцать лет — преклонный возраст для узбекской невесты.
— Все будет хорошо, — сказал я, опустив сетку.
Я уже пожалел, что увидел ее лицо. В неизвестности было как-то полегче. А тут вот жалость и еще что-то.
— Вот посбрасываем все камни, и табиб-ака обязательно похвалит. Его хорошее слово — тоже как лекарство.
— И он вылечит нас? — по-детски обрадовалась она.
— Ну, конечно.
Я уже почти верил, что табиб выберет меня и ее. И Худайбергена. И, чем черт не шутит, может, и злого старика?
Потом к нам присоединился Худайберген. С работой на трех наших полях мы разделались за несколько лихорадочных жарких часов, хотя на участке Худайбергена пришлось выколупывать камни из почвы.
— Как хорошо, начальник! — вырвалось у Худайбергена.
И он зажал свой рот ладонью.
— Все-таки узнал, гашишник?
— Кого узнал? Чего узнал? — запсиховал Худайберген. — Что вы такое говорите? Не понимаю я вас!
Теперь я не сомневался: именно его мы взяли однажды в притоне, сомлевшим от опия самого дурного качества. И, хотя за ним водились грешки, отпустили на все четыре стороны по причине слабого здоровья и пролетарского происхождения. Его отец трудился в железнодорожных мастерских и был членом профсоюза. Я сам и заполнял протокол, а Худайберген клялся, что начнет новую жизнь, полезную для трудового народа.
— Правильно делаешь, что не узнаешь, — похвалил я. — Долго жить будешь.
— Аллах воздаст вам по справедливости за ваши хорошие слова…
На его пергаментном, ссохшемся в комок морщин лице тлела жалкая рабья улыбка, но в словах ощущался какой-то намек. Хочет сказать, что в случае нужды шепнет на ухо табибу, мол, тут есть милиционеришка, которому надобно выпустить кишки, а не лечить. Так что не Худайберген должен был заискивать передо мной, а я перед ним.
Он то и дело морщился или корчился от внутренних болей. Ясное дело, ослабленный организм наркоманов — прибежище для самых разных болезней. Чахотка любит их не меньше, чем политкаторжан или, допустим, сознательных бойцов революции. Но после приступов боли и жалобных стонов он быстро встряхивался и какое-то время был ненормально шустрым и бойким. Тоже плохой признак…
Потом мы перешли на участок старика, чтобы настроить лоток.
— Может, не надо? — прошептал Худайберген, пряча глаза. — Это же басмач. Его имя Убайдулла-Вскормленный-Собакой. Он из пустыни…
Слышал я об этом Убайдулле. Живодер, одним словом. Так что хорошая компания подобралась в святом месте. Разве только Мамлакат исключение? Поразмышлять бы об этом…
Я подошел к старику. Он был очень плох, но смотрел со злобой.
— Не отчаивайтесь, поможем, — сказал я, но он, кажется, не слышал меня.
— Себе сделали… — с натугой просипел он. — А мне? — И попытался ударить меня клюкой. — Шакалы… когда вы только сдохнете?
— Ты сумасшедший старик, — обиделся я, — помешался от злобы. Ну, поговори ты как следует, найди в памяти хоть одно доброе слово!
И все же мы начали помогать ему, вернее, работать за него — под его недоверчивым, злобным взглядом. Мозг Убайдуллы, отравленный болезнью и прошлыми грехами, был настроен только на одну волну. Он не мог уже различать благо даже по отношению к нему.
В разгар работы из кибитки выглянул Садык.
— Ийе! Какие хорошие работники! Хозяин обрадуется!
Мы сползлись к кибитке, испытывая большую радость от трудовых успехов. Только курбаши остался кашлять среди камней. Мы уже не сомневались, что наша работа имела какой-то магический смысл.
Из кибитки вытекало тепло очага, пахло едой. Садык ел ячменную лепешку, размачивая ее в горячем чае, а мы сидели за порогом и смотрели ему в рот. Почему-то нам не полагалось есть, табиб запретил.
— Расскажи, как табиб-ака тебя лечил? — попросил я. — С чего начал, чем кончил, какой отвар давал пить…
— Расскажите! — прошептала Мамлакат.
Ее присутствие заметно волновало счастливца. Он то и дело бросал быстрый взгляд на чачван. По каким-то приметам он догадался, что Мамлакат не старуха.
Он рассказывал бестолково, но что-то можно было понять. В сущности, лечения и не было, лечения в привычном понятии. Его кормили вместе со всеми работниками самой обычной грубой пищей; никаких порошков, отваров, мазей не давали. Трудился он от зари до зари и по пять раз в сутки молился. И еще над ним издевались все кому не лень — жены, дети хозяина, его друзья и многие жители кишлака. Тоже какой-то обряд?
— Теперь я здоровый, сильный, — расхвастался Садык, — служу моему любимому хозяину с большой радостью. Когда вижу его, когда слышу его голос, хочется умереть и петь. Вот какой наш хозяин! — Он опять посмотрел на чачван. — Здесь будет мой дом, здесь вырастет большой сад. Если захочу, то возьму в жены достойную девушку, которую вылечит хозяин. Он даст денег на калым…
Я был научен во всем искать смысл. А в чем смысл этих лечебных унижений? Не ими же искоренили чахотку? Вот передо мной сидит полностью излечившийся человек, заплативший за свое телесное счастье рабством души. Если такой ценой можно выздороветь… то устоит ли кто?
В общем-то, знакомый закон бытия, против него я и бунтовал в революцию. И вот снова и снова должен решать именно эту задачу на своем жизненном участке. Значит, смысл всех этих препятствий, камней, молитв… в выяснении, насколько ты раб или можешь быть рабом? Только прошедших по рабскому ведомству отбирают для лечения? Только им разрешают жить? Только на таких есть смысл табибам тратить свое таинственное искусство, неподвластное наукам?
— Чу, чу! — послышалось сквозь шум воды, и мы увидели грузную фигуру в полосатом чапане на косматой лошадке.
— Хозяин! — воскликнул Садык, и из его глаз брызнули струйки слез.
Поразительное зрелище — и на самом деле брызнули, оторвавшись от глаз. Он подбежал к хозяину, обнял его толстую ногу, обтянутую мягким ичигом с кавушем. Лошадка толкнула его в спину мордой.
Мы в оцепенении смотрели на неземное существо. Первым опомнился злой старик, он пополз к всаднику, не различая преград на своем пути.
— Шанияз-ака! Шанияз! — хрипел он и надрывался, и тянул к нему то одну костлявую руку, то другую.
Табиб как бы обволакивал собой седло и часть лошадиной спины. Его необъятная талия была слабо помечена многими поясными платками разных цветов. Большое лицо с заплывшими глазками подпиралось сложным нагромождением из литых тяжелых подбородков. На этом фоне совершенно лишней была небольшая бородка, подкрашенная усьмой до зелено-черного оттенка.
Для святого исцелителя табиб был слишком перекормлен. Я уже по опыту знал, что люди с такой чрезмерной внешностью или жадны до невозможности, все гребут под себя и в себя, или страдают какой-то жиропроизводящей болезнью. Странное ощущение испытывал я в тот момент первой встречи с Шаниязом Курбановым. Я ожидал чего-то другого, поэтому вроде бы разочаровался, но душа моя тем не менее трепетала. Я раздвоился.
Табиб разглядывал нас, не сходя с седла, и лицо его было равнодушно и спокойно. Потом он стал разглядывать берег сая, преображенный до неузнаваемости нашим героическим трудом. И сказал что-то Садыку, скупо шевельнув тугими красными губами. Садык побежал к нам, махая руками и брызгая слюной.
— Скорей, скорей! Надо работать!
— Успокойся, — сказал я ему. — Объясни. Хозяин недоволен нашим делом?
— Камней много! Надо таскать! — выкрикивал Садык, как безумный. — Не надо было делать желоб. Не надо брать палки!
— Надо руками таскать? — пытался я уточнить. — На себе?
Явно какое-то недоразумение. Подойти бы к Шаниязу и спросить его самого, что от нас требуется и в чем мы провинились. Может, Садык неправильно все понял? Но мои ноги вросли в землю, а душонка зашлась страхом при мысли, что я заговорю с божеством. Да и Худайберген с Мамлакат дергали меня за оба рукава.
— Не нужно, начальник!
— Будем работать, Артыкджан… мы просим вас…
Мы снова принялись ворочать камни. «Ну какой в этом смысл?» — мучился я и стонал от непомерной тяжести. И кто-то рядом со мной так же стонал и еще бормотал заветные слова молитв или заклинаний…
Садыку тоже пришлось поработать. Он безропотно стаскал за кибитку жерди, уволок желоб, поставил дверь на место. Табиб тем временем прохаживался по огороду, расталкивая овец ногами, задирая воинственного козленка. Иногда оп бросал в нашу сторону долгий взгляд, и в нас чудесным образом возбуждалось горячее желание таскать на себе камни всю оставшуюся жизнь.
Злой старик поднял обеими руками гладкий камень, похожий на его собственный череп, и вдруг повалился на спину. Изо рта хлынула черная кровь.
— Он умирает! — закричал я. — Садык!
Работник прибежал, сел на корточки перед телом.
Потом пришел табиб и произнес слова отходной молитвы. Старик дернулся и затих.
Я подполз к толстым ногам табиба, захрипел — голос почему-то пропал:
— Чего вы хотите от нас? Не верите, что мы больные?
Передо мной возникло необъятное лицо со свесившимися набок подбородками. Заплывшие узкие глазки источали мудрость и покой.
— На все воля аллаха, человек. Смирись. — Невыразительный, будто сдавленный, голос. — Скоро мы узнаем твою судьбу.
Мамлакат опять сидела с камнем на коленях, который не могла дотащить до сая, и тихо плакала. Табиб подошел к ней, отодвинул сетку с лица.
— Иди в кибитку, — сказал он.
Я оглянулся на Худайбергена. Тот в ужасе улыбался, закатывал глаза, силясь встать на колени, но руки его подламывались, и он падал плечом на камни.
И вот бог уходит. Его длинный, просторный чапан с продавлиной на месте зада колыхался и подергивался, будто оживший. Под большими ичигами с редкостными резиновыми кавушами хрустели и вминались мелкие камни, раздвигались крупные. Ходить табибу по камням было трудно…
Вдруг мне стукнуло в голову, что сейчас решается моя судьба. Или только что решилась.
— Хозяин! — засипел я в страхе. — Куда же вы?!
Он обернулся.
— Я не заставляю работать. Можешь уходить.
«Можешь уходить» — это звучало как приговор, поэтому снова захотелось работать. И Садык начал громко растолковывать то ли мне, то ли всем нам, да так, чтобы слышал хозяин:
— Если не работаете, лечения не получится! Нельзя теперь останавливаться! Даже если смерть будет подходить — все равно нельзя!
И мы старались с усердием, похожим на безумие. «Довести дело до конца! — вбивал я себе. — Если начал, то иди дальше, товарищ Надырматов. До самой сути…» Вскоре я уже ничего не соображал. Даже не знаю, носил ли я вообще камни. Скорее всего просто ползал к саю и назад, как неразумное дитя, которое не научилось ходить…
— Не надо лежать! — чей-то шепот. — Вставайте, вставайте…
— Ты, Мамлакат? — язык с трудом повиновался мне. — Ты уже вернулась из кибитки? Что тебе сказал табиб?
— Я за вас тоже попросила… — еле слышно ответила она. — Я рассказала, что вы хороший… что вас тоже надо полечить…
— Значит, он уже лечил? Он тебя выбрал?
— Нет, нет… Табиб-ака меня полюбил…
— Как полюбил?..
Она, кажется, не ответила.
…Я лежал, раскинув руки, и кровавый туман плавал перед глазами. И ясная мысль: кончаюсь. Уже ничто меня не поднимет. Так со мной уже бывало: тело вдруг превращалось в мертвечину, отказываясь жить, а мозг не хотел умирать.
Я кусал губы, рыдал, заставляя себя перевернуться на бок, потом на спину. Так я перекатывался бревном в сторону сая, пока не свалился в ледяную воду. Холод встряхнул меня, тело ожило, ощетинилось всеми волосками. Сибирский способ воскрешения из мертвых. После нещадной порки (и до революции так бывало, и при Колчаке) мужиков тащили в прорубь, и многие из них возвращались с того света уже на своих ногах. Как я сейчас: выполз из воды, поднялся и куда-то пошел.
С гор накатывался туман, обволакивая все подряд липкой влагой. Камни зловеще отражали бледный свет луны, сильно обкусанной каким-то небесным хищником. Кибитка Садыка показалась мне нагромождением глины, камней и деревянных обломков.
— Мамлакат! Худайберген! Садык! Кто тут есть? — Я сипел, хрипел, сморкался, чихал и еще сотрясался от холода. За мной тянулась водяная дорожка.
В ответ на мои натужные звуки ровно шумел сай да испуганно блеяли овцы в загоне. Я ударился всем телом о запертую дверь кибитки и свалился вместе с ней в теплую темень. Я ползал по тесному пространству хижины, принюхиваясь к запахам пищи… Отыскал мешочек с окаменевшими кусками хлеба, потом нашел сушеный урюк, несколько шариков курта и густую завесь из ремней вяленого мяса, должно быть, архарьего, под потолком, провонявшим копотью и дымом священной травы испанд (или исирик) — это были запахи жизни прежних времен…
Я снял с себя всю одежду и даже пытался выжать ее. Потом закутался в старые кошмы, которыми был накрыт земляной пол, и принялся пожирать все подряд — мясо, курт, сухари… Я одновременно ел, спал и оплакивал свою судьбу — ведь мне отказано в лечении, в спасении от чахотки. Меня одного оставили здесь. Меня уравняли с мертвым курбаши Убайдуллой в праве на жизнь…
Во сне на меня опять надвигался (как локомотив!) огромный несуразный череп с пустыми неровными глазницами, из которых вытекал черный дым или туман, или пар. Я отползал от него и стрелял из нагана в его ужасные лошадиные зубы. Но пули почему-то летели мимо.
Утром приехали двое работников табиба на узких, приземистых арбах, приспособленных специально для горных троп. Они стояли в нерешительности у входа в кибитку, разглядывая мои голые пятки, торчавшие из вороха кошм.
— Ты кто? — спросил Садык напряженным голосом. Этот голос и разбудил меня. — Если ты дух, то отдай нам Мамлакат. Куда ты ее дел?
Я вылез из кошм, они узнали меня и начали громко браниться и даже хотели поколотить в качестве мести за испуг и за съеденные яства. Садык еще больше стал похож на общипанную птицу с кривой голой шеей. Вторым работником оказался Турды, длиннорукий и сутулый, похожий на верблюда. Когда я в угнетенном состоянии, когда мне плохо и больно, мой мозг начинает сравнивать людей с животными. Тоже какая-то колея жизненных процессов…
— А разве Мамлакат и Худайберген не в кишлаке? — спросил я, торопливо одеваясь. — Разве табиб-ака не выбрал их для лечения?
— Худайбергена выбрал, а женщину не выбрал. Она осталась здесь! — Морщинистое лицо Садыка задергалось в плаксивой гримасе. — Мамлакат! — выкрикнул он, сложив ладони рупором. — Где ты, Мамлакат, отзовись!
— Подожди… — пробормотал я. — Ночью, кажется, овцы кричали.
Мы нашли Мамлакат в загоне для овец. Животные уже не блеяли. Сбившись в кучу, они тупо смотрели на тело девушки, висевшее на неоструганной балке навеса. Маленькие ступни ее ног почти касались земли, усеянной овечьим пометом и клочьями грязной шерсти. Стоптанные, дырявые кавуши валялись возле опрокинутого чурбана для рубки мяса.
Она словно указывала мне дорогу, словно говорила своим поступком: так будет лучше для всех и для тебя, Артыкджан…
Садык сидел на овечьем помете и плакал. Ведь он очень надеялся, что Мамлакат какое-то время еще протянет и будет с ним здесь. Ведь ему нужна была именно такая, ушибленная жизнью больше, чем он, за которую даже калым никто не потребует. Что хозяин, что его работники, одним миром мазаны. Все они были падки до слабины, даже в таком чахоточном обличии…
— Не надо было говорить ей, что аллах ее уже не выберет, — бурчал Турды, вынимая ее из петли. — Они же очень глупые, эти бабы. То сжигают себя, то вот — повесилась. А два года назад одна прыгнула со скалы…
Смерть Мамлакат не потрясла меня. Я уже приспособился к жизни среди мертвых. Каким-то краешком ума я понимал, как это ужасно, что это более ужасно, чем чахотка или сама смерть…
— Возьми ее за ноги, — сказал мне Турды. — На арбу положим.
— Куда повезешь? — спросил я.
— Как куда? В кишлак, на кладбище. Там и обмоют бесплатно, и мулла есть.
— Здесь похороним, — сказал я, подозревая, что они способны надругаться над мертвым телом женщины.
— А ты кто такой? — рассердился Турды. — Я ж тебе сейчас…
Я поднял булыжину обеими руками и ударил его в грудь. Он упал на колени, закашлял.
— Будет по-моему, — сказал я. — Все вы тут убийцы, а мое дело брать вас за горло.
И вот два накормленных, бесчахоточных человека, которые сильнее меня раз в десять, покорно роют могилу для Мамлакат, потом начали рыть вторую — для курбаши. Сломленные души. Несломленные пришибли бы меня одним плевком. Лишь однажды, вытирая пот с лица, Садык осмелился поставить меня в известность:
— Хозяину это не понравится. Хозяин велел выбросить Убайдуллу шакалам. Без головы хоронить нельзя.
— Как без головы?!
— Разве ты не видел? Хозяин забрал его голову с собой.
Я подошел к трупу басмача, лежащего на камнях. Все верно…
— Дикари!.. — выругался я. — Неужели Шанияз не боится нукеров Убайдуллы?
— А нукеров больше нет. Этой ночью всех зарезали. Столько крови вылилось…
— Кто зарезал?
— Все кишлачные люди, родственники и друзья хозяина… А теперь делят одежду, коней и оружие. Если поспешить, и нам что-нибудь достанется.
— Ты же только что убивался, и жить тебе не хотелось. А на дармовое позарился?
— Ну, так что ж? Больше не буду убиваться и плакать. Ведь на все воля аллаха, правильно? Тогда зачем плакать?
…Мы ехали по знакомой уже тропе в кишлак. Деревянные низкие колеса арб то и дело оказывались над пустотой или скребли осями о скалу. На опасности пути никто из нас троих уже не обращал внимания. Я лежал на тряской дощатой поверхности и пытался вспомнить типовые логические схемы из гимназического учебника логики. Я всегда старался приспособить их для своих расследований. Основное и трудоемкое занятие в таком деле — выстраивание точной цепи взаимосвязанных фактов. А вывод как бы сам собой приходит. И, как правило, является истиной.
Чтобы передать процесс моих мыслительных потуг, нужно заполнить множество страниц нудным, сухим текстом, да еще с комментариями и сносками, потому что терминология гимназической логики своеобразна, безбожно устарела. Но именно вся эта «рухлядь» была моей сублимацией, выражаясь языком учебника…
В общем-то, нетрудно было прийти к «выводу первой ступени»: доводя больных до состояния предельного измождения, вытянув из них все силы, табиб определял, КОГО ОН СМОЖЕТ ВЫЛЕЧИТЬ ОТ ТУБЕРКУЛЕЗА. Люди с запущенной болезнью умирали тут же, на берегу сая, как, например, курбаши Убайдулла, или погружались в предсмертное оцепенение, как я, например. Ну а тот, кто обретал второе дыхание или еще по каким-то другим признакам выбился из общей массы обреченных…
И меня в пот бросило: табиб определял, в ком НЕТ ЧАХОТКИ! Обалдеть можно… Значит, высшая сила выбирает здоровых? Смех и грех! Выбирает здоровых, чтобы лечить от того, чего нет? Должно быть, среди толп, жаждущих здоровья, всегда бывают «ошибочно больные» — допустим, страдающие от недоедания, побоев, от недостатка удивительных штучек под названием «витамины», уже известных в то время. Или простуженные. Или еще какие-то недомогающие. Но только без чахотки, без собачьего джинна в легких. Значит, ХУДАЙБЕРГЕН ЗДОРОВ?!
И все же я опять перескочил через важное звено умозаключений. Имя ему — Худайберген. Теперь нужно «разложить» его на составляющие части, чтобы подтвердить и опровергнуть «вывод второй ступени», ошеломляющий вывод…
Мы приехали в кишлак к полуденному намазу. Мир спрессовался в какой-то кошмар из бесконечных молитв, непосильного труда и смертей, и мне уже казалось, что так происходит в любой точке планеты и что иначе и не может быть. Под дребезжащие крики муэдзина и сытый лай собак мы подъехали к чайхане на отшибе.
— Молиться надо! — потребовал Садык. — Давайте помолимся, эфенди! На досках удобно.
Когда они обо мне забыли, я спустился к ручью. Наган я отыскал там, где и оставил его — в камнях под настилом. Но верхний пластинчатый камень, показалось мне, лежал не так, как я его установил. Я проверил патроны в гнездах барабана. Все семь штук были на месте.
Над головой стонали доски настила, и время от времени глухие удары сотрясали все хлипкое сооружение. Это Садык, Турды и служка чайханщика отбивали поклоны, подстегивая друг друга рвением.
Я вытряхнул патроны себе на колени, потряс каждый возле уха. Привычного шороха сыпучей массы не было. Или высыпали порох из гильзы, или побросали патроны в кипяток, что еще проще. Порох спекся, и капсюль приказал долго жить. Старая ловушка для дураков. Кто же подстроил?
Я вставил один патрон в патронник, остальные спрятал в поясной платок. По молодости лет я считал себя очень ловким и умным. И удачливым, несмотря на такую неудачу, как чахотка. Вот и сейчас — кто-то сунул меня носом в мои глупые промахи с наганом, и мне бы бежать отсюда сломя голову, но я вылез из-под настила и пошел к дому табиба. А в общем-то, все верно: если охотничий пес идет по следу, то посторонние запахи его не собьют, даже запах собственной крови.
К усадьбе Шанияза я подобрался со стороны пустыря, задавленного остатками селя — грудами камней и засохшей грязи. Я перелез через дувал там, где были хозпостройки, в том числе кибитка для работников, — Садык хорошо все объяснил. Цепной пес у ворот изнемогал от злобных рыданий, учуяв меня. Кто-то вышел из господского дома и начал успокаивать его пинками — должно быть, решил, что лает на Худайбергена, нового раба? Значит, намаз уже закончился, и люди спустились на грешную землю с молитвенных ковриков.
В ужасно тесной развалюхе человек пять усаживались за нищенский дастархан. На меня уставились испуганные и удивленные лица, среди них я не нашел Худайбергена. Я произнес положенные слова приветствия, мне ответили вразброд. Худайбергена я узнал по голосу. Свои лохмотья он сменил на чужие, и вместо дырявых сапог на нем были стоптанные кавуши. Впрочем, сейчас он был бос по обычаю мусульманского жилища. В кавушах потом щеголял.
— Как здоровье, Худайберген-ака? — спросил я, сдерживая нетерпение.
Товарищ по рабству стукнул Худайбергена по спине кулаком, и тот очнулся от изумления.
— Разве вы не знаете, начальник?.. Плохое здоровье. Хозяин-ака будет лечить… да осыплет аллах его благами…
Я попросил Худайбергена оголить спину и прижался ухом к его костям. Чахоточных хрипов вроде бы не было. Я не одну неделю провел в бараке для туберкулезных каттарабатцев, кое-какую науку освоил.
— Так, значит, плохое здоровье? И все болит внутри?
— Болит, начальник. Временами ничего, а потом собачий джинн просыпается и начинает грызть, терпеть невозможно. Вы же видели.
— У Кашгарца опий покупал? У Камбарбая по прозвищу Кашгарец?
Худайберген испуганно кивнул.
До этого торговца опием мы добрались буквально по трупам наркоманов. На суде ревтребунала Камбарбай признался, что намеренно подмешивал в «тесто» ядовитый «мусор», чтобы убить побольше банги — наркоманов. Кто-то из них убил и ограбил его родственника. Поразительное социальное явление, отметили трибунальцы, кровная месть по отношению к целому классу люмпенов-наркоманов.
Когда Камбарбая расстреливали у «дувала справедливости», он кричал со слезами на глазах:
— За что? Где справедливость?
Как я сразу не подумал, что Худайберген отравлен Камбарбаевым опием? Должно быть, меня сбило с толку то, что многие банги заболевали туберкулезом…
— Почему ты не пошел в больницу? Ты же знаешь Владислава Пахомыча? Ведь он лечил твоих родителей от желтухи.
— Кто же сам к нему пойдет? Он иглой всех колет…
— Идиот, дурак, джинни! — закричал я. — В башке масла нет! Вот и пинают тебя все, кому не лень! А сейчас так пнули, что сам уже не поднимешься!
Дом Шанияза Курбанова состоял из многочисленных глиняных коробок, выходящих резными дверцами на айван. Непонятно было, как эта «кибитка» еще не развалилась под напором и тяжестью ковров, паласов, сундуков, подушек, одеял, одежд и дорогого тряпья, развешанных на жердях по стенам. Я нагло шел по длинному-предлинному айвану, заглядывая в комнаты и комнатушки, и наконец нашел табиба.
Грозный бог чахотки был в предельно домашнем виде — в мятых коротких подштанниках с огромной мотней, в просторной дехканской рубахе, под которую можно спрятать любое количество брюшного сала. Зря он так расслабился. Не ожидал, наверное, что кто-то из мертвых заявится? Или что так быстро возникнет наган с вареными патронами?
Табиб удивленно смотрел на меня, потом увидел наган в моей руке, и в глазах его появилось веселье.
— Кого убить хочешь? Неужели меня?
— Тебя. — Я с треском взвел курок.
— Эй, идите все сюда! — позвал он громко. — Тут гость очень интересный пришел! С наганом!
Вокруг нас как из-под земли появилось много дородных женщин, закрывающих лица, и детей, а также двое-трое одутловатых джигитов, очень похожих на табиба.
— Все собрались, или еще кто-нибудь прибежит? — спросил я.
— Разве ты не знаешь, что аллах не позволит меня убить?
Табиб упивался моментом. Должно быть, он время от времени организовывал себе острые забавы, чтобы не закиснуть в болоте всеобщего почитания.
— Встаньте все вон туда, — я показал на противоположную глухую стену комнаты.
— Встаньте, встаньте, раз гость просит! — веселился табиб.
Представление! Теперь можно было с помощью осечки при выстреле разыграть триумф Шанияза, и меня бы возили по кишлакам как живого свидетеля очередного чуда, и я бы укреплял культ нового божества до удобного мне момента. Но не мог я предоставить этим сволочам даже временного счастья.
Я кинул к ногам табиба мертвые патроны.
— Возьмешь с собой в могилу, на том свете будешь забавляться. — И поднял наган на уровень его бесстыжих глаз.
Он непроизвольно попятился, столкнул малыша своей ножищей. Тело управляло им в эту минуту, а не разум.
— Подожди, — голос его дрогнул. И все же он попытался взять себя в руки. — Откуда у тебя…
— Я же знал, что простые пули шайтана не берут. Я же пришел в кишлак не для лечения.
Тут он и вовсе струхнул, мгновенно покрылся потом. Знал прекрасно, что заговоренные пули носят в туморах, не расстаются с ними ни дном, ни ночью, ни в хонаке, ни в мечети. И он поверил в мой треп. Все тоже поверили — одутловатые джигиты даже присели в страхе, а женщины несмело заголосили.
— Хоп, хоп, я полечу тебя… — Табиб не в силах был оторвать взгляд от моего пальца на спусковом крючке. Ему что-то показалось, и он вскрикнул: — Не нажимай! Аллахом заклинаю!
— Ты же знаешь, шакал, меня вылечить невозможно! — заорал я. — А ну, выходи из кибитки! Всем оставаться здесь!
— Да, они останутся… Они все останутся…
Должно быть, кто-то из его жертв перед смертью называл его шайтаном. Или шакалом. Ну, совсем как я сейчас.
Пока он плохо соображал от страха, я вывел его за ворота.
— Выбирай свою судьбу, — сказал я. — Или я тебя застрелю у этих ворот, или пусть тебя судят в городе.
Шанияз вначале не понял, что я ему сказал, а потом затрясся в приступе буйной радости.
— Пусть судят! О аллах! Пусть судят! В город поедем!
Он боялся, что я раздумаю, и первым полез на арбу — как раз подъехали Садык и Турды. Поразительно, мы уезжали из кишлака будто на праздник, за нами двигались подводы с подарками для судей. И, опережая нас, летели слухи о том, что аллах отвел заговоренную пулю вместе с наганом от виска Шанияза-табиба. Арбакешем был Худайберген — я настоял.
По дороге в город было несколько селений, и везде нас встречали с почетом. И не поймешь, кто кого прижучил и везет на суд — я Шанияза или наоборот. А он пыжился при людях, отвечал на вопросы о своем здоровье, говорил о высшей справедливости, которая правит миром.
Чтобы сбить с него спесь, я спросил:
— Как же ты мог позариться на больную, слабую девочку? В твоем же доме полно разных баб. Неужели не хватает?
— На все воля аллаха, — смиренно ответил он. — Если аллах захочет, то будет казаться мало, хотя на самом деле есть много.
— Ты разве не знаешь, Мамлакат повесилась.
— Какая Мамлакат? Не знаю никакой Мамлакат. — И без задержки или смены тона принялся предлагать мне все эти богатые подарки («Зачем отдавать каким-то судьям?»), чтобы пожить по-настоящему, по-байски, по-хански, пока живой.
Начал говорить о полезности семейного уюта, о любви нежных и толстых женщин, такие, по его понятиям, и есть настоящие красавицы. Говорил о вкусном плове, ароматной шурпе, о фруктах-мруктах, и что все это может быть моим на отпущенный мне аллахом срок.
Знал, зараза, на какую наживку ловить нашего брата, отощавшего в революциях и войнах. Лично я мечтал украдкой о домашнем тепле, настоящей любви, красивой музыке на народных инструментах. Видно, мои предки изо всех сил веками тянулись к чему-то такому и никак не могли дотянуться. Во мне почти не было навыков проживания в любви и душевном тепле… А тут — обалдеть можно от счастья! — сразу могу получить все и даже больше. Ведь заработал, если разобраться-то на совесть? Получай, хапай, владей! Только и надо-то оставить все, как есть — и табиба в кишлаке, и таскание больными камней, и неотомщенными смерти многих людей.
— Скажите, что вам еще надо? — шелестел вкрадчивый голос табиба. — Шанияз для вас все сделает. Я давно не встречал таких мудрых начальников. Сейчас мудрых людей совсем мало осталось в мире, куда-то пропали. Вы не прячьте свою мудрость, рассудите как подобает.
— Сволочь ты, Шанияз! — не выдержал я. — Я же знаю все о тебе! Знаю, на чем стоит твое благополучие, отчего жиреют твои бабы и ты сам!
— На чем? — осторожно спросил он.
— На гнусном обмане! На самом гнусном, какой только может быть!
— Какой обман? — опешил он. — Расскажите, кого я обманул.
— Его! — я показал наганом на согнутую спину арбакеша. — И всех, кого ты вылечил и кого убил.
— Не понимаю ваших слов! — сердито сказал Шанияз. — Клянусь аллахом, ваши речи совсем непонятные!
— Для чего ты заставлял больных таскать камни?
— Так положено… Если больные крепко работают, то…
— То что?
— Нет, вам не скажу.
— А я знаю, что! Живыми остаются только здоровые! Ты выбирал только таких!
Он почему-то был ненормально спокоен, и я пожалел, что не могу выстрелить в эту наглую лоснящуюся морду. Вдруг он стукнул ногой по оглобле.
— Эй, арбакеш, поворачивай назад! Хватит кататься. — Голос властный, веселый, и мне стало нехорошо. Я понял: он водил меня за нос. Зачем? Да ясно же! Он вытянул из меня все, что ему надо было.
Худайберген в страхе сжался, тоже что-то поняв.
— Убери ты свой наган, — сказал издевательски табиб. — Все равно патронов в нем нет.
— Почему нет? — Я взвел курок, а сам — весь в липком поту, вот-вот грохнусь в обморок, даже перед глазами затуманилось. От переживаний, конечно.
— Ну, выстрели в воздух, выстрели.
Арба стояла, и вокруг нас уже собрались кишлачные люди, которые везли на других повозках подарки для судей. Я повернул барабан нагана, показал табибу донце гильзы с желтым кружочком ненаколотого капсюля.
— Если это не патрон, то я ишак.
Он опять погрузился в размышления, а мы тронулись в путь. Большое тело табиба тряслось, как студень, — дорога была ухабистая. Но связанные руки, тряска и другие неприятности жизни, видимо, только подталкивали его мысли. Голова его варила, тут надо признать, правда, страх отшибал ему мозги, но это второе дело. Вот он опять приободрился и выкрикнул:
— Эй, кто там? Турды, Ахмед, Садык!
Я мог бы заткнуть ему рот тюбетейкой, но мне стало интересно, что же он в этот раз нашурупил. К нам приблизились его работники и одутловатый джигит, похожий и лицом, и брюхом на табиба.
— Скачите в кишлак, привезите патроны, которые выбросил начальник. Все сосчитайте и привезите!
По каким-то данным он опять вычислил, что у меня не может быть заговоренных пуль для шайтана и что поэтому в нагане — один из вареных патронов! Но ведь и я не лыком шит.
— Садык, — сказал я. — Все семь штук привези. Если украдешь хоть один, убью.
— Хоп, эфенди, — пробормотал Садык, пугливо глядя то на меня, то на хозяина.
— Почему семь? — табиб был слегка ошарашен. — Здесь один и там семь. Разве в наган влазит восемь?
— А ты подумай сам, все тебе надо объяснять.
— Вы один лишний нечаянно выкинули, да? Хороший? Тоже в платке лежал? — Я не ответил, и он взмолился: — Ну, для кого вы так хорошо стараетесь? Ведь скоро подохнете! Ну, зачем вы хотите все в мире испортить? Аллах создал такой хороший мир! — И вдруг он ляпнул: — А мне все равно ничего не будет! Худайберген не доедет живым до города. А без него кто вам поверит? Эй, Худайберген, собака, слышишь? Исчезни, чтобы тебя никто никогда не увидел!
И верно, самая главная теперь фигура — Худайберген. Никакой трибунал не поверит мне без такого свидетеля. Он единственный, кого можно представить: вот здоровый человек, выбранный для лечения, а в этом суть способа пропитания Шанияза Курбанова. И Владислав Пахомыч найдет, конечно, что-то по мелочи — простуду, глистов и так далее, но не найдет чахотки…
Так что спасибо, Шанияз, за подсказку. Я усадил Худайбергена рядом с собой на край арбы, почти заполненный телом табиба.
— Все будет хорошо, брат. Нам лишь бы добраться до первой заставы. А это уже близко. Вон видишь верхушки тополей?
— Значит, если меня убьют… — Худайберген был сжат в комок костей и мышц. — Значит, ему ничего не будет?
Я говорил что-то о справедливости революционных судов, о бесполезной хитрости врагов… Он не дослушал, навалился на меня жарким, потным телом, заломил мою руку с наганом. И вот уже он тычет твердым стволом в мягкое посеревшее лицо табиба и щелкает курком. Он поверил в мой треп — хотел застрелить негодяя заговоренной пулей. Не получилось. Он в ужасе смотрел на наган, потом выронил его и спрыгнул на дорогу.
Я лежал на арбе, спутанный арканом по рукам и ногам. Работники табиба торопливо складывали большие ковровые мешки возле меня.
— Люблю новую власть, уважаю, — ханжеский голос долбил мне в ухо. — Потому и отпускаю тебя с подарками для твоей власти. От чистого сердца посылаю — в этих хурджинах головы джигитов Убайдуллы. И его голова тоже. Признайся, большая польза для твоей власти?
Все верно, теперь каждый подонок пытался объяснить свои делишки большой пользой для советской власти. И некоторым сходило с рук. Иногда мне казалось: саранча слеталась на какую-то нашу слабину…
— Где Худайберген? — спросил я.
— Зачем тебе джинни? Другой будет арбакеш, ты обрадуешься.
— Что ты сделал с Худайбергеном?
— Он куда-то убежал, его теперь не найти.
Под руки привели побитого, плохо соображающего старичка, усадили его на лошадь моей арбы. Я с трудом узнал своего деда.
— Раим-бобо ожидал вас в кишлаке, — пояснил с укоризной Шанияз, — а вы так быстро проехали мимо. Нехорошо. Но добрые мусульмане помогли догнать.
— Зачем вы его били?
— Разве били? Это, наверное, чайханщик требовал заплатить за чай, а Раим-бобо скупой, не хотел отдавать деньги.
Дед с трудом повернулся на лошади — один глаз совсем заплыл.
— Не надо ругаться, Артыкджан… — прошептал он. — Им помогает аллах, они все могут…
— Шайтан им помогает! — заорал я.
— Доброго пути, Артыкджан-начальник. Запомните: никого я никогда не обманывал, аллах тому свидетель. — Он с такой силой шлепнул своей ручищей по крупу лошадки, что та присела на задние ноги и затем рванулась с места.
— Будете в наших краях, заходите в гости! — гнался за мной голос, придавленный пластами внутреннего сала и большой радостью жизни. — Хорошо встретим! Женщину дадим! Ее имя тоже будет Мамлакат!
В городе я отправил деда с арбой и мешками в милицию, а сам пошел в больницу. Владислав Пахомыч был по обыкновению суховат и официален — даже с такими друзьями-единомышленниками, как я. На нем был все тот же известный всему уезду поношенный сюртук со штопкой на локтях. Седой ежик волос, сивая бороденка, холеные стекла пенсне на круглом славянском носу — тип интеллигента уходящей эпохи. Выслушав нудноватый мой рассказ, он пришел в возбуждение.
— Это же варварский метод диагностики, известный, наверное, с доисторических времен! Нагружают человека физической работой, требующей больших расходов энергии, — и больной впадает в кому, коллапс, в предсмертное состояние. Или тут же умирает! Даже пот больного человека выглядит уже не как роса на свежем упругом листе, а…
Он осекся. Я сидел перед ним в липком, тяжком поту, который, конечно же, не был похож на жемчужины росинок, украшающие розу перед восходом солнца.
— Все нормально, Владислав Пахомыч, — улыбнулся я ему. — Мы с вами опять попали в одну точку. Почти то же самое я вывел логическим путем. Но может тут быть хоть малейшая зацепка в пользу Шанияза? На прощание он, по сути, поклялся аллахом, что никогда никого не обманывал.
Владислав Пахомыч задумчиво погладил свой неприглаживаемый ежик.
— Насколько мне известно… смертельная встряска иногда возбуждает в больном человеке какие-то скрытые резервы жизнеспособности… — И уже уверенно: — Но только не в случаях запущенных форм туберкулеза легких! Тут я голову даю на отсечение: таких страдальцев встряска убивает немедленно!
— Выходит…
— А выходит то, — он перебил меня с горячностью джигита, — что ваш табиб лжет! Вы же говорите, он все время мудрил. Тип азиатского демагога. Под завесой религиозных слов и обычаев делает свое дело. В психологической литературе и у Виссариона Белинского такой тип хорошо описан…
— Выходит, Шанияз — безбожник? Если лжет, прикрываясь аллахом? А если представить, что он религиозный человек, фанатик?
И мы постепенно добрались, кажется, до ясности. Единственное, что «можно было сделать» для Шанияза, чтобы обелить его тучный образ, — это переложить древний метод определения «джинна болезни» на шаблон религиозного сознания. И получилось вот что. ЕСЛИ БОЛЬНЫЕ КРЕПКО РАБОТАЮТ (точно словами табиба!), ТО ВЫЖИВАЕТ ТОЛЬКО САМЫЙ УГОДНЫЙ БОГУ. И его даже лечить не надо, бог вылечит.
Но даже в этом «обеляющем» варианте Шанияз Курбанов — преступник, осознанно закабаляющий «угодных богу» именем бога. Я же предъявил ему обвинение: закабаление здоровых людей с помощью обманного лечения (с сопутствующими в том или ином случаях насилием, доведением до смерти, издевательствами и наживой на труде больных). То есть суть преступлений одна, формы несколько разные…
Я слушал Владислава Пахомыча и думал о том, что любой наш уездный фельдшер или санитар может стать запросто миллионщиком и покорителем туркестанских умов, да и российских тоже — на данном этапе роста.
Владислав Пахомыч тоже, наверное, подумал об этом.
— Надобно о душе побольше толковать и агитировать, Надырматыч, а вы твердите на каждом шагу: «души нет». Как же без души, без совести? Ведь самое смешное в том, что без души можно и лечить, и красиво говорить, и даже в бога верить, и даже революции совершать. Вон начмил ваш Муминов — без души…
Он отпил глоток холодного чая из мензурки и вообще ушел в философию. И что в этом мире мудрецы уже давно не считают звезд на небе и что ищут они легкие способы пропитания. Вся мощь восточной мудрости теперь направлена на это. Вот и бродят по свету табибы, гуру и улемы в поисках темных умом, но сильных телом, из которых можно пить кровь до отвала…
Ну, одного мудреца я прихлопну, это точно. Даже если уважаемый трибунал его оправдает по причине тяжелых подарков, спрятанных в хурджины.
…Дед мой сильно переживал: «Не получилось лечение». И мне же пришлось успокаивать его: в следующий раз обязательно получится.
— Не надо было тебе учиться грамоте, Артыкджан, внучек. Не зря же наши мудрые предки в роду запрещали учение нам, они хорошо знали — от него и болезни, и недовольство больших людей.
— Уж так получилось, — я обнял его, погладил по совсем ссохшейся спине. — Пусть теперь грамота нас и спасает.
— Неужели спасет?
— Конечно!
— Побыстрей бы спасала… А то умру и не увижу.
Ну, что с ним поделаешь? Тоже мудрец…
Над пыльным глиняным городом висело пыльное глиняное солнце. Обваренные жарой деревья за растрескавшимися дувалами, плоские, как такыры, крыши, застланные жесткими паласами из сожженных солнцем трав, кучи мусора у резных, потемневших от времени калиток… И среди этого сонного дремотного мирка пробираемся мы, горстка бойцов добровольческой уездной милиции.
Мы стараемся ступать бесшумно в мягкой пыли, но шпоры на сапогах Кешки Софронова то и дело звякают. Кешка в ярости кривит лицо в угольных крапинах и вдруг сдергивает сапоги с ног и оставляет их посреди дороги.
Было тихо, даже псы не гавкали. Сказано же в Коране: «После обеда не спит только шайтан». Надо бы добавить: и рабоче-дехканская милиция. И человек Кичик-Миргафура, который, как мне сообщили тайной запиской, час назад появился вот в этом доме за этими дувалами. И хозяева, похоже, не спят: густо пахло дымком тандыра и свежими лепешками. Это в жару-то!
Я осторожно заглянул за дувал и увидел мирную картину: несколько босоногих мальчишек играли в ашички в тени орехового дерева. На обшарпанной супе громоздилась груда румяных лепешек, а большеголовый, весь в репьях, ишак мучился на привязи, подавшись к лепешкам всем своим неказистым телом. Он вытягивал мясистые мягкие губы, скалился, шумно вздыхал. Из прокопченного жерла тандыра в небо текла река зноя, в ее струях причудливо ломались очертания предметов и фигуры мальчишек…
Басовито и хрипло залаял пес — будто закашлял. Я перемахнул через дувал. В тот же миг на плоской крыше появился Кешка Софронов, но тут же дико взмахнул руками и присел, — видно, напоролся на колючку босой ногой.
Я пронесся прыжками мимо мальчишек, двинул прикладом бросившегося мне навстречу пса и, влетев в густую тень кибитки, заорал:
— Окружены! Сдавайтесь!
В кибитке были только хозяева — пожилой мужчина и женщина, онемевшие от страха.
— Где он?!
Хозяин, опасливо мигая, показал рукой в проем двери. Я выскочил во двор. Мои товарищи сидели на дувалах, держа под прицелом кибитку.
— Он где-то здесь! — я махнул рукой в сторону хлева и дворовых пристроек.
Мы прочесали весь двор. Бандит словно испарился. Но не мог же он уйти! Хозяин обрел дар речи и привел меня к ореховому дереву, где в кучу сбились ребятишки, они со страхом и любопытством смотрели на нас.
— Вот здесь он сидел, господин… — Хозяин торопливо поклонился. — Аллах свидетель…
— Малец?! — догадался я. — Это был мальчишка?
— Вы правильно сказали, господин. — Хозяин опять поклонился. — Это был молодой брат Миргафура, Хасан. Он приехал на ишаке и сказал: Миргафур хочет купить лепешек, и мяса, и разных фруктов, торопись… Вот его ишак.
У меня даже в носу защипало, так стало обидно. Я же проскакал, как козел, мимо Хасана! Память восстановила лишь драный летний чапан и тонкую длинную шею. Я внимательно разглядывал стайку ребятишек. Длинношеего в драном чапане среди них, конечно, не было.
— Ребятишки, — сказал я чуть ли не жалобно. — Куда Хасан ушел?
— Туда, — хором ответили они, показав на угол двора, где были сложены вязанки хвороста и прошлогодней гузапаи.
— Ты тут разбирайся, а мы пошукаем вокруг, — сказал Кешка и побежал, прихрамывая, к раскрытой калитке, хотя мы оба понимали: искать бесполезно.
Эта братия уходила легко, как вода сквозь пальцы.
Кто-то из милиционеров полез на затрещавшие снопы, а я вытащил из кармана гимнастерки растрепанный блокнот без корочек, обломок химического карандаша и принялся сочинять протокол допроса. Неинтересное и зряшное занятие. Мне уже было ясно: хозяева здесь ни при чем. Пришел малый, назвал страшное имя — и тут уже ничего не поделаешь. Не выполнишь волю Миргафура — вырежут всю семью или как-нибудь иначе отомстят…
Смех и грех, оказывается, пока хозяин готовил харч для банды, «человек Миргафура» увлеченно играл в ашички с хозяйскими детьми. Мне было стыдно: и оттого, что проворонил Хасана, и оттого, что ни последнем заседании укома бил себя в грудь и клятвенно обещал найти логово Кичик-Миргафура в считанные дни.
Я словно увидел себя со стороны: трепач, мальчишка… И как такому доверили отряд угро? Хоть и крохотный отрядик (такие позже стали называться отделами), но задачи перед нами ставились сложные. А тут какая-то паршивая хаза! Если не накроем ее, то могу ли я, Артык Надырматов, честный человек, оставаться командиром отряда и вообще в милиции?
Мне было двадцать лет, и с веком мы были почти ровесники. Жизнь свою я начал в духе времени: родное семейство продало меня степнякам в малом возрасте — то ли хотели спасти от голодной смерти, то ли по другой причине. Красная цена мне была, оказывается, — шесть замученных длительным переходом баранов.
Потом я пас казахских лошадей, долбал обушком руду в Кузнецких копях, партизанил в шорской тайге — вроде бы успел прожить несколько жизней. И не сломился, как меня ни ломало, и грамотешки поднабрался, и в революцию пришел с чистой совестью, с огромным желанием перестроить ненавистный старый мир… Так что было от чего петь в моей душе карнаям гордости, если бы не эта проклятая хаза Кичик-Миргафура. Сколько дней ищем ее, и все без толку, будто ей приделали крылышки, и она летает с места на место.
Кто такой Кичик-Миргафур, или Коротышка Миргафур, или просто Коротышка? Обыкновенный бандит. Начал разбойничать еще до революции, обдирал и бедных и богатых. А в последнее время аппетит его особенно разыгрался: не считаясь с жертвами, спешно хапал все, что имело хоть какую-нибудь ценность, грабил нэпманов, рабочие кассы, госмаги, кооперативные лавки по кишлакам. Лихо «колупнул» госбанк в Коканде, уложив под пули большую часть своей банды. А сам ушел, прихватив мешки с деньгами и золотом.
Сопоставив факты и слухи, нетрудно было сделать вывод: Коротышка явно нацелился за кордон, потому-то собирал все свое добро в кучу, потому и освобождался от компаньонов. И последним перевалочным пунктом на его пути в иные края был наш город: и до границы недалеко, и к центрам близко. Слухи о Коротышкиных несметных сокровищах расползались по уезду, будоража нестойкие души, осложняли без того напряженную обстановку. На базарах, в чайханах, на тоях и пирушках только и разговоров было что о Коротышке с его тяжелыми хурджунами. Коротышкины сокровища называли по-разному: базой, тайником, складом, кубышкой, а то и вовсе — «шара-бара», в нашей же среде как-то закрепилось уголовное — хаза. Даже в официальные документы проникло: хаза Кичик-Миргафура…
Наше милицейское воображение рисовало неприметную закопченную кибитку где-нибудь в лабиринте глинобитных строений, а в кибитке — горы награбленного добра. На самой большой горе сидит Коротышка, морщится от ран, полученных в последнем налете, и считает деньги. Золота и денег так много, что бедняга трудится дни и ночи напролет, забыв о сне и еде, и все не может сосчитать до конца.
Из ташкентской милиции со дня на день должна была прибыть группа опытных работников угро — специально для поисков Коротышки и его хазы. Но товарищ Муминов, начальник уездной милиции, поставил перед нами простую и ясную задачу: кровь из носу, а найти хазу до их прибытия. И вот мы ищем…
Товарищи возвращались во двор усталые и злые. Последним приковылял Кешка Софронов. Хороший он парень, я его выделял среди остальных, может, потому, что биографии наши в чем-то были схожи: он из кизылкийских шахтеров.
— Вот змееныш! — Кешка сплюнул с досады. — Сапоги мои прихватил.
Я посмотрел на его босые исколотые ноги.
— Садись, Кешка, на ишака. Трофей как-никак.
— Трофей! — опять сплюнул Софронов. — Сапоги-то были с генеральскими шпорами! Подороже любого ишака стоят.
В это горячее время, вовсе не подходящее для кабинетных разговоров, меня вдруг вызвал начальник милиции. Возле его стола я увидел крупного широколицего мужчину, увешанного оружием. Он сидел на скрипучем стуле, широко расставив ножищи в пыльных грубых сапогах, и заискивающе улыбался, повернувшись ко мне всем телом. Так это же Салим-курбаши! Бандит, который помотал нам немало нервов! Сколотив шайку из уголовников, он носился по уезду, прибирая к рукам все подряд. А когда против него поднялось население, прикрылся зеленым знаменем, стал именовать себя «идейным борцом».
Товарищ Муминов, высокий смуглый хивинец (человек-кремень, говорили о нем), скрипнув новенькой портупеей, кивнул на свободный стул.
— Садись, Надырматов. Вас, наверное, знакомить не надо?
— Зачем знакомить? — простуженно загнусавил Салим. — Это же товарищ Надырматов! Артыкджан!
Он подался ко мне, намереваясь, кажется, обнять как лучшего друга или горячо любимого родственника, но я так резко отпрянул назад, что упал вместе со стулом. Салим засмеялся, стал поднимать меня… Я как сквозь сон слышал слова товарища Муминова о добровольной сдаче Салима-курбаши вместе с отрядом, о большой помощи, которую он оказал советской власти. Потом товарищ Муминов говорил о каких-то родственниках, которые тянутся к новой жизни и не могут дотянуться.
— Какие еще родственники? — пробормотал я.
— Мои родственники, Артык-ака, — глазки Салима радостно и влажно блестели. — У меня здесь много родственников! Назимбай, Каримбай, Алимбай, Магрупбай, Хамидбай… Все уважаемые люди, все, как один, бедняки! Все за советскую власть! Алимбай в школе служит… — Салим начал загибать толстые пальцы с обкусанными ногтями. — Хамидбай — в союзе «Кошчи», Каримбай — в чайхане, сынок Магрупбая — краснопалочником в Самарканде!..
— Ага! — обрадовался я. — Назимбай? Тот, который подметает у мечети?
— В мечети тоже! — просиял Салим.
— Значит, он тоже за советскую власть? — И я пояснил товарищу Муминову: — Этот чертов старикашка у них вроде главы семейства.
— Э! Зачем так плохо о старом человеке говорить! — обиделся Салим.
— Так вот, товарищ Муминов. Приблизительно год назад, как только я здесь появился, пришли ко мне люди с подношением, будто я падишах какой-то. Привел их этот самый Назимбай. Старый, седой, а стоять на месте не может, ломается, дергается, рожи корчит. Сначала я думал, придуривается. Потом вижу: нет, обычное его поведение. Говорю им вежливо: не знаю, за кого вы меня приняли, только не надо меня покупать. А чем могу, тем помогу и без ваших подарков. Короче говоря, объяснили мне, нужно, оказывается, замолвить словечко за Хамидбая. Старый председатель союза «Кошчи» все время болеет и вот-вот умрет, так что пусть будет молодой и здоровый председатель. И показывают на Хамидбая. Смех и грех. Он и подпись-то поставить не может, не то что читать или на собраниях говорить. В конторе «Кошчи» он и за сторожа, и за посыльного, в общем, на подхвате. А семейка решила его председателем сделать. «Что вы мне голову морочите и себе тоже?» — говорю им. А Назимбай рожу скорчил и отвечает: «Ничего, что буквы не знает. В нашей родне никто их не знает. И ничего, не умерли пока. Алимбай даже в школе служит, его уважают». Я обалдел. В школе? Оказалось, сторожем. А они его везде представляют большим человеком из Наркомпроса. Ну, проводил я их вместе с подарками, а они разобиделись, решили, что мало принесли, подарки бедноваты. Хамидбая в председатели не выбрали, и теперь, как только я прохожу мимо мечети, Назимбай начинает площадь поливать, да норовит окатить меня из ведра, и еще кричит: здесь, мол, нельзя ходить в одежде неверных! Так что знаком я с этой контрой многоголовой, их семейкой…
Товарищ Муминов нетерпеливо постучал по столу карандашом.
— Высказался? Теперь слушай. Во-первых, чтоб никакого комчванства, товарищ Надырматов! Никаких там предрассудков и вчерашних обид! Во-вторых, гражданин Курбанов будет служить в твоем отряде. Он сам пришел к нам, выразил желание ловить воров и бандитов. И хорошо знает Кичик-Миргафура…
Я посмотрел на Салима, и душа моя вскипела! Полгода гонялся за ним, как проклятый, не раз рисковал жизнью, видел, что он творил в захваченных кишлаках. Где же справедливость? Это же враг! Неприкрытый классовый враг! И мой личный в придачу. И с ним я должен работать?
— Спокойно, Артык, — вернул меня к действительности голос Муминова. — Понимаю, вымотался, нервы шалят. Разрешаю, нет, приказываю: отдохни до утра и подумай. А в твое отсутствие я сам буду вести Миргафура, и гражданин Курбанов мне поможет.
— Помогу, начальник, обязательно помогу, — Салим кивнул с важным видом.
Я выбежал из милиции, прыгнул в седло и помчался по пустынной улице. Вслед мне лаяли утомленные жарой собаки.
Подумай, велел товарищ Муминов. А над чем тут особенно голову ломать? Ясно же — поручается приобщить Салима да и всю его родню к новой жизни, как я приобщил к ней уже некоторых. Нашли педагога! Может, меня самого в новую жизнь тащить нужно? Ведь до сих пор моя душа еще привязана арканом к старому миру с его мудростью и обычаями, базарами, красками, песнями… А если разобраться, обычаи эти — феодально-байские, а мудрость — тяжелый камень на дороге к новому. Понимать-то я понимаю, да рвать этот аркан было непросто…
А с другой стороны… Во всей уездной милиции я самый грамотный, грамотнее товарища Муминова, он сам признался. И к тому же подходящее социальное происхождение — раб, проданный степнякам за шесть баранов… Так что, может, как боец революции, я сумею продуть темные мозги родственничкам Салима? Поэтому надо унять злобу и месть — отрыжку старых времен. Сознательность и дисциплина — вот что требуется от тебя в данный текущий момент, комсомолец Надырматов. Разве ты себе принадлежишь?
Мой дед заботился обо мне: когда бы я ни приехал домой — днем ли, ночью ли, — меня всегда ждал горячий чай, а пахучие, с тмином, испеченные дедом в тандыре лепешки были завернуты в мою чистую нательную рубаху. Но сейчас, когда примчался домой, горя одним желанием — выспаться, дед лежал на супе, вытянув руки и ноги, задрав к небу сивую бороденку.
— Что с вами, дедушка? — испугался я.
— Помру, наверное, внучек, — потухшим голосом ответил он. — Чую, аллах зовет меня. Слышу голоса уважаемых предков…
— Я за врачом! Сейчас! Позову соседей!
— Нет, никого не надо. Как захочет аллах, так и будет. Из всего рода остались только мы с тобой, Артык, внучек… Не сберег я род… А ты жениться не хочешь, на тебе наш род остановится, горе мне, горе всем нам… Что я скажу уважаемым предкам? У тебя были хорошие предки, среди них были великие люди, только никто об этом не догадывался…
— Ладно, вставайте, будем пить чай. Вроде бы шурпой пахнет? Ах вы старый хитрец!
— Я не хитрю, я помираю, — помрачнел дед. — Зачем мне дальше жить, если ты не хочешь жениться?
— Почему не хочу? Просто не время сейчас для женитьбы. Вот задавим контру, всемирная революция победит, тогда и…
— Вай! — запричитал старик. — Не будет у тебя детей, у меня правнуков! Зачем мне дальше жить?
Из сморщенных уголков его глаз катились слезы, иссушенное легкое тело его сотрясали рыдания. Ну что с ним поделаешь? Ведь и в самом деле может умереть от тоски…
— И невеста есть, хорошая, работящая, — гнул свое старик. — И калым совсем небольшой просят…
— Какая еще невеста? — имел неосторожность спросить я.
— Дочка соседа нашего, Абдураима! — Старик торопливо сел на супе, принялся вытирать слезы огрубевшими, плохо сгибающимися пальцами. — Он совсем бедняк, а ты ведь только бедняков и любишь…
Он принялся расписывать, какая красивая и пригожая девушка Адолят, единственная дочь бедняка дехканина Абдураима. У меня в голове шумело от недосыпу и голода, нервы мои были на пределе.
— Хорошо, — разозлился я. — Пойду посмотрю, что за красотка ваша Адолят!
— Нельзя смотреть, пока не женишься! Грех! — закричал мне вслед возрожденный к жизни страдалец. — Ее зовут Адолят! Запомни: Адолят!
Я перебежал через узкую пыльную улицу, заглянул в пролом старого полуразрушенного дувала, поросшего сверху пучками сухих трав. У ямы, наполненной мутной водой, сидела какая-то девчонка и чистила песком посуду. Не у ямы, конечно, а у хауза, наспех вырытого кетменем в былые времена. По хаузу можно сразу определить, какой здесь живет хозяин и есть ли достаток в его семье.
Лицо девчонки было выпачкано сажей, так что не разберешь, красивое оно или безобразное. Тонкие длинные косички мешали девчонке работать, мельтешили перед глазами, и она раз от разу забрасывала их за спину. Работала она медленно, с задумчивым видом. И тоже непонятно: лентяйка или стремится все делать не спеша, основательно?
— Адолят! — позвал я тихонько.
Она вскрикнула, вскочив, метнулась в дом. Казан поплыл по хаузу, переваливаясь с боку на бок, зачерпывая воду. Потом пошел на дно.
— Я Артык, твой сосед. Подойди, не бойся, — громче позвал я. — Я не кусаюсь. Нужно поговорить…
Она несмело подошла к пролому, уже закутанная в материнскую ветхую паранджу. Под грубой сеткой чачвана угадывался настороженный блеск глаз.
— Нельзя… Узнают… Побьют…
Голосок дрожащий, почти детский.
Я принялся объяснять: пришел познакомиться, ведь соседи, а не знаем друг друга. Она молчала, борясь со страхом. Потом робко проговорила:
— Я вас часто вижу… когда вы на коне утром уезжаете…
— Где же справедливость? Ты меня видела, а я тебя не видел. Покажи личико.
— Разве можно? — ужаснулась она.
— Конечно, можно. Разве ты не слышала: в городе передовые девушки уже ходят без паранджи?
— Слышала… Их сильно ругают…
— А кто ругает? Глупые люди, вредные баи. А тот, кто знает грамоту и участвует в революции… — Я перемахнул через дувал и поймал Адолят за полу паранджи. — Не бойся. В новой жизни, при советской власти, девушки не должны прятать лица. Или хочешь, чтобы я разорвал паранджу на мелкие кусочки?
Я считал себя храбрым бойцом революции — и под пулями бывал, и под саблями, а тут вроде бы страх накатил. Простое дело — убрать с ее лица волосяную сетку, а рука не поднимается, душа кричит в страхе: «Нельзя! Грех! Убьют!» Но не мириться же мне, комсомольцу и милиционеру, с дикостью веков? Приглушил я страх и отогнул край грубой сетки, сплетенной из конского волоса.
Девчонка, охнув, закрыла лицо ладонями. Между исцарапанными грязными пальцами просочились слезы. Я осторожно разнял ее ладони. Она и вовсе зарыдала.
Совсем еще девчонка. Длинная шея, аккуратная маленькая головка, пушистые брови со следами усьмы на переносице. Потоки слез проделали на чумазых щеках светлые дорожки.
— Вас убьют! — сквозь рыдания говорила она, отворачивая лицо. — И меня убьют… нас сразу убьют, как только узнают…
Я кое-как ее успокоил, потом вытащил из кармана платок. И хотя он был мятый и несвежий, но для ее щек — в самый раз. Я прикоснулся к ее мокрому лицу, она вздрогнула. Но я все-таки добрался до натурального цвета ее щек. Упругая жаркая кожа заиграла персиковым румянцем.
— Порядок. — Я был очень доволен и ее покорностью, и своей храбростью. — Теперь тебя можно и в клуб привести. Там концерты бывают, кино привозят. Знаешь, что такое кино?
— Теперь как скажете, так и сделаю… — едва слышно прошептала она.
— Адолятхон, мой дед был у вас? Да? И наболтал много?
— Тетушки были… — Она глядела себе под ноги. — О вас говорили.
— Что говорили?
— Что вы… что вы большой начальник и скоро станете очень богатым, богаче всех…
— И еще сказали, что я буду твоим мужем?
— Да… — Она испугалась, почуяв по моему тону неладное.
— Выбрось все это из головы, Адолят. Чего только темные люди не наболтают!.. Сколько тебе лет? Вот видишь, всего пятнадцать.
— Я вам не понравилась? — помертвев, прошептала она. — Совсем?.. — и закрылась сеткой.
— Что значит не понравилась? Ты же не вещь какая-нибудь, чтоб посмотрел и определил: того или не того цвета и качества. Ты нормальная девушка, и душа, наверное, у тебя добрая… Учиться тебе надо. И вообще…
Она опять разрыдалась.
— Я пойду в клуб, как прикажете!.. Хоть куда пойду…
Да что это такое?! Дед чуть что слезу пускает, девчонка ревет! Знают, чем пронять…
— Увезите меня… покорной всегда буду… женой… служанкой… Хочу грамоте учиться… без паранджи ходить… в красивых платьях, как Назия-ханым.
Назия-ханым — жена товарища Муминова, настоящая красавица — в красной косынке, в кожаной тужурке. Старики плевали ей вслед, а суфии-фанатики несколько раз даже покушались на ее жизнь.
— Смотрите… — Из-под паранджи высунулись маленькие ладошки, покрытые мозолями и рубцами от ожогов и порезов. — Я всегда только работаю и работаю, а они все время заставляют и заставляют, — она громко всхлипывала.
— Кто заставляет?!
— Родители… братья… Все!
— Но тебе всего пятнадцать! Что я могу?
— Пятнадцать! Все мои подружки давно вышли замуж! Детей имеют!
Ну да, по шариату девчонку можно брать в жены с девяти лет. Четырнадцать — предельный возраст для невесты. В пятнадцать — уже старая дева. Стоп! Почему же Адолят старая дева?
Я хотел расспросить ее как следует, но она, и вовсе расплакавшись, убежала в дом.
Дед поджидал меня с нетерпением.
— Никакой свадьбы, — отрезал я, и он опять лег на супу умирать.
Я завалился спать в темной комнате. Оконце было занавешено тряпьем, и какое-то насекомое зудело у стекла; издали донесся хриплый крик ишака. Я не мог уснуть, ворочался с боку на бок.
Вот еще забота — Адолят! Других забот мало! Не жениться же на ней в самом деле! Мне нравились девушки передовые, в красных косынках и кожаных тужурках, отчаянно смелые, умеющие яростно говорить с трибун — такие, как жена товарища Муминова. Нравились статные, сильные, умеющие сутками не покидать седла, не теряя при этом веселости и бодрости духа. Да, такие, как жена товарища Муминова… Но даже на такой девушке я бы, наверное, не женился. Семья, кастрюли, быт — ведь это предательство дела революции! Но, с другой стороны, Адолят просыпается к новой жизни, мечтает о ней. Выйти замуж за строителя новой жизни, за милиционера, — это ли не бегство из тьмы? Может быть, единственный для нее способ бегства…
— Дедушка! — закричал я с закрытыми глазами. — Я согласен! Но пусть она подрастет немного!
Шарканье кавушей возвестило о том, что мой единственный родственник снова воскрес.
В условленном месте опять лежала записка Пиримкула. Писал он крупно, старательно, так как знал, что арабскую вязь я разбираю с трудом. Я прочел записку и чуть было не пустился в пляс. Сам Коротышка объявился! Его узнали, когда он шел по улице в махалле Беш-таш. Я словно наяву увидел: степенно шагает по махаллинской пыльной улочке, заложив руки за спину, будто человек с чистой совестью…
Мы обложили махаллю со всех сторон. К утру стало известно, под какой гостеприимной крышей Коротышка видит сны о своем чудесном бегстве за границу.
Вот — она, неказистая кривобокая кибитка, окруженная полуразрушенным дувалом. Именно такой мы и представляли себе Коротышкину хазу.
Невидимое солнце обстреливало из-за горизонта верхушки пирамидальных тополей. Особенно ополчилось на макушку старика-минарета, намереваясь, видно, сжечь ее дотла. А внизу, на грешной земле, все еще погруженной в сумрак, отстреливался Коротышка — главным образом пулеметными очередями. Вооружился он до зубов и был способен, по-видимому, продержаться долго.
Товарищ Муминов щелкнул крышкой часов и тяжело вздохнул. Я его хорошо понимал: каждое утро он ездил встречать ташкентцев, но они, слава богу, запаздывали. А вдруг сегодня приедут? А мы застряли на последнем шаге…
Пули с противным визгом размозжили верхушку дувала, на нас посыпалась глина. Товарищ Муминов с мрачным видом снял фуражку и начал обхлопывать себя.
— Ну, хоп, пора ехать. Ты тут без меня ничего не выдумывай, Надырматов. Только бойцов зря положишь.
Натянув фуражку со звездой туго на голову, пригнулся и побежал к автомобилю, стоявшему за деревьями. Я проводил его и даже помог шоферу крутнуть заводную ручку. Большой, сверкающий никелем «форд» пыхтел, чавкал, дребезжал, но не заводился. Товарищ Муминов смерил уничтожающим взглядом шофера Митьку, на потном рыжем лице которого было написано отчаяние, и бросил:
— Догонишь.
На станцию он отправился верхом в сопровождении охраны. А Митька начал пинать загудевшие помятые крылья и грязный радиатор.
— Чо с ентой выпендретикой поделать! Живмя заела!
Я вернулся к своим ребятам. Какое-то время Коротышка и мы впустую жгли патроны, потом я крикнул:
— Эй, Миргафур, поговорить надо! Примешь гостей?
Пулеметные трели смолкли. Коротышка, по-видимому, размышлял. Я похлопал Салима по пыльному плечу.
— Вставай, джигит, пойдем на переговоры.
Салим затрясся.
— Нет, нет! Никуда не пойду, начальник! Там стреляют!
— Подумай, Салим, глупая ты голова. — Я, поражаясь своему терпению, принялся втолковывать: — Кому скорее они поверят, мне или тебе? Увидят тебя и поймут: значит, на самом дело советская власть прощает, если простила даже Салима.
— Что вы, что вы, начальник! Как у вас повернулся язык сказать такое! Миргафура знаю! Он бешеный! Сразу застрелит!
— Если не пойдешь, товарищи подумают: Салим струсил. Уважать не будут.
— Ну и не надо. Я как-нибудь… без уважения. Голова дороже уважения.
— Пойдем. Прицепишь к каждому боку по пулемету — там их много. И тряпок там завались, сошьешь себе парчовые штаны.
— Какой вы злой, начальник Надырматов! Почему Салима не любите? Почему хотите его смерти? Я же теперь друг советской власти… И ваш друг. Скоро еще больше подружимся. Ведь сказано: дружба после вражды слаще халвы, — верещал толстяк.
— Ну, ты халва! — озлившись, заорал я. — Пойдешь или нет? Вместе пойдем, я и ты!
— Вайдод! — завопил Салим, упал на землю, обхватив голову руками. — Убивают!
Из кибитки донесся зычный бас Коротышки:
— Эй, Артык, сын шакала! Дастархан готов, а гостей все нет! Струсили?
Салим тотчас умолк, но продолжал лежать, пряча голову под рукавами чапана.
С кем же идти? На каждого-из моих товарищей бандиты в большой злобе, и это может испортить все дело.
А Салима не поднять… И я пошел один — не оттого что я герой какой-нибудь, просто в одиночку мне всегда сподручней действовать…
Было тихо и тревожно в этом утреннем мире. Солнце еще не выкатилось полностью из-за горизонта, словно тоже чего-то выжидало. Ноги мои все больше тяжелели, задевали за неровности земли, и переставлял я их с усилием, напряженно ожидая выстрела.
Вот и первая линия Коротышкиной обороны — полуразрушенный низкий дувал. Труп одного из бандитов застрял в проломе, и в его руке пыталась согреться ржавая «лимонка» — кольцо уже было сорвано. Вот сейчас как вскочит и жахнет под ноги! Я осторожно разжал его холодные пальцы и швырнул гранату подальше. Громыхнул взрыв, осколки заскакали по сухой земле, с тополя посыпались листья.
— Кого убил, Артык? — тотчас откликнулся Коротышка. — Может, начальника Муминова?
В самообладании Коротышке не откажешь. Обречен, выхода никакого, а хвост трубой, будто не мы его, а он нас прижучил.
Принял он меня приветливо.
— Что, начальник, у советской власти заварка кончилась? Садись к дастархану, настоящим кок-чаем напою перед дальней дорогой.
— Куда же ты меня собираешься отправить, Миргафур? Не в ад ли?
Я сел к замызганной скатерти, расстеленной на глиняном полу. Вокруг разбросанные вещи, оружие, груды стреляных гильз. На дастархане полно еды. Остатки жирного плова сытно мерцали среди глазурованных красот огромного лягана. А Коротышка — жив-здоров, не морщится от ран. Очень похоже, что на нем ни царапины. Вот и верь слухам. Говорили, продырявили его в Коканде, еле ушел.
— Не в рай же тебя! — засмеялся Коротышка и протянул мне, как положено дорогому гостю, пиалушку с прозрачной жидкостью на пару глотков.
Он и на самом деле коротышка, в армию такого не взяли бы. Плечи слабые, покатые, как только на них шелковый халат держится? А глаза у Коротышки умные, тут ничего не скажешь, засели в глубоких глазницах и смотрят на тебя будто со дна колодца. И голос — как у оперного певца, оглушает.
Я хотел узнать, сколько человек в кибитке. Пока видел только двух рослых джигитов, занявших позиции у пулеметов без станков — в дыры в стенах были просто вставлены, как поленья, стволы «максимов». Всех своих родственников Коротышка распихал по могилам и тюрьмам, а эти, наверное, новобранцы со стороны. Вон как смотрят — испуганно, даже затравленно. Не набрались еще уголовной спеси.
— Меня уже пять раз хотели в ад отправить, и все почему-то в отделение аз-Замхарира.
— Ой-бой! — Коротышка даже расплескал из своей пиалушки. — Я ведь тоже тебя… туда! Где сильно холодно!
Что ж, контакт, какой ни есть, установлен, можно приступать к делу.
— Вот там за дувалом Салим Курбанов отдыхает, — я показал пальцем в светлый прямоугольник двери. — Бывший Салим-курбаши. Ты его, должно быть, знаешь. Видишь, его баранья шапка маячит?
— Почему он сам не пришел?
— Говорит, ты бешеный, застрелишь.
— Правильно говорит. А ты почему пришел? Тебя-то обязательно застрелю.
— Не застрелишь. Ты человек умный, должен понять: моя смерть похоронит твою последнюю возможность остаться в живых. И товарищей моих озлобит. Короче говоря, предлагаю сдаться.
Коротышка усмехнулся:
— Ты решил, что я обрадуюсь, буду ноги тебе целовать, надену на тебя ватный чапан, буду беречь тебя от сквозняков, чтобы ты, чего доброго, не простудился? Чтоб советская власть не подумала: Миргафур-бандит хорошего начальника простудил, вот он и кашляет.
Приятно поговорить с умным человеком.
— Да, Миргафур. До того разбитого дувала ты меня понесешь, можно сказать, на руках, будешь беречь от шальных пуль и небесных кар. Теперь я — твоя единственная надежда.
— Поклянись, что сохраните нам жизнь.
— Даю тебе слово, этого достаточно. А вот официальный документ… — Я вынул из нагрудного кармина листовку с объявлением об амнистии сдавшимся врагам трудового народа, протянул ему. — Прочитать, что тут написано?
— Не надо. — Он держал листок на ладони, раздумывая.
Наконец произнес с тягостным выдохом:
— Хо-оп. Иди, мы подумаем…
А что тут раздумывать? Уж какой был бандит Кадыр-байбача, а сдался и жив-здоров, тихо сидит теперь в своем кишлаке. А Додхо-саркарда? Говорят, от его свирепого взгляда у женщин начинались преждевременные роды. Очень властный был курбаши, а теперь охраняет предгорья от мелких уголовных и басмаческих шаек. Не говоря уже о том же Салиме Курбанове. Мы-то и в те времена мечтали всех перевоспитать для нормальной трудовой жизни, даже самых неподдающихся. Так что очень подходящий момент был сдаваться, пока мы еще не раздумали с перевоспитанием. Коротышка ведь умный, должен понять.
Я благополучно добрался до дувала, никто не выстрелил мне в спину.
— Нет, — сказал я своим, — это не хаза. Настоящая хаза где-то в другом месте.
Тем временем в кибитке что-то происходило, началась стрельба, послышались крики. Потом на солнечный свет вышел сам Коротышка и демонстративно бросил на землю маузер. Когда к нему подбежали, произнес спокойным тоном:
— Не хотели сдаваться. Убить меня хотели. Но аллах призвал их, а не меня.
— Вот сволочь, — сказал кто-то из моих парней. — Своих крошит почем зря. И в Коканде, и тут. Совсем свихнулся Короткий!
Мы ехали по узким улицам длинной шумной кавалькадой. Бойцы-милиционеры оживленно обсуждали операцию, вокруг сновали мальчишки, а над дувалами маячили головы их отцов и матерей. Они окликали знакомых милиционеров, расспрашивали. В пыльном воздухе явно ощущалось праздничное настроение. Дай знак — и загудят карнаи: «Кичик-Миргафура поймали!»
Коротышка с бесстрастным видом покачивался в седле. Вдруг повернулся ко мне всем корпусом.
— Посмотри на них, начальник. Если бы я тащил тебя на аркане, они так же приветствовали бы и меня. Я их знаю.
— Ты их не знаешь, Миргафур.
— Почему это не знаю?
— Ты и не пытался никогда их узнать как следует, не пытался сравнить с другими… При всем твоем уме ты слеп. Так что благодари аллаха, что для тебя все кончилось.
— Кончилось… — пробормотал Коротышка с раздражением и отвернулся.
Но я не оставил его в покое:
— Эй, Миргафур, кому из своих ты на всякий случай оставил жизнь?
— Всех аллах призвал, никто не остался.
— А Хасан?
— Какой Хасан?
— Твой младший брат, тот, что приходил к Усмановым за лепешками и фруктами.
— Спроси людей, начальник, спроси стариков. Все тебе скажут, не было у Миргафура брата по имени Хасан.
— Значит, кто-то обирает население, пользуясь твоим именем? Не боясь тебя? Согласись, это похоже на вранье.
Коротышка ничего не ответил.
Один из милиционеров показал камчой вперед:
— Артык, смотри!
Салим на своем мерине вылез вперед строя и ехал подбоченясь, важный, как эмир бухарский. На приветствия людей отвечал надменным кивком. Умора!
Такого я вытерпеть не мог, догнал, перепоясал его плетью.
— За что?! — завопил Салим гнусаво. — Все будет доложено товарищу Муминову!
— Нет, я сделаю из тебя человека, — я вновь замахнулся плетью.
— Ладно, ладно, ладно, — Салим втянул голову в плечи. — Сделайте, начальник, сделайте… Я разве против? Только спасибо скажу…
— Застрели ты его, начальник, — сказал Коротышка. — Я бы застрелил.
— Забудь про убийства, Миргафур. Чем скорее, тем для тебя же лучше. Ну а насчет Салима… Виноват ли карагач, что не вырос чинарой?
— Советская власть хочет и карагач сделать чинарой? — Бандит издевательски захохотал.
Миргафур упорно стоял на своем:
— Никаких больше хаз-баз я не знаю! Что было в кибитке, то вам отдал. Почему Миргафуру не верите?
— По нашим данным — есть хаза. — Товарищ Муминов разглядывал лицо Коротышки сквозь клубы папиросного дыма. — Вот ты из кожи и лезешь, пытаешься ее сохранить.
— Как сохраню? Я здесь сижу! — Коротышка начал энергично разгонять дым. — Принесите Коран, принесите! Миргафур поклянется на Коране! Вы услышите своими ушами и сразу поверите!
Товарищ Муминов затушил папиросу двумя пальцами, окурок положил в папиросную коробку.
— Любой имам отпустит тебе заранее все грехи, если ты очень попросишь. Поэтому клятва на Коране ничего не стоит. Так-то, гражданин Пулатов Миргафур.
— О аллах! — Коротышка поднял руки к низкому потолку. — Обманули! Советская власть обманула Миргафура! Зачем я сдался? Зачем погубил джигитов?!
Внезапно он выхватил из-под себя стул, по я остановил его на взмахе — удар предназначался товарищу Муминову. Я силой усадил Коротышку обратно.
— Напрасные старания хребет переломят, — спокойно продолжал начальник милиции. — Джигитов убрал, чтоб не проговорились. Они знали, где хаза.
— Аллах всемогущий! Верни мне вчерашний день! — забубнил Коротышка, и по его желтому худому лицу поползли слезы.
«Вот и этот слезу пустил, — подумал я. — Что с людьми происходит? Неужели он искренне сожалеет о вчерашнем дне?»
Товарищ Муминов вопросительно взглянул на меня.
— Что скажешь, Надырматов? Найдем хазу без его помощи?
— Конечно, найдем, Таджи Садыкович. А он пусть потом рыдает и бьется головой о стену, проклиная себя за глупость.
Я провел Коротышку в камеру, сдал охране.
— Когда люди ищут то, чего нет, это значит, аллах отнял у них разум! — сердито сказал он мне на прощание.
Я не остался в долгу.
— Не прикидывайся хромым перед калеками, Коротышка.
— Пусть покроется позором весь твой род, начальник! — в ярости кричал он. — Пусть на твоей могиле будет отхожее место шакалов!
И тут я увидел Салима. Он спешил, спотыкался.
— Артыкджан! Начальник! — Салим вытер грязным рукавом потное лицо. — Я торопился… бежал. Допрашивать будем? Пытать будем?
— Кого?
— Миргафура. Бешеного. Я приготовил, вот… — Он тряхнул перед моим носом увесистой камчой. — Тут на конце пулька. Врежу — сразу же расскажет. Я их знаю, бешеных!
— Пошел отсюда, — прошипел я сквозь зубы.
— Что я такого сделал? — загнусавил Салим. — Стараюсь! Хочу как лучше!
Коротышка ломился головой в квадратное оконце, врезанное в дверь камеры.
— Салим! Предатель! Ты меня хотел бить? Да? Камчой бить? С пулей на конце?! Оторву голову, предатель! Вырву ноздри, вырежу язык! Вы еще не знаете Миргафура! Всех задавлю! Отпусти-и-ите!
— Зайди-ка, Надырматов, — товарищ Муминов открыл дверь кабинета, пропуская меня вперед. По его тону я понял: будет неприятный разговор.
Он сел на свой стул под портретом Ленина, побарабанил пальцами по столу.
— Ударил камчой товарища?
— Товарища? — возмутился я.
— Ударил. Унижаешь постоянно. — Он поднялся, одернул отутюженный френч. — Смирно! За проявление феодально-байских пережитков объявляю вам, Надырматов, коммунистическое порицание.
— Слушаюсь! — Я старался спрятать в себе возмущение и обиду, стоял по стойке «смирно» и чувствовал, как по моей тощей спине ползут струйки пота.
— Садись и мотай на ус…
— Товарищ Муминов, Таджи Садыкович! Прошу освободить меня от нового сотрудника… Курбанова. Не справляюсь я с его воспитанием. Пусть кто-нибудь другой его воспитывает, у кого получается.
— В кусты от трудностей, Надырматов? Какой же ты комсомолец? Это же тебе, если хочешь знать, поручение партячейки. Ты известен нам в оперативном деле, теперь — проверка на фронте воспитания. Справишься — будем рекомендовать…
— Запросто бы справился, если бы не мешали. Я же его… лучше, чем себя, изучил! Каждый его шаг наперед знаю! Это же… это же отрыжка старого времени!
— Пожалуйста, без прозвищ и оскорблений! Понимаю: трудно, дело новое — таких перевоспитывать. Но Додхо, посмотри, как хорошо перевоспитывается! Уже и политграмоту учит с большим, говорят, удовольствием.
— Так при нем ведь комиссар толковый, из рабочих. На его нервах, наверное, и крови все эти успехи и достижения.
— А тебе кто мешает быть толковым рабоче-дехканским учителем — для одного ведь ученика! Честно говорю, у тебя есть все, чтобы в короткий срок приобщить Курбанова к нашим задачам, как говорится, к передовому образу мыслей. Между основными делами обучай его грамоте, особенно в походах. Пока трясетесь без дела в седлах, ты и обучи.
— В общем, я уже начал, Таджи Садыкович. Только все бесполезно: три буквы он запомнил, а четыре забыл.
— Как это?
— Арабскую букву син он знал, ею расписывался, а теперь и ее не помнит. В его голове сразу четыре буквы не умещаются.
— Уместятся. Ты постепенно, без окриков и без ругани. И главное, не торопись — по одной буковке в день. Сам посуди, целая банда Додхо-саркарды перевоспитывается, а мы с одним не можем справиться. Позор! Курбанов уже принес пользу советской власти, значит, перевоспитание уже и без нас началось. Тебе мой окончательный приказ и партпоручение, Надырматов: подружись с ним. Стисни зубы, а подружись. Я знаю, он много от тебя возьмет. А за ним потянутся и все его родственники.
Я вышел из кабинета с пылающим лицом. Что ж, приказано подружиться, так подружимся. Только как забыть старое? Хоть убейте, но Салима в роли милиционера не мог представить.
Салим поджидал меня на улице, сгорая от любопытства и нетерпения, то и дело вытирая большое жирное лицо моховой — на все времена года — шапкой.
— Артыкджан! Начальник! Друг! — радостно загнусавил он. — Салим на вас не сердится! Салим вам товарищ! Идемте скорей, нас ждут!
— Кто ждет?
— Будет очень хорошее угощение. Барашка я сам выбирал! Сладкий барашек, клянусь аллахом!
— Выкладывай сейчас же, что задумал?
— Не любите вы меня, товарищ начальник, совсем не любите. Вай! Бедная моя голова! Все Салима уважают, а вы не уважаете… Скоро породнимся, а вы все равно не уважаете.
Я схватил его за грудки.
— Как это породнимся? Ты что несешь?
— Адолят — моя родственница! — восторженно заверещал он. — Разве вы не знали?
Я оттолкнул его, едва сдержавшись, чтоб не всыпать ему как следует.
— А угощение… Это что? Вроде свадьбы?
— Что вы, начальник! Разве так бывает, чтоб сразу и свадьба! Сегодня празднество сговора.
— Иди и передай всем своим… — сказал я, закипая от злости. — Не будет никакого сговора. Не будет никакой свадьбы. И лучше не попадайся мне на глаза. Все понял?
Когда я пришел домой, дед опять лежал на супе с закрытыми глазами.
И в самом деле, не жениться же на девчонке, которую так нагло хотят тебе подсунуть! А с другой стороны… Каково ей сейчас? Позор-то какой! Никто не будет спрашивать, почему жених отказался, по какой причине. Все будут твердить одно: отказался! В народе говорят: позор длиннее жизни. Значит, получится, будто я сознательно исковеркал судьбу несмышленой девчонки?
Вот как в жизни бывает: вроде бы пустяковое дело — отказался жениться, но из-за этого стали происходить всякие события. И самое первое событие — вот оно, пожалуйста: к товарищу Муминову пришли старики Салимовой родни. Во всем чистом, торжественные, умытые, будто сегодня была пятница. И впереди аксакалов, конечно, Назимбай-ака.
— Выслушай нас, начальник, — начал он, подскакивая на месте от нетерпения. — Совсем испортился ваш нукер, Надырматов сын. Обычаев не чтит, стариков не уважает. Тут писарь прописал все грамотно и достойно. Про все дерзости вашего нукера. Накажите его, начальник. Сильно накажите. Народ требует. А это вам подарок за вашу мудрость и доброту, известные в подлунном мире.
Товарищ Муминов посмотрел на корзины и тихо произнес:
— Уберите. Чтоб я этого больше не видел.
Тем не менее напоил стариков чаем, с почтением проводил до ворот милицейского двора. А мне сердито высказал:
— С тобой еще поговорим! На ячейке! О твоей несдержанности, о плохом поведении в быту. А сейчас занимайся своим делом. Чтоб хаза Миргафура была найдена в течение суток!
— Делаем все возможное, Таджи Садыкович. Найдем, я думаю… А насчет этого… попробую сам уладить.
— «Думаю», «попробую»! Ты не на базаре катык продаешь, ты в добровольческую милицию вступил, а по существу — в армию. Выражаться должен определенно и четко. По-военному!
— Слушаюсь, товарищ начальник! — и я попытался щелкнуть каблуками своих стоптанных сапог.
Товарищ Муминов прищурился.
— Издеваешься?
— Никак нет. Армейский язык знаем, как-никак служили…
— Кру-угом! Шагом марш! И пока задание не выполнишь, чтоб я тебя не видел!
Я собрал бойцов своего отряда в дальнем углу огромного милицейского двора, у конюшен. Мы расселись прямо на земле, усыпанной соломой, дневальный принес чайники и пиалушки…
В зарешеченном окне кутузки маячило большое лицо Коротышки. Он тоскливо смотрел на милицейских коней, которых конюхи скребли большими щетками. Ну а мы пили чай и говорили о хазе, где ее искать и как искать. Толковые были речи — ребята быстро набирались опыта, но мысли наши были вроде бы без стержня, или, как много позже говорили, без понятия о методах следственного дела.
— У тебя есть что сказать, Салим?
— Есть, начальник. Какую девушку обидели, разрази вас аллах. Были бы как Фархад и Ширин. Все бы завидовали. Уважали… — завел он свою песню.
— Я тебя спрашивал, как будешь искать хазу?
— Как скажете, так и буду, — поскучнел Салим.
Товарищи тоже начали рассуждать о сватовстве.
Они, конечно, были на моей стороне, тем не менее я прекратил эти посторонние разговоры. Только Кешка Софронов не сразу успокоился.
— Так разве это посторонний разговор? — удивленно возмутился он. — Если ползучая контра хочет влезть в родню к бойцу революции… Ладно, молчу, молчу. Про любовь и все такое будем, видно, толковать после всемирной победы пролетариата, не раньше.
— Правильно, Кеша, — сказал я с уважением к его классовой понятливости. — А теперь, что нам известно по данному распрекрасному делу? Первое: где-то есть настоящая хаза. Второе: хозяин хазы — Коротышка.
Все посмотрели в сторону Коротышки. Он просунул руку сквозь решетку и подманивал горлинку хлебными крошками. А та, свесив голову с крыши, поглядывала на него то одним глазом, то другим.
— Третье, — продолжал я терпеливо. — Коротышка сдался, притом убил двух сообщников.
— Темнит этот Коротышка, — сказал Кешка Софронов. — Вот и сдался. А что, неверно?
— Верно, Кеша. Товарищ Муминов тоже сказал: темнит, отводит нас от хазы. Похоже, с этой целью и сдался. И прикончил тех двоих, чтоб не проболтались. Такие, как он, верят только себе… А теперь вопрос: почему Коротышке приспичило темнить именно сейчас, в данный момент?
Товарищи молчали. Салим завороженно смотрел мне в рот. За его мясистым ухом уютно устроилась мятая папироса.
— Может, хотел выдать эту кибитку за хазу? — пробился неуверенный голос Кешки Софронова.
— Тогда он хотя бы разбросал по полу деньги и барахлишко, чтоб глаза нам ослепить, мозги запудрить, — ответил я. — Но в кибитке золотишком и не пахнет.
— А что? Все ясно. Сдался, отбухает срок и вернется в свою хазу. А кто-нибудь из верных уркаганов будет сторожить. Тот же Хасан — где он?
Я повел взглядом по внимательным лицам.
— А может, тут что и похитрей? Смотрите, что получается. Вот мы ищем хазу, какие-то следы находим, чуть было Хасана не поймали. И вдруг появился сам Коротышка. Появился так, будто сказал нам: «Вот он я, хватайте меня». Так вот что мне в голову стукнуло — Коротышка остановил наши поиски! Нарочно остановил. Ведь мы перестали искать в Чорбаге и всем скопом прибежали в махаллю Беш-таш. А если хаза была в Чорбаге? Если мы были на ее пороге?
— В Чорбаге? Быстрей! — всполошились ребята.
Да, именно в Чорбаге, на городской окраине, мы прекратили поиски. Мне хотелось бежать впереди всех к конюшне, но я неторопливо стряхнул с себя соломинки, расправил гимнастерку и лишь тогда сказал:
— Седлаем, товарищи!
А как же? Негоже командиру отряда угро суетиться и прыгать от радости.
Коротышка притиснул лицо к ржавым прутьям решетки, вспугнул горлинку. Один из бойцов показал на него пальцем:
— Услышал, однако, про Чорбаг…
— И в штаны наложил! — подхватил другой.
Но вслед нам загрохотал мощный бас:
— Счастливого пути, начальник!
Удивительная вежливость Коротышки мне совсем не понравилась. Куда приятней звучала бы в данный момент его грубая брань.
Чорбаг — это густая тень старых фруктовых деревьев, отдельные кибитки сторожей, загородные дома местных жителей, извилистые линии дувалов, неглубокое русло речушки в глиняных берегах, пустыри, заросшие колючкой, кучи мусора, вывозимого на арбах из города… «Чорбаг» — «Четыре сада», заимка. Отправляясь в загородный дом или сад, говорили когда-то: «Пойду в чорбаг». Город уже вплотную приблизился к Чорбагу, начал втягивать его в свою черту. Это был кусочек уходящей замусоренной старины.
Бродить по закоулкам Чорбага в жаркий день — одно удовольствие, душа отдыхает. Мои парни поснимали гимнастерки, а кто и сапоги. Мы настроились на долгие поиски, а нашли быстро — пустую яму, похожую на воронку от снаряда, но непомерно большую: в ней могла поместиться лошадь вместе с всадником. Вокруг ямы были разбросаны доски и груды свежей земли, не успевшей высохнуть как следует.
Мы сидели на досках, курили, соображали. Никому не хотелось верить, что это и есть знаменитая хаза, точнее, то, что называлось хазой, складом и так далее.
— Сомнений нет, — сказал я, пряча глубокое разочарование. — Коротышка выиграл время, и хазу перенесли. Должно быть, этой ночью поработали. Сообщники какие-то остались — вот наш главный промах. Без сообщников, которые на воле, он ничто.
Следы были тщательно уничтожены, так что невозможно было проследить, в какую сторону тащили немалый груз. Верно в народе говорят: «Время потерял — все потерял». Но я старался выглядеть бывалым джигитом, закаленным оплеухами судьбы.
— Не унывать, товарищи! Будем искать. Очень важно найти хоть какой-нибудь след — окурок, оброненную вещичку… Чем трудней дается победа, тем она слаще.
— Слаще халвы, — произнес уныло Салим.
— Даже если бы ангелы унесли на небо все, что здесь было спрятано, то и они уронили бы на грешную землю какую-нибудь малость. А тут работали люди. Значит, так… Разобьем Чорбаг на участки и будем искать. Хоть на животе ползать, но надо найти, товарищи!
Салиму я выделил самый богатый участок — пустырь, колдобины, обрывы. Чуяла моя душа, там могло что-то быть. Пусть он найдет! Чтоб и ребята увидели: приносит пользу, старается. Чтоб и сам себя почувствовал нужным в новой жизни.
Но Салим возмутился:
— Разрази вас аллах, начальник! Совсем Салима не любите! Всех — на легкое место, а Салима на трудное? Да?
Он наговорил мне столько, что я разозлился.
— Ищи где хочешь! Пожалуйста!
Аллах всемогущий, ну почему я должен с ним нянчиться!
Салим полез в самые тенистые места, где можно было и яблоком закусить, и в холодном арыке искупаться. А я начал обходить богатый участок и сразу же наткнулся на змей. Они расползались с шипением в разные стороны. Вокруг было много следов босых детских ног. Старых следов. Мальчишки приходят сюда за птичьими яйцами по весне — крутые обрывы изрыты норками, в которых селились стрижи, удоды, синеворонки. Вот и сейчас над головой пролетела парочка длинноклювых нарядных удодов. Я проследил за их волнистым полетом.
— Начальник! — донесся издали гнусавый голос. — Идите скорее сюда, начальник!
Салим сидел на корточках у арыка и кричал, напрягая жилы, до тех пор, пока я не хлопнул его по пыльному плечу.
— Туда смотрите, начальник! Туда! Салим нашел! Никто не нашел, а Салим нашел! — Он показывал обеими руками на мутный быстрый поток, тащивший листья и яблоки-падалицу.
На дне арыка я разглядел человеческие тела. При виде трупов мне всегда становится не по себе. Но я заставил себя залезть в воду — и точно: два трупа. Они были придавлены ржавой изогнутой рельсиной.
Мы с Салимом вытащили их на берег. Это были пожилые дехкане, убитые выстрелами в затылок. Ветхие мокрые чапаны все еще были подвернуты на спинах. Такие тымды-курдюки обычно сооружают для переноски тяжестей.
Я знал этих людей. Один был сторожем черешневого сада, другой имел загородный «дом» — развалюху-кибитку тут же, на Чорбаге. Наверняка случайные люди, просто им не повезло — подвернулись под руку бандитам. Таких случайных грузчиков уголовники называли «вьючными животными» и нередко освобождались от них подобным образом.
Товарищ Муминов приехал на место происшествия в сопровождении городского врача.
— Их смерть на нашей совести, Надырматов. — Товарищ Муминов с хмурым видом стоял возле убитых. — Не смогли найти хазу, и вот… А я на тебя надеялся, думал, ты голова… Так что кончай поиски и заступай на дежурство. Хватит за тебя дежурить другим.
И хотя я ему в ответ ни слова, он резко, будто озлясь, спросил:
— Тебе что-нибудь непонятно? Поясню. Трупы не оставляют там, где устраивают тайники. Награбленное вывезли из Чорбага. Ты не смог найти хазу, когда она была у вас под носом, ходили и спотыкались об нее. Сейчас не найдешь и подавно. Пусть ташкентские товарищи покажут, как надо искать.
На базарчике возле мечети я купил свежей самсы и заторопился домой: нужно было хотя бы силой накормить забунтовавшего деда. Я припустил было крупной рысью, но впереди появились какие-то люди, и, чтоб не ушибить их на узкой, сдавленной дувалами дороге, пришлось перевести коня на шаг.
Засунув ладони за поясные платки, преградив мне дорогу, стояли четверо. Я узнал братьев моей несостоявшейся невесты. Решили посчитаться за позор сестренки?
В старшем я узнал Хамидбая, того самого, которого хотели сделать председателем союза «Кошчи». Он вроде бы еще больше вытянулся и отощал, чекмень на его квадратных плечах был прежний, дыра на дыре, если не считать кокетливой, в горошек, заплаты на животе.
— Слазь, — произнес Хамидбай враждебно.
— Может, в другой раз? — предложил я миролюбиво, будто руку дружбы протянул.
— Мы не против советской власти… и милиции… Так что слазь.
Остальные братья, тоже тощие и оборванные, сжигали меня ненавидящими взглядами. У младшего даже губы подрагивали — так ему, видно, хотелось отдубасить меня.
— Вижу, как вы к милиции относитесь, — вчетвером на одного?
Можно было припугнуть их наганом или словом: как-никак покушаются на служебное лицо. Можно было выстрелить в воздух, чтобы примчался ближайший постовой. Но тогда я впутал бы в свои личные дела советскую власть — так получается?
— Нет! — Хамидбай замотал головой. — Всего один будет бить. Очень хороший человек, он тоже за советскую власть. И милицию уважает… Наш родственник.
— Салим, что ли? — Я захохотал.
Над дувалом тотчас появилась голова Салима в плоской бараньей шапке, выпачканной в глине. Он был немного смущен.
— Почему тебя выбрали, Салим? Другие вдруг ослабли, и ты — самый сильный батыр в роду?
— Зачем смеетесь? — обидчиво загундел он. — Не все ли равно, кто вас будет бить?
— Хочешь меня отколотить? Вспомни поговорку: кто боится, того и бьют. А ты меня боишься.
— Я? — Салим фальшиво рассмеялся. — Вас? Такого худого?
— Я же твой начальник, верно? А ты всех начальников боялся еще в утробе матери.
Я застегнул кобуру нагана, засунул в трещину дувала концы поводьев. В случае чего товарищи найдут меня по коню. Навряд ли кто в городе рискнет увести животное, меченное милицейским тавром.
— Где будем биться, гнусавый?
Мы перелезли через дувал, пошли чьим-то садом, жаждущим полива. Куда? Конечно, на пустырь с живописными холмами мусора. А дальше начинались сады и закоулки Чорбага.
Чтобы не молчать, я спросил шагавшего впереди Хамидбая:
— Канавы прорыли?
Он обернулся — нескладный, костлявый, слюна блестит в уголках большого рта, — протянул удивленно:
— Ка-акие канавы?
— Чтоб кровь стекала. С одного Салима набежит, как со стада баранов. Вон загривок какой багровый, а нос нежный, при виде хорошего кулака кровь брызнет сама по себе.
— Посмотрим, какой у вас нос! — обиделся Салим.
В мелкой глиняной впадине среди скорпионов и колючек мы с Салимом начали волтузить друг друга. Смех и грех. Салим был силен, но не очень ловок и дрался по-кишлачному, то широко размахивая кулаками, то стараясь ухватиться за мою одежду. И ухватился. Пуговицы моей многострадальной гимнастерки посыпались дождем. Я стукнул Салима кулаком в скользкий подбородок — он закатил глаза и повалился в колючки.
— Убил! — завопили братья и, толкаясь, бросились на меня.
Одному я врезал локтем под дых, другому — ногой по коленной чашечке. Хамидбай выхватил нож… Спасибо Салиму, он вовремя очухался и так с разбегу боднул меня, что я вспорхнул в воздух.
Победа благородного семейства была полная, и Адолят могла утешиться. Измочаленного, залитого кровью, в разорванной до пупа гимнастерке, меня понесли на руках прежним маршрутом и взгромоздили на седло.
— Шу! Шу! — Хамидбай шлепнул пятерней по крупу коня. Что-то с его речью происходило странное, и он удивленно прошепелявил еще раз: — Шу!
Вроде бы я не бил его по зубам. Неужели сами выпали?
— Убирайтесь из нашего города! — глаза Салима воинственно сверкали. Угощай его тумаками хоть каждый день — только спасибо скажет. Вон какой храбрый стал. — Разрази вас аллах! Сегодня же убирайтесь! Если еще увидим, не поздоровится, так и знайте!
— Аллах свидетель, не поздоровится, — это добавил самый младшенький, отчаянно хромавший позади всех.
У ближайшего арыка я спешился и привел себя в порядок, чтобы не пугать деда. Унял кровь, сочившуюся из разбитого и опухшего носа, сполоснул гимнастерку. Тело ныло, в голове шумело.
«Надо бы вернуться, пуговицы собрать», — подумал я. Но сначала домой, накормить умирающего.
Дед лежал на супе в прежней позе. Я заварил зеленого чаю, развязал узелок с пищей, но дед не реагировал ни на божественные запахи, ни на мои уговоры.
— Как вам не стыдно, дедушка. Пьете мою кровь. Ее и без того мало осталось. Да вас нужно трибуналом судить! За помощь контрреволюции. Встаньте сейчас же!
Я попытался накормить его силой. Он выплюнул пищу. Из-под дергавшихся век просочились мутные слезы и затопили глубокие черные морщины на лице. Тщедушное тело его содрогнулось от рыданий. Я был в отчаянии!
— Да поймите же, бобо! Плохие люди хотят приручить меня… Для этого хотят породниться, поэтому и вам голову заморочили!
Дед молча плакал, прощаясь с жизнью.
Я поел в одиночестве, не чувствуя вкуса пищи, зашил гимнастерку и, так как до заступления на дежурство оставалось время, поехал искать пуговицы.
Медные пуговицы хотя и ценность, но всего лишь предлог, наивная уловка для того, чтобы обмануть внутреннего надзирателя. Душа-то хотела не пуговиц, душа искала встречи с Адолят. Объяснить бы ей, что она во всей этой истории ни при чем. Что я не против нее. Наоборот, она даже нравится мне. Так и скажу: «Ты мне нравишься, вот только подрасти немного. И пожалуйста, без всяких свах и калымов. Революция отменила феодально-байские обычаи раз и навсегда…»
Прежним путем я добрался до места драки. Верблюжьи колючки, оказывается, были искромсаны и раздавлены на большой площади, будто тут прошла орда Чингисхана. Даже не верилось, что это мы с братьями Адолят так славно поработали.
Собрал я все до одной пуговицы, сел и тут же пришил к гимнастерке. Потом пошел напрямик через пустырь к дому Адолят, с ходу одолел завал из колючек и веток акации, возвышавшийся вместо дувала, и уперся в глухую стену кибитки.
Из глинобитной старой постройки выпирали жердочки остова. В трещины были засунуты начесы волос, крохотные и серые от пыли узелки, бумажные свертки… Волосы в трещинах — это чтобы на голове густо росли. А узелки и свертки — это пуповины детей, выпавшие молочные зубы и многое другое. Сохранить бы хоть одну такую стену, чтобы дожила до светлого будущего, а то ведь и не поверят, что было когда-то такое…
Передо мной стояло несколько задач в этом походе к дому Адолят. Прежде всего — поговорить с девчонкой. Затем — не нарваться на новую драку, ведь это будет уже не драка, а обоюдное убийство. Они меня будут убивать за то, что нарушил неприкосновенность мусульманского жилища, Коран в таких случаях рекомендует оторвать голову нечестивцу или что-то в этом духе. Ну а мне, понятно, придется защищаться. И неизвестно, чем дело кончится. Интересно, на чью сторону встанет Адолят? Ясно, на чью, и гадать тут нечего. Она, может, и добьет меня, умирающего, каким-нибудь тяжелым и твердым предметом. Кумганом, например. Или култышкой для сбивания масла. С какой стороны ни взглянуть, а смерть совсем не подходящая для командира отряда угро.
Под звучное щелканье невидимого перепела я крался по двору и, надо же, наткнулся на Хамидбая. Увидев меня, он вытаращил глаза.
Я выхватил наган из кобуры.
— Только пикни!
Хамидбай звучно сглотнул слюну, однако в его глазах не было страха.
— Он у тебя не штреляет, — прошепелявил Хамидбай.
— С чего ты взял? — шепотом спросил я.
— Ты бы выштрельнул… тогда… Я нош вынул, а ты не выштрельнул. Я ше помню.
— А ты подумай получше. Может, поймешь, почему я не стрелял. Я подожду.
Я отодвинул край трухлявой циновки и увидел на супе возле хауза нескольких стариков и среди них — Салима в бараньей шапке. Он гнусавил что-то с яростью и обидой и в то же время не забывал шумно отхлебывать из пиалы. То и дело слышалось аппетитное причмокивание. И мне тоже захотелось чаю.
Хамидбай смотрел на дуло нагана и размышлял, должно быть. Потом сказал:
— Он у тебя шломанный. Потому не штреляет.
— Он очень хорошо стреляет. А тогда не выстрелил, потому что пожалел тебя, дурака.
— Я ше нош вынул, а ты пошалел? — Недоверие было написано на неумытом лице парня.
Вдруг он спохватился и перешел на враждебный тон:
— Ты зачем пришел? Подшлушивать шлова мушульман?
— Вот еще. На тебя хотел посмотреть. Как, думаю, он там без зубов? Может, тебе деревянные выстругать? Эй, Хамидбай, про какого шакала они говорят?
— Про тебя, начальник.
Мне стало не по себе. Им мало мордобития, хотят кровью смыть позор дома? А птичка-то сама сдуру влетела в силки!
Я взвел курок нагана.
— Ложись лицом вниз, руки за спину!
Хамидбай оторопело смотрел на вставший на дыбы курок. Потом неуклюже лег, ткнулся лицом в утрамбованную глину.
Голоса стариков становились все громче.
— В горы!..
— Не надо в горы!..
— Салимбай, сынок…
Опять протяжно загнусавил Салим:
— Он же в зиндан меня посадит, клянусь аллахом, а потом убьет! Лучше мне убежать в горы.
— Нет! — взвизгнул Назимбай, и все смолкли. — Через тебя, Салимбай, сынок, весь род может стать богатым и уважаемым. Мы все поедем к шакалу, дадим ему мяса, лепешек, фруктов-мруктов. Пусть подавится…
Ага, купить меня решили?! Я спрятал наган в кобуру.
— Темень беспросветная! — сказал я громко.
Хамидбай повернул лицо и посмотрел на меня одним глазом. Я отправился прежней дорогой через пустырь, и следом за мной летели возбужденные голоса стариков.
Я не любил ночные дежурства… Ночь пробуждает к жизни грех и порок. Заступая на дежурство, будто погружаешься с головой в хауз, наполненный мутью.
На этот раз ночка выдалась не труднее и не легче, чем все прочие: на окраине города кто-то затеял перестрелку с милицейским патрулем, у запертых базарных ворот нашли труп человека в рубище дервиша, и поднятый с постели врач определил: умер от проказы. И это в самом сердце города!
Не успели расхлебать историю с проказой — вспыхнул пожар на балахоне мелкого торговца фруктами. Пожар потушили силами патрульных, соседей и пожарников. Причину пожара установить было несложно: хозяин, напившись до чертиков, развел костер в комнате, устланной коврами. Обожженного и воющего от боли Умарбая увезли на арбе в больницу.
Но вот наступило затишье. Я подремывал у керосиновой лампы, ребята посапывали на топчане и на полу, а Салим зевал, тер глаза — мучился над русским букварем, который ему вручил товарищ Муминов, наказав со всей строгостью: «Чтобы каждый день учил по одной букве! Я проверю».
О своем ультиматуме Салим не вспоминал, и я старался не показывать виду. Не хотелось нарушать шаткое перемирие. Да и появилась приятная, хоть и хилая мыслишка: а вдруг Салим, озарившись светом знаний, растолкует наконец всей своей родне, что к чему на этом свете.
Салим тронул меня за плечо.
— Товарищ начальник…
— Это буква «гэ», — сказал я, не поднимая головы. — Там написано: «га-га-га». Так в России кричат гуси.
— Я не про то, начальник… Умные люди говорят: звери и птицы не умеют читать и писать, поэтому они всегда здоровы и в радости… А от грамоты можно сильно заболеть.
— Это Назимбай-ака тебе сказал?
— Почему Назимбай-ака? Все умные люди так говорили. Они думали, думали, потом сказали: ладно, пусть Салимбай грамоте учится, только немного.
— Смех и грех, — сказал я. — Отдохни пока от науки немного, Салим…
Но тут послышались крики часового, ударил винтовочный выстрел. Мы выскочили из дежурки. Часовой, волнуясь, доложил:
— Кто-то шастал возле кутузки!
Принесли керосиновую лампу, зажгли факелы из соломы и на земле обнаружили брызги крови — будто кто-то стряхнул с малярной кисти свежую масляную краску.
— Ишь ты, попал! — удивился часовой. — Ведь я без прицелу, впотьмах-то…
Почти до утра мы прочесывали близлежащую махаллю вдоль и поперек. Полгорода уже не спало, и какие-то люди в чапанах суматошно и ревностно нам помогали. С удивлением я узнал в одном из них Хамидбая, затем услышал заполошный голосишко Назимбая. Все его семейство было здесь! Они из кожи лезли, старались нам помочь. Но бандит как сквозь землю провалился. Товарищ Муминов распорядился прекратить поиски, потом долго благодарил аксакалов за посильную помощь рабоче-дехканской милиции.
— В следующий раз зовите, обязательно найдем! — Потный, измученный Назимбай радостно улыбался.
Пока мы искали раненого бандита, патруль за городом наткнулся на полусъеденный шакалами труп молодого парня. Труп привезли в мертвецкую больницы. Сердитый от недосыпу Владислав Пахомыч, городской врач, поставил подпись под медицинским заключением и сказал со всей откровенностью старого интеллигента:
— Прискорбно-с, господа милиция. Что ни ночь — ужасы апокалипсиса. Я при вас как рабочий на фабрике в ночную смену… Хочу обратить ваше внимание на этот труп. Переломы обеих ног, побит камнями. Но самое ужасное: в нем еще теплилась жизнь, когда на него напали дикие звери. Вы понимаете, что творится вокруг? И доколе это будет продолжаться? Власть-то вы взяли, так наведите порядок!
Чего уж тут не понять. По местным обычаям, ноги ломали неверным женам и их любовникам, застав их вместе. Теперь нужно искать, где вторая жертва.
В ту же ночь я заглянул в камеру. Коротышка притворился спящим.
— Эй, Миргафур, ничего не хочешь сказать?
В ответ сердитый бас:
— Пусть шайтан тебе говорит.
Коротышку обыскали, заглянули под нары: может, уже успели что-то передать? И точно. В углу, за деревянной стойкой нар, притаился сверток с двумя напильниками и куском бараньего сала.
Я шлепнул себя по лбу:
— Как сразу не додумался! Время ты выиграл, хазу спас. Теперь можно и в кусты? Но вот незадача. Сорвалось. Но ты помолись аллаху, может, лестницу с неба спустит.
Коротышка угрюмо молчал.
— А теперь скажи, зачем вам понадобилось убивать мальчишку и ломать ему ноги? Кто он? Еще один сообщник, с которым надо было расплатиться?
— Хочешь на меня свалить, начальник? — с яростью забасил Коротышка. — Давай, вали! Что у вас есть, все на меня!
Эта ночь никак не могла кончиться. Уже и солнце жарило вовсю, и тени от дувалов — самые короткие, а кошмары все продолжались.
Мы обедали под навесом в милицейском дворе, когда прибежал один из постовых в мокрой от пота гимнастерке.
— Девка повесилась!
— Какая девка? — я схватился за фуражку.
— Которую за тебя сватали!
Не помню, как я добрался до места происшествия. Мужчины в длинных скорбных чапанах, подвязанных поясными платками, молча стояли у ворот. Всей кожей я ощутил на себе тяжелые злобные взгляды. И заметил, что у некоторых руки дернулись к ножам под чапанами…
Тут меня перехватил товарищ Муминов.
— Вернись в отряд. Приказываю!
Спустя какое-то время, уже в своем кабинете, он сказал с горечью:
— Эх, Надырматов! Нужно было все это предвидеть… Голова есть на плечах? Какой же ты, к шайтану, командир? Дальше носа не видишь…
Город был взбудоражен смертью девушки. Какая-то сволочь распространила слух, будто я натешился с Адолят и отказался на ней жениться, будто в этом состоит суть новых отношений между мужчиной и женщиной. К товарищу Муминову опять пришли старики. Большая толпа мусульман стояла у милицейских ворот и требовала моей казни.
Начальство было вынуждено возбудить дознание по моему делу. Меня допрашивали мои же сослуживцы, затем товарищи из трибунала. Раз пять я рассказывал о своей единственной встрече с Адолят. Наконец понял: с таким же успехом можно рассказывать и пятьсот раз.
— В чем вы хотите меня обвинить? — возмутился я. — В том, что я нарушил обычай?
— Погибла несознательная юная девушка… — товарищ Муминов держался обеими руками за ремень своей портупеи, в такой позе он обычно произносил речи на митингах или на похоронах павших товарищей. — Она тянулась к тебе, Надырматов. Надеялась на иную жизнь… А когда перед ней захлопнулась дверца, ведущая в новый мир… Она не захотела мириться с таким положением!.. Сама ушла из жизни. Такие вот факты, Надырматов.
— Бей своих, чтоб чужие боялись?.. — Я попытался улыбнуться иронично, но вместо улыбки вышло что-то другое, потому что даже товарищ Муминов (кремень, не человек) отвернулся и пробормотал с некоторым замешательством:
— Ты не сомневайся… разберемся во всем по справедливости…
Я и не сомневался. Конечно, разберутся и поймут окончательно: я повинен в смерти Адолят. С меня началась вся эта трагедия, которая до этого начиналась как обыкновенная азиатская комедия. Чего тут отпираться? Виноват…
Товарищ Муминов приказал мне сидеть дома и не высовываться, пока не вызовут. Я же ответил, что дома меня обязательно прикончат, никакой часовой не поможет.
— К чему клонишь?
— Посадите меня в кутузку.
— Сейчас у нас одна камера, сам знаешь, а в ней — Кичик-Миргафур.
— Вот к нему и посадите.
— Признавайся, что задумал?
— Надо поближе на Коротышку посмотреть. Когда человека хорошо знаешь, то можно сказать, что и как он делал или сделает… Не всегда, конечно. Но я вам уже говорил: дело верное, сам проверял не раз…
— Дурной разговор. Не верю я в такие штуки, Надырматов. Да и представляешь, что будет, если я тебя в кутузку? Мусульмане скажут: раз посадили, значит, виноват. Себе же трудную жизнь выпрашиваешь.
— Таджи Садыкович, заслужил я право на трудную жизнь? Заслужил. Вы сами не раз меня хвалили перед строем. Так что посадите к Коротышке. Очень вас прошу.
— А может, и впрямь тебе там место, Надырматов? — задумчиво проговорил товарищ Муминов.
Я обрадовался:
— Золотые ваши слова, Таджи Садыкович! Но сначала дайте прочитать заключение Владислава Пахомыча о смерти Адолят.
— Еще не готово.
Владислав Пахомыч, городской врач, отличался удивительной пунктуальностью, но и медлительностью, тем более что работа судебного медэксперта — не главное его занятие.
— Тогда… мне нужно поговорить с ним, Таджи Садыкович. Обязательно.
— Поговоришь еще. А теперь пусть будет так, как ты просишь. Выкладывай на стол все из карманов, давай оружие и все ремни… — и он позвал дежурного.
Камер вообще-то было несколько, но только в одной успели переложить стены. Во время красной субботы заменили саман кирпичной кладкой. Я сам работал каменщиком в паре с председателем трибунала товарищем Чугуновым, а товарищ Муминов подносил раствор и кирпичи. Еще шутили: для других стараемся, а ведь спасибо не скажут.
И вот я рассматриваю свою кладку, ощущаю под ладонями крутые жгуты известкового раствора, гладкую поверхность кирпичей. Добротно сработано. И тут же в камере беснуется обалдевший от злой радости Коротышка Миргафур. Скачет, хлопает руками по бокам, оглушительно басит:
— Ой-бой! Начальник в зиндане! Ой-бой! Теперь Миргафура отпустят! Аллах все рассудил по справедливости…
— Перестань, — сказал я чуть ли не вежливым тоном.
— А что ты мне сделаешь, начальник? Ты же теперь такой, как я, бандит и разбойник, тоже в зиндане сидишь! Хороших людей в зиндан не сажают!
Коротышка совсем распоясался, на радостях так и лез в драку. Но не драться я сюда пришел. Да и еще с прошлой драки с Курбановыми не очухался, к бокам больно было притронуться.
— Давай по-хорошему разговаривать, Кичик-Миргафур. Вот ты — откуда родом?
Он пожирал меня глазами.
— Я ведь тебя убью. Не сейчас, так ночью, когда уснешь. Зубами горло перегрызу. Люди спасибо скажут.
— Люди? Тебе же нет никакого дела до людей.
— Правильно. Нет. Но все равно, когда спасибо скажут — приятно будет.
— Все хотел тебя спросить, да ты все время убегал. Скажи, почему тебе до сих пор мусульмане даже руку не отрубили за воровство. А ведь любой шариатский суд присудил бы тебе такое наказание.
— Те казни — для простых смертных. Так могли меня раньше… наказать… А сейчас не могут.
— Не понимаю. Почему?
Он усмехнулся:
— Беков и падишахов не казнят за то, что много убили. Наоборот, их любят, уважают.
— Разве ты бек или падишах?
Он трубно рассмеялся.
— Все знают: я уже выше беков и падишахов. Только твоя милиция глупая, ничего не знает.
— Значит… если ты имеешь много хурджунов с награбленным добром… казни уже не судят? И шариатский суд нипочем?
— Ты сказал в прошлый раз, что я не знаю людей. Это ты не знаешь! Они всегда меня не любили, но уважали, старались избегать. И я отнимал у них то, что было их силой. Их имущество. — Он яростно расхохотался, оглушив меня. — Глупцы, безумцы! Они хотели меня удержать в низших, в грязи! А им следовало сразу все понять. Надо было сразу мне дать то, чего заслуживают мои мысли, моя сила, мое желание быть выше их. Или надо было убить меня. Они трусливые и жалкие: не смогли убить, не захотели дать. Тогда я начал отбирать у них их силу вместе с их жизнями!
Я смотрел на него широко раскрытыми глазами, я вслушивался в грохочущий бас. Мне нужно было знать Коротышку, как самого себя.
…На всю жизнь я запомнил голодную страшную зиму далекого детства, когда умерли обе мои сестренки, а мы с дедом замучились ждать моих родителей. Они уехали еще летом на заработки в Скобелев с тем, чтобы вернуться к холодам. Но не вернулись. Весной стало известно, что на людей, возвращавшихся с заработков, напали грабители неподалеку от города. Бедняки отчаянно защищали свои жалкие гроши, и их перебили всех до единого.
В базарные дни я влезал на дувал и, ежась под ледяным ветром, смотрел на прохожих. Я старался разглядеть их лица, я мечтал оказаться на месте каждого из них. Легче всего мне удавалось «переселяться» и знакомых мне людей — соседей, друзей отца и деда. Скорчившись на дувале, я видел себя то чахоточным сапожником Абдураиком, то многодетным долговязым Хабибулло-суфи. Их ногами я шагал на базар, их руками отсчитывал деньги и покупал ячменные ароматнейшие лепешки. Их зубами откусывал и жевал. И мое закоченевшее тело начинали сводить судороги счастья. Я ощущал сладость еды с такой нестерпимой силой, что мог, наверное, сойти с ума…
А когда появлялся махаллинский бай Раззак на своей толстой смирной лошади, для меня наступали мучительные минуты. Я знал, что он пойдет туда, куда не заглядывали бедняки, по всем торговым рядам, накупит множество самой вкусной еды, халвы и нишалды… Но «переселиться» в него я не мог, как ни старался… Я его боялся и не представлял, что он может накупить на свое множество денег…
Я пытался так и этак привязать к Коротышке события, связанные с хазой. Что я «имел на руках»?
Коротышка так силен и богат, что, но его словам, сравнялся с падишахами и неподсуден никаким судам. Аллах ему дозволил делать все, что угодно. И вот этот «падишах» сдался. Вроде бы понятно почему, чтобы остановить поиски хазы в Чорбаге и направить нас по ложному следу. Пока мы «дотумкали» до этой Коротышкиной хитрости, его сообщники (Хасан или кто другой?) перенесли все добро в другой тайник.
Выводы напрашивались сами.
Если бы Коротышка не надеялся на то, что сможет уйти из кутузки, он, конечно, никогда не сдался бы. Вопрос: на чем основаны его надежды? Или на ком? Дальше — Коротышка наверняка продолжает руководить своей обороной, наверняка сам выбрал место, куда перенесли хазу. А раз так, то место для тайника постарался найти какое-то особенное, необыкновенное. Такое, что никому и в голову не придет его там искать. Что же мог придумать Коротышка?
Он подремывал в своем углу, а я разглядывал его крупное обмякшее лицо. Совсем не бандитское. «Неординарное лицо», — говорил о таких Владислав Пахомыч. Ведь он мог быть каким-нибудь незаурядным человеком — музыкантом, допустим, или мастером в каком-то ремесле, садоводом, хлопкоробом, торговцем, в конце концов. Не знаю, кем бы он мог быть, но знаю, чувствую — обязательно был бы «неординарным»… Правоверным не по душе пришлась его неординарность? И они вышвырнули его в уголовщину? Чтобы стал он хищником и чтобы можно было убить его как хищника? А хищник стал недосягаем для своих жертв?
Мои размышления прервал выразительный голос Владислава Пахомыча — он спрашивал дежурного обо мне. Я обрадовался этому голосу. И вот в квадрате оконца блеснули стекла старомодного пенсне.
— Что вы хотели, Надырматов? Зачем попросили вызвать меня?
— Я хотел спросить… При осмотре трупа той девушки…
— Отвратительная беспринципность! — взорвался Владислав Пахомыч. — И у вас повернулся язык спрашивать? Она, по существу, еще ребенок! Вот результат вашей распущенности, молодой человек! Да-с!
— Какой распущенности? Вы о чем?
— По существу, еще ребенок… а… а налицо все признаки… Что вы с ней сделали, вам известно! Не пытайтесь обмануть! Медицину не проведешь! Медицина — истина! Царица наук! И мне вас нисколько не жаль, поверьте. Вы, в сущности, убийца. И трибунал будет вам справедливым возмездием. Так-с!
Владислав Пахомыч — большой любитель справедливости и немножко псих, а в общем-то хороший человек. У меня с ним никогда не получалось нормального разговора, с чего бы он вышел сейчас?
— Вам потом будет стыдно, Владислав Пахомыч, — сказал я тихо. Ничего лучшего в своем положении я не мог придумать.
Он сразу осекся, начал протирать пенсне куском бинта. И ушел, не попрощавшись ни с кем, что на него не было похоже.
На лице Коротышки было написано глубокое удовлетворение.
— На девчонке, начальник, попался! Ой-бой! Какой ты слюнтяй, начальник! Наверное, первый раз с девчонкой, да? Наверное, никогда до этого голую не видел, да? — Глаза его горели энергией. Он вдруг зашептал, приставив ладонь к губам: — Хочешь, научу, как можно убежать, начальник? Нужно хорошо помолиться, и аллах спустит с неба большую лестницу.
Не сдержавшись, он трубно захохотал. Он трясся в смехе, не мог остановиться и только вытирал пальцами слезы. Я же смотрел на его мокрые губы. Забрезжила слабая мыслишка — искорка в тумане, и я старался раздуть ее в жаркое пламя. Коротышкин торжествующий хохот, как ни странно, мне помогал.
«Никому в голову не придет, какое место он выбрал для тайника, — скакала мыслишка. — Но ведь у него расчет на правоверную голову, на мусульманские мозги. Если так, то… что было на Чорбаге?..»
В камеру просочился аппетитный запах гречневой каши, заправленной шкварками и жареным луком: принесли ужин. Некоторые из мусульманских товарищей, даже работающие в милиции, и на дух по принимали всего, что было заправлено свиным салом. А вот Коротышка выше предрассудков. Ему нужны были силы, и он с жадностью набросился на еду. Я размышлял над своей порцией. Коротышка поглядывал на меня, потом спросил с полным ртом:
— Кушать не хочешь? Доктор аппетит убил? — и засмеялся, плюясь гречкой.
В Чорбаге, во дворе сторожа черешневого сада, я запомнил арбу с торчащими в небо оглоблями. Бандиты имели возможность разом вывезти весь груз. Но вместо этого почему-то привели «вьючных животных».
— Ты не ешь, отдай мне! — веселился Коротышка. — Тебя все равно застрелят у дувала.
Немощные грузчики сделали много ходок — ведь их было двое, а хурджунов — целая гора. Потом, ясное дело, их заставили уничтожать следы. Яму закрывать уже не было времени, старую яму. Осталось только убрать последний след — самих грузчиков…
Я пристально посмотрел на Коротышку. Он перестал веселиться.
— На Чорбаге было когда-то кладбище. Верно, Миргафур?
— Ну и что? Хочешь, чтоб тебя туда отнесли, когда застрелят?
— То кладбище слизнул оползень, и сейчас там какая-то мешанина… Короче говоря, арба не пройдет?
Теперь уже Коротышка смотрел на меня с ужасом, даже не пытаясь придать лицу безразличное выражение.
— Но все же кое-какие могилки остались? А в мазарах удобно кое-что прятать, если решишься на такое. Верно, Миргафур?
Он прыгнул на меня, но я был готов к этому и отбросил его ударом ног. Коротышка так и влип в стену. Потряс головой — и снова в драку, но часовой закричал, дверь распахнулась, и нас разняли. Я увидел встревоженное лицо товарища Санько из хозотряда — он только что заступил на дежурство.
— Ты что бузишь, Надырматов? — нарочито строго спросил он, точно ударил меня плеткой.
— Ты мне?
— Тебе, тебе. — Он мельком глянул на Коротышку.
— Позови Таджи Садыковича.
— Зачем?
— Надо! Позови, говорю! И поскорее!
Санько пошуровал ногой под топчаном. Смех и грех. Будто к его сапогу могло прилипнуть что-нибудь, например, орудия убийства или побега, которые мы с Коротышкой там вдруг спрятали.
— Товарищ Муминов поехал на станцию встречать ташкентских, — проговорил он строго, не глядя на меня. — Между прочим, к тебе дедок ломится. Если хочешь, поговори через окошко. Без начальства не могу выпустить в свободную комнату.
— А в сортир ты без начальства ходишь? — не сдержался я. — Ладно! Зови деда!
— Ты не кричи, Надырматов! И давай без нервов. — Санько ушел с недовольным видом.
— Вот уснешь, убью! — бормотал меж тем бандит и трогал пальцами разбитую губу…
Я тоже потрогал свою опухшую, успел-таки Коротышка приложиться.
Возрожденный к жизни моими бедами, дед жалостливо шептал в светлый квадрат на жестяном поле двери:
— Лепешек принес, покушай… С Миргафуром поделись, такой же страдалец…
— Не переживайте, бобо, — сказал я ему тихо, чтоб не слышал бандит. — Все будет хорошо, вот увидите. Совсем скоро.
Но мудрый мой дед не мог поверить, что все вдруг станет на свои места. Ведь многое уже изменилось, не вернуть. Например, Адолят не оживить…
— Разве могла она повеситься, бобо? Ведь не могла, да? Вы же ее знали?
— На все воля аллаха, внучек. Ты не жди, сломай зиндан и беги куда-нибудь подальше, хоть в Сибирь… Прожил там десять лет, проживи еще двадцать. А на родной земле тебе не жизнь.
Грустно и тепло стало на душе.
— Спасибо, дедушка… за то, что хоть вы не считаете…
— Да будь ты трижды проклят людьми и богом, я бы не отступился от тебя, внучек! Ни за что… — Он сморщился, глаза набухли влагой. — Беги, аллахом заклинаю… женись… Ведь у вас, безбожников, калым не требуют? Вот и женись!
Товарищ Муминов в очередной раз вернулся со станции без ташкентцев и поэтому был сердитый. Он приказал открыть дверь камеры и остановился на пороге.
— Что тут произошло? Надырматов!
Я в двух словах сообщил ему о хазе, хмурь тотчас слетела с него. Он хлопнул меня по плечу и побежал по коридору, чиркая концом ножен по выбеленной стене.
Коротышка громыхал в ярости, и я понял: попал в точку!
Дед опять прильнул к окошку, молча смотрел на меня и вздыхал, потом изрек:
— Свечка себя сжигает, но светит другим. Ты, внучек, такая свечка.
Он опять заплакал. Старенький уже, восемьдесят весной стукнуло, вот и не может сдержаться.
— Свечка! — вдруг загрохотал Коротышка. — Ой-бой! Это неверный шакал! И подохнет, как шакал! — Он начал бить себя по лицу. — Кому отдал хурджуны! Кому! Юродивый ты! Сам мог разбогатеть! Сам мог стать падишахом!
Удивительно: Коротышка страдал. И вроде бы слезы появились. Но он быстро справился с собой.
…Товарищ Муминов вернулся усталый, еще более недовольный.
— Был тайник! Да, да! Под мазаром! И нет его. Совсем недавно перенесли… Куда, хотел бы я знать! И кто?
На Коротышку накатил нервный, кудахтающий смех.
Меня привели в кабинет товарища Муминова. Уже стемнело, и на столе сияла на редкость чистая керосиновая лампа, разгоняя темень по углам.
Товарищ Муминов сидел в своем любимом кресле, обложившись бумагами.
— Хочешь, порадую? — спросил недобрым тоном. — Слух уже гуляет, будто ты знаешь, где хаза, и морочишь всем головы. Что на это скажешь?
— Мое дело слушать, что скажете вы… — пробормотал я, удрученный и слухами, и нехорошим тоном начальства.
— Я верю крепким фактам, ты знаешь. А факты…
— Фактам? — выкрикнул я.
— Спокойно, Надырматов.
— Хорошо, я спокойно…
Я выложил все, что думаю по поводу фактов, даже самых крепких, наикрепчайших — хоть вместо спирта глуши, хоть бомбы заряжай. Вообще-то я должен был молиться на факты, должен был добывать их упорно и кропотливо, как золото и алмазы. Но я уже не раз испытал на себе несправедливость и ложность многих фактов.
— Шайтан знает, до каких вредных суеверий ты договоришься, Надырматов, если не остановить тебя, — выслушав, заключил Муминов.
— Если хотите знать, Таджи Садыкович, все суеверия опираются на крепкие факты. Со свидетелями! С печатями!
— Дурной разговор, — поморщился товарищ Муминов. — Мысли какие-нибудь есть насчет хазы?
— Нету! Мысли хорошего обхождения требуют. А вы в чем-то подозреваете меня. Сплетни какие-то глупые слушаете. И еще…
— Хватит, Надырматов. — Он пододвинул к себе листок бумаги, аккуратно обмакнул перо в чернильницу. — А теперь скажи, сколько раз ты виделся с гражданкой Курбановой Адолят?
— Все-таки допрос, Таджи Садыкович?
— Повторяю, сколько раз ты виделся с гражданкой Курбановой?
— Только раз!
Товарищ Муминов аккуратно вывел на листе: «Отв: один раз!» Я увидел, что вопросы в протоколе были записаны заранее.
— Честно, Таджи Садыкович, что вы имеете против меня?
Он пододвинул ко мне тонкую стопку исписанных листков. Это были показания Назимбая, Хамидбая, Алимбая и всех прочих «баев» из Салимова семейства. Назимбай утверждал, что застал меня в саду с Адолят, причем она была голая и плакала. Назимбай хотел позвать на помощь, но я вынул наган и стал целиться ему в лоб. А потом дал Назимбаю денег и обещал жениться на обесчещенной девушке. Хамидбай тоже показал, что я угрожал ему наганом, когда я опять пришел на свидание с Адолят.
— Отпустите меня ненадолго, Таджи Садыкович. На день. Ну, до утра.
— Не терпится дров наломать? Ты уже наломал. Сиди тихо и способствуй дознанию.
— Таджи Садыкович! Вы же меня знаете, зачем же как врага…
— Дурной разговор. — Он опять обмакнул перо в чернила, посмотрел в протокол.
— Тогда, Таджи Садыкович, отвечать на вопросы отказываюсь.
— Это почему?
— Вы вашим фактам верите больше, чем сознательным бойцам. А что такое факты? Наговоры этих «баев» — факты?
— Ты молодой еще, Надырматов, горячишься. Вроде бы умно рассуждаешь, а копнешь поглубже — бешбармак из умных слов, и только. Запомни: люди — это и есть факты, а факты — люди. Ты не уважаешь факты, и выходит — не уважаешь людей. Почему вокруг тебя всегда буча? Потому что лезешь напролом. Хочешь видеть всех людей правильными, будто они прожили пятьдесят или сто лет после пролетарской революции. А строим-то светлое будущее не с пришедшими из будущего, а все с теми же — из вчерашнего. Вот такая лекция, Надырматов.
Разговоры о моих недостатках я воспринимал болезненно, и сейчас у меня пылали уши. Покаяться бы, протянуть начальству руку дружбы… Но вот какое дело — я уже догадывался о сути моих страданий! Если бы в моей голове был не бешбармак из многих мыслей, а уютно устроилась бы лишь одна мыслишка, уже кем-то выстраданная, опробованная, заработавшая право на жизнь, то дышалось бы мне легче. Товарищ Муминов диктовал мне, какая должна быть эта мыслишка. И я, конечно, заупрямился.
— Революция — это и есть бунт против фактов! Старых, отживших свое фактов! Посмотрите, какие могучие, проверенные, неопровержимые факты были! Российская империя. Триста лет Романовым. А эти трехсотлетние? Кто такие? Самые умные, самые правильные?.. Армии у них — самые непобедимые? Народы — самые счастливые? Боги — самые вечные? А оказалось — все вранье! Как же верить этим проклятым фактам?
— Ты говоришь об исковерканных фактах. Или подтасованных. А мы ищем настоящие факты, Надырматов.
— Показания Назимбая — какие факты, по-вашему? Те самые, которые вы ищете?
— Во всем разберемся, Надырматов. Не кажется ли тебе, что мы отвлеклись? Вернемся к делу.
— А мы уже вернулись. Назимбай все врет в своих показаниях. Это значит, кто-то из его родственников замешан в смерти Адолят. Она не могла сама… не могла, Таджи Садыкович! Дайте мне пару дней, и я…
Товарищ Муминов вдруг начал рассказывать о похоронах Адолят. Хоронили ее согласно обычаю в день смерти, и только мужчины, близкие родственники.
— Они поклялись отомстить тебе, Надырматов…
— Поэтому меня бережете? — Я не сдержался, фыркнул. — А допрос — это чтоб я не скучал? Ну ладно, Таджи Садыкович. Большое спасибо вам за заботу. А теперь отпустите меня. Честное слово, вернусь.
— Хватит дурных разговоров! Отвечай: когда ты виделся в последний раз с гражданкой Курбановой?
— Вы сами убедились, Таджи Садыкович; хазу перенесли. А что было до этого?
— Что?!
— Я сидел в камере, вот что. Сидел, думал и додумался: хаза в мазаре.
— Благодарность тебе выписать? Так?
— А что было до того? Смерть Адолят. А что было до смерти? Поиски подстреленного бандита, который приходил к Коротышке. Мы не потеряли ни секунды, прочесали махаллю вдоль и поперек. Бандит не мог уйти. Он же подстреленный. Тем более что в поисках помогало население. А какое население? Родственники Салима. Если бы они наткнулись на умирающего помощника Коротышки, то как бы поступили? Сдали бы его нам? Нет, конечно. Они начали бы его раскалывать: где хаза? Ведь Салим тоже знает, что хазу перенес сообщник Коротышки, что Коротышка ради этого и сдался.
— Хочешь сказать… из мазара все унесли… эти?
— Да! Благородное семейство. Продолжать? Так вот. Они уверены, что мне помогает шайтан, поэтому я обязательно найду хазу. Если, конечно, буду искать. Вы поняли, Таджи Садыкович? Если буду искать. Умерла Адолят, началось дознание, и я уже не ищу. Умерла в нужный им момент… Поэтому вы должны меня отпустить.
— Это все догадки, не факты. Мы их проверим. Ты мне лучше скажи честно, за что не любишь Курбановых? Ведь бедняки же, в заплатах и дырах.
— Думаете, они бедные оттого, что их баи грабили? Нечего у них было грабить, не дожили до такой жизни из-за большой лени. Всегда хотели на чьем-нибудь горбу ехать. Не народ это, не трудящиеся бедняки. В учебниках гимназии я читал про них, в Древней Греции их называли охлократией.
— А кто эти учебники написал, ты знаешь? А чего же говоришь, если не знаешь? Может, классовый враг написал? Может, хотел по-ученому унизить трудящихся? Так что дурной твой разговор.
И верно, товарищ Муминов попал в точку. Ведь сколько хороших слов про царя-батюшку и господа бога я вычитал в тех учебниках! Больше, чем про все другое. Но насчет Курбановых я был уверен: не те они бедняки, не наши. К нам тянутся? Хотят примазаться к власти и силе, чтобы потом хапать, чтобы сесть на трудящийся горб республики. Хотят использовать свои заплаты и дыры, раз такая возможность подвернулась. К старорежимной власти они, конечно, тоже хотели примазаться, да как раз заплаты и дыры мешали.
— Не трудящиеся они бедняки, Таджи Садыкович. Это я точно знаю, ведь в соседях живем. Вот поэтому и не люблю, как вы сказали. И вот пока вы будете проверять факты про Курбановых, хазу опять куда-нибудь перенесут. Нужно заставить их действовать. Как заставить? Очень просто. Вы должны меня отпустить. Они сразу всполошатся и попытаются перенести хазу из города.
— Ты думаешь, она еще в городе?
— Уверен.
— Ты под дознанием… В общем, дурной разговор. Мы должны как можно скорей закончить дознание.
Санько вел меня в камеру, как страшного преступника, с наганом на изготовку. Мне было обидно.
— Живот что-то схватило, — сказал я. — Наверное, неправильно допрашивали. Мне бы в сортир, товарищ дежурный.
— Нельзя.
— Это почему?!
— Там сейчас Коротышка. Боец Емельянов повел.
— Боец Емельянов… Ванек? Да ты соображаешь? Ванек — слабый, после тифа, да еще совсем молодой! А Коротышка… Скорей туда!
— Но, но! Ты брось!
Я оттолкнул наган вместе с Санько и побежал в темень. В дальнем углу двора за конюшнями и была уборная. Санько закричал:
— Стой! Стреляю!
Но я несся на крыльях страха. Я был уверен, что Емельянов уже убит, а Коротышка исчез.
Возле уборной, сколоченной на российский манер из сосновых плах, стоял Емельянов, цел и невредим, — щуплый малец в простреленной буденовке, которой он несказанно гордился. В одной руке — винтовка с примкнутым штыком, в другой — керосиновый фонарь.
— Ванек! — обрадовался я. — Все в порядке! Хорошо? Да? Он там сидит?
— Ты там, Миргафур? — спросил солидным голосом Емельянов.
— Кто там? — откликнулся недовольный бас.
— Порядок! — я засмеялся и побежал дальше.
— Ты куда? — удивился Емельянов.
Громко топал в темноте Санько. Послышался встревоженный голос товарища Муминова:
— Что случилось?
А я уже перелезал через дувал.
— Не беспокойтесь! — крикнул я с верхушки дувала. — Скоро вернусь, Таджи Садыкович! Честное комсомольское слово!
— Прекрати, Надырматов! — вне себя от ярости закричал товарищ Муминов. — Вернись сейчас же! Приказываю!
Но я уже бежал по пыльному тесному проулку, задевая плечами за дувалы.
У меня было несколько добровольных помощников, о которых никто не знал, даже товарищ Муминов. Я оберегал их, как мог, нигде не упоминал их имен. Они очень рисковали, помогая нам, ибо находились в самой гуще фанатично настроенных мусульман.
Покинув благополучно милицейский двор, я прежде всего навестил одного из них, — Пиримкула. Да, того самого, что сообщил мне запиской о Коротышке.
Мой одногодок, он кормил свою немалую семью тем, что помогал отцу-могильщику, рыл могилы на новом кладбище. И очень тяготился этой работой. Я его убеждал: вот разделаемся с таким-то запутанным делом, в котором его помощь просто необходима, и он перейдет в милицию, в мой отряд. Но на смену одному делу приходило другое, и Пиримкул, как сознательный товарищ, продолжал рыть могилы и по пять раз в сутки ходить в мечеть на молитву.
Пиримкул вышел на условный сигнал, мы обнялись. Под моими ладонями перекатывались твердые мускулы его предплечий. Был он высок ростом и строен, настоящий джигит. Как только поворачивался в узких могильных ямах?
— Я слышал, у тебя неприятности? — тихо проговорил он. — Я уж и не знал, как с тобой встретиться. Ничего нового о хурджунах Миргафура… и о подстреленном ничего. Разговоров везде много, а толку мало.
— А о смерти Адолят?
— Есть слух, будто старуха, обмывальщица трупов, побывала в доме Курбановых и даже получила подарок.
— Тайно обмывали перед тем, как похоронить?
— Так оно и есть! — с жаром ответил Пиримкул.
Самоубийц у нас не обмывают. Значит, все-таки убита? А как же медицинское заключение? Владислав Пахомыч — опытный и честный врач…
— Скажи, брат, Курбановы могли обмануть врача? Как он осматривал тело?
— Я не видел. Там были только ее родственники. Начальник Муминов долго упрашивал Назимбая, чтобы допустили доктора. Одного доктора и допустили. Как осматривал, не знаю.
— Но если… доктор осмотрел ее, значит, ее не обмывали? Верно? Взгляд неверного осквернит чистое тело мусульманки…
— Потом обмыли, Артык, потом! Когда поблизости никого из чужих не было! Ты поговори со старухой обмывальщицей. Она властей боится, все выложит. Я тебе расскажу, где она живет…
— Ладно, Пиримкул. Теперь я знаю, что делать. Спасибо тебе… Подожди, а не могли они перенести хазу в мечеть? Вроде святое место, шайтан не доберется, а неверному голову оторвут, если сунется.
— Во дворе мечети суфии живут. Разве можно спрятать что-нибудь незаметно?
— И верно… А как бы красиво получилось: мечеть — хаза, хаза — мечеть. Лучше всякой агитации и пропаганды… Ну ладно. Да, о парне с переломанными ногами что-нибудь слышал? Может, чья-нибудь жена хотела с ним убежать?
— Такого в городе давно не было.
— Почему ты так уверен?
— Ты забыл наши обычаи? Беглецов ловят, побивают камнями. Потом люди расходятся по чайханам и базарам и похваляются, что грех наказали своими руками. А родственников тех побитых долго потом презирают, проходу им не дают…
Мы распрощались, и я, крадучись, как вор, добрался до кладбища. Вокруг — ни души. На светлый еще небосвод тяжело взбиралась огромная полная луна. Пронзительные голоса сверчков, на удивление, сливались с тишиной, нисколько ее не портили.
Время для меня сейчас было величайшей ценностью, но я еле шевелился. Чем ближе подходил к невидимой запретной черте, тем ужасней себя чувствовал. И вот — неприметный бугорок сыпучей темной глины, на нем заканчивался ряд глиняных и каменных надгробий. Далее следовали разметки будущих могил, штабеля кирпичей для могильных ниш. В незаконченной яме были сложены инструменты Пиримкула и его отца. Я выбрал кетмень с короткой ручкой, отполированной мозолями до зеркального блеска. Потом сидел возле могилы Адолят, собираясь с духом.
Серая тень метнулась с ближайшей плиты. Я до боли в пальцах сжал кетмень. Оказалось, то был котенок — тощий, длиннотелый, видимо, бездомный. Он играл со скачущими черными кляксами-сверчками и тут же поедал их…
Желтая луна застряла в тонких черных прутиках засохшего дерева и смотрела оттуда на меня в упор, насмехаясь над моей нерешительностью и боязнью.
Время же уходит!
Котенок бесстрашно подошел ко мне, сел возле ноги, аккуратно окружил себя полукольцом хвоста и замер. Я погладил его, он тотчас ожил, замурлыкал.
Это не котенок, сказал бы мой дед, это ласковая и болезная душа какого-то грешника просочилась в трещину могильной плиты.
Мозг трусливо хватался за любую мелочь, стараясь уйти от главного. Передо мной была непреодолимая черта, и попробуй переступить ее. Переступишь — и для тебя уже не будет существовать ничего святого, ничего запретного. И сразу окажешься вне мира людей, станешь враждебен людям… Но каким людям? Берегущим изо всех сил, всеми правдами и неправдами средневековье в своих и чужих душах! И прячущих истины в могилах…
— Подъем, Надырматов, — приказал я себе. — Хватит ныть!
Котенок мгновенно отпрыгнул, сгорбатил тощий хребет. Вот и душа грешника встала на дыбы.
Земля по успела слежаться, кетмень брал ее легко. Я довольно быстро достиг стенки, сложенной из сырцового кирпича, разобрал ее. Потом зажег свечу и полез в пишу.
Тело, обернутое в саван, показалось мне совсем крохотным. Я разорвал ткань на лице, поднес свечу…
Это была не Адолят!
Зубы мои выбивали дробь, я покрылся холодной испариной. Маленькая, кто же загнал тебя сюда? Чья злоба? Ты же совсем еще девчонка…
Я заставил себя осмотреть тело и обнаружил переломы обеих ног. Обеих! Я старался запомнить ее лицо, не чувствуя на руке обжигающих капель воска. Затем стал поспешно закладывать нишу кирпичами, сгребать землю в яму, восстанавливать холмик…
В каком-то лихорадочном состоянии я пробирался в темноте, елозя плечом по равнодушным дувалам узких улочек. Кто же ты, маленькая? И как ты очутилась на пути проклятого семейства?
Кладбище преследовало меня неотступно, я это чувствовал всей кожей. Ну да. Луна, снявшись с сухих веток, бежала за мной по небосводу, преследовала, словно боялась потерять меня из виду… А ведь где-нибудь в это самое время, в каких-то уголках земли, наверняка звучит красивая музыка и прекрасные женщины и мужчины танцуют, поют… Им не надо искать бандитскую хазу и разрывать могилы убитых девчонок. Они живут, живут, живут… Моя душа воспылала жаждой этого выдуманного мира. Мне захотелось яркого света, покоя, любви. Я тоже хочу музыки! Я тоже хочу танцевать с красивой женщиной, такой, допустим, как жена товарища Муминова — в красной косынке и кожаной тужурке. Мне надоело гоняться за бандитами, искать их хазы! Я устал! Устал!
Но надо было вывозить грязь из конюшен, не помышляя о плате. Надо было разрывать могилы, в которых упрятаны факты и истины. Надо было строить новое, если уж начали…
Когда я пришел к Владиславу Пахомычу, он сидел на кухне в домашнем халате, пил чай из стакана в серебряном подстаканнике и читал толстую книгу при свете толстой свечи. Он посмотрел на меня поверх пенсне. Я поздоровался.
— Надырматов?! Прошу-с выйти вон! Не желаю с вами разговаривать! Да-с!
Историю Владислава Пахомыча знали все в городе, подшучивали над ним и жалели. Первая его жена убежала в Россию с проезжим офицером. Владислав Пахомыч ни словом не отозвался о ней плохо и даже отправил по почте на петербургский адрес того офицера любимые книги бывшей супруги, а также вещи, которые она не успела взять с собой. Вторая жена умерла во время последней вспышки холеры в Туркестане. С тех пор он жил бобылем.
— Подождите, Владислав Пахомыч, не надо так… — Я подошел к столу и без спросу сел на табурет. — Вы осмотрели не Адолят. Они похоронили совсем другую… Другую! Адолят жива. Или, может, подменили тела мертвых?
— Чушь собачья! — Он с шумом захлопнул книгу, и свеча загасла. — Блеф! — продолжал он в темноте, смахнув на пол по неосторожности все, что было на столе. — У вас все симптомы психического отклонения, Надырматов! Да-с! И прошу вас, нет, требую — убирайтесь из моего дома!
Сюда бы моего друга Кешку Софронова. Взял бы он за грудки заполошного доктора и сказал бы ему по-свойски: «Цыц, контра подколодная! Затаился и жалишь исподтишка?!» И Владислав Пахомыч сразу бы сбавил тон. Но не мог я его взять за грудки. Я начал искать на полу свечу, замочив руки в лужице разлитого чая. Нашел свечу под столом, зажег ее от спички.
— Так вы не уйдете?
— В своем медицинском заключении вы, конечно, не написали, что труп с перебитыми ногами? Может быть, потому не написали, что с перебитыми трудно самой залезть в петлю? Я бы даже сказал: невозможно.
— Какие ноги?! — закричал он, опять погасив свечу. — Что вы болтаете?!
Я объяснил ему, какие ноги. Он взволнованно дышал в темноте и молчал.
— Расскажите, как вы освидетельствовали труп, — попросил я очень вежливо и подбирая слова, которые ему понравились бы. «Освидетельствование трупа» — это были слова из протоколов, и мне казалось, они звучат для Владислава Пахомыча привычно и успокаивающе. И тогда он начал рассказывать.
Себя он считал другом местного населения, знал язык, обычаи. В городе и ближних кишлаках его уважали, потому что он лечил от ришты, малярии, дизентерии и множества других местных недугов. Обычно мусульмане не допускали врача к телу умершего, были случаи, когда вспыхивали волнения на этой почве. Но тут поддались на уговоры товарища Муминова и самого доктора, допустили, разрешили осмотреть верхнюю часть тела и лицо.
— Мне стало ясно, что она… Да-с… Факты неопровержимые… Мне говорили, что вы с ней… — Он выкрикнул: — Вы забавлялись с ней! Все в уезде уже знают!
— Это не та, с кем я забавлялся, как вы изволили… — Я с трудом держал себя в руках. — Это не Адолят. Эту я никогда раньше не видел!
— Почему же утверждаете, что не она?
— Да потому, что я только что с кладбища! И точно теперь знаю — это не Адолят.
У Владислава Пахомыча перехватило дыхание.
— Вскрыли могилу?! Да вам же теперь не жить! Где бы вы ни были, найдут…
— Об этом знаете только вы…
Я ждал, что он ответит. Но он молчал.
— Или обманули вас, Владислав Пахомыч… Или… за хорошую мзду, под угрозой или по другой какой причине, но вы…
— Нет, нет!.. — истерично закричал врач. — Может быть, я и дурак… Но я честный дурак. Я хотел… с чистой душой помочь вам… Мой богатый опыт… много знаю. Я хотел, как лучше… старался, ибо сочувствую новой власти и всячески содействую… Да-с! Всячески!
— Пусть вас обманули. Но если смогли обмануть сейчас, то… обманывали и раньше? И все ваши протоколы…
— Может быть… Очень может быть… — упавшим голосом ответил он.
— Вы считаете себя честным человеком, поэтому знаете, что вам следует сделать.
— Вы полагаете… мне нужно застрелиться?
— Нет! — рявкнул я, не сдержавшись. — Полагаю, нужно исправить ошибки! Если их можно еще исправить…
— Хорошо… Я сейчас же… К Таджи Садыковичу… Как на духу… Двадцать лет жизни в Туркестане — и такой казус! И кто околпачил?..
«А ведь и на самом деле честный человек, — размышлял я, торопясь по темному пыльному переулку. — Должно быть, застрелится, когда исправит ошибки. Но, к несчастью, их уже не исправить, значит, будет жить долго».
…А «благородное» семейство уже всполошилось и рыскало по ночному городу. Я мог сто раз наткнуться на них, но это случилось в моем доме. Я подошел к кибитке и услышал чужие голоса. Пока я раздумывал, дверь с треском распахнулась. Я шлепнулся на живот и отполз за тандыр. Из распахнутых дверей вместе с желтым светом керосиновой семилинейки выплеснулись темные фигуры. Они гурьбой побежали к калитке. Кто-то споткнулся, гнусаво выругался. Ага, мой любимый ученик. Как же без него обойтись в таком гнусном деле?
Калитка хлопнула, шарканье подошв и топот уносились в ночь. Я с разбега высадил хлипкую дверь кибитки, запертую изнутри, и, уже падая, вцепился в перепуганного Хамидбая.
Он не сопротивлялся, когда я его связывал, он забыл о ноже, который висел у него на поясе под чекменем. Но когда пришел в себя, закричал:
— Вайдод! Помогите! Он здесь!
Я зажал ему рот, потом, нашарив, запихнул в рот какую-то тряпку. Дед подполз на четвереньках по рваным истоптанным циновкам, ткнулся мне в плечо головенкой, заплакал.
— Живой… Артык, внучек… Убегай в свою Сибирь! Убегай, пожалуйста!
— Они били вас, дедушка?
— По пяткам били, под ногтями ножом кололи. — Он протянул к моим глазам трясущиеся руки с изуродованными опухшими пальцами.
Я скрипнул зубами…
Хамидбай выпучил глаза, замычал. Я вытащил кляп у него изо рта, позволив ему говорить, и он невнятно зашепелявил:
— Я не бил! Это не я! Не колол! Скажите ему, Рахим-бобо! Я за дверью был! Это все Салимбай! Он колол! По пяткам бил!
— Да! — выстонал дед, вытирая рукавом слезы. — Это Салимбай… Какой злой оказался. Пусть аллах его накажет.
Я потрогал лезвие ножа. Хамидбай наточил его на славу, можно даже бриться. Хамидбай не сводил округлившихся глаз с тускло блестевшего лезвия.
— Что вы хотите делать, начальник?
— Ага, уже начальник. Скажи, куда они так торопились, твои родственники?
— Вас искать пошли… начальник… По всем домам ваших друзей пошли…
— А зачем я вдруг понадобился?
— Аксакалы хотят что-то вам сказать…
— Они знают, что я нашел хазу? Ну, эти сокровища Миргафура?
— Ой-бо… разве вы уже нашли?
— А ты как думал? Зря я из зиндана убежал?
— Правду сказал Салимбай, вам шайтан помогает… А где Махмудбай? Что вы с ним сделали? — Он вдруг сжался. — А… а где вы нашли? В каком месте?
Кто такой Махмудбай, я не знал. Спрашивать Хамидбая, какая связь между Махмудбаем и хазой, бесполезно. И я решил его огорошить.
— Ты меня проверяешь, Хамид? Ах ты шакал! А ну-ка отвечай, что это за девчонка, которую вы похоронили вместо Адолят?
Дед перестал стонать, услышав такое. А Хамидбай замотал головой. Замызганная тюбетейка свалилась на пол, и обнажился неряшливо выбритый череп.
— Вы ей переломали ноги, потом повесили. И парню переломали. Кто они?
— Я не знаю! Ничего не знаю, видит аллах! Спрашивайте аксакалов! Они все знают!
— И все умеют? Ну, ладно же. Пойду искать аксакалов, позову милицию, найти их будет нетрудно. Скажу им: показывайте, где спрятаны богатства Миргафура. Они в ответ: ни о каких богатствах не знаем, в глаза их не видели. Я им и выложу: как вам не совестно, а еще старые люди! Ведь Хамидбай все рассказал. И про Махмудбая, и про богатства Кичик-Миргафура.
— Я не рассказывал! — завопил Хамидбай, дергаясь и пытаясь разорвать путы.
Он хотел удариться лбом о стену, я успел его оттащить на середину комнаты.
— Ты мне рассказал, ты. Я пошутил насчет хазы, а ты и рассказал. Ведь рассказать можно даже без слов. А ты откровенно мне растолковал, со словами. Теперь растолкуй про всю историю с Адолят. Молчишь? Ну хорошо, отвечай на вопросы. Эта девчонка, которую вы похоронили, ваша родственница?
Хамидбай тяжело дышал, по его изможденному лицу стекали струйки пота.
— Чья-то жена? Верно, Хамидбай? Хотела убежать с любимым? Вы поймали, переломали ноги и убили. Так все было?
Многое в этом мире творилось по давно проложенным путям, это был мир, замкнутых! на проверенный опыт, и я — частица этого мира, сохранившая в себе его инстинкты. Вот почему я мог видеть то, что они пытаются скрыть, но это я понял много позже, а в то время я упивался своим ясновидением.
— Вы их убили, тело парня бросили на съедение шакалам. А девчонку уложили в саван, назвав ее Адолят. Потом шайтан шепнул на ухо Назимбаю: пусть врач поглядит на ее лицо. Он же честный, как младенец, к тому же никогда не видел до этого Адолят. Что еще? Договорились одинаково врать, чтобы меня посадили в зиндан. И думали, теперь хаза ваша, мол, никому не вырвать хурджуны из ваших рук. Но вы немного промахнулись. Слышишь, Хамидбай? Старуха обмыла ее тело, а ведь самоубийц не обмывают. И ничего вы тут поделать не могли, положено обмыть, и обмыли.
Хамидбай низко склонил голову, будто разглядывал блох на своих коленях. Широкие плечи его тряслись.
— Слюнтяй, — сказал я с презрением. — Понял, что богатство уплывает от вас, вот и раскис. Я вижу, все вы в своем семействе подобрались один к одному — жадные и трусливые шакалы… других вы убиваете в раннем возрасте, ломаете им ноги… Вы хотите быть уважаемыми, быть выше всех, богаче всех, но трудиться — не дай бог. На чужом горбу ехать всю жизнь — вот о чем вы мечтаете. Захребетники проклятые! Стерегите его, дедушка, чтоб не убежал, чтоб не разбил себе голову. Потом посадим его под стекло в музее, пусть люди приходят и смотрят: вот из таких появляются эмиры, ханы, разные там падишахи — кровопийцы трудового народа.
— Под стекло? — ужаснулся дед. — Живого?
«Сокровища умного — его знания, сокровища глупого — его богатства», — говорят в народе. Все правильно. Чем невежественней среда, тем больше в ней желающих разбогатеть, тем больше событий накручивается вокруг каждого гроша. Ну а если подвернулись хурджуны, набитые сокровищами? Ясное дело, тут не только одно благородное семейство сойдет с ума. В народе говорят: каждое время родит своих героев. Уже новое время наступило, а старое все еще не отрожалось, плодит всякую заразу. До каких пор?!
Итак, чтобы найти хазу, надо найти Махмудбая. Мой дед о нем не слышал, я — тоже. Казалось бы — тупик. Но если поразмышлять здраво — о, это кетменек, которым можно вскопать любое непаханое поле.
Значит, что же мы имеем на руках? Махмудбай — родственник Назимбая и Салима — в городе не проживает.
Для подношения «большим людям» в городе семейство привозит мясо и фрукты из кишлака, а в округе — с десяток кишлаков.
Почти каждый кишлак чем-нибудь да славится: в одном выращивают лучших в уезде баранов, в другом — коней, в третьем — родится лучший хлопок. И так далее…
Я спросил деда, что же было все-таки в тех корзинах, которые мне хотели несколько раз всучить родственники Салима. Дед начал перечислять: баранина, груши хорошего сорта, которых в городе не сыщешь, изюм, сушеный урюк, очень вкусные лепешки…
— Стоп, — сказал я, очень довольный, — а в каких местах растут груши, которых даже на базаре не сыщешь?
— Разве ты не знаешь? — удивился дед. — В предгорьях, где кишлаки Аксу, Карасу и Кизылсу. Только там растут такие груши.
— Так, дедушка. Вы еще упоминали про вкусные лепешки. Откуда они?
— Ты совсем как ребенок. Что с тобой? Разве ты не ел таких лепешек? Разве не знаешь, что их пекут только в кишлаке Пахта, из муки особого помола и на особой тамошней воде?
Я нацарапал на глиняном полу схему: горная гряда, город, река, кишлаки, о которых сказал дед. Если ехать из Аксу в город, то приедешь с грушами, но без самых вкусных лепешек — дорога проходит далеко в стороне от кишлака Пахта. Если ехать из Карасу — тем более, даже запаха лепешек не уловишь. А вот если Махмудбай живет в Кизылсу, все сходится. И груши привезет, и лепешек по дороге накупит.
Я заглянул в хлев, где лежал связанный Хамидбай с заткнутым ртом. Я думал, он мучается, а он, оказывается, спал, посапывая в солому. Смирился с потерей сокровищ и сразу успокоился. Вот бы все так. Но, к сожалению, от Салима и Назимбая такого смирения не дождешься.
Я скормил коню две лепешки, припасенные дедом мне на ужин, напоил из чистого арыка и погнал по ночной трудной дороге. До Кизылсу по меньшей мере верст тридцать пять…
Небольшой кишлак уютно расположился на обоих берегах каменистой горной речушки, сшитой на живую нитку висячими мостками. Солнце еще нежилось за горизонтом, по было уже совсем светло. Пахло ароматным дымом тандыров, блеяли овцы и козы. Я промчался окраиной под истошный лай собак, остановился возле дома, в котором жил местный милиционер. Здесь мне уже приходилось бывать. Хамракулом звали моего товарища. Заспанный, испуганный, в кальсонах и нательной рубашке, он встретил меня шаблонной фразой, которая выскакивает из узбека в любое время сама по себе:
— Как здоровье?
Я сразу его пробудил:
— У тебя под носом хаза находится, а ты спишь. Нехорошо, Хамракулджан.
Он одевался с невероятной скоростью. Может, поэтому форменные брюки напялил задом наперед. Увидел, ахнул, хотел переодеться, но я сказал: потом, не до того сейчас. Сейчас важно было бежать и искать. Только помог я ему на ходу застегнуть ремень.
Немного смущаясь, усатый и нескладный Хамракул торопился по каменистой улочке и громыхал шашкой в обшарпанных ножнах. Ширинка на заднем месте выглядела совсем неплохо.
Люди выглядывали из-за низких дувалов и из кибиток, здоровались с нами, несколько мальчишек припустили следом. Толстый добродушный дехканин в грязной нижней рубашке грелся на солнце возле входа в свою кибитку. Увидел нас, прошамкал, выпятив нижнюю губу, — только что заложил горсточку насвая под язык:
— Здравствуйте, Хамракул-начальник. Здравствуйте, незнакомый начальник. Зайдите в мой дом, пожалуйста. Чаю попьем, побеседуем про новую жизнь, в нарды сыграем…
— Потом, Кадыр! — отмахнулся Хамракул.
— Кадыр? — спросил я на бегу, оглядываясь. — Не тот ли самый курбаши, который сдался и получил амнистию?
— Он, он.
Я споткнулся, упал. Кадыр снялся с большого удобного камня, на котором сидел, и поспешил ко мне, чтобы помочь подняться. Разве подумаешь, что это басмач в недавнем прошлом? Но мы не стали его дожидаться, помчались дальше.
— Ну и как? — выкрикнул я, обращаясь к спине Хамракула. — Перевоспитывается? Только честно!
— Каждый день разговариваем, все активисты и вся власть, какая тут есть… Ничего, ему нравится. Даже сам зовет на разговоры. Ты же слышал. — Хамракул чуть приостановился и показал рукой: — Видишь балахану с дырявой крышей?
— Подожди с балаханой. Кадыру вы верите? Или чувствуете, что затаился, дурит всех?
— Ничего такого не чувствуем. Да и видно же: на пользу ему мирная жизнь. Как только сдался, начал толстеть. Ест много, спит много, а работает мало. Не можем ему найти подходящей работы.
Может, так и надо было с бывшими курбашами в то время обращаться, терпеливо, но моя душа такого не выносила. И только я хотел высказаться, как Хамракул опять показал в сторону балаханы.
— Видишь, дырявая крыша. Там и живет Махмудбай.
— Ладно, Хамракул, оставим перевоспитание в покое. Так что ты там о Махмудбае говорил?
— У него горе случилось: жена убежала, никто не знает, куда. Он меня загрыз: ищи, чего сидишь, ты власть.
От этой вести я даже споткнулся. Неужели та девочка с перебитыми ногами?..
— Кажется, уже нашли, — сказал я. — Совсем девочка, да? И родинка возле глаза?
Хамракул просиял.
— Молодцы вы там в городе. Вай, как хорошо, что нашли!
— Собака есть во дворе?
— У Махмудбая нет! У них в роду никто не держит собак. Их уважаемый предок просил милостыню по кишлакам и очень невзлюбил собак. От укуса, говорят, и умер.
— Хороший был предок, — сказал я совершенно искренне.
Хамракул начал стучать в калитку, а я перемахнул через дувал. Обширный двор был не ухожен, в колдобинах, у дувалов — полынь и колючки. Да несколько сохнущих деревьев вишни. Закопченный казан был прислонен к летней печи с обвалившимися углами, и над засохшими остатками пищи гудели осы.
Я обошел вокруг балаханы, заглянул в единственное крохотное оконце — темень. Дощатая, потемневшая от времени дверь была заперта на ржавый продолговатый замок кустарного производства. Я поднялся по шаткой лестнице на балахану. Там было что-то вроде сенного или дровяного склада. Пошуровал среди снопов пересушенной кукурузы и гузапаи, расцарапал руки, обсыпался с ног до головы едкой травяной пылью.
Бритоголовый пузатый Махмудбай в ветхом замызганном халате — очень похожий на Салима — подошел босиком к калитке и, не отпирая задвижку, начал испуганным голосом выспрашивать у Хамракула, что ему надо.
Я тем временем забрался на крышу жилого дома и, рискуя получить пулю в лицо, заглянул в тундук — светодымовое отверстие. В полумраке разглядел стопки одеял и матрацев, посуду в нише. Верхом безумия было бы соваться туда, но я горел желанием немедленно найти хазу… Здесь она, никакого сомнения!
Отверстие в крыше было квадратным, приблизительно метр на метр, поэтому я проскользнул в него легко, упал на циновку без особого шума. Торопливо обыскал комнатенку, заглянул в обитый жестяными полосками сундук. И тут, услышав звучное шлепанье кавушей, метнулся из комнаты и столкнулся лицом к лицу… с Адолят! Она вскрикнула, выронила из рук пустой чайник — я успел его поймать. Потом потащил Адолят в комнату.
— Противная девчонка! — Я был ошарашен. — Так вот ты где…
Ее чумазое личико выражало такую неподдельную радость, что прочие слова застряли у меня в горле. Из ее черных глаз вдруг хлынули слезы. Удивительная картина: слезы и радость. Она вдруг порывисто — я не успел опомниться — обняла мои ноги, уткнулась лицом в пузыри на коленях и зашептала-запричитала:
— Если бы вы не пришли… я бы тоже… как Мухаббат!
Я расцепил ее жаркие руки.
— А что Мухаббат?
— Она же повесилась!
— Кто тебе сказал?
— Все говорят… И дедушка Назимбай… и… Махмудбай… Все! Они хотят, чтоб я здесь осталась… Навсегда чтоб!.. — Она вцепилась в мою руку. — Вы за мной пришли, Артыкджан? Да? Вы узнали, что они отнесли нишону[4] моим родителям, и сразу пришли?
— Но ведь для тебя, Адолятхон, важнее родители и семья, чем новая жизнь и я. Верно?
— Нет, нет! Я не хочу… в старой жизни! Всегда про вас думаю… про новую жизнь…
— Подожди… Тебя хотят отдать замуж за Махмудбая?
— Ну да! Значит, вы ничего не знали? И про нишону?.. — И опять слезы.
Я вытирал ее щеки ладонями, уговаривал не реветь, а она еще пуще. Чего терпеть не могу, так это слез.
— Хватит! — Я шлепнул ее, как ребенка, она сразу смолкла. — Ладно, Адолятхон, сейчас узнаю, что тебе важнее. Все твои родственники тоже тянутся к новой жизни, только им мешают хурджуны Кичик-Миргафура. Вот я и хочу помочь несчастным, хочу убрать хурджуны с их пути в светлое будущее. Скажи, куда их спрятали?
— Хурджуны! Я не знаю…
А у калитки страсти накалялись. Слышно было, как Махмудбай возмущенно хлопал себя по животу и кричал:
— Уже не надо искать неверную! Я не хочу! Аллаху было угодно, и он убрал от меня проклятую! Не приставай ко мне больше, Хамракул! Не врывайся в чужое жилище! Это грех!
— Вы же заявление принесли! — очень натурально кипятился Хамракул за калиткой. — А теперь я должен вас хорошо расспросить, потому что в заявлении все непонятно написано!
— Дай мне эту никчемную бумагу! Я ее порву! Искать не надо! Но хочу слышать о неверной!
— Раз в заявлении написано, я должен искать!
— А я говорю, не надо, баранья твоя голова!
— Как же не надо, когда в заявлении написано…
Молодец Хамракул! Перепалка вышла на славу.
— Туда нельзя, — прошептала Адолят, держа меня за руку, — там аксакалы. Они увидят вас и…
Но я проскользнул через смежную комнату и выглянул в узкий дверной проем, недавно обмазанный свежей глиной. И верно: несколько стариков прильнули к щелям входной двери, с ужасом прислушиваясь к голосам у калитки.
Адолят тянула меня за поясной ремень назад, в комнату с отверстием в потолке.
— Значит, в доме хурджунов нет? И не надо искать? — шепотом спросил я.
— Конечно, не надо, — тоже шепотом ответила Адолят. — Вы меня с собой возьмете? Да?
— Подожди, Адолят, с этим потом. А что заперто под балаханой?
— Мешки с зерном… — Я едва расслышал ее, она как-то сникла. — Пять или шесть мешков.
— Вот бы посмотреть на них! — загорелся я.
— Нельзя…
— Ты пойми…
— Там Алимбай сидит с ружьем… а в ружье — наговоренная пуля против шайтана…
— Алимбай? Это тот, который из Наркомпроса? И долго он там будет сидеть?
— Пока не устанет… или пока не уйдет на молитву.
— Потом его сменит другой аксакал?
— Да, сменит…
Я поцеловал ее в лоб. А так как она не знала, что такое поцелуи, я принялся целовать в упругие щеки и губы.
— Что вы делаете? — прошептала она, удивленная и счастливая.
— Разве тебе не нравится?
— Нравится! Мне все нравится, что будет в новой жизни…
Мы с Хамракулом с разбегу вышибли двустворчатую дверь, упали в пыльную темень. Запоздало грохнул выстрел. Заговоренная пуля умчалась поверх наших голов искать шайтана.
Хамракул выволок на свет Алимбая. Долговязый тощий старец пришел в себя, лягнул милиционера и завопил:
— Вайдод, мусульмане!
Я торопливо искал хурджуны, натыкаясь на деревянную прадедовскую борону с истлевшими зубьями, на омач и кетмени, сваленные в угол, на прохудившиеся кумганы и тазы, разваленный штабель кирпичей, мешки с зерном. На мешках — удобное гнездо Алимбая. Древнее ружье с сошками все еще внимательно смотрело в сторону сорванных дверей.
Я раскидал мешки, разрыл землю — доски! Под слоем досок и обнаружил их, родимых. Добротные, полосатые, из колючей на ощупь ковровой ткани, хурджуны были крепко увязаны попарно. Одну такую связку я еле-еле поднял на плечо и вынес на свет.
Хамракул держал под дулом нагана кучку растерянных, несчастных старичков. Тут же была и Адолят, забывшая опустить сетку на лицо, глаза ее светились детским любопытством.
Я свалил с себя тяжесть. В связке что-то хрустнуло и лязгнуло. Аксакалы разом охнули.
— Стоять! — весело прикрикнул Хамракул.
Я разрезал веревку, затем толстые нитки, которыми были зашиты горловины обоих хурджунов, и вытряхнул их содержимое на землю. И понял, что не надо было этого делать. Аксакалы отшвырнули Хамракула и меня, будто мы были чучелами из соломы, и бросились к сверкающей груде.
— Наши вещи! Не позволим! — взвился дрожащий голос Назимбая. — Лучше убейте! Не отдадим!
Они торопливо запихивали в хурджуны, мешая друг другу, безжалостно расплющенные сосуды, увесистые мешочки с монетами, расшитые золотом тюбетейки и парчовые женские штаны, связки колец, серег, браслетов, височных украшений… И тут же свертки алого шуршащего шелка — внутри их было тоже что-то завернуто.
Вроде бы ничего особенного: старички торопливо запихивают в хурджуны разные вещи. Но мы с Хамракулом смотрели на эту картину как завороженные. Жадные пальцы, трясущиеся губы, выпученные глаза…
Уходящий мир. Мы очень хотели, чтобы он был уходящим.
— Как же вам не стыдно, уважаемые, — сказал я. — В Коране ведь сказано: «Посягнуть на чужое добро — совершить тяжкий грех». Тяжкий! Или вы уже в другого бога веруете, не в аллаха?
— Чтоб ты подавился своим червивым языком! — завопил Назимбай, не отрываясь, однако, от своего занятия. — Мы правоверные мусульмане! А добро это… это добро не чужое, оно наше, а было ничье! А раз было ничье, то всякий мог взять, и здесь нет греха!
— Всякий, — пробормотал я и взглянул на сосредоточенное лицо Хамракула. — Понял?
И мы оба, как сговорившись, посмотрели на дувал, над которым торчали головы кишлачных жителей.
— Как же ничье? — сквозь зубы процедил Хамракул. — Миргафур у кого-то отнял!
— Никто не знает, у кого отнял! — раздраженно бросил через плечо тощий Алимбай.
— И в каких странах, — добавил потный Махмудбай, — может, у неверных, так… — и он осекся.
— Миргафур всех убил! — крикнул Назимбай. — Ничье! А мы нашли. Теперь наше, аллах тому свидетель!
Толпа за дувалом заволновалась, послышались голоса мужчин и женщин, явно недовольных последними словами Назимбая.
— Ну, хватит, — сказал я как можно строже. — Помогли сложить, спасибо, уважаемые. Все вы арестованы за многие преступления. Перечислить?
— Это тебя надо арестовать! — Назимбай порывисто подбежал ко мне и начал кривляться, тараща глаза. — Посмотрите на него! Преступник! Убежал из зиндана! Вместе с бандитом Миргафуром убежал! Он с ним заодно! Эй, Хамракул! Кому помогаешь? Аллах, дай Хамракулу зрение!
Хамракул с шумом втянул в себя воздух, посмотрел на балахану, потом на меня.
— Спокойно, Хамракул. Все в порядке.
Не без труда мы загнали аксакалов и Махмудбая в кибитку, закрыли дверь, подперли колом. Неугомонный Назимбай колотился всем телом в дверь, призывая кары аллаха на наши головы.
— Разве Миргафур сбежал? — спросил я, обращаясь к двери. — Что-то вы напутали, Назимбай-ака.
— Он еще спрашивает! — завопил Назимбай. — Мусульмане! Он помог бандиту убежать, а бандит помог ему! Теперь они как братья! Миргафур ждет его за кишлаком! Они будут делить наше добро! Вайдод!
Мне стало страшно за деда. Коротышка придет к нему, чтобы увидеть меня. Обязательно придет. И выпытает все. Узнает, куда меня понесло и зачем. Значит… Значит, Коротышка мчится сюда во весь дух, как и братья Адолят? Шайтан с ними, как-нибудь выкрутимся. Лишь бы деда оставили в живых.
Я послал Адолят за иглой и нитками потолще. Хамракулу велел идти за подводой. Нужно было торопиться изо всех сил.
— Ты глупый, Хамракул! — рвалось из-за хлипкой двери с остатками резных узоров. — Ты ничего не понимаешь! Тебя шайтан дурит! Опасному преступнику помогаешь! Сам начальник Муминов посадил его в зиндан за страшные преступления!
— Подожди, Артык… — Хамракул с остервенением вытер сухое лицо. — Значит, верно, что ты убежал из-под стражи? Я тебя должен задержать? Так?
— Мы вместе поедем в город. На этих хурджунах, на телеге, которую ты сейчас притащишь. Нужна не арба, а хорошая телега. Есть такая в кишлаке?
— А ты… никуда?…
— Отчего же? Взвалю на себя все это добро и побегу. Хватит переживать, Хамракул. Подгоняй телегу!
— Отдай нож.
Он засунул себе за поясной платок нож Хамид-бая — другого оружия у меня не было — и только тогда отправился за подводой. Адолят прибежала с клубком толстых ниток, принялась торопливо зашивать горловины хурджунов, уколола палец, тихонько вскрикнула. Паранджа свалилась с нее, и я увидел на голове девчонки потрясающе красивую тюбетейку из фиолетового бархата, расшитую сверкающими нитями.
— Нехорошо, Адолят, — покачал я головой осуждающе. — Положи в хурджун все, что взяла…
— А разве это теперь не наше с вами? Теперь нам все принадлежит, так ведь? Теперь мы богатые!
— По дороге я тебе все объясню. А сейчас положи…
— Так вы берете меня с собой?! В новую жизнь?!
— В новую, девочка, в самую новую.
Я вошел в нижнее помещение балаханы и увидел каких-то людей, тащивших хурджуны из ямы. И как они проскользнули? Мы дрались молча и яростно. У них были ножи, и меня спасло лишь то, что я знал, в каком паутинном углу свалены прадедовские кетмени.
Подхватив под руки раненого, люди в драных чапанах, уже свернутых сзади в тымды для переноски тяжести, побежали из балаханы. Я преследовал их до самого дувала и помог раненому перевалиться на ту сторону.
— Кто они? — спросил я у Адолят.
— Здесь живут… кишлачные… — Она побледнела, увидев на моей одежде кровь. На ее голове уже не было драгоценной тюбетейки.
Вокруг усадьбы Махмудбая собралось, должно быть, все население кишлака. И, глядя на многочисленные головы над дувалами, я почувствовал страх. Не надо было вытаскивать хурджуны из темноты, не надо было потрошить их на глазах у людей.
— Есть тут представители советской власти? — выкрикнул я.
— Ну есть, — ответил пожилой дехканин. — Я из кишлачного совета. И Миркарим тоже. Эй, Миркарим!
Втроем мы быстро сложили штабель из двадцати с лишним огромных тяжеленных хурджунов, крепко стянутых волосяными веревками. Тем временем подоспел Хамракул на большущей верблюжьей телеге, запряженной двумя строевыми конями, — в одном из них я узнал своего.
Когда весь груз был уложен на телегу и закреплен веревками, я посмотрел на притихшую дверь кибитки.
Их ведь тоже надо в город. Слышишь, Хамракул. За последние двое суток эта семья убила по меньшей мере трех человек.
— Никого мы не убивали! — тотчас послышалось из-за дверей. — Это ты, шайтан, убийца. Аллах тебя обязательно накажет.
И тут меня взорвало:
— Ах вы, трухлявые пни! Кого я убил, отвечайте! Вот Адолят, стоит рядом со мной, видите? Вы же растрезвонили, она повесилась!
— Это не Адолят. Это Мухаббат, жена хозяина дома.
— Что?! В таком случае вы мне сватали чужую жену?!
— Пусть аллах вырвет твой язык! Несчастная Адолят наложила на себя руки! Ты, шайтан, ее опозорил! Ты не убежишь от наказания! И наше добро тебе не поможет! Так и знай! Аллах все видит!
Я схватил Адолят за руку.
— Ты кто?! Отвечай сейчас же! Адолят? Мухаббат?
— Я не знаю, — несмело ответила она, поглядывая на дверь. — Я не знаю, как сказать… — И прошептала: — Адолят я…
Я подбежал к двери, ударил в нее ногой.
— Как вам не стыдно, Назимбай: старый человек!
— Эй ты, несчастный, — захихикал в ответ Назимбай, — свахи устроили тебе встречу с Мухаббат, вот с этой девчонкой, и наказали ей, чтобы называла себя Адолят. Так часто делается. Адолят не так красива. И еще аллах поразил Адолят немощью… Вот Мухаббат вместо нее и разговаривала с тобой возле дувала. А когда ты отказался жениться на такой красавице, как Мухаббат, Адолят подумала, ты никогда не женишься на ней, и повесилась. Ты во всем виноват, ты, и аллах тебя покарает.
— Покарает! — Я возмущенно взмахивал руками и не находил слов.
Хамракул с решительным видом подошел ко мне.
— Пусть они остаются. Поехали. Только я должен связать тебе руки.
— Брось, Хамракул…
— Тут много непонятного, — он взял меня за руку. — Ты не должен сопротивляться.
— Они убили Мухаббат… И того парнишку…
— Товарищ Муминов во всем разберется.
Он умело связал мои руки: локти стянул, кисти приторочил сзади к поясному ремню. Я его похвалил:
— Назимбай будет доволен. Покажи ему, как ты меня опутал.
Он ничего не ответил, только слегка ослабил веревку на моих запястьях.
— Послушай, Хамракул. Эту девчонку обязательно нужно взять с собой. Иначе мне не выпутаться на дознании. Брось лучше один хурджун, а ее возьми.
— Ладно, — сказал он недовольно. — Пусть соберет свой узелок.
Я увидел встревоженное лицо пожилого дехканина, того самого, что был из кишлачного совета. Он зашептал, глядя то на меня, то на Хамракула:
— Скорей уезжайте! Кадыр-байбача и лихие люди опять в шалман собираются, за спрятанным оружием в горы людей послали. Наверное, грабить вас будут, ваши хурджуны…
Значит, никакое перевоспитание не подействовало? Придуривался курбаши или на самом деле хотел нажить по-новому, да звон в хурджунах не вовремя услышал? Коротышка, Салим с братьями Адолят, старики Курбановы, а теперь и Кадыр с шайкой… кто еще на подходе? Непременно еще кто-нибудь объявится. Звон-то по всей округе пошел, устоять трудно душонке затаившейся… Тут же забыли об амнистиях, клятвах, как только золотишком запахло, начали хвататься за оружие.
Хамракул заторопился. Я успел шепнуть девчонке, чтобы прихватила тот замечательный клубок ниток с толстой иглой. У меня уже появилась идея, как спасти хурджуны от искателей безбедной жизни. Но разве Хамракулу втолкуешь? Тем более со связанными руками. Он сейчас весь в подозрениях.
Телега была перегружена, поэтому Хамракул не взял с собой охрану — обоих представителей кишлачной власти. И лошадей в кишлаке не осталось, чтобы кто-то мог сопровождать телегу верхом, а на ишаках за ней не угнаться. Надо же было спешить и спешить!
Телега тяжело взбиралась на дамбу, по которой пролегала единственная кишлачная дорога. Мужчины, женщины, дети — почти все население кишлака — сопровождали нас, подталкивая телегу, стараясь прикоснуться к хурджунам, пощупать, что в них. Хамракул, кусая ус, следил, чтобы не вспороли хурджуны ножами.
— Всего-то тридцать верст, — он виновато взглянул на меня. — Ведь проскочим, а?
Но эти тридцать стоили всех ста.
— Надо что-нибудь придумать, Хамракул. А так не доедем, и не надейся.
Телега ходко покатила под уклон, люди побежали следом, постепенно отставая.
— Колеса выдержат, — сказал озабоченно Хамракул. — Только бы оси… Оси слабые.
— А теперь развяжи мне руки и послушай, что я придумал.
На его лице было написано недоверие. Ну, конечно же, злой язык Назимбая уколол его в душу, посеял в ней сомнения. Недаром говорят: колючка ядом страшна.
— Ну, Хамракулджан. Ты свое дело сделал, дальше я буду делать. Только не обижайся. Все будет хорошо.
— Что будет хорошо? — рассердился он. — Лучше не мешай! Сиди тихо, не то привяжу к телеге. — И девчонке: — А ты не прикасайся к нему! Отодвинься подальше, не то прогоню! Ты меня знаешь!
Хамракул — надежный джигит в бою и в походе. Но хурджуны до города ему не довезти. Ведь он терпеть не может хитростей. Ну почему я должен еще с ним бороться?
Хамракул выбрал окольную трудную дорогу, как будто Кадыр-байбача, Салим или другие ее не знали. Мы переходили вброд через горные ручьи и речушки, с трудом взбирались на безлесые пологие перевалы, за которыми, как правило, начинались опасные, долгие спуски. Нас трясло и подбрасывало. Адолят — или Мухаббат, кто ее знает — то и дело вскрикивала, вцепившись в крепежные веревки.
И в любой момент могли появиться те, кому не терпится завладеть хурджунами!
— Хамракул! — крикнул я. — Даже если нас не догонят, на Большом перевале они нас встретят! Большой перевал же не минуешь!
— Проскочим! — Хамракул обернулся, вцепившись в вожжи. Глаза бешеные. — Не может быть, чтоб не проскочили!
На глубокой рытвине нас так тряхнуло, что я чудом удержался на телеге.
— Падаю! Хамракул!
Он крикнул девчонке:
— Помоги ему!
Тонкая крепкая ручонка обняла меня за горло, и всхлипы защекотали мое ухо:
— Спаси нас, аллах милосердный, милостивый…
— Развяжи веревку! — шепнул я. — Зубами!
Еще раз телега подскочила, затрещав всеми суставами, и мы с Адолят чудом удержались на хурджунах. И хотя ей было страшно, она принялась за узлы на моих путах.
— Эй, Хамракулджан, послушай! Надо спрятать в хорошем месте все сокровища, ведь на перевале кто-нибудь самый хитрый нас обязательно поджидает, например, Кичик-Миргафур. Непременно надо спрятать, а потом вернуться с большой охраной…
— Нет! Не надо прятать. Они увидят нас без хурджунов и сразу начнут искать. Охотничьих собак приведут. Найдут быстро! Нельзя прятать!
— Но я же не все сказал, Хамракул!
— Будем пробиваться. Кони хорошие. А с Большого перевала до самого города — под гору, быстро поедем.
Я растер кисти рук и полез по хурджунам к Хамракулу, чувствуя под собой то острые углы, то мягкие подушки. Дорога уже стала пологой, когда я дотянулся до кобуры с наганом. Хамракул не ожидал нападения, поэтому наган оказался у меня в руке.
— Не шуми, Хамракулджан. Все будет хорошо. Я знаю, как спасти хурджуны, а ты нет, поэтому…
Он плюнул мне в лицо и спрыгнул с телеги. Кони, почувствовав свободу, тотчас перешли на шаг, затем потянулись к придорожным зарослям.
— А я-то мучился! — выкрикнул с ненавистью Хамракул. — Думал, хорошего человека обидел!
Я вытерся.
— Слушай внимательно, Хамракул…
— Лучше быть спиной клячи, чем другом плохого человека! Лучше пить расплавленный свинец, чем пить чай из твоей пиалы!..
— Некогда с тобой разговаривать, да и уши у тебя плотно заткнуты. На, держи! — Я бросил ему шапку, которую он машинально поймал. А я погнал коней во весь опор, крикнул Хамракулу на прощание: — Не нарвись на Салима или Коротышку!
Ну, о Кадыре-байбаче он уже знает…
Без Хамракула стало еще тревожней на душе. А если мне все-таки не удастся довезти хурджуны до города? Страшно подумать, что скажут товарищи, что скажет Хамракул… Было такое ощущение, что я попал в трясину и, вместо того чтобы выбираться из нее, лезу в самую глубину. Ну а что делать? Ведь иначе, без хитростей и без ссоры с Хамракулом, добро это не довезти. Даже до Большого перевала не довезти!
И в то же время во мне зрела какая-то мальчишеская радость, она заставляла сладко ныть и трепетать мою душу: сокровища-то здесь! Мы на них сидим! Какие-то непонятные теплые лучи пронзили нас насквозь — и меня, и девчонку. Вон как светится ее лицо. Это несмотря на страх светится, а что будет потом, если страх исчезнет?
Часа через два отчаянной гонки по бездорожью мы въехали в туннель из густых зарослей, внутри которого шумела мелкая, воробью по колено, речушка с каменистым дном. Адолят порывисто прижалась к моей руке.
— Что будет с нами дальше, Артыкджан? Догонят нас или нет? Ведь столько людей…
— Так кто ты? Адолят? Мухаббат?
— Как вам нравится, так и называйте.
— Если ты Мухаббат, то было две Мухаббат? Одну убили. Не сама повесилась, а убили!
— Нет, она повесилась. Все знают…
— Неправда. Ее тайно обмыли, прежде чем похоронить. А ведь самоубийц не обмывают, понимаешь?
Девчонка задумалась, погрустнела слегка, но я сказал, что сейчас некогда размышлять, а нужно хорошенько поработать и что без ее помощи я не справлюсь с этим делом.
— Каким? — спросила она испуганно.
Не знаю, какие мысли бродили в ее хорошенькой головке, но помогала она мне со всем старанием. А без ее помощи я, наверное, не провернул бы это дело.
Вначале мы убедились, что вокруг ни души, что нет любопытных глаз ни на деревьях, ни в кустах. Потом отыскали малоприметную впадину возле полузасохшей ивы и выпотрошили в нее все содержимое хурджунов.
Да, Коротышка запасся на славу. Тут были золотые кувшины и серебряные вазы, сплющенные молотом, чтобы меньше места занимали. Были и тюки с тряпьем, обувью, одеждой, тонкие фарфоровые сосуды, грубо и неумело обернутые чем попало — и в шелк, и в бархат, и в грязные вонючие рубахи нукеров, усеянные спекшимися пятнами крови. Тут были и целые штуки дорогих золотошвейных тканей, много старинных монет — золотых, серебряных и даже медных, бруски каких-то металлов, увесистые коробки и кувшины, запечатанные воском. И многое, многое другое. Лично меня больше всего удивили семена хлопчатника в жестяных блестящих коробках. Неужели Коротышка задумал поднимать сельское хозяйство за кордоном? Ну а девчонку, конечно, поразила огромная тяжеленная серьга с большим, как кирпич, зеленым камнем — такую и слонихе в тягость носить…
— Я поняла, — обрадовалась Адолят. — Мы спрячем, и все это будет наше!
Перед нами была сверкающая, переливающаяся всеми цветами радуги яма, а мне вдруг подумалось — открытая рана. Или гнойная страшная язва. И эту язву мы должны охранять и оберегать всеми силами.
Все это богатство мы старательно заложили камнями и ветками, а сверху накидали лесного мусора. Потом сидели молча, не в силах совладать с расходившимися чувствами. Вот отчего дуреют люди! Я ощущал в себе эту проклятую всемогущую дурь. Даже на меня действовал этот звон, этот блеск. Я, оказывается, все еще был слабым и мелким человечком. До каких пор! Ведь выдираю из себя проклятые корешки и корни старого. Но в мечтах одно, а наяву другое — противная сухость во рту, дрожание поджилок и жгучая пьянящая мыслишка: протяни руку — и все будет твое. Беги за кордон, в тайгу, в тундру, хоть в преисподнюю! И владей, владей, владей… Жуть какая!
Как же я могу требовать и перевоспитывать кого-то, если я сам такой вот? И как перевоспитывают другие, если и в них есть такое?
Это какую совесть надо иметь, чтобы требовать от людей того, чего в тебе еще нет, до чего еще сам не дотянулся! Вот именно, совесть. Нужно потерять всякую совесть, выжечь ее каленым железом, чтобы посягнуть на это награбленное у людей добро, протянуть к нему руку.
Нужно что-то решать немедленно, а я что делаю?
Адолят-Мухаббат тихонько плакала, ей не хотелось расставаться с такими замечательными и красивыми вещами: а вдруг кто-нибудь украдет? Ведь есть старые колдуны в глухих горных кишлаках, которые гадают на бараньей лопатке, на костях и решете. Они все узнают. Они придут и заберут…
Я кое-как ее успокоил, объяснил, что на неверующих такие штучки не действуют, а так как я неверующий с самого раннего возраста, то никакой колдун, даже самый талантливый, наш клад не разглядят на своих гадательных вещичках.
Все же девчонка сняла со своих сережек черные бусинки от сглаза и осторожно положила в лесной мусор, на наш тайник.
Потом мы набивали хурджуны камнями, землей, травой, кусками намокшей в воде древесины. Девчонка старательно зашивала горловины мешков, а я, сдыхая от усталости, таскал их на телегу.
Когда все было кончено, я сдернул с себя гимнастерку и омыл горящее тело и лицо ледяной водой. Адолят лишь провела мокрой ладошкой по лицу. Мы сели на большой гладкий камень, пятнистый от желтых солнечных бликов. Адолят развязала узелок с едой и усталым голосом спросила:
— Зачем камни повезем?
Я принялся объяснять: когда нас будут догонять, мы сбросим телегу в ущелье, и все, кто гонится за хурджунами, полезут туда. А мы сможем удрать в город. Время они потеряют! Даже хитрый Коротышка тут не сможет ничего. Ведь говорится же: кто время потерял, тот все потерял.
— Какой ты умный, мой господин! — с восхищением проговорила Адолят. — Я буду сильно вас любить… всегда… И расскажу всем, какой вы умный и хитрый!
Я обнял ее за плечи.
— Не надо! — испугалась она. — Грех до свадьбы…
— А ты что подумала?
Мы засмеялись, и я столкнул ее в воду. Она взвизгнула. Я бросился к ней и зажал рот ладонью.
— Ведь услышат!
Но хотелось уходить отсюда. Плеск воды на перекате, а вокруг камня, на котором мы сидели, — совсем не пугливые темноспинные рыбешки. Опустишь ладонь в воду, и они приятно щекочут, покусывают. Девчонка смотрела на них широко раскрытыми глазами. Тишина… А в прорехах между темной листвой и сияющем ослепительном небе плавают неторопливы о черные коршуны, крохотные, как соринки. Вот бы набраться туда! И посмотреть оттуда на нашу жизнь. Какой бы она показалась?
С высоты да издали все мы, наверное, мелкие и несерьезные, как эти птицы-соринки. И все наши дела мелкие и несерьезные? Ну, нет! Многое из того, что сейчас строим, даже издали — громада! Даже если с других планет глядеть.
И меня резануло: мелкие дела бывают оттого, что не додумываем их до конца, не впускаем их в душу… Вот и тут, с хазой, я недодумал. Свалил сокровища в яму, присыпал землей, заложил камнями и мусором и успокоился. А вдруг дело так повернется, что какой-нибудь басмач или Коротышкин сообщник возьмет за горло и спросит: «Где все-таки сокровища Кичик-Миргафура?» Что тогда?
Я прикинул: как на моем месте поступил бы умный человек. Слава судьбе, моя жизнь была богата на встречи с умными людьми. «Надо делать ложную хазу-ловушку, — сказали бы мне умные люди. — Вспомни, как тайные партизанские лабазы сохраняли».
Я оставил девчонку на камне и побежал искать место для ловушки. Нашел подходящее дерево. Поднял на развилку ветвей большой камень с привязанной к нему веревкой. Вся хитрость состояла в том, что второй конец веревки удерживался в натянутом состоянии сухой неприметной веточкой, воткнутой в землю под деревом. Стоило вытащить веточку или повалить ногой, например, как этот конец веревки освобождался, и ничем уже не удерживаемая глыба неудержимо летела вниз. Когда я партизанил в сибирской тайге, то приходилось делать и другие ловушки для разных надобностей — с самострелами, бревнами, волчьими ямами. Даже опытные колчаковские унтера, кержаки-таежники иной раз попадались на «сухую веточку».
Ловушку на самом тайнике я не захотел делать, хотя опыт умных людей требовал: надо. Просто я подумал: а вдруг товарищи приедут без меня, вдруг придется извещать их запиской или еще почему-то я не смогу быть с ними? И тогда кто-нибудь из них напорется на самострел или «сухую веточку». Ведь человек, не имевший дела с этими штучками, обязательно напорется, хоть объясняй ему заобъясняйся…
Когда я вернулся к телеге, девчонка уже искупалась и поджидала меня на том же камне, посиневшая от холода, с сиреневой веточкой мяты в мокрых волосах. Я принялся ей объяснять: если вдруг случится что-нибудь по дороге в город, она должна прибежать в милицию и только товарищу Муминову сообщить о настоящем тайнике. А если ее поймают басмачи или другие бандиты и начнут спрашивать о сокровищах — чтоб указала на то место, где ловушка.
— А они разно поверят? — тихо спросила она.
Молодец, нисколько не испугалась.
— Поверят, еще как поверят. А ты тем временем убежишь. Или люди помогут. Или еще что случится. Главное в таких делах — время…
Лесная муха с радужными огромными глазами уселась на руку девчонки. Я сбил ее водой, погладил руку.
— Ты красивая, — вырвалось у меня. — У тебя кожа — как тот шелк.
Ее глаза так и засияли.
— Когда вы наденете на меня тот шелк… который в хурджунах, вот увидите, какая я буду!
В ее пушистых черных бровях застряли жемчужные капли.
— Все время смотрел бы на тебя и смотрел.
— И если тюбетейку ту самую и украшения из той коробочки!..
Наверное, в любви можно говорить на разных языках и все равно чувствовать себя счастливыми.
— Я даже не знаю, кто ты все-таки, Адолят или Мухаббат?
— А вы меня не разлюбите?
— Нет, не разлюблю.
— Адолят я. Всегда была Адолят… Абдураим-арбакеш, ваш сосед, — это мой отец. — Она тихонько засмеялась. — Назимбай… Назимбай-ака совсем вас запутал. Он самый хитрый.
— Хитрый, — согласился я. — Кто бы мог подумать. А Мухаббат — жена Махмудбая?
— Правильно. Махмудбай привез ее с гор. Все радовались, малый калым за нее отдал. А потом увидел: все время болеет и плачет. За два года аллах так и не дал ей детей. Махмудбай хотел прогнать ее, да срок жизни Мухаббат кончился. Назимбай-ака, он же хитрый, сказал: надо вам отомстить за то, что вы отказались от меня. Вот почему они всем говорили, будто повесилась я, будто меня хоронят, а не Мухаббат.
У наших ног плюхнулся в воду оранжевый кузнечик. К нему со всех сторон устремились темные гибкие спины, разорвали вмиг. Потом всплыли чешуйки — несъедобные крылышки. Их понесло течением уже как мусор.
— В самый нужный момент срок ее жизни кончился, — пробормотал я. — Ее заставили убежать от Махмудбая… Кто был тот джигит, с которым она убежала?
— Какой он джигит? Это Мурад… Когда мы были совсем маленькие, наши родители сговорились нас поженить, когда придет срок…
— Мурад — твой жених?!
Она недовольно передернула плечами.
— Вы мой жених, а не он.
— Говори, говори, Адолят.
На ее личике появилось нерешительное выражение.
— Аксакалы сказали… чтобы я подговорила Мурада убежать со мной. Я ему сказала, что меня хотят выдать за большого начальника, Артыка, сына Надырмата. И что вы отказались от меня для виду, чтобы не платить калым… Мурад даже заплакал и согласился бежать… Только ночью вместо меня к нему пришла Мухаббат… А он подумал, что это я, схватил ее за руку, и они побежали…
— Как же она, затворница, пришла? Как ее, чужую жену, заставили прийти?
— Не знаю…
— Но я обязательно узнаю! Ну а потом? Что было потом?
— Мурад куда-то убежал, где-то прячется… А Мухаббат умерла. Аллах отнял у нее жизнь, когда она запнулась и упала.
— Запнулась и упала… — повторил я. — Их ловили как преступников. Им переломали ноги палками за страшный грех! Мурада, еще живого, оставили на съедение шакалам. Мухаббат, еще живую, затащили в петлю. Вот как было.
Девчонка сидела, обхватив колени. Я понял, что она об этом знала или догадывалась. Мы долго молчали, потом я не вытерпел:
— Чем вам не угодил Мурад?
Она озабоченно взглянула на меня.
— Он глупый и противный. Отец его имеет всего одну старую лошадь и трех баранов.
— А когда сговаривались, отец Мурада был богатым?
— Давно же было. Отец Мурада распределял воду, был толстый, важный, все ему кланялись. А сейчас он бедный и не толстый. А Мурад вырос, стал совсем как старая тряпка, неживой какой-то.
— Ясное дело, революция превратила хорошего жениха в плохого. Революция во всем виновата. Если бы не революция, ты давно уже была бы женой Мурада, и тебе он не казался бы противным и глупым. Верно? Потому что отец его был большим водным начальником!
В глазах девчонки стояла тревога.
— Зачем вы так говорите?
Я продолжал, стервенея:
— Ты знаешь, для чего Назимбай все это затеял?
— Чтобы… чтобы вы женились на мне…
— Нет, глупая! Чтобы спасти проклятые хурджуны, ради них готовы на все… Когда хурджуны попали в руки твоих родственников, аксакалы задумали убрать меня с дороги, я очень мешал, ведь знали — могу найти… Вот и придумали… А выпутаться из таких сетей у нас здесь трудно… невозможно! Но я выпутаюсь. Обязательно выпутаюсь и возьму за горло вашего Назимбая.
— А что со мной будет? — голос Адолят дрожал.
— А ты как думаешь?
— Я хочу быть вашей женой… Хочу в новую жизнь…
— Тебя наверняка задумали отдать за большого начальника, ведь семейство почти разбогатело. Повезут в Ташкент и там посватают. За пожилого, противного, некрасивого, пузатого, но начальника. Чтобы тот большой начальник сделал Хамидбая председателем «Кошчи», а безграмотного школьного сторожа — директором школы, а ленивого чайханщика — завмагом в Ташкенте. Они верят: всех можно купить, лишь были бы фрукты и лепешки для подарков. Ты для них — тоже вроде корзины с грушами.
Адолят беззвучно заплакала. Потом ударила себя кулачком по голове.
— Вай! Как мне дальше жить? Вы не любите всех нас! Горе мне…
С неприятным чувством я смотрел на нее. Поддался факту! Растаял перед ее покорностью. И еще перед чем я растаял?.. И вот уже смотрю на нее с ужасом. На это плачущее милое личико. Она была один на один с чужим мужчиной, и теперь ей жизни нет! Заклюют! И я уже не могу ее оставить.
Мы выехали на дорогу. Я-то надеялся, что, потеряв нас из виду, кишлачные оставят погоню… Но события завертелись по-другому. Сначала мы увидели кучку измотанных усталых крестьян, вооруженных чем попало. Обнаружив нас, одни из них обрадовались, другие не очень. А некоторые, сложив рупором ладони, начали кричать.
— Здесь они! С хурджунами! Едут к перевалу!
Им отвечали другие голоса, дальние и ближние. Вокруг рыскало много людей. Я погнал лошадей, люди побежали следом за телегой.
Я не мог нахвалиться на себя: какой я замечательный милиционер! Все предвидел, все уразумел. Вот сейчас, если бы мы были без хурджунов, что делали бы эти люди? Не бежали бы, конечно, за пустой телегой, а начали бы искать хурджуны всем миром.
И хотя я всей шкурой чувствовал опасность, душа моя ликовала.
— Из какого кишлака? — крикнул я людям, бегущим за телегой.
— Из Карасу! — отвечали они, глотая пыль. — А вон те — из Пахта. Нас погнал искать Кадыр-курбаши. А их — Додхо-курбаши! Чтоб искали вас с хурджунами.
— Но ведь Кадыр-байбача давно сложил оружие! И Додхо-саркарда сложил!
— А как услышали про ничейное золото в хурджунах, снова стали воинами ислама.
— А где они сами? Где Кадыр и Додхо?
— Как где? Ищут вас везде!
— А почему вы бежите за нами? Тоже хотите грабить?
— Нет, нам чужого не надо.
Люди отставали по одному, по два. Садились в пыльную траву у дороги. Но один настырный и длинноногий джигит не отставал, бежал с неутомимостью киргизской лошади. Непомерно вытянутое лицо его было черным от пыли, прилипшей к потной коже. Даже без оружия он был страшен, напугал Адолят яростным сверканьем глаз.
— Скорей, скорей! — шептала она, прижимаясь к моему плечу. — Аллах, спаси нас…
А мне все-таки было непонятно, почему Додхо и байбача ищут нас не там, где мы есть, а черт знает где. Может, они кинулись на Большой перевал, догадавшись, что с громоздкой верблюжьей телегой мы не можем его миновать, что только эта дорога приведет нас в город? И мне стало не по себе от этой мысли.
Тем временем впереди, на пологом обмылке предгорий, куда взбиралась серая лента дороги, появились какие-то всадники. Я осадил коней, мой воронок заржал с возмущением, чего, мол, дуришь? Пока я разворачивался, подминая придорожные пыльные кусты, темнолицый настырный джигит вопил, бестолково махая длинными костлявыми руками:
— Сюда! Здесь они! Здесь!
— Кому кричишь? — спросил я его.
— Не все ли равно, кто-нибудь услышит, — скалился он. — Вас догонят, будет драка, хурджун потеряете…
Я хотел достать его концом вожжи, он увернулся, накричал страшным голосом:
— Дай хурджун! Зачем тебе столько! Дай!
А тут и Хамракул объявился. С шашкой наголо он метался среди сидящих возле дороги дехкан. Гибкий, статный, усатый, его ничуть не портили штаны, надетые задом наперед. Бедняге даже некогда было переодеться.
— Люди! — слышался его усталый голос, наполненный ненавистью ко мне. — Навалимся разом, люди! Не дадим украсть народное добро!
Все-таки смелый человек, один и всего лишь с шашкой готов пойти и против моего нагана, и против басмаческих винтовок. Как может, делает свое дело.
— Хамракул! — закричал я изо всех сил. — Уходи, Хамракулджан! Басмачи скачут!
Но он ничего не мог уже слышать и понимать, кричал заполошно:
— Вернем! Навалимся!
Но дехкане стояли и сидели на траве безучастно, наблюдая за моим маневром и за приближающимися всадниками. Наконец я закончил этот мучительный разворот и погнал коней вспять, прежним путем. Неожиданно взвизгнула Адолят: это настырный чернолицый уцепился за тележный задок. Я выстрелил в воздух, и он шлепнулся в пыль.
…И вот я опять резко свернул в заросли. Мы с Адолят спрыгнули с телеги, обняли потные морды коней, чтобы они не храпели и не ржали. Мимо нас по дороге с грозным шумом и лязгом промчалась пестрая толпа всадников. В просветы между кустами я разглядел увешанного оружием толстяка в высоком, как трон, седле. Не Кадыр-байбача и не Додхо, а Салим! А басмачи все еще не давали о себе знать.
Приотстав от остальных, трясся на неоседланной кобыле младший из братьев Адолят. Потом прогромыхала большая арба, переполненная людьми. Они что-то кричали, размахивая руками. Я узнал их — и больше по голосам, чем по промелькнувшим лицам — это были аксакалы благородного семейства Курбановых. Особенно резко выделялся тонкий нервный голосишко Назимбая.
— Они с ума посходили! — сказал я. — Видишь? И все из-за хурджунов. Ты забудь, что они твои родственники. И золото, и наших родственников надо выбросить из сердца. Иначе зачем тебе новая жизнь?
Адолят ткнулась мне в спину лицом.
— Ладно… Как скажете, так и будет…
В конце концов нам удалось добраться по бездорожью до подъема на Большой перевал. Не такой он был и большой, одно только название. Теперь нужно было немедленно освободиться от телеги с хурджунами, ведь на перевале кто-нибудь да ждет нас — или Додхо, или Кадыр, или оба разом, а может, еще какая-нибудь неизвестность. Мы взбирались по узкой, похожей на тропу дороге и ужо были где-то на середине подъема. Я выискивал место поудобней, куда можно было бы ухнуть все хурджуны.
Тем временем нас опять увидели там, внизу. Послышались далекие крики. А я как назло не мог найти подходящего места. И нужно-то что? Хороший обрыв и чтобы внизу были густые заросли, чтобы сверху не сразу увидели, что именно вывалилось из лопнувших хурджунов. Чтобы сначала добрались до этих мешков, чтобы началась неразбериха, которая всегда съедает уйму времени. А кто время потерял…
Пока я вытягивал шею и лихорадочно выискивал обрыв понадежней, получилось так, что время потерял именно я. На узкой горной тропке, впадающей в дорогу, как ручей в реку, появился отчаянно спешащий ослик, на нем — два человека. И тотчас загудело могучее:
— Эй, Артык! Брат мой!
Я выхватил из-за пояса наган, взвел курок. Адолят принялась настегивать коней концом вожжи, они послушно и с натугой потащили телегу вверх.
— Артык-ака, брат мой! Подожди! — гудел бас.
Значит, оба здесь. И Коротышка, и тот самый, который ловко перепрятал хазу в Чорбаге и убил двоих дехкан ни за что ни про что. И будь я проклят, если имя его не Хасан.
Я поднял наган двумя руками, прицелился. И на пляшущую мушку поймал… моего многострадального деда! Не Хасана, не Коротышку! Бандит прятался за его спиной и держал нож у старческого напряженного горла.
— Ах ты, шакал! — прошептал я в отчаянии.
Коротышка перехитрил всех.
— Отпусти наган, брат. Брось его под ноги моему ишаку.
Адолят сжалась в комочек, забыв о вожжах. Лошади стали.
— Салам алейкум, Коротышка. — Я опустил наган. — Как здоровье?
— Хорошее здоровье, брат, совсем как твое. Бросай наган, да побыстрее.
— Убегай, внучек! — просипел дед, боясь шелохнуться. — Брось ты меня! Убегай в свою Сибирь со всеми хурджунами! Я вижу, рядом с тобой сидит девица…
— А вы молчите, Рахим-бобо. — Коротышка был спокоен. Он все рассчитал, взвесил и вот вышел напрямую. — Прирежу ведь.
— Отпусти деда, Коротышка. И мы поделим хурджуны. Нас здесь четверо. Ты получишь по справедливости — четвертую часть.
От такой наглости лицо Коротышки дрогнуло.
— Наган бросай! — оглушительно рявкнул он, и небесной чистоты лезвие легонько полоснуло но старческой коже.
Брызнула кровь. Адолят вскрикнула.
— Сволочь! — завопил я. — Попадешься мне в руки. — И я забросил наган в заросли, сползающие к обрыву. — Все! Нету нагана! Убери нож!
Адолят не выдержала вида крови, заголосила:
— Отпустите! Зачем вы его так! Кровь течет!
— Дедушка! — кричал я. — Не умирайте! Что он сделал с вами?!
— Живой я, внучек, еще живой! — сипел с натугой дед. — Род продолжи, внучек! Убегай вместе с девицей и с хурджунами…
Коротышка ударил кулаком его по спине.
— Замолчи, старый дурак. — А мне приказал: — Лезь на скалу. Быстрей! Вон на ту!
— Убегай! — выстонал дед и снова получил по спине.
— Пополам, Коротышка!
Я попятился от телеги. Адолят вцепилась в мою руку — и ни на шаг от меня.
— На скалу! — басил в полную мощь Коротышка, подставив острие ножа к подбородку старика. — Быстро!!! На самый верх!
— Оставь хоть один хурджун, Коротышка!
— Пусть шайтан тебе оставляет!
Выдержка у него была сумасшедшая. Не трогаясь с места, наблюдал, как меня подсаживает Адолят, как я карабкаюсь на скалу, обработанную кирками и зубилами. В нормальной обстановке я не мог бы подняться и на два метра по такой гладкой стене, но сейчас меня несло вверх, будто на крыльях. Я спасал жизнь единственному родственнику, может, поэтому растроганный до слез аллах затащил меня почти к верхушке скалы. А когда дед был спасен, аллах лишил меня своей милости, и я повис на гладкой поверхности, боясь шелохнуться.
— Ведь увезет! — заплакал дед. — Все увезет!
Я понял, что бандит уже на телеге, и заорал, рискуя сорваться вниз:
— Хоть один хурджун отдай, Коротышка!
Я с трудом поворачивал голову то вправо, то влево. Кто появится быстрей — басмачи или родственники Адолят? Что-то надо делать. Но что? Кто бы подсказал…
Коротышка тем временем разворачивал телегу, свирепо дергая за вожжи, раздирая губы коням. Трудно было развернуться, он измучился.
— Отдохни, Коротышка! Подари хоть один хурджун! Тот, который ты все равно потеряешь! В нем одни тюбетейки! Неужели жалко? Хоть один хурджун!
— Для тебя, шакал, ничего не жалко. Придешь ко мне за кордон, там и получишь тюбетейку.
Он погнал было телегу под уклон, но навстречу ему уже поднимались всадники, и впереди — многоголовая гидра на тряской арбе. Увидев телегу, семейство Курбановых разом загалдело, и Коротышку как ветром сдуло. Он шустро полез по камням прочь от дороги. Я даже разглядел жгуты грязи на его потной шее и многочисленные дыры на шелковом халате. «Ведь так и уйдет», подумал я, и моя нога сорвалась с опоры. Адолят где-то внизу вскрикнула, дед жалобно засипел.
Напрягая мышцы, я нашаривал ногой по стене, вот нашел малый выступ, перевел дыхание. Коротышка мельком взглянул на меня и полез дальше, шумно дыша.
— Тюбетейки забыл, Коротышка! — завопил я ему вслед, и снова моя нога сорвалась.
Я по миллиметрам сползал, вжимаясь в камень, переливая центр тяжести и все тело, как моллюск, из одной мельчайшей трещины в другую мельчайшую впадину, проклиная тех добросовестных трудяг, которые довели дикую скалу до такого пакостного состояния. Нет, мне проще лезть дальше вверх, а не вниз.
— Дедушка, Адолят! — крикнул я, не видя их. — Уходите скорей! Бегите в город! По нижней тропе убегайте! На большом перевале басмачи, наверное…
— А ты, внучек! Как же ты?
— А я поверху…
— В Сибирь уйдешь?
— Ждите меня дома! Поняли?
— Ладно, ладно, — послышалось внизу. Непонятно было, кто ответил — девчонка или старик.
Я медленно полез наверх, и, когда достиг гребня скалы, на дороге уже не было ни деда, ни моей будущей жены.
А благородное семейство тем временем, как мухи, облепило телегу. Толстяк Киримбай рыдал, стараясь обнять все хурджуны сразу. Тощий Алимбай терся мокрыми, в слезах радости, щеками о пыльные и колючие бока хурджунов. Назимбай же с безумными воплями прыгал на верху воза. Затюканный жизнью, обычно печальный отец моей будущей жены Абдураим и солидный, степенный Махмудбай заливались счастливым детским смехом, подпрыгивали и хлопали себя по бокам. Салим гнусаво выкрикивал что-то воинственное и нечленораздельное и подбрасывал вверх свою баранью шапку, пока она не улетела в ущелье.
Что с ними станет, когда они узнают, какие сокровища спрятаны в хурджунах?
Я хотел спуститься к речушке в ущелье окольным путем, пока они не хватились, пока не поняли все. Хотел по трудной нижней тропке миновать Большой перевал… Но все мы совсем забыли о басмачах. А они вот, пожалуйста, нагрянули на шумок — жалкая кучка окровавленных, взъерошенных нукеров на усталых лошадях. Похоже было, им уже здорово от кого-то досталось. Но полезли с ходу в новую драку…
А было с ними, как я узнал после, вот что… И Додхо, и Кадыр верно рассудили, что хурджуны могут попасть в город только дорогой через Большой перевал. Кадыр с наспех собранной ватагой добрался до перевала раньше всех и занял самую удобную позицию — на скалах седловины. Но и Додхо со своей шайкой задумали занять те же скалы. Они не медля примчались на взмыленных конях к седловине перевала, где увидели торчащие иглами стволы винтовок и карабинов. Начались переговоры. Кадыр и Додхо никогда не ладили, а после разгрома и вовсе. Додхо считал Кадыра самым большим на свете предателем, а тот — его.
Переговоры закончились тем, что нукеры Додхо пошли на приступ. И победили большой кровью. Додхо-саркарда сам отрубил голову «предателю» и повел горстку оставшихся в живых нукеров на штурм телеги…
Я торопливо сползал к тропе, цепляясь за кусты и коряги, а надо мной уже кипел бой. Не стали договариваться, а начали сразу палить друг в друга. Трещали винтовочные выстрелы, басовито и редко бил карамультук — ощутимо потянуло запахом пороха.
— Алла! — кричали утомленные голоса.
— Вайдод!
— Все наше! Не трогай!
— Не подходи, шайтан!
— Убью!
«Так умирает умирающий класс», — скажет потом товарищ Муминов. Ну а сейчас я был в смятении и ужасе от того, что происходит. Пытаться их остановить? Сразу же укокошат и слушать не будут. Что же делать?
Безумная кровавая схватка продолжалась своим чередом, а какой-то человек с шумом скатился под обрыв, увлекая за собой потоки камней, и втиснулся в темную щель между валунами. И затих. Хочет отсидеться? Переждать?
К нему доверчиво потянулся ишак со сбитым набок седлом. Бедное животное, напуганное стрельбой и запахом крови, почуяло мир и покой в этой упитанной фигуре. Но на беду ишака, это был Салим. Он понял, что ишак может его выдать, — наверху, наверное, побеждали все-таки не Курбановы. Салим шепотом выкрикнул:
— Прочь, шайтан! Пошел прочь! — и кинул камень.
Но осел уже съехал по осыпи и кустам вплотную к Салиму, и тот, взбешенный и испуганный, начал колотить кулачищами по звериной морде. Тут я его и взял вместе с ишаком. Салим был так потрясен нашей встречей, что не пытался даже сопротивляться.
Тем временем стрельба наверху начала смолкать. Вскоре и вообще всякие звуки пропали. Мы тревожно вслушивались в тишину. И вдруг — пронзительный безумный вопль:
— Хурджуны! Мои хурджуны!
Эхо потащило вопль над ущельем и предгорьями в долину, и у всех, кто его слышал, по спине пробежали мурашки. Как у меня, например. Это кричал не Коротышка, не Додхо и не кто другой, как глава семейства Назимбай. Когда из распоротых, иссеченных саблями и пулями хурджунов на тела раненых и убитых посыпались булыжники, земля, лесной мусор, рассудок несчастного старца не выдержал…
Потом стало известно: мало кто уцелел в этой битве. Были убиты и Магрупбай, и Алимбай, и другие аксакалы и джигиты рода Курбановых. И нукеры Додхо полегли. Сам курбаши был тяжело ранен заговоренной большущей пулей из карамультука и скончался, придавленный булыжниками из хурджунов. Страшная смерть, но мне кажется, он всю жизнь шел к ней и другой у него не могло быть…
Темнело. На фиолетовом небе проступили малокровные звезды. Я спускался по каменистой тропе, сдерживая ишака за жесткий, в репьях и колючках, хвост. На ишаке лежал Салим, связанный по рукам и ногам, безвольный, как бурдюк с водой. Остановиться бы, передохнуть, но я не знал, чем закончилась битва у телеги. Очень может быть, что меня ищут самые живучие искатели достатка, чтобы задать один-единственный вопрос: где сокровища Миргафура?
— Отпустите, начальник, — опять заканючил Салим. — Товарищ Надырматов… Артыкджан… Любимый родственник…
Я мечтал: вот притащу Салима в кабинет начальника милиции и скажу громким голосом: «Вот вам, Таджи Садыкович, живой факт. Оказал помощь советской власти, вступил на путь новой жизни. Сам попросился в милицию. Учит грамоту. Интересуется насчет классовой борьбы. Старается. Из кожи лезет… А по сути — все вранье!.. Что-то не так мы делаем, не то…»
— Отпустите, начальник, разрази вас аллах…
— Ты деда моего пытал. Ноги изуродовал, пальцы на руках…
— Совсем немного пытал! Живой он, не умер! Отпустите…
— А сколько людей погубил? Беззащитную девочку в петлю… А Мурада? Пусть тебя судят, шакал. Пусть все увидят…
— Не я! Это не я, начальник! Это все аксакалы! Заставили!
— Мухаббат заставили убежать от мужа?
— Нет, не так все было, начальник… Артыкджан… Все расскажу, только отпустите…
— Говори, шакал.
— Ладно, ладно… Махмудбай лечил ее немного, бил немного. Так все умные люди делают, по обычаю. Чтоб дети были. А детей не было. Гнилая она, эта Мухаббат, близко возле снега жила, в горах, вот и гнилая. Все время плакала, совсем ненормальная стала. Махмудбай хотел троекратно развестись — зачем такая жена? Но тогда нужно было калым вернуть. А где калым? Давно нет…
— И Назимбай-ака сказал, что нужно делать?
— Ийе! Какой вы умный, начальник! Все знаете! Как мы вас любим, уважаем, Артыкджан, дорогой родственник…
— Говори о деле!
— Хорошо, хорошо! Назимбай-ака тоже умный. Он так сделал, что Мурад стал ждать ночью Адолят, чтобы убежать с ней от родственников. А аксакалы послали к нему больную… Мухаббат.
— Как же она пошла? К чужому мужчине?
— Она же была как неживая, помешанная. Что скажут, то и делает, ничего не понимает. Больная же! Зря лечили, били… Аллах вместе со здоровьем отнимает ум.
— Ну а Мурад? Он-то видел, кто пришел вместо Адолят?
— Не видел. Темно, Мухаббат в парандже, начальники гонятся. Он думал, что это начальники, а это хорошие люди были… родственники… Он схватил ее за руку и побежал к арбе.
— Значит, он думал: я за ним гонюсь?
— Правильно! Так до самой смерти и думал. И еще до самой смерти думал, что Адолят вместе с ним убегает… Я хорошо рассказал, да? Вы довольны? Вам понравилось? Отпустите…
Несчастная девочка. Ее судьба была приговором вековой тьме, коварству, невежеству местных и шариатских обычаев. И никакие разговоры о глубинной пользе обычаев Востока не могли перевесить в моей душе убежденность в их вреде. Кому польза от тьмы и жестокости?
Я молча шагал, погруженный в невеселые мысли, не чувствуя ни усталости, ни боли в ногах. Салим опять заныл:
— Я же все рассказал… Артыкджан… любимый наш родственник… Почему не отпускаете Салима? Что будет Салиму?
— Лучше помолчи.
— Вой-вой! Вы виноваты во всем, товарищ начальник! Почему не били Салима? Почему не пинали? Плохо заставляли стать человеком… А теперь судить будут? Да? Товарищ Чугунов судить будет? К стенке поставит? Несчастная моя голова! Разрази аллах весь мир! Зачем мир без Салима? Плохой будет мир…
— Замолчи!
Я прислушался. Откуда-то сверху посыпались мелкие камни, прошибая плотную листву зарослей.
— Никогда не увижу волшебные картинки! — плакал Салим. Наверное, он имел в виду кино. — Не увижу большого города Ташкента! Не покатаюсь на шайтан-арбе! Горе мне! Разрази вас всех аллах…
Я пригрозил ему:
— Заткну рот колючей травой!
И он на время затих.
Теперь нужно было думать не о Мухаббат, не о прошедшем, а о настоящем. Но несчастная девочка не выходила из головы. И еще, конечно, я ни на миг не забывал о Коротышке. Он наверняка что-то должен предпринять, чтобы вернуть содержимое хурджунов. Но что именно? Может, это он пробирается где-то поверху, роняет на нас мелкие камни? Обгонит, устроит засаду в самом пакостном месте… Или он носится где-то между речками Кизылсу и Аксу, ищет хурджуны?
Правильно. Если он на самом деле такой умный, каким я его представляю, он должен сейчас искать именно там! А значит, нужно торопиться, чтобы опередить его.
Салим трудно ворочался, лежа поперек ослиного седла. Не выдержав тишины, опять заканючил:
— Салим любит советскую власть… Отпустите Салима, начальник. Миргафура вместе ловить будем, басмачей ловить будем…
— Уже слышали такие песни. И от Додхо-саркарды, и от Кадыра-байбачи.
— Нет, нет! Салим совсем другой человек, Салим любит советскую власть. Она самая хорошая…
Он так искренне убеждал меня в своих чувствах к новому миру, что во мне зашевелилось сомнение: а не зря ли я его зачислил в навеки проклятые и пропащие для рабоче-крестьянского дела?
— Ладно, Салим. Ты болтаешь и болтаешь без умолку, у тебя, видно, много сил осталось. Так почему ты едешь, а не я, усталый и измученный?
Освободив ноги Салима от пут, я заставил его шагать пешком, а сам сел на осла. Сверху над нами нависли бесформенные глыбы скал и замерли на всем бегу реки из каменной мелочи и крупных обломков горных пород. Кое-где из мешанины глыб торчали искромсанные камнепадом стволы деревьев. Во мне все напряглось, ведь Коротышка может спустить на нас лавину, если ему взбредет это в голову! И мне стало чудиться: вот он! Замер на фоне темнеющего неба!
Подпирает плечом вагу и ждет удобного момента. И вот-вот откликнется многократным эхом устрашающий бас:
— Где хурджуны? Или я столкну на тебя горы!
Но подходили ближе, и вместо Коротышки появлялась то причудливой формы скала, то куст. Однако напряжение не спадало. Все-таки жутковатое было местечко, да и называлось это ущелье среди местных жителей подходяще — Тысяча смертей.
Салим шагал впереди меня, опасливо втянув голову в жирные плечи, и вздрагивал при каждом звуке.
Но вот лавиноопасное урочище Тысяча смертей осталось позади. Чернильная тень скал все более густела — теперь я с трудом различал складки на бычьем затылке Салима. Неужели проскочили? И как всегда со мной бывает: только вздохнешь облегченно, тут же появляется мысль, сводящая на нет хорошее настроение. Так и сейчас, резанула мысль: а вдруг Коротышка погнался за девчонкой и дедом?! И хоть разбейся, хоть тресни на куски, а ничем я им помочь не в силах…
Тропа вилась по самому краю обрыва, совсем недалеко внизу под нами шумела речушка, стремясь вырваться из горных теснин к городским окраинам, чтобы там превратиться в паутину арыков. Я торопил Салима:
— Давай, джигит, шире шаг. Ты почему как мертвый?
И мы уже почти бежали — Салим и животное, которое я пришпоривал каблуками. И вдруг ишак резко подался назад, жаркое тело Салима надвинулось на нас.
— Чу! — выкрикнул он страшным голосом и ударил ногой в ослиную морду.
Мы с ишаком сорвались с тропы. Салим хорошо знал ее извилины, вот и сбросил нас на самом опасном повороте.
Я все же успел ухватиться за выступающий край скалы, а ишак уже бился где-то внизу, в зарослях, и кричал жалобно, как человек. Салим удирал во всю мочь со связанными руками, и его удаляющийся топот терзал мою душу. Господи, и такого еще перевоспитывать?
Из последних сил я карабкался на тропу, избитое тело отказывалось повиноваться. Я кусал губы, бранился самыми последними словами, которые слышал когда-то на Кузнецких копях. И все же выбрался — я на тропе. Сил нет… Лечь бы и закрыть глаза, радуясь спасению. Но впереди удирает Салим, его топот все еще слышен. Я взял в руки камень и пошел по тропе, потом побежал.
Тропа нырнула вниз и вонзилась в кукурузное поле, превратившись в проселочную дорогу, а я все еще не мог догнать Салима. Сил не хватало, дыхание кончилось… Говорят, когда нет сил, зови на помощь злость. На одной злости я и настиг Салима, сбил его с ног, придавил телом к сухим пыльным бороздам.
И вот тут-то нас, измученных и беспомощных, голыми руками взял Коротышка.
Оказывается, все это время он бесшумной тенью следовал за нами, держа сапоги под мышкой. Любовался нашими спинами, слушал наши голоса и в любой момент мог пырнуть ножом, но выжидал. Я же говорил, выдержка у него сумасшедшая…
И вот мы сидим у костерка среди искромсанных стеблей кукурузы. Я, конечно, связан. Теми веревками, которые были на Салиме. А Салим свободен, ползает на брюхе перед Коротышкой, а точнее — носит с межи хворост. Ему бы убежать, но он до ужаса боится бандита. Ну да, чей страх страшнее, тот и господин.
— И не говори мне, начальник, что все мое добро уже в милиции, в сундуках Муминова… — Коротышка в разорванном шелковом халате был похож на взъерошенного зверька — маленький, сердитый, смертельно усталый. Глаза его голодно поблескивали на дне колодцев, тонкие пальцы подрагивали. — Ты спрятал добро. Там, где речки Аксу и Кизылсу приближаются друг к другу, спрятал. — Он потрогал подушечками пальцев свой лоб: — Тут кое-что есть, аллах не обидел.
— Ничего я тебе не скажу, Коротышка, — подумав, ответил я. — Мне все равно подыхать, так что пусть добро гниет в земле.
— Я буду резать тебя на куски, пока не признаешься. А Салим из тех кусков сделает шашлык.
— Сделаю, хозяин.
— Эти штучки на меня не действуют, Коротышка. За жизнь я не цепляюсь, чтоб любой ценой… Я свое дело сделал. И все в порядке.
— Посмотрим. Эй, Салим, шакал! А ну-ка покажи нам, как ты резал моего названого брата.
Салим изменился в лице, повалился на колени.
— Никогда не видел… брата! Я не знаю!
Коротышка кивнул на меня.
— Они подстрелили мальчишку, а твоя семья его схватила. Ты пытал, я знаю. И где зарыли, знаю. Хамидбай все рассказал.
«Значит, все-таки Хасан? — подумал я с недоверием. — Мальчишка водил нас за нос и убил грузчиков?»
Коротышка опять кивнул в мою сторону.
— Я искал вон его, а нашел Хамидбая. Потом я нашел серп и воткнул ему в живот. Он очень упрашивал не вытаскивать серп из живота, хотел прожить еще чуть-чуть. Потом все рассказал, что знал.
— О аллах… Ваш названый братец сам умер! Клянусь всеми святыми.
— После того, как ты отрезал ему уши и выколол глаза?
— Нет, нет, хозяин! Клянусь аллахом! Я только отрубил ему руку… А когда мы взяли ваше добро… на время… чтобы сохранить для вас… вам отдать… потом… Мы пришли к нему, а он уже сам умер. Вот и зарыли…
— Без молитвы, без омовения, без савана, как неверного! — Коротышка заскрипел зубами, рука дернулась к ножу. Нечеловеческим усилием воли сдержал себя, проговорил устало: — Он мог стать великим беком, он был умней, чем я сам…
Салим предложил проверенный способ пытки, после которой даже немые от рождения начинают бойко разговаривать, будто женщины в бане. Коротышка проявил интерес, и Салим, воспрянув духом, принялся объяснять, что и как. Волосы на моей голове встали дыбом. Ничего подобного я никогда не слышал.
Коротышка пристально смотрел на меня.
— Ну как, начальник? Получилась стройная чинара из кривого карагача? Хочешь, я его убью? Хочешь, знаю. Душа твоя хочет. Но ты сам не убьешь, ты несвободен. А я свободен. Я убью.
Салим беззвучно плакал, сгорбившись. Мне казалось, вся воля его была выпита, и в его жирном теле не осталось сил. Но я ошибался. Он вдруг накинулся на меня и начал избивать кулаками.
— Из-за тебя все, шайтан!
Коротышка сбил его с ног.
— Связанного? Ты не мужчина, ты синий ишак.
Коротышка вытер ноги о спину Салима и надел сапоги. Потом посмотрел в утыканное звездами небо. Оказывается, он ждал восхода луны.
— Понесешь на себе начальника, шакал.
— Хорошо, хозяин, — покорно ответил Салим, затем осторожно добавил: — У меня бок болит, хозяин… Шайтан ударил камнем…
— А пупок не болит?
Коротышка кольнул его в живот ножом. Салим помертвел.
— Ладно, ладно, хозяин… куда нести?
С тяжким стоном он взгромоздил меня на колючие от пулеметных лент плечи и пошел напрямик через поле, с хрустом ломая кукурузные стебли. Ноги его заплетались, он задыхался, шептал молитвы, умолял Коротышку сделать остановку, бранил меня и всех на свете начальников самой жуткой руганью. Коротышка шел следом и подгонял его острием ножа.
Тропа, залитая луной, карабкалась к перевалу. Где-то все еще перекликались какие-то люди. С городских пустырей доносились рыдания и хохот шакалов.
Коротышка не пытал меня, не гнал пешком. Неужели щадит? Или все еще было впереди?
Салим, выбившись из сил, забуксовал на особенно крутом подъеме. Коротышка взбодрил его не уколами ножа, а уже ударами. Закричав, Салим пополз на коленях.
— Надо вместе! — шептал я, сползая с его спины, стараясь ему помочь. — Навалимся на него вместе! Боишься? Тогда одновременно побежим в разные стороны!..
— Шайтан, шайтан, — безумно бормотал он. — Тебя надо было сразу зарезать… всем было бы хорошо…
— Так ведь сдохнешь, Салим! — Я не сдержался, заорал: — Ну и подыхай, жалкая тварь!
Коротышка закатился в бухающем смехе.
— Вот тебе чинара! Вот, получай!
— Надо было сразу зарезать, — бормотал Салим. — Всем было бы хорошо…
— Это тебя надо было бы сразу к стенке! — орал я, сжимая кулаки.
— Наконец-то правильные слова говоришь, начальник, — гудел Коротышка. — Скоро совсем поумнеешь.
А я как с ума сошел, всю ненависть изливал на Салима. Не на Коротышку! А ведь и ослабел до невозможности, и жить уже не хотелось, а вот же нашлись силы для злобы, на радость бандиту. До тошноты было обидно — ведь столько сил и драгоценного времени было потрачено на Салима и многих подобных салимов. И все впустую! Во вред главному делу! Если бы мы не нянчились с Салимом и его родней, Коротышка давно бы сидел в тюрьме, а все награбленное им было бы оприходовано в народном банке!
Когда я умолк, Коротышка опять заставил меня взгромоздиться на Салима.
— Так надо. Или убью вас обоих. Клянусь!
И мы снова потащились вверх и, на удивление, вскоре оказались у перевала и без отдыха одолели его. Телега была на том же месте, где я ее оставил, только кто-то успел снять колеса. И след казенных коней давно простыл. Зато все вокруг было усеяно камнями и клочьями растерзанных хурджунов.
Но вот Салим повалился без сил, грохнув меня оземь.
— Не могу, — хрипел он. — Больше не могу, клянусь аллахом! Убей, хозяин…
Коротышка, тяжело дыша, склонился над ним.
— Остановись, Миргафур! — крикнул я.
— Ты жалеешь этого шакала? — удивился он. — Эту подлую тварь? К ним нельзя относиться как к людям. Сейчас-то зачем врешь, начальник?
— Не трогай его, Коротышка. Что для тебя его смерть?
— Забудь о нем. Он подох. Сам от страха кончился, я его и пальцем не тронул. — Коротышка поднялся, посмотрел на звездное небо. — Пошли, дальше, начальник.
Но я подполз к Салиму. И точно, вроде мертв… Я приложил ухо к его пухлой груди. Сквозь грязную одежду и слой сала пробился стук сердца…
Вот ведь как случается. Только что я его ненавидел всей душой и должен был бы радоваться его смерти, чтобы больше никому не пришлось его перевоспитывать, заблуждаться, мучиться… Чтобы эти лживые и злобные бездельники не въехали благодаря нашей доброте в светлое будущее, не загадили нашу мечту… Но я почему-то не радовался, все мое существо восстало против убийства Салима. Я даже застонал от отчаяния и бессилия. Я-то знал, что Коротышка живым меня из своих рук не выпустит, а хазу ему не выдам. Значит, мне умирать, а салимам жить? И все же даже эта мысль не ослепила меня недавней ненавистью…
Я поднялся на ноги и пошел с Коротышкой.
Он увидел, что мои руки почему-то развязаны, и старательно стянул их обрывками пут у меня за спиной. Мы спускались по крутой дороге с перевала, Коротышка изредка поддерживал меня, чтобы я не упал.
— Признайся, начальник, ты наврал? Ты не можешь жалеть таких шакалов.
— Могу, не могу… Тебе не понять.
— А ты попробуй объясни, вдруг что-нибудь получится?
— У них не было выбора, Коротышка. Где тебе понять. Да и мне многое раньше было неясно, сам бы не додумался. В одной умной книге про это прочитал… Только став такими, они смогли выжить. Другие в вашем дурном мире не выживали… Вот какой трудный исторический случай, это я уже говорил себе.
Коротышка долго молчал, о чем-то размышлял, потом дернул меня за конец веревки.
— Ну а я? Что про меня скажешь, начальник? Я-то выжил.
— Потому и выжил. Ты такой же, как и они.
— Я не такой! — угрожающе произнес Коротышка и перестал меня поддерживать.
Я тотчас упал. Он присел возле меня на корточки.
— Я с детства был выше других. Аллах дал мне малый рост и слабые руки, но взамен наградил другой силой. Мне сорок три, а с десяти лет я собирал свои хурджуны! Я уже сейчас поднялся вровень с падишахами. Разве ты не понял? Ты меня не можешь остановить. Твоя советская власть тоже не может. Меня аллах не остановит!.. Посмотри вокруг — мелкие, никчемные людишки, сейчас их время. Беки, казии, эмиры, ханы — это все та же мелкота. Везде проникла мелочь, все захватила. А ведь они могут только ползать на брюхе, целовать туфли господина. А нет господина — и превращают мир в навозную кучу. И хотят заставить истинных господ служить им. Вот почему я преступник, бандит, убийца. Вот почему на каждый мой хурджун приходится по двести жизней.
— По двести?! — прошептал я.
— Страшно, начальник? Ну, вставай. Пошли.
— Куда?
— Увидишь.
На рассвете мы перешли вброд мелководную речушку, поднялись на пригорок. Коротышка освободил мои руки от пут.
— Узнаешь речку? — утомленно спросил он. — Это Аксу. А вот там — Кизылсу. Признайся, начальник, я рассчитал все правильно. Мои хурджуны ты вытряхнул где-то здесь.
Да, рассчитал он удивительно точно. Я отсюда видел верхушки сухой ивы, возле которой находилась хаза. Было бы у него время, отыскал бы и без моей помощи. Я в этом уже не сомневался.
— Начальник! Неужели тебя нужно резать, колоть, как этих шакалов? Ты же все понял!
Наши взгляды встретились. Со дна колодцев ключом било нетерпение.
— Понял, Миргафур.
Двести жизней на хурджун — этому уже не может быть прощения, тут уже не нужен никакой суд.
Я повернулся в ту сторону, откуда мы пришли, показал на дерево, объяснил: сухая ветвь воткнута в землю — там и хаза.
Он молча смотрел на меня.
— Пойдем, — сказал я. — Убедишься. Все забрать тебе не по силам. Так что идем, полюбуешься.
Он пошел, сдерживая шаг, чтобы не обогнать меня. И тут выдержка изменила ему, может быть, в первый раз в жизни. И в последний…
Он рванулся вперед, обрывки черного шелка затрепетали за его спиной, как подрезанные вороньи крылья.
Потом я увидел, как с шумом выстрелила ветвь на дереве, освобождаясь от тяжести камня… Когда я подошел, Коротышка был мертв…
Я брел по дороге на перевал и, заслышав голоса или стук копыт, прятался в зарослях. Я боялся людей.
Мимо меня прогромыхала целая вереница груженых арб с голосистыми арбакешами верхом на лошадях. Я ждал, когда они проедут, и уснул. Наступило воскресенье, и люди ехали в город на базар, как будто ничего в мире не произошло.
Как потом мне сказали, я вскрикивал во сне ужасным голосом. По этим крикам меня и нашли.
Я с трудом раскрыл глаза. Кто-то больно шлепал меня по щекам. Вокруг стояли какие-то люди.
— Крепко спал. Наверное, золото во сне видел?
Вроде бы знакомый голос… Солнце слепило глаза.
Совершенно не хотелось подниматься, но меня вывели под руки на дорогу. Я пригляделся: впереди маячила ширинка на неположенном месте.
— Хамракул! — обрадовался я.
— Очухался? Предатель, ядовитая гадина, скорпион.
— Червивый у тебя язык, Хамракул. Ведь будешь прощение просить.
Измученный грязный Хамракул закатил долгую гневную речь, из которой я понял, что меня и Коротышку повсюду разыскивают — милиция и сознательные труженики-дехкане. Меня посадили на осла и повезли прямиком к товарищу Муминову.
Ну, не мог же я въезжать так позорно в город, где меня все знали! У скальной стены, на которую меня совсем недавно загнал Коротышка, я попросил остановиться.
— Зачем? — спросил Хамракул.
— Золотишко надо забрать, — ответил я со всей откровенностью. — Заработок как-никак.
— Золото?!
— Ну да. Монеты. Коротышка кинул мне в награду за предательство. Где-то здесь рассыпаны, надо поискать.
И битый час мы ползали в придорожных зарослях в поисках монет. Смех и грех. Почему люди с готовностью верят самой невразумительной лжи, а чистую правду встречают с недоверием и бранью?
Я отыскал наган, выдул из ствола землю, выбросил пустую гильзу из барабана.
Хамракул с диким воплем бросился на меня, но я выстрелил ему под ноги…
Я доставил к товарищу Муминову Хамракула и его помощников.
— Их надо наградить, Таджи Садыкович, особенно Хамракула. За чистоту помыслов и перенесенные лишения. Он хотел спасти ценности для трудового народа.
Товарищ Муминов стоял перед нами с грозным видом, расправляя новехонькую, отутюженную красавицей женой гимнастерку.
— Где хаза?! — вырвалось из глубин его души.
— Мне бы поесть, — ответил я, — и поедем за хазой. В надежном месте она. А ташкентские товарищи все еще не приехали?
— Едут! — товарищ Муминов вдруг обнял меня. — Спасибо, Надырматов… Я знал, я верил!
Хамракул очумело смотрел на нас и дергал себя за правый ус, который был явно короче левого.
По такому случаю шайтан-арба товарища Муминова послушно завелась. Меня усадили на кожаное обшарпанное сиденье, еще помнившее благородную тяжесть генералов, поставили на колени блюдо со свежей самсой, сунули в руки фляжку с крепко заваренным чаем. Ешь и пей, дорогой товарищ, слава аллаху, что все хорошо кончилось.
Заскочить бы домой, как там моя будущая жена и дед? Но прежде всего — хаза. Мы помчались на предельной скорости, подняв пыль до небес, далеко оставив позади конный эскорт и подводы. Приехали быстро, за какие-то два — два с половиной часа. Шофер Митька, которого звали все не иначе как Митрий Митрич, убрал с веснушек угрожающего вида очки, спросил с достоинством:
— Сюда свертать?
— Туда, туда! — почему-то взволновался я.
Митька повел машину по дну речушки. Я не выдержал, выпрыгнул и побежал по колено в воде впереди пятнистого от грязи бампера.
Вот и полузасохшая ива, вот та впадина… Тайник был разворочен. Вокруг валялись жестяные коробки, связки дощечек и аккуратные чурки. Я поднял лоскут алого шелка.
— Значит, в надежном месте? — тихо спросил товарищ Муминов за моей спиной.
И я чуть не свихнулся.
— Взорвать! Разнести в пыль! Уничтожить проклятую хазу, чтоб даже памяти о ней не осталось!
Подъехал конвой, бойцы спешились, закурили. Товарищ Муминов рассматривал деревяшки и семена из жестяных банок.
— Двести жизней за хурджун! — доказывал я неизвестно кому. — А теперь будет больше! Понимаете? Все пошло по новому кругу!
— Кто видел, как ты прятал? — все тем же тихим, напряженным голосом спросил товарищ Муминов. По его лицу бегали крутые желваки.
Правильно. Надо начинать с Адолят.
— В город! Скорей! — завопил я.
Товарищ Муминов тряхнул меня за грудки.
— Остынь, Надырматов.
Я остыл и начал ползать на четвереньках в поисках отлетевшей пуговицы.
И опять погнали на предельной скорости, похоронив коней в пылевой завесе. Между сиденьями на дно машины были свалены дощечки и чурки, как потом выяснилось, драгоценных пород дерева. А также коробки с семенами, кем-то когда-то купленными у англичан за большие деньги. Коротышка тащил все подряд…
Затормозили у дома Курбановых. Я перелез через дувал. В доме — ни души. Только в хозяйственной пристройке забилась в угол какая-то старуха, пряча лицо в костлявые ладони.
— Бабушка, где Адолят?
— Забери ее, забери отступницу, приведи ее в дом отца! Сосед ее прячет, Рахим-бобо, для внука прячет. Помоги тебе аллах.
Я столкнулся с товарищем Муминовым у калитки. Он поймал меня за рукав.
— Ты куда?
— Потом, потом объясню.
Я боялся, он все испортит. Ведь беготня по лезвию продолжалась. Если девчонка и дед перепрятали добро, то попробуй вырви у них признание! Погубят и себя и меня.
Дед сидел на супе в белой, аккуратно заштопанной рубахе и пил чай. Я повалился без сил рядом с ним.
— Где Адолят, дедушка? Уезжаю, далеко уезжаю, в Сибирь. Здесь не дадут род продолжить. И вы с нами. Только скорей! Где Адолят?
Пиала вывалилась из рук старика. Забыв надеть кавуши, засеменил в кибитку, притащил узел со старым тряпьем, потом отбросил его.
— Артык, внучек, а как же все наше богатство? Ведь мы богатые!
— Да, да! Все заберем. Мы с Адолят хорошо спрятали. По дороге и заберем. Только быстрей! Где она?
— О аллах, дурная твоя голова! Мы же все перевезли… Вот там в сараюшке все и лежит… И Адолят там. Мы по очереди сторожим!
Когда награбленное вывозили на перегруженном автомобиле, Адолят заламывала руки, кричала вслед и ругала меня такими словами, которые, наверное, никогда не произносили уста невест.
То, что все еще называлось «Коротышкиной хазой», рассовали по брезентовым банковским мешкам, опечатали сургучом и свинцовыми пломбами — приготовили к отправке в Ташкент. Я должен был ехать сопровождающим и, если бы не Адолят, отказался бы наотрез от такого почета. Однако я возмечтал отвезти девчонку в столицу, подальше от благородного семейства и поближе к новой жизни, чтобы поступила на фабрику и закончила курсы ликбеза, а там, может быть, рабфак, а дальше, глядишь, вместе поступим и в комвуз народов Востока. Все это было достижимо, все это могло быть нашей судьбой.
Обстановка тем временем в Средней Азии накалялась, особенно в Ферганской долине. На курултае басмаческих курбаши Курширмат получил титул «амир аль-муслимин», то есть высшее феодальное звание, и тотчас полез в драку, двинул свои отряды с гор. Зашевелилась скрытая контра, просочившаяся в советский органы власти. Диверсии и террористические акты участились. Ферганскую область объявили на военном положении, сюда были направлены основные силы Туркестанского фронта, прибыли Фрунзе и Элиава. Началась мобилизация в Красную Армию трудящихся из местных жителей. Повсюду шла чистка партийных и советских органов, и тут же — выборы в местные Советы, а также делегатов на областные съезды Советов. Напряженно работали парткомиссии, военно-полевые суды, ревтрибуналы. Я полагал, так и должно быть: республика защищалась, как могла.
Меня вызвали в трибунал. Пожилой солдат в гимнастерке с синими клапанами через всю грудь обыскал меня, прежде чем пропустить в клубный зал, где происходило заседание. Извиняющимся тоном произнес:
— Положено, товарищ. Так что без обид!
И вот я перед длинным столом, затянутым красной лозунговой тканью. Трибунальцев я тоже знал хорошо. Выбирали их на заседании Совета, утверждали в укоме. На человеческие слабые плечи положили нечеловечески тяжелый груз, и они несут его, потому что надо же кому-то нести. И каково им, простым смертным, выступать в роли богов? Не желал бы я оказаться на их месте…
— Садись, Надырматов, — кивнул председатель трибунала товарищ Чугунов, старый партиец из железнодорожников; желтые от никотина «моржовые» усы, очки с треснувшими стекляшками на круглом славянском носу. Говорил он всегда неторопливо, ценя каждое слово. Мы с ним почти что в приятельских отношениях. Однажды ходили на охоту и напоролись на басмачей. Почти двое суток бегали от них, спасая друг друга.
Я сел на длинную скамью, на которой во время концертов помещаются человек двадцать зрителей. Непривычно было сидеть на ней одному.
Секретарь трибунала товарищ Усманова — пожилая женщина-полукровка. Всю ее семью вырезали басмачи, а сама она была в плену у Курширмата, чудом спаслась. Она осторожно перебирает исписанные чернилами страницы — содержимое серой невзрачной папки. В ее густых черных волосах, остриженных «под пролетарку» и заколотых на темени деревянным гребнем, много седины.
Рядовые члены трибунала сидели рядышком: бывший каспийский матрос товарищ Лебедев и больной малярией председатель союза «Кошчи» товарищ Хуснутдинов. Затянутый в ремни товарищ Муминов тоже тут, хотя он и не член трибунала.
Товарищ Хуснутдинов начал пить прямо из чайника, фарфор стучал о его зубы. В треснувших стекляшках очков товарища Чугунова отражались клубные окна с занавесками из крашеной марли.
Товарищ Усманова нашла нужный листок, сначала прочитала про себя, потом вслух:
— Артык Надырматович Надырматов, 1901 года рождения, узбек, член КСМ, соцпроисхождение… — Она оторвала взгляд от листка. — Здесь сказано: раб.
Я думаю, надо уточнить. Родился он в крестьянской семье, лет семи-восьми действительно был продан в рабство. И почти десять лет работал на руднике в Горной Шории, это в Сибири. Так как запишем, раб, крестьянин или рабочий? Это принципиально, товарищи.
— Зачем время изводить попусту? — запальчиво произнес Лебедев, морща высокий загорелый лоб. У него было красивое прозвище, Одноногий Лебедь, так как вместо правой ноги у него — дубовая деревяшка с медным наконечником. — Рабочий, крестьянин — все одно трудящийся раб при старом режиме. Надо записать: трудящийся раб.
— Нет, товарищи, — спокойно сказал товарищ Чугунов, трогая очки указательным пальцем. — Коли произошел от крестьянского корня, то и писать полагается: из крестьян. Все с этим вопросом! Даже на голосование не ставлю. Переходим к основному делу. Скажи всем нам, Артык Надырматович, какое твое отношение к линии Рыскулова?
Мне было стыдно признаться, но ничего о линии Рыскулова я не знал, даже не слышал такую фамилию. Оказалось, этот тип хотел заполнить партию мусульманской буржуазией, отрицал классовое расслоение туркестанцев, а чистка и выборы были направлены в том числе и против рыскуловцев (если не главным образом). Когда мне объяснили платформу рыскуловцев, я облегченно вздохнул. Слава богу, я к ним никаким боком. Мало того, я бы эту контру раскусил раньше, попадись она на моем пути. Но ведь они бузят в центре, а мы тут, на местах, грязь вывозим.
— Так что зря вы меня спрашиваете о всякой контрреволюционной гниде, дорогие товарищи. Спросите что-нибудь поинтересней.
— Поинтересней тебе скажет товарищ Муминов.
Заскрипели ремни, зашуршала бумага. Мой любимый начальник поднялся из-за стола с раскрытой папкой в руках.
— У Надырматова трудный характер для дознания, — начал он без всяких интонаций. — Поэтому в его деле много пробелов и неясностей. С одной стороны — приносит огромную пользу рабоче-крестьянскому делу, с другой — вред. Самовольно вскрыл могилу, осмотрел мертвое тело.
Он четко и понятно изложил основные пункты многоступенчатого дознания, поделился своими затруднениями и сомнениями. Например, в деле о мнимой смерти Адолят. «Она же могла подвести его под расстрел, а теперь он на ней женится… Трудно дать оценку такому поведению. То ли несерьезно, то ли еще как…»
— Хорошо, Таджи Садыкович. Можешь сесть. — Товарищ Чугунов пододвинул к себе листок. — Значит, такие вот остались обвинения, Надырматов. Пункт первый: убежал из каталаги. Пункт второй: помог убежать бандиту…
И поехало: пункт третий, пункт четвертый, пункт пятый!.. В те времена не было уголовного кодекса, почти не было документов по законодательству и праву. Судили, сообразуясь с революционной совестью и жизненным опытом членов трибунала, с требованиями текущего момента. Отвергнув буржуазный суд с адвокатами и присяжными, трибуналы и суды молодой республики часто на свой страх и риск искали формулу законности и порядка.
Я понимал: классовая борьба, бдительность, чистка рядов… Но на душе было нехорошо, тяжеловато было на душонке-то. Да и трибунальцы, вон товарищ Муминов хмурится, тяжело вздыхает. Женщина и председатель глядели на меня вроде бы по-доброму.
Товарищ Лебедев тоже был мне не враг, не терпелось ему разделаться с этим делом. Стукнул деревяшкой, заговорил запальчиво, будто вызывая кого-то на драку:
— Зачем время изводить? Давай, братишка, говори сразу, в чем признаешься, в чем нет.
Я старался держать хвост трубой. Прокашлялся, поднялся со скамьи.
— По первому пункту признаю вину, по всем остальным не признаю. Из каталаги, как тут было сказано, убежал, потому что…
— Хоп, — оборвал товарищ Хуснутдинов. По его желтому, изможденному лицу струился пот, тем не менее он кутался в зимний: чапан. — Хоп! Признал, и очень хорошо. Говори про второй пункт.
— Бандиту не помогал убегать…
— Позовите свидетелей, — послышался ровный голос товарища Чугунова. — Кто там был?
Товарищ Муминов опять заскрипел ремнями и глуховато произнес:
— Санько и Емельянов. Но Емельянов сегодня умер в больнице. От ножевой раны, полученной в тот день.
Пригласили хозотрядника Санько. Он рассказал, как я покушался на его жизнь с помощью двери, как хитростью и коварством принудил конвоира Емельянова вывести Коротышку во двор. Симпатичный дюжий семейный человек в хромовых начищенных сапогах и в добротной офицерской гимнастерке. На него приятно было любоваться со стороны. Вот только пережимал он с фактами. Почему?
Товарищ Чугунов не спеша кивнул.
— Тебе слово, Надырматов. Только по второму вопросу, понял?
— Понял, Иван Макарыч.
Я опять встал со скамьи, расправил гимнастерку. Вроде бы все дыры зашил, но палец нашел-таки, куда проткнуться. И где люди достают новехонькие гимнастерки, имея на руках жен, тещ и обозы с детьми?
— Слушал я, дорогие товарищи трибунальцы, хозотрядника Санько и удивлялся. Получается, будто мы с Коротышкой были не разлей вода? Друг без друга долго жить не могли? Вот и напрягаюсь изо всей мочи: как это понять? Может, товарищ Санько решил отомстить за шишку на лбу? Так всегда же он был свойским парнягой, кровной местью не баловался. Может, вы что-нибудь понимаете, товарищи трибунальцы? Цена-то за шишку получается непомерная!
— Чего тут понимать, когда Коротышку выручил? — Хозотрядник слегка волновался, покашливал в кулак. — Как ни крути — выручил. Сговорились, однако. Может, бандит чего-нибудь пообещал? Ты бы сразу признавался, Надырматов.
— Да, братишка, нечего барахтаться и пузыри пускать. Груз большой на подметках, не выплывешь. Повинись, братишка. С кем не бывает? А мы тут разберемся.
— Кроме первого пункта, не в чем больше виниться. Я бы с радостью, товарищи… Честное слово.
Товарищ Хуснутдинов утерся внутренней стороной тюбетейки, с состраданием посмотрел на меня.
— Хоп, хоп. Оставим второй пункт. Он не самый главный. Надо разговаривать про третий пункт. Почему ты сначала не захотел жениться на дочке Абдураима Курбанова, а потом захотел?
— По третьему пункту я не буду объяснять.
Тяжелые брови товарища Чугунова удивленно поднялись.
— Почему?
— Дело-то с женщиной связано, не хочется ее приплетать.
— Хоп, — сказал торопливо товарищ Хуснутдинов. — А по четвертому пункту? Будешь объяснять?
— Про побоище? Но, дорогие товарищи трибунальцы, ведь тут все должно быть понятно!
— Пока понятно одно, — сказал товарищ Чугунов. — Твоя выдумка привела к беде. Мог бы обойтись без камней в хурджунах и гонок на казенных лошадях? Мог. К примеру, спрятался бы где-нибудь, послал бы в город за выручкой. Да мало ли было возможностей не допустить кровопролития?
— Если бы я сидел сложа руки и ничего не выдумывал, то ничего бы не случилось? Да? Так ведь нарыв прорвался, товарищи трибунальцы! Не ушел в глубину, не затаился, а брызнул с кровью и гноем! За это меня — к ногтю?
— Дурной разговор, Надырматов, — сумрачно произнес товарищ Муминов, держась обеими руками за портупею. — Ты давай по существу. Четко. По-военному. Почему тебя все время нужно учить?
— По существу? Уплыла бы хаза по существу. Если бы не мои камешки в хурджунах, уплыла бы. Сколько людей по кишлакам на дыбы встали, за достатком кинулись! А впереди всех эти… Курбановы.
Товарищ Чугунов хлопнул ладонью по столу.
— Про хазу потом!.. А сейчас посмотри, Надырматов. Вольно или невольно помог бежать бандиту. Так? Вольно или невольно устроил побоище у перевала. Так? Затеял бучу, отказавшись жениться, — ладно, тут понятно, претензий нет. Но тут же затеял другую бучу, захотев жениться на той же девице. Завалил ответственное дело с перевоспитанием бывшего Салима-курбаши. А ведь он приносил большую пользу! Тут уж, извини, появляются хреновые вопросики. Ты провокатор, Надырматов? Хочешь настроить мусульман против советской власти? Хочешь взрыва в мусульманской среде? Кто тебя подбил-научил? Может, ты все-таки знаком с Рыскуловым? Такой же провокатор…
Кровь ударила мне в голову, кончики ушей нестерпимо зачесались. Саманные стены придвинулись, сжали пространство в крохотный объем, в котором было душно и тесно от этих страшных слов.
Язык мой с трудом ворочался, в гортани пересохло. Мне хотелось высказаться, спокойно объяснить, но обида захлестнула душу, и я понес совсем не то.
— Спасибочки, дорогие товарищи. Благодарность хорошую вынесли мне за хазу, за мои большие страдания, за мое побитое тело — на нем нет живого места. Желаете полюбоваться?
— Брось, братишка, наша задача выяснить. Сознательно ты, или по глупости, или по нечайке…
— За все спасибочки, дорогие товарищи!.. И Салима приплели… Только хазу я нашел! Я! И привез сюда я! И никакие ваши факты-макты не перевесят ее.
Товарищ Муминов барабанил пальцами по ремню портупеи. Женщина прочищала перо ученической ручки о волосы своей головы. Товарищ Хуснутдинов вытирал обильный пот с пергаментного лица обеими ладошками.
— Эх, Надырматов, — сказал со вздохом председатель и поддел пальцем очки на носу. — Ты думаешь, никто толком не знает, что было в мешках-то? Верно. Только бандит Миргафур мог подробно рассказать, да как-то странно помер. И опять ты замешан. Куда ни ткнись — твои следы. Как прикажешь думать о тебе в очень сложном текущем моменте?
Матрос чистосердечно посоветовал:
— Признавайся, братишка, что-нибудь слямзил?
— Как вы могли подумать… — прошептал я.
— Не захочешь, да подумаешь, — продолжал матрос. — Вон, целая гора драгоценностей, любой сковырнуться может. Дело житейское… Так ведь если сковырнется темный, забитый труженик, чайрикер или мардикер какой-нибудь, понять и простить можно. А вот когда к народному богатству пришвартуется такой, как ты… работник почти что аппарата… это уже предательство и вредительство рабоче-дехканскому делу. А мы должны быть чистыми. И за малейшую грязь… ну, да ты грамотный, понимаешь, на что шел.
— Господи! — вырвалось у меня. — Как у вас язык повернулся, товарищ Лебедев!
— Повернулся, братишка. Видишь, повернулся.
— Не называйте меня братишкой!
— Вот, полез в бочку, а зря.
В те времена «братишка» все еще звучало как уголовное словцо, пришедшее из дореволюционных хаз и малин. Мои учителя не терпели жаргона, что-то от этого нетерпения осталось во мне.
Таджи Садыкович опять раскрыл папку, зашелестел листками. Потом пристально, со странным выражением в глазах, посмотрел на меня.
— Еще третьего дня мы сделали опись хазы, Надырматов. А вчера допрашивали Махмудбая Курбанова. Он вместе с аксакалами заглядывал в некоторые хурджуны и запомнил кое-какие вещи. Например, пятнадцать тюбетеек, шитых золотом. В описи — четырнадцать. И большую серьгу зеленого камня вспомнил. Где серьга? Нет ее в описи.
— Найду я вам эту серьгу, чтоб ей провалиться! И тюбетейку найду. Поговорю кое с кем и найду.
— Рахим-бобо, твой дед, уже допрошен. — Товарищ Муминов помолчал. — И с твоей будущей женой тоже говорили.
— Но это вы говорили, а не я. Мне нужно увидеть Адолят.
— Надо за ней послать, — сказал матрос.
Трибунальцы устроили перерыв. Я сидел на скамье без мыслей и желаний. Очнулся — Адолят в парандже перед столом, а товарищ Хуснутдинов тихим голосом уговаривает ее:
— Пойми, кызым, если ты не взяла, значит, — он, твой будущий хозяин, то есть муж. Значит, он преступник. Если ты сейчас скажешь, куда спрятала, мы простим тебя. Молодая, скажем, глупая, надо простить. А его простить никак не можем.
Адолят молчала, опустив голову. Ей несколько раз повторили одно и то же, и она еле слышно проговорила:
— Нет у меня никакой серьги. Тюбетейки тоже нет.
— Адолят, девчонка! — воскликнул я. — Хочешь, чтоб меня расстреляли?!
Я, конечно, хватил лишку с расстрелом, хотел пронять девчонку. Мне все еще казалось, что проклятая серьга у нее.
— Нет у меня серьги, — еще тише ответила она и расплакалась.
Всем было тягостно. Адолят отпустили, а меня опять начали о чем-то спрашивать, и я что-то отвечал…
Председатель трибунала снял очки, положил перед собой на стопку серой бумаги. Без стекляшек в глазницах он показался мне чужим и непонятным.
— Выйди за дверь, там побудь, — сказал он устало.
Я сидел на кирпичных ступенях крыльца, вокруг столпились мои друзья. Глухо бубнили их голоса, ярко светило солнце, было, по-видимому, очень жарко, а я, как ушибленный, ничего не видел, не слышал. Но запахло свежими лепешками, и мой мозг будто сквозняком продуло — я увидел своего деда. Он суетился, предлагал мне и моим друзьям поесть лепешек, покуда горячие.
— Чаю бы, — сказал я.
Кешка Софронов побежал к обеденному навесу за чаем, но тут меня позвали в судебный зал. Женщина торопливо и сбивчиво зачитала приговор: я приговариваюсь к высшей мере социальной защиты, причем единогласно.
Двое пожилых прокуренных солдат повели меня куда-то под руки. Я опомнился, оттолкнул их и бросился к столу.
— За что?!
Товарищ Чугунов, терпеливо и явно жалея меня, принялся разъяснять:
— Тебе же зачитали… За провокационные действия во вред советской власти… За сокрытие огромной ценности, принадлежащей трудовому народу… Ты же знаком с Инструкцией от 17 декабря 1917 года? Там же точно определено, кого надо считать врагом народа.
— Старая инструкция! Старая! В России уже не расстреливают!
— Хватит, Надырматов. В связи с осадным положением…
Меня увели за конюшню к ДУВАЛУ СПРАВЕДЛИВОСТИ — глинобитному старому забору, изрытому пулями. Командир пехотного взвода (бесстрастное скуластое лицо, свежеподрубленные баки и усики) начал завязывать мне глаза поясным платком.
— Не надо! Не завязывай! — У меня дрожал подбородок, поэтому голос мой был жалкий, противный. Не мой был голос! И тут меня захлестнула едкая обида. Слезы потекли, в носу защипало.
— Убери платок, товарищ…
Взводник после некоторых колебаний сложил платок и спрятал в карман галифе. На меня старался не смотреть.
— Есть последнее желание? Может, закуришь?
Почему никто не остановит, не заступится?!
Мои друзья и сослуживцы стояли у конюшни, ошарашенные, пришибленные…
Взвод солдат в строю, винтовки с примкнутыми штыками… Рослый взводник, блестящий козырек мятой фуражки… Они не должны видеть моих слез. Я пытался вытирать мокрые щеки плечом, то левым, то правым, руки-то были связаны. Потом приспособился: промокнул лицо о глину дувала. Хороший способ, рекомендую при необходимости.
— Так закуришь?
— Товарища Чугунова позови! Вот мое желание!
Подошла товарищ Усманова, секретарь трибунала, с папкой в руках. Проговорила сурово:
— Хватит, Надырматов. Товарищ Чугунов тебе ничем не поможет: голосовали единогласно.
— Я не все сказал! Я вспомнил! Нужно сказать очень важное!
Меня опять повели под руки в клуб. Но пришлось ждать: судили начпрода городской больницы за воровство продуктов питания. Я смотрел на двустворчатые клубные двери, выкрашенные в красный цвет, и воспринимал все вокруг как во сне. В голове сплошная мякина, ни одной мыслишки.
— Артык! — чей-то жаркий шепот. — Я двуколку подогнал… Попробуй, а?
Я оглянулся: бледное худое лицо Кешки Софронова.
— Помнишь, как раненых спасали от басмачей? Я опять прикрою. Ты прорвешься, ей-богу, прорвешься! — он крепко сжимал рукоять маузера. — А потом разберутся.
Я отшатнулся.
— Нет, нет, Кеша…
— Так ошибка же, ты видишь, Артык… Если тебя к дувалу, то меня и подавно без суда и следствия… Кому же тогда верить, паря? Как жить?
— Не должно быть ошибок, Кеша, — пробормотал. — Сейчас все наладится… образуется… мы же честно… мы же все заодно, и трибунальцы и мы…
Двери распахнулись, и упитанного начпрода потащили к дувалу. Его короткие, толстые ноги волочились по земле, будто тряпичные. Челюсть отвисла, из груди рвались невнятные звуки. Так его сразил страх. Начпрода я знал хорошо: хватали его за руку не раз, но всегда выкручивался, обещал исправиться… Но теперь я в смятении смотрел ему вслед, во мне появилась трусливая, неподходящая для бойца жалость.
И вот я снова у стола.
— Что ты хотел сказать, Надырматов? — устало проговорил товарищ Чугунов.
В треснувших стеклах его очков отражались клубные окна с занавесками из крашеной марли. Товарищ Хуснутдинов пил прямо из чайника, фарфор стучал о его зубы. Все к чему-то прислушивались. И вот за конюшней громко и нестройно треснуло, едва слышный вскрик…
В мякине тотчас что-то заворочалось, заторопилось.
Говорить о побоище — наткнусь на Хамракула, о побеге бандита — Санько опять же. И у зеленого камня свой тупик — Адолят. Обсосанные огрызки прижали меня! О Рыскулове бы речь завести, но я ничего не знаю о нем!
— Позовите товарища Санько… — сказал я как можно тверже, глядя на занавески в очках. — Очень нужно.
— А все-таки? — допытывался матрос. Зачем втемную-то?
— Больше не буду надоедать, товарищи трибунальцы. Честное слово. Позовите.
Послали пожилого солдата, и вот вошел хозвзводник — настороженный и подтянутый, словно строевой командир. На меня — ноль внимания, будто я уже неживой предмет. При виде его меня снова начал бить озноб. Санько что-то говорил, а я мучительно следил, как шевелятся его мокрые красные губы, как выскакивают откуда-то слова, которые проносились мимо моего сознания. Меня что-то спрашивали, а я как завороженный смотрел на приятное, без морщин и бородавок, лицо и уже твердо знал: если останусь жив, то буду всегда ненавидеть такие лица, как когда-то в голодном детстве возненавидел навсегда багровые загривки и наглые животы.
— Пусть скажет… — перебил я его, трясясь в ознобе. — Пусть скажет, почему его супруга на прошлой неделе не сама получала паек, а прислала ребятишек?
— Хворала, — осторожно ответил Санько.
Его тон мне понравился. Понравился и испуг в глазах. И озноб мой как рукой сняло.
— Хоп. Долго ли хворала?
— С неделю, должно быть.
— И начала хворать со среды?
Он подумал.
— Вроде бы со среды. А что?
Я обратился к товарищу Чугунову.
— Если помните, в среду сдался Кичик-Миргафур.
Начмил заскрипел ремнями у меня за спиной. Он хотел что-то возразить или добавить, но промолчал.
— А теперь вспомните, как убежал Коротышка, — заторопился я. — Конвойный Емельянов вывел его во двор, и бандит убил его ножом. Опасных арестантов всегда выводили вдвоем или втроем, а здесь — один Емельянов, самый молодой, неопытный и слабый после тифа.
— Ты чо, ты чо лепишь? — забеспокоился хозвзводник, меняясь в лице.
— А сильный и не болевший тифом Киреев в это время был приставлен к мытью посуды. Хоп, допустим, это случайное совпадение, что конвойный Киреев мыл посуду, когда бандит убивал конвойного Емельянова. Но почему сам дежурный не пошел вместе с Емельяновым? Он-то знал, как опасен бандит Коротышка! Тоже случайность?
— Так я же! Это самое… Я дверь в кутузке запирал! — закричал бледный Санько.
— Прекрати кричать, Санько. — Товарищ Чугунов постучал ладонью по столу. — Ты же не баба? Продолжай, Надырматов.
— Хоп, пусть будет две случайности в одно время и в одном месте. Может быть, такое в жизни и случается раз в двадцать пять миллионов лет, не знаю… Но на третью случайность я не согласен.
— Чо ты болтаешь, морда! — взревел перепуганный насмерть хозвзводник.
Товарищ Чугунов ударил кулаком по столу, опрокинул чернильницу.
— Санько! Прикажу вывести! Тебе будет дадено слово, когда потребуется. Сейчас — нишкни! Понял?
— Понял, товарищ предтрибунала. Все понял.
Меня сжирало нетерпение, я взмок, как после приступа малярии.
— У Коротышки не могло быть ножа! Я отобрал у него нож незадолго до этого и отдал дежурному. Но товарищ Емельянов убит ножом в сердце. Вот вам и третья случайность.
— Наговаривает! — прошептал хозвзводник, умоляюще глядя на товарища Чугунова.
Матрос с неприязнью смотрел на Санько.
— Сами знаете, — продолжал я, глотая окончания слов, — сейчас заложников хватают все, кому не лень. Коротышка тоже… В Коканде сграбастал жену служащего банка, и тот открыл ему дверь в банк в нужное время. И, пока жена была у Коротышки в залоге, служащий банка всем говорил, что уехала к святым местам для поправки слабого здоровья. Так и тут. Помощник Коротышки утащил Марину Санько и держал ее где-то на Чорбаге целую неделю. Марину выпустили только после побега Коротышки.
— Наговор! — взвыл Санько.
— Почему сразу не сказал, эй, Надырматов? — Товарищ Хуснутдинов с сердитым видом утерся. — Почему только сейчас сказал?
— Откуда я знал, что вы меня… Думал, проживу долго, проверю, не спеша, как положено. Вот чую сейчас, еще не все знаю. Есть у него в загашнике что-то.
Хозвзводник бухнулся на колени, подполз к столу.
— Товарищи начальники! Не губите! Наговаривает он! Все наговаривает!
— Очень просто узнать, наговариваю я или правду говорю. Позовите Марину. Она-то вспомнит, как и где хворала.
— Он сговорился! С моей женой сговорился! Она меня не любит! — Санько рыдал. — Он ей приглянулся! Истинную правду говорю, приглянулся! Потому что я побил ее до синяков и заплытия глаза! Сучка! Всю неделю просидела с синяками и ревмя ревела! Я все скажу, только не слушайте его!
— Говори! — в голосе товарища Чугунова появился металл.
— Пусть на бумаге напишет, — посоветовал я, обливаясь потом. — А тем временем я еще кое-что скажу, товарищи трибунальцы. А мои слова вы потом сверите с его показаниями.
Женщина с задумчивым видом протянула обезумевшему от страха Санько химический карандаш и пару серых листиков.
— Проследи, Таджи Садыкович, — сказал председатель трибунала, и Муминов, положив папку на стол, повел хозвзводника в другую комнату.
— Крой, браток, дальше, — дружелюбно произнес Лебедев и пошуровал под столом деревяшкой, усаживаясь поудобнее.
Не спрашивая разрешения, я сел на скамью, потому что ноги мои что-то ослабли. Я прокашлялся, хотя мне не хотелось кашлять. Я посмотрел в стекляшки товарища Чугунова, и мне вдруг стало досадно оттого, что считал себя умным, а понять происходящее не могу. Почему все-таки меня судят и расстреливают? Меня, преданного бойца революции?
— Ну, ладно. Хоп, товарищи… Скажу вам одно: Санько ни в чем не виноват, и жена его Марина не была в залоге. Если с вашей колокольни смотреть, так он чист, как ягненок на плечах Иисуса. Просто ловит, в какую сторону ветер дует. Увидел, вы меня давите, ну, и добавил жару. За такие грехи не судят, не расстреливают. Верно? Ни у нас, и нигде. Вот и говорю: ягненок…
Матрос завозился на стуле и вдруг захохотал. Женщина изумленно смотрела на меня, держа ручку на весу. Товарищ Хуснутдинов опять начал пить из чайника, запрокинув голову. Крышка чайника раскачивалась на бечевке, как маятник.
— К чему такое представление? — тихо спросил товарищ Чугунов, сняв очки. Лицо его, облик, жесты были очень знакомыми и привычными, но это знакомое находилось по ту сторону трибунальского стола. Такой бывает парадокс.
Я выкрикнул:
— Как к чему?! Я выложил вам неопровержимые факты! Марина не пришла за пайком, Емельянова убили, Киреев мыл посуду, а Коротышка брал заложников… Самые неопровержимые, но которые от начала до конца — вранье! Вы сейчас думали про Санько так, как я вас заставил думать!
— Прекратить истерику! — скомандовал товарищ Чугунов. — Мы не гимназистки слюнявые, чтобы думать, как велят. Так что не возводи напраслину, Надырматов. Ведь понятно: из кожи лезешь, стараешься спасти свою жизнь, и тебе нет никакого дела до наших классовых принципов. Ты озабочен только собой, хочешь опровергнуть наше решение и тем самым бросить тень на справедливую сущность сов-власти.
Я пытался говорить нормальным голосом:
— Не знаю, что тут происходит, отчего все так…
Дайте мне время, и я пойму! Честное слово! И вам, наверное, будет какая-то польза…
— Надо голосовать, — слабый голос товарища Хуснутдинова. — Пока я сижу… скоро не выдержу, совсем заболею. Как тогда? Надо снова голосовать. Говори, председатель, за что будем голосовать.
И опять на меня накатил страх.
— Подождите! Еще не все… Вы же поняли, с Санько… по-разному повернуть можно! И в другом тоже… Если бы на телеге было золото, не камни… ведь они сильней друг друга убивали бы! Весь уезд вверх бы тормашками!.. А зеленый камень я найду, честное слово! Такую глыбу невозможно долго прятать! Обязательно слух просочится где-нибудь… Начать с ювелиров… Позовите усто Ахрора! Он лучший здесь ювелир. Может, камень уже у него, а? Товарищи трибунальцы?
Председатель с недовольным видом надел очки.
— Не вижу нужды ставить опять на голосование. Разве не ясно? Все они изворачиваются перед этим столом. Вон начпрод: вурдалак, убийца, вор, а послушаешь его — тоже за советскую власть. И морил голодом тифозных и дизентерийных трудящихся только из уважения к советской власти. Все норовят повернуть себе на пользу. Нельзя им спускать…
— Вот мое мнение, председатель! — запальчиво перебил матрос. — Голосовать! Чтоб промашка не выскочила! Дело сурьезное.
— У нас не должно быть промашек! — Товарищ Чугунов хлопнул ладонью по столу. — Не такое у нас дело, чтоб с промашками… Да и не было их у нас. Все наши решения народ принял хорошо.
— И все же… — начал матрос, но Чугунов, в свою очередь, перебил его:
— Если по одному приговору будем голосовать по два раза, то грош нам цена, грош цена всей нашей рабоче-крестьянской твердости. Не интеллигенты мы занудливые, чтобы сомневаться и мандражить. Сделано — и отрезано! Навечно. Определили: Надырматов — враг, на его темной совести — десять убитых, а по некоторым данным — все пятнадцать. И будет! Теперь он выворачивается наизнанку, пытается одурачить всех нас. Он в социальном грехе по самую маковку. Ведь кого порешил? Пусть несознательных, но трудящихся.
Все молчали. Товарищ Хуснутдинов шумно и часто дышал, перестав бороться с ручьями пота.
— И опять же зеленый камень, — добавил с укоризной Чугунов.
— Нет больше веры вам! — закричал я. — Неумелое дознание! Неумелый суд! Не вижу своей вины ни в чем! Докажите… Чтобы мне стало понятно: не нужен я советской власти, революции… Тогда сам башкой о дувал… и пуль не надо будет тратить… Но вы не можете доказать! Я требую вынести мое дело на собрание совдепа.
И опять все молчали. Было слышно, как скребет по рыхлому листу стальное перо секретаря.
Товарищ Чугунов вздохнул, проговорил утомленно:
— Мое предложение: оставить в силе приговор. Кто за? — И поднял широкую крепкую ладонь с уже отвалившимися мозолями.
Узкая пергаментная ладошка товарища Хуснутдинова рванулась вверх, закачалась, и другая рука подперла ее, укрепила в стойкости.
Матрос возбужденно задвигал деревяшкой.
— Я против! Я не согласный! Мы ведь забыли про хозотрядника, он же что-то пишет. А что?
Я, окоченелый, глядел на все еще поднятые ладони, и почудилось: это маячат кобры с раздутыми капюшонами. Но вот Хуснутдинов опустил руку, пробормотал:
— Да, про него совсем забыли. Надо звать.
Привели Санько с недописанной исповедью в дрожащих пальцах.
— Читай! — сказали ему. — Не время твой почерк разбирать.
И Санько начал перечислять свои грехи сиплым старческим голосом: унес домой конфискованный у купца Ходжаева комод с посудой и одеялами из верблюжьей шерсти, восемь раз побил законную жену Марину до синяков и фингалов, не сдал начальству нож, отобранный у Кичик-Миргафура…
Меня будто кипятком облили.
— Нож? Так из-за ножа меня топил, сволочь?
Откуда и силы взялись. Я бросился на него, хотел добраться до горла, хотел задушить паскуду. Санько защищался отчаянно. И нас разняли солдаты, трибунальская обслуга, мне заломили за спину руки.
— Какой нож? — резал слух пронзительный голос матроса. Он стоял перед хозвзводником, взъерошенный, щуплый, низкорослый. — Говори, шарамыжья душа!
— Остановись, Лебедев, — строго произнес товарищ Чугунов. — Так негоже.
Матрос резко обернулся к нему.
— Цыц! Наслушался я твоих речей! Под завязку!
— Золотая проволока на рукоятке! — выкрикнул я, лягая солдата. — Из Коротышкиной хазы нож! Провались эта хаза! Все из-за нее! Где хаза, там все дуреют! И вы тут сдурели, хотели преданного, честного человека поставить к стенке!
Товарищ Чугунов долго разбирался в подробностях, наконец убедился: хозотрядник присвоил нож. Емельянов знал о ноже, но он убит, Коротышка тоже мертв. Осталось меня спровадить на тот свет, и о драгоценной фиговине никто не будет знать, перейдет она, фиговина, в вечную собственность товарища Санько. Смех и грех…
Двумя голосами против одного меня оправдали. Да, то было время удивительных крайностей… Мне бы захмелеть от радости, я же ходил трезвехонек, как старовер. Смутное неудобство засело в душе, и я с ним не боролся. Какие-то люди здоровались со мной, спрашивали о самочувствии, о делах. Я отвечал, что все нормально.
— Как же нормально? — удивлялись некоторые. — Ты же стоял у ДУВАЛА!
— Конечно же, нормально, — объяснял я. — Вот если бы меня сейчас здесь не было, тогда было бы ненормально. Тогда нужно было бы кричать, что контра верх берет, и трубить сбор. А сейчас все нормально. Есть русская пословица: все хорошо, что хорошо кончается. Как раз про меня.
Мой дед исстрадался и еще более высох.
— Ушла кызым, — смущенно и жалостливо сообщил мне. — Почему-то ушла. Сказала, не вернется. Чем мы ей не угодили? А, внучек?
Я догадывался: зеленый камень у нее. С зеленым камнем и оставшимися в живых родичами пошла в новую жизнь. Счастливого пути, кызымка. Я не буду тебя искать. За камень ты купишь себе толстого, важного мужа-начальника, много еды и одежды, нарожаешь упитанных детишек, маленьких начальников, и это будет та новая жизнь, о которой ты мечтаешь.
Дед заглянул мне в глаза, сжал слабыми руками мои плечи.
— Остынь, внучек. Не сжигай себя. Ведь все позади? Ведь все у нас по-прежнему? Да?
— Конечно, дедушка. Все позади.
Но ведь Курбановым не дадут улизнуть с таким огромным богатством, ясное дело. Может, все они уже перебиты, изуродованы по обыкновению ферганских душманов, чтобы никто не опознал трупы, или сожжены. И Адолят тоже… И зеленый камень пошел дальше, из рук в руки, сея смерть?
Если такое уже случилось, то какие-то слухи разлетелись по базарам и чайханам, оседая в мастерских ювелиров. И я поплелся к базарному ювелиру, лавчонку которого мы несколько раз закрывали, а его самого штрафовали за скупку краденого и грабленого. Не прихлопнули окончательно только лишь из уважения к его умелым рукам и почтенному возрасту.
Я нашел его в мастерской, в неказистой кибитке с провонявшими дымом стенами. Здесь он провел большую часть своей жизни. Выцветшее плоское лицо усто Ахрора было усеяно пигментными пятнами. Из белых бровей торчали отдельные длинные волосинки, отчего старик казался ершистым и загадочным. Втянув морщинистые губы в беззубый рот и вставив лупу в мозолистую глазницу, он размеренно тюкал крохотным молоточком по крохотной наковальне.
Я сказал приветствие, спросил о здоровье. Старичок откликнулся подобными же вопросами о моем здоровье и о здоровье деда, уважаемых начальников, друзей и будущей жены. Наконец он понял, что я один, без милиционеров и понятых, и обрадовался случаю поговорить без протоколов. Пригласил к дастархану, налил в пиалу зеленого контрабандного чаю.
— Вот хочу тебя спросить, Артык. Тебя обижают, слышал я, но ты все равно им служишь. Зачем служишь, если обижают?
— Так мир устроен, отец, кто-то кого-то всегда обижает. Вот мы и хотим построить другой мир, чтобы никто никого не давил, не обижал.
Старик покачал головой.
— Аллах всемогущий и пророк Мухаммед не создали такой мир на земле. Разве вы сможете?
— А зачем тогда жить, отец?
— Правильно, сынок. Так и надо… Только не поймет моя глупая голова, отчего ты меня клюешь? Я ведь тоже красоту делаю. Посмотри!
Он протянул мне перстенек из витой серебряной проволоки.
— Конечно, красота, — ответил я. — Очень красиво. Но металл откуда к вам пришел? Из грязных рук. В грязные и уйдет. Кому вы служите своим искусством, отец? Пузатым да богатым. Нэпманам. Душманам. Бедняки в вашу лавку часто заглядывают? Вот и сейчас…
— Подожди, сынок. Ты сказал: грязь. Верно, аллах почему-то так устроил, что вокруг красоты всегда грязь. Всегда они вместе. Так что же, не будем творить красоту, потому что к ней липнет грязь? Ведь ты сам сказал: зачем тогда жить? Ты хочешь создать красивый мир, я — красивые вещи для этого мира. Ведь красивые вещи живут много дольше человека. Мы с тобой давно умрем, о нас забудут, а вот этот перстень будет кто-то носить.
— Знать бы кто, — пробормотал я.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Ты должен знать, сынок, у многих людей больные чувства. Когда хорошо это поймешь, тебе станет легче ловить душманов. Например, любовь — святое чувство. Нет любви — нет и человека. Но если это больная любовь? То человек превращается в ревнивца, в мучителя и мученика и, наконец, в убийцу.
«Как все просто, — подумал я. — Мы перевоспитываем разум, а надо, оказывается, лечить больные чувства».
— …так и во всем остальном. Вот опять пример — сокровища Кичик-Миргафура, которые принесли так много бед тебе да и другим людям…
— Тоже больное чувство?
Старик с достоинством кивнул.
— Эти чувства, как длинные-длинные корешки, нити, стержни протянулись из человеческих душ в мир людей, зверей и бесчувственной материи. И там, где они кончаются, царит зло. Но и больное чувство — зло, похоже на кривой ржавый стержень. Сокровища Кичик-Миргафура — на конце длинного больного чувства…
— Как лечить эти чувства? Вы знаете, отец?
— Не знаю, сынок. Пророк Мухаммед думал, что вера в аллаха спасет людей от больных желаний. Но не спасла.
— На вашей памяти хоть кто-нибудь…
— Не знаю. Ты опять трудные вопросы задаешь. Давно такие никто не задавал. А я простой ювелир.
— Ну, хоп, Ахрор-ака. Вы не простой ювелир. Вы очень хитрый человек, ничего не говорите о большом зеленом камне. Ведь все ювелиры о нем день и ночь толкуют. Верно?
— О большом зеленом?
— Размеры с квадратный кирпич. Из хурджунов Миргафура.
Он опять покачал головой.
— Таких огромных изумрудных камней, должно быть, нет в подлунном мире. Не слышал я о них. Мой прадед, мир ему и покой, видел однажды в сокровищнице эмира Бухары большой камень цвета весенней травы. Величиной с кулак ребенка. И о том знаменитом камне до сих пор сказки рассказывают. Если бы у Миргафура был изумруд, большой, как кирпич, об этом говорили бы на всех базарах.
Он покопался в жестяной разрисованной коробочке, показал мне зеленый глазок величиной с зернышко маша.
— Вот мне принесли, так и то всем уже известно, того и гляди отнимут. Один человек принес, говорит, сделай красоту, к свадьбе дочери. Как стрелять перестанут, наступит время свадеб. Хороший человек принес, не бандит.
— Тот изумруд был вделан в огромную серьгу… — уточнил я, пытливо глядя на ювелира.
Старик вдруг развеселился.
— Серьгу, говоришь? Надо было сразу про серьгу спросить.
— Вы знаете, где она?! — чуть не подскочил я, но сдержался, чтобы не выдать своего настроения.
— Там не камень, а стекло… — невозмутимо ответил старик.
— Вы шутите?!
— Стекло. И варил его усто Армян по заказу наманганского бая Мулло Максуда. А серьги делал кокандский усто Амин. И другие большие украшения делал усто Амин, умелая у него рука на крупные забавы. А делали эти украшения… на свадьбу… Бай Мулло Максуд умел забавляться и веселить гостей… Те украшения надели на черную верблюдицу по имени Караханым в весенний праздник Навруз. Подыскали злого огромного верблюда и женили на Караханым. Гости сильно смеялись, были и русские начальники с погонами на белых чапанах… Те верблюжьи украшения раздали потом важным гостям на память о веселом празднике. Бай Мулло Максуд обещал подарить первого верблюжонка белому падишаху в России. Теперь уже не подарит, нет белого падишаха…
— Давно нет.
— И Мулло Максуда нет. Убежал в страну Афган…
Бедная Адолят…
Ночью я мучился без сна. В нагретом за день воздухе стояла пыль, словно только что выколачивали паласы. Дед неровно дышал и слабо вскрикивал — спал здесь же, на супе. От постели исходил запах старого тряпья. Меня мучил этот запах. Никогда его не ощущал, а тут бьет в мозг. После дувала стал ощущать?
В голове опять была мякина, и через нее к звездному небу пробивалась какая-то мысль, должно быть, важная и нужная, коли ей не сиделось в потемках.
Что мы имеем? Первое: Надырматов — преданный боец революции. Бесспорно. Второе: трибунал определил ему расстрел. Логический вывод: трибунал — контра.
Я встал, оделся и пошел к товарищу Чугунову. Он жил неподалеку от мечети в небольшой старой кибитке, огороженной крепкими, высокими дувалами. У калитки прохаживался постовой милиционер: время было суровое, приходилось охранять партийных и советских руководителей от фанатиков и басмачей.
Хотелось отругать постового: ведь охранял калитку, а не товарища Чугунова. Но нет худа без добра. Я перелез через дувал, и на меня было бросился пес-волкодав, правда, тут же узнал, ткнулся мне в колени тяжелой косматой головой. Я почесал у него за ухом, устроился удобно возле конуры. Смех и грех. Этого пса я привез с гор полгода назад еще кутенком и подарил товарищу Чугунову. Теперь получалось, будто я все предвидел наперед, что еще тогда замыслил нехорошее против Чугунова — красивый факт, так и просится в трибунальскую папку.
На айване светилась керосиновая лампа, приманивая мясистых — ночных бабочек. Товарищ Чугунов сидел на краю айвана возле постели, и старая жена-узбечка растирала ступни его ног.
— Соседские дети опять в огород лазили, — сказала жена по-узбекски. — Надо поругать.
— Поругаю, — сонным голосом ответил Чугунов.
Они легли спать. Я еще подождал, чтобы их сон стал крепок, подошел и вынул маузер из-под изголовья председателя. Иван Макарыч просыпался трудно. Когда он понял, что именно упирается ему в подбородок, не давая раскрыть рта, он произнес сквозь зубы:
— Только ее не убивайте, она ни при чем…
Я подтащил его к конуре, перевалил через дувал и повел по пустырю в сторону Чорбага. Наконец он узнал меня по голосу. Это привело его в чувство, и он начал ругаться.
— Бандит! Басмач! Деклассированный элемент! Я ведь знал… чуял!..
Как в жизни многое повторяется! Помню, в Сибири пришел я среди ночи к одному непрошибаемому товарищу — нужно было прояснить серьезные вещи, а при дневном свете к нему не подступись. Так этот товарищ начал рвать на груди нательную рубаху и запел предсмертным голосом «Интернационал». Смех и грех. Тогда разговор не получился, но опыта по проведению таких мероприятий я, кажется, набрался.
В самой глухомани пустыря, забившись в буйные заросли колючек, полыни, лебеды, мы и побеседовали. Я вел дознание по делу о контрреволюционной сущности председателя трибунала. Все, как полагается: вопрос — ответ, логические ловушки и отвлекающие маневры, только протокол вести было некому. К утру я твердо знал: никакой он не контрреволюционер, а честняга, преданный революции и советской власти по гроб, готовый жизнь отдать за светлое будущее. Но почему же так все случилось? Почему в нем непрошибаемая уверенность, будто я враг народа и всего светлого, что есть на земле?
— Так вот, Иван Макарыч, — подвел я итог. — Несмотря на всю вашу честность и преданность советской власти, вы — лютый враг ее. Только враг не захотел бы исправить ошибку, зная, что она во вред советской власти.
Товарищ Чугунов мелко трясся и ежился, страдая от утренней свежести, ведь он был в одних кальсонах с цветными заплатами на коленках.
— Не желаю слушать демагогию! — выкрикнул он. — Ты не мученик революции, не сознательный боец за правое дело! Иначе понимал бы… Подчинился… Ради всемирного счастья трудящихся идем на жертвы! Самой историей дозволено! Но ты не поймешь, Надырматов. Ты скрытый враг, и я тебя не боюсь. Знаю, отомстишь, застрелишь… Стреляй, сволочь! Чего жилы тянешь?
Что я мог ему ответить?
Отлипнув от дувала, я увидел многое в новом свете. Я вроде бы приподнялся над неглавным и ощутил, как никогда, необходимость главного. Ради чего мы восстали против всего света? Чтобы накормить голодных, обуть разутых? Превратить планету в удобное для трудящихся общежитие? Но все это — потребности тела. Потребности духа в другом — в мысли. Мысль всегда — бунт, всегда эпоха Возрождения… Это я мог, по-видимому, сказать и тогда, но понял: бесполезно. Бесполезно что-то доказывать, пока он сам не дойдет до сути своими честными полушариями.
Так что же, товарищ Чугунов? Пристрелить вас ради высшей нравственности-справедливости? Чтобы на шаг, на полшага приблизить светлое будущее? Пристрелить вас за уверенность в своей непогрешимости, за остановку в пути, за ненависть к эпохе Возрождения?
Я взвел курок маузера. Пуля ударит точно в междубровье, в наплывы кожи с глубокими складками. Смерть будет легкой. Круглые глаза Чугунова ошеломленно смотрели на срез ствола, губы подрагивали.
Это был его Дувал Справедливости. Есть возможность отлипнуть. Ну, пожалуйста, признай ошибку! Хоть намекни, что способен когда-либо признать!
— Ты не посмеешь… — прошептал он, не отрывал глаз от дула — Все равно тебя достанут… товарищам все известно…
Я нажал на спуск и размозжил ему лицо первой же пулей. Я стрелял и стрелял в дергающееся тело, из дыр фонтанами била кровь.
Я расстреливал себя вчерашнего.
Старческое жилистое тело, пожравшее дух… оно долго не умирало.
Память моя, как хурджун шайтана, переполнена тяжкими событиями.
А я, как тупой ишак, везу и везу, вместо того чтобы сбросить тяжесть и отдохнуть в беспамятстве. Но, господи, что я испытал ради спасения этого груза, боясь предать, потерять его, допустить подмену. Ведь у многих память — это чужие вкладыши, вложенные страхом или корыстью, или светлой конформистской бездумностью.
И поджаривали меня на пыточных огнях, и поливали свинцовым поющим дождичком, и топили торжественно в выгребных ямах Эпохи Ночи… Но не все спеклось во мне в бесполезный шлак, кое-что выжило и теперь мучит меня, взывает вернуться в прошлое, чтобы начать все снова. Чтобы пройти по моим же следам и увидеть невидимое и понять… Смех и грех!
Моя повесть — о встречах с дрянь-человеком, о котором ничего, в сущности, не известно до сих пор…
….Еще затемно мы выехали за поскотину, хлипкую границу из березовых жердей, оберегающих уездную столицу от напастей века. Смех и грех! Мы с Засекиным — и есть напасть, если честно. Я — дикий инородец, мечтающий кого-нибудь убить, а Засекин и вообще злодей, каких не видывал, наверное, свет. Даже уличные псы боялись на него гавкать, а полицейский начальник Кирилл Евсеич Сажин, гроза окружающей местности, завидев его, становился угрюмым и нервным.
Тележные колеса подскакивали на корнях деревьев, оголенных проселочной дорогой, и в тайнике, в поддоне, что-то расшаталось, начало бренчать.
— Музыки нам только не хватало, — сказал бесцветным голосом Засекин и натянул вожжи. — Давай, Феохарий, зашпаклюй как следует.
Когда меня переделывали из мусульманина в православного, поп-батюшка почему-то выбрал это звучное имечко. Его уговаривали поискать в святцах что-нибудь поскромнее, но у священников и миссионеров была какая-то страсть к замысловатым и редкостным именам, особенно когда дело касалось крещения местных телеутов, алтайцев, чернецких татар и пришлых инородцев. Приемные родители и соседи называли меня Артюхой или Артемом — все ближе к тюркскому изначальному «Артык». Засекин же вроде бы наслаждался звучанием имени Феохарий, даже пел его в пьяном виде под гитару с употреблением иностранных и матерных слов. И вообще он большой оригинал: любил возникнуть внезапно перед благодушным обывателем и спросить в упор:
— А почему, сударь, ваши глаза бегают? А ну смотрите прямо! Советую признаться, где вы зарыли труп…
Полицейские, конечно, шуточки; робких они вгоняли в долгую бледность. Дело в том, что Фрол Демьяныч Засекин был когда-то полицейским сыщиком, да переусердствовал в каком-то расследовании, едва не загремев на каторгу. Злые языки болтали, что ворон ворону глаз не выклюет, поэтому его не в железах по этапу, а в Чернецкий уезд на поселение…
Я залез под телегу, вынул секретный гвоздь, раздвинул доски. Нащупал в поддоне винтовку, подсумок с патронами и какие-то непонятные предметы. Мое сердце затрепетало. Я обожал любое оружие, как и жизнь, наполненную опасностями и подвигами, я мечтал стать настоящим джигитом. Потом старательно набил тайник соломой, воткнул на место гвоздь… И тут нас догнал Илья Петрович Ручейников, мой приемный отец. Он схватился за край телеги, тяжело дыша. При свете зари было видно, что он в нательной рубахе, хотя было холодно, — она собралась складками на верху горба, как обычно бывает, когда он окучивает на огороде картошку. У него был большой горб, который еще совсем недавно вгонял меня в ужас.
— Побойся бога, Фрол Демьяныч! — запричитал он надтреснутым голосом. — Не сбивай мальчонку с пути! Он и так смурной, не отошел ишшо от прошлого…
Зло посмеиваясь, Засекин постегивал концом вожжи по сапогу.
— Ты как баба, Илья, только без сарафана, не то спрятал бы парнишку под подол. Я же нанял его для работы! Какие ни есть, а деньги в дом принесет.
— Я знаю твою работу… упаси господи от таких заработков!
— Что ты знаешь, болтун! — вскипел Засекин. — Наслышался сплетен! Просто ты за свою порченую шкуру трясешься! Если что случится с парнем, старость твою нянчить будет некому? Ты о нем подумай, о его будущем, а не о своих закуржавелых портках!
— Да как твой язык повернулся?! — вскипел и мой батя. — Да о ком мои думы, если только не об нем?
— Ну хватит лаять, — сказал я им. — Как встретитесь, так и начинаете. Вот уйду к улусникам, будете знать. Давно уже зовут.
И верно, паштык ближайшего улуса меня уже сманивал — приказчиком в лавку или толмачом. Узбекский язык и местные алтайские — как веточки одного дерева, многие слова я понимал, а утварь, посуда, тряпки — будто из горных кишлаков моей ферганской родины…
— И что я с вами связался? — удивлялся Засекин. — Башибузука захотелось облагодетельствовать. Да катитесь вы!
Но лошадь не погонял.
— Давай отдохнем, Демьяныч, — пробормотал отец. — Слово есть…
Засекин посмотрел на меня.
— Сбегай к кустикам, Феохарий, справь нужду.
Я отошел. Трава была в инее, жгла, как крапива, голую кожу ног между поршнями[5] и обремковавшимися штанинами. В близком лесу просыпались птицы, пробуя голоса, не смерзлись ли за ночь. Послышался визгливый резкий звук — это гудок на руднике поднимал рабочий люд. Я представил их, полоумных со сна и с похмелья, сползающих с нар на земляной пол рабочей казармы. Совсем недавно и я так же просыпался. Потом донеслись из таежных далей голоса других гудков. В округе было много приисков и копей…
Они шептались недолго. Отец подошел ко мне, обнял. Его руки и выпуклая грудь были холодные, как у покойника.
— Храни тебя господь, сынок, — перекрестил он меня, стукнув щепотью пальцев в лоб. — Поезжай.
— С чего бы? Вы же не хотели?
— Он обещал… все злодейство возьмет на себя. Побожился! Ну и ты, того… Береги душу-то, Артюха! Она у тебя и так слабая, пораненная. Не усугубляй, богом тебя заклинаю.
— Ладно, — сказал я, и мы расстались.
Дорога пошла круто вверх и вывела нас на гребень кряжа, поросшего редким пихтачом, черным лесом. Между стволами деревьев было много скал, расслоенных на пласты и глыбы. В трещину одной из них был вбит восьмиконечный могильный крест.
— Смотри ты! — удивился Засекин. — Опять появился. Интересно, кто такой упорный, все время ставит и ставит?
На этом месте когда-то нашли труп известного в округе варнака[6] Лукьянцева. На церковное кладбище каторжных, как правило, не принимали. Хоронили у оврага за городом или там, где смерть застала, — у дорог или в лесу. Без крестов, без отпевания и речей. Это были люди, определенные властями в наши места для покаянного доживания. Существовали в империи подобные отстойники для увечных и безнадежно больных каторжников или ссыльнопоселенцев с подорванными силами, с угасшим желанием жить. Коренные обитатели таких «отстойников мути» были добропорядочными и законопослушными, пользовались особым доверием властей, имея с этого кое-какие привилегии. Варнакоприимство, или отстойничество, становилось как бы общественно престижным промыслом.
Каждую весну и каждую осень здесь появлялся крест, хотя полицейские и церковные власти мучило горячее любопытство: кто же так настойчиво и вызывающе грешит?
Засекин не без труда выдернул крест из трещины и засунул его между глыбами, чтобы не было видно.
— Мы первые здесь сегодня. Значит, встречные пешедралы и подводники могут подумать, что мы сей крест воздвигли. А нам надлежит быть без пятнышки. Пятнистыми потом станем, Феохарий.
За дальними волнами лесистых кряжей поднималось ослепительное солнце. Воздух был по-осеннему свеж и прозрачен. Солнечные лучи в таком воздухе удесятеряли свою силу: яркий желтый цвет обволок окружающие город возвышенности, отвалы загородного рудника, старинную крепость на холме. Но глубокая чаша с городом на дне была все еще заполнена тьмой.
— И есть отстойник, — пробормотал Засекин и перекрестился. — Свят, свят. Каждый раз, как увижу, — мороз по коже.
— А у меня ничего, — признался я. — Только ноги озябли.
— Смотри, смотри, дитя, что сейчас будет. Ты же в такую рань здесь еще не бывал?
— Не бывал. А чо мне делать тут в рань-то?
Мы сидели бок о бок на краешке телеги и чего-то ждали. Лошадь нетерпеливо вскидывала головой, позванивая железными удилами… А птицы уже заливались во всю мощь. Их пронзительные и мелодичные голоса отдавались прозрачным эхом в «верхнем леске», будто в новой пустой избе или в рабочей казарме, когда все жильцы ушли на рудник или в храм божий… Внизу — все та же чернота, никаких изменений.
Мне надоело ждать, я заерзал, прикоснулся скулой к плечу Засекина, твердому, как камень, — он шлепнул меня по затылку. Я не обиделся: к тумакам и лупцовкам я относился стоически, как к жизненной необходимости, и старался не допускать соплей и слез. Ведь мне уже было полных двенадцать лет, и мне почему-то верилось, что я совсем скоро стану взрослым парнягой-джигитом, увешанным оружием с головы до ног.
Засекину тоже надоело молчать. Он кивнул в сторону города.
— А ты знаешь, кто уходит там на дно, в осадок? Ну, какие людишки?
— Какие?
— Такие… кому лень шевелиться. Или кому хребет сломали. Запомни, парень. Про то тебе никто не скажет, а своим умом еще когда дойдешь…
Я напрягся, почуяв по его тону: не треп.
— Так вот, Феохарюшко. У графа Толстого есть байка о кувшине со сливками, в который попали две лягушки. Одна лягушенция подумала: бесполезно барахтаться да мучиться, все одно помирать. И утонула. Другая брыкалась, брыкалась и сбила сливки в твердое масло. И выпрыгнула из кувшина… — Он опять показал кивком в сторону города. — Вот и мы с тобой брыкаемся. Сбиваем тьму в какое-то масло… И ведь вместе с маслом нас съедят. Голодных много…
Я не сдержался, хмыкнул. Уже который человек рассказывает мне про лягушек графа Толстого: и приемный отец, и священник, крестивший меня… А знакомый гимназист привез из губернского города тонкую потрепанную книжицу с рассказами и притчами для детей, подарил на вторую годовщину крещения и торжественно изрек:
— Пусть твоим первым чтением будет великая байка про лягушек! Учись с божьей помощью.
Все они словно сговорились! И все оттого, что проблема барахтанья в кувшинах стояла очень остро здесь, с Чернецком уезде. Должно быть, много разумного и доброго уходило в бесполезный ил, осадок. Самое поразительное было то, что эту притчу рассказал впервые здесь (как стало потом широко известно) именно тот самый варнак Лукьянцев, чахоточный каторжник, определенный сюда на постой. Правда, прочитал он ее не у Толстого, а у кого-то из древних, в подлиннике. Свои предсмертные идеи — завещание незрелому и убогому человечеству — варнак попытался облечь в форму бунтарского учения о барахтанье во тьме, об искусстве вылезания из любых кувшинов. Но об этом потом…
Засекин замолк на полуслове. В глубине темной ямы засверкало яркое пятно или даже звезда — можно было разглядеть колючие лучи, неровные и шевелящиеся, как на ожившей иконе. Так чудесно светились купола храма божьего, три церковные «башки», позолоченные на общественные деньги…
— Истинное чудо! — Засекин размашисто перекрестился, однако с телеги не спрыгнул. — Везенье мам будет, Феохарюшко.
Всякие чудеса, приметы, боги, духи вгоняли меня в мистический ужас. Я бухнулся на колени и принялся отбивать поклоны.
— Господи, помилуй! Господи, помилуй…
— Не зря варнак здесь могилку себе оборудовал, — будто издали доносился посветлевший голос Засекина. — Я бы тоже здесь согласился лежать…
Звезда во тьме сияла с нестерпимой силой, я ощущал ее неземной жар и глубоко раскаивался в том, что подвел русского бога. И в новой религии я много грешил: дрался с мальчишками, забирался в чужие огороды и палисадники, за голыми девками подглядывал в банные дни. И еще тайком сжигал книги, хотя уже понимал, что весь христианский мир стоит на книгах, на письменной грамоте. Родовые туркестанские запреты сидели во мне крепко. Я бросил в печь даже ту книжицу о лягушках. И другие книги я предавал огню, раздирал на куски, выбрасывал в реку и в уборную. В этом был акт моей верности Туркестану.
Над моим семейством и родом была когда-то произнесена Черная молитва — мусульманская анафема, проклятье, хуже которого не бывает. И куда бы ни откочевывали и ни переезжали мои несчастные родственники, беды преследовали их по пятам. Мой дед по отцу придумал в приступе отчаяния, как спасти остатки рода, — приобщением к «чужой силе».
С малых лет меня прикрепили к русской семье. В Каттарабате было несколько семей военных и чиновников из России. Помню, я подметал двор, выложенный тесаным камнем, чистил обувь, дрался с детьми хозяина и старательно запоминал незнакомые слова и обычаи, как велел мне безумно мудрый дед. Я научился рано говорить по-русски почти без акцента…
А мой старший дядя, похоже, был прикреплен к китайской цивилизации. Еще до вспышки холеры 1908 года его семья со всем своим скарбом и детьми перебралась в Китай. Потом донеслись слухи, что дядю убили кашгарские мусульмане за осквернение веры. А когда грянула холера, окончательно подрубившая мое семейство, я оказался в числе великого множества бродяжек и нищих, которые слонялись по азиатским просторам в поисках куска хлеба и доброго слова. Один только вид беззащитного и слабого невероятно возбуждает хищников. На нас охотились и дикие звери, и алчные люди.
Подыхающего от голода, меня пригрел великий Бурибек, известнейший в казахской степи усыновитель и удочеритель, получивший от белого царя медаль за благонравие и милосердие. В его кочевьях кормились и трудились десятки, если не сотни разноплеменных детей. Были даже китайцы, а с рыжим персом я дрался из-за еды. Бурибек любил детей сильных, усердных. По вечерам у костра он поглаживал длинную, как веревка, бороду и говорил, что выведет нас в люди, научит хорошему ремеслу, только мы должны стараться. И показывал толстым пальцем с двумя перстнями на какую-нибудь перепуганную тощатину:
— А этот ленивый и глупый нам не нужен. Пусть уходит!
Бедняга какое-то время бродил, плача или рыдая, вокруг кочевья, а мы бросали в него камни и палки, гонялись за ним, избивали в кровь. Потом Бурибек увозил его куда-то, посадив на круп лошади позади седла.
Весной Бурибек отобрал два десятка мальчуганов и повез на огромной верблюжьей телеге, запряженной степными косматыми лошадями, в «Сибирский Алтай». Каждую весну он развозил своих приемышей по дальним и ближним рудникам «учиться ремеслу». После долгого, трудного пути нас определили на Чернецкие угольные копи в отрогах Кузнецкого Алатау. Самые малые, восьми-десятилетки, таскали волоком из забоев санки-корытки с породой и углем — за полтину в день. Те, кто был постарше, откатывали этот груз дальше, в вагонетках по деревянному настилу, а самый сильный и усердный из нас, китайчонок по прозвищу Вай-Вай, попытался работать забойщиком, как взрослый, за рубль с полтиной и надорвался, начал харкать кровью. Бурибек увез его на той же телеге, оставив вместо себя Жаскана по прозвищу Бешеный трехлеток. «Старший брат» был немного не в себе, хватался по любому поводу за нож или камень. Его опасались даже взрослые. Держал он нас в предельном повиновении, бил нещадно и строго следил за тем, чтобы мы не утаивали ни копейки из своих великих заработков. В то же время он заботился о нас, о нашем рационе, не разрешал общаться с неверными — детьми русских рабочих. Отпускал нас лишь по ягоды и грибы в тайгу в редкие дни «безделья», да в рейды по вражеским огородам. Сам-то он числился артельщиком киргиз-кайсацкого семейства, поэтому не работал. Начальство рудника приглашало его на различные собрания, совещания и на умные лекции заезжих миссионеров и просветителей, на этих говорильнях он обычно спал.
В первую зиму несколько «братьев» умерло от простудных болезней, трое убежали в улусы к местным инородцам. А отчаянного перса зашибли в чужой кладовке, где он с жадностью пожирал замороженные к рождеству пельмени. Кто мог подумать, что это человек, а не зверь грызет в потемках с таким хрустом, да еще сырые, невареные? Ну и приложились обушком…
Должно быть, Бурибек не рассчитывал, что мы протянем до зимы, иначе позаботился бы о теплой одежде и обуви для нас. Или разрешил бы Жаскану расходовать на это часть наших заработков, которые регулярно уплывали в степь по ямщицкой почте.
Несмотря на свой свирепый нрав и отчаянную изворотливость, я был, по-видимому, самым суеверным из «братьев» и самым трусливым, когда дело касалось потусторонних сил. Например, никак не мог отважиться пойти вместе со всеми на убийство колдуна, который не давал нам житья. Меня лупили всем скопом и пообещали зарезать в забое — это придало мне смелости, и мы пошли «на дело».
Колдуном был старик поскотник, приставленный к хлипким воротцам из жердей — открывал их и закрывал, следил, чтобы городская скотина не вырвалась в окружающие поля и огороды. О нем ходили слухи, что он каторжник-людоед и опасный оборотень и что русский бог пометил его клеймом для людоедов — большим волосатым горбом, как у верблюда. Он прикрывал своим уродливым телом чужой мир, полный сокровищ и еды, как щитом, который можно было прошибить только магическим оружием.
И вот по старой обрушенной штольне мы подобрались к границе, запертой колдуном. Нас было шестеро, самых живучих и удачливых, переживших страшную сибирскую зиму и намеревавшихся пережить и вторую. Из норы, заросшей густым бурьяном, мы видели глубокий извилистый овраг с топким ручьем, болотными зарослями, бревенчатым мостиком на коротких сваях… Проселочная дорога с глиняными наплывами взбиралась по противоположному склону оврага к покосившимся воротам поскотины с избенкой охранника возле них — это и было то самое логово колдуна. А далее простирались огороды чернецких окраин со смешными чучелами против птиц, добротными банями и отхожими «кибитками», а также тесовые и железные крыши домов, целая поросль труб, колодезных журавлей, шестов со скворечниками. И вовсе вдали под хмурым лиловым небом — три церковные «башки», откуда часто доносился колокольный звон…
Вокруг логова колдуна растекался слоистый дым, похожий на туман над лесным болотом. Небо все более грузнело, поэтому в берестяную трубу дым почти не просачивался — выползал из дыр, щелей и в открытую дверь.
— Если идет дым, значит, ОН там! — трясясь в страхе, прошептал я и получил подзатыльник от кого-то из старших «братьев»: еще мал рассуждать.
Мы вылезли из шахты и скатились к ручью, перебежали через мостик, полузатопленный мутной текучей водой. И одним махом поднялись к избенке, окружили ее со всех сторон. Мы шумно дышали, потея от страха, хотя вооружились заговоренными ножами и палками, а в руках Косоглазого Карима была сосновая доска, утыканная особыми гвоздями: на каждом — по девяносто девять магических бороздок, соответствующих количеству имен аллаха.
В дыму послышалась возня, затем — кашель. Косоглазый Карим зашептал молитву, намереваясь убежать, но самый смелый и дурной джигит по прозвищу Арбакеш крикнул в приоткрытую дверь:
— Эй! Букыр![7]
И отпрянул, шлепнулся, запнувшись обо что-то. Из шевелящейся сизой мути выглянула косматая голова. Она удивленно посмотрела на меня, оцепеневшего. Глаза колдуна были красные, воспаленные и слезились. Карим с размаха опустил доску на него, стараясь поразить горб, где, как известно, скрыты душа и сила людоеда. Доска с треском переломилась, а горбун, взмахнув руками, исчез.
Мы сгрудились у двери, не решаясь войти в дымное логово. Оттуда, из смрадной глубины, послышался плачущий голос:
— Ну что я вам сделал, ироды? Ну что? Никого никогда пальцем не тронул! Нашли кого клевать… Слабину почуяли, гады!
И он почему-то вышел к нам — гневный и скорбный. Кудлатая борода не могла скрыть худобы и бледности его лица. Нос картошкой, бурый от конопушек. Губы кривились, дрожали. В общем, уродливое воплощение всего страшного и чуждого. Сам ненавистный мир, в котором нас заставляют жить…
Увидев наши дикарские рожи (или ножи и палки в руках?), горбун не совладал с собой, бросился бежать. Арбакеш и Карим ему наперерез, отсекая путь в город, и он резко повернул к оврагу. Налетел на всем бегу на городьбу из березовых жердей. Они с треском выскочили из связок на кольях, и горбун покатился вниз по мокрой траве и глине наперегонки с жердями.
Мы догнали его у мостков. Он упал на колени, закричал, задыхаясь:
— Только сразу! Ножом!.. Чтоб без мук!..
— Что он вопит? — спросил Арбакеш.
По-русски понимали только я да еще немного Карим.
— Хочет, чтобы ножом его быстрей убили, — ответил я.
— Нельзя ножом, — решительно возразил Карим, он был самым набожным и умным среди «братьев» семейства. — Колдун что-то задумал. Стукнем ножом — а он превратится в козла или в камень…
И его принялись лупить палками по скользкому от крови горбу. И я ударил несколько раз. Горбун протяжно завыл и почему-то бросился не на кого-то, а на меня — ударил головой в живот и прыгнул в камыши.
Я вылез из ручья на бревна, залитые водой, начал смывать грязь с дырявых штанов и зипуна. Болотные заросли трещали, верхушки спелых тростников дружно вздрагивали. Слышались возбужденные голоса «братьев».
И тут мне пришло в голову, что я могу сбегать в город, пока «братья» гоняются за горбуном. Удачная мысль! Неужели я сам придумал? Я полез вверх по склону, хватаясь за траву и выступающие камни.
Мимо избы поскотника я проскочить не мог — ноги сами потащили к раскрытой настежь двери. Душа подсказывала, что это вовсе не колдун, не слуга джиннов. И я перешагнул порог русской кибитки. Полусумрак, запах сушеных трав, смолистых поленьев, вареной картошки. Дощатый стол и лавка с расстеленной овчиной будто плавали в дыму. Добрую половину пространства кибитки занимала кривобокая печь, сложенная из камня, в ней колыхалось вялое пламя. Из чугунка на плите расползался запах еды. Я бросился к печи, но наступил на книгу — должно быть, свалилась с лавки. И все мои мысли отшибло.
— О, аллах! — шептал я, вперившись в толстую растрепанную книгу. Она лежала обложкой вверх, блестя остатками тиснения «под золото». Один лишь вид бумаги, письменных принадлежностей вгонял меня, отпетого грешника, в дрожь. Моя кожа ощетинивалась волосками, мозг леденел.
Еще с колыбели мне внушали, что овладение грамотой губительно для нашего рода, что многие наши родственники горят в аду, расплачиваясь за ученость какого-то дальнего предка, да сотрет аллах его имя в памяти людей!
Боясь прикоснуться к книге, я поддел ее на нож и, придерживая с другой стороны березовой щепкой, засунул в печь. Страницы начали шевелиться, шелестеть, будто кто-то невидимый их листал. Они темнели и нехотя вспыхивали с краев. Я потрясенно смотрел на четкие строки, замысловатые цветные заставки… Ужас был в том, что я знал все эти буквы. Каждую в отдельности! И многие другие знал — арабские, индийские и что-то из латинских. И несколько китайских иероглифов, намалеванных на тюках караванов, проходящих через мое раннее детство… Родовой запрет сотворил со мной поразительную вещь: где бы я ни увидел письменный или печатный знак, он врубался в мою память намертво. Мой детский мозг с жадностью впитывал все запретное. И, конечно же, я запомнил знаки на обложке этой книги. Придет время, и я прочту их в своей памяти, ну а тогда, вырвавшись в смятении из «кибитки» горбуна, я побежал в запретный мир, забыв об опасностях, подстерегавших меня. Я даже забыл заглянуть в чугунок, что было, разумеется, непростительно для человека, испытывающего хронические муки голода.
Засекин передал мне вожжи и начал смотреться в карманное зеркальце. Мне стало смешно. Неужели хочет быть красивым? У него было сильно вытянутое лицо с провалившимися щеками. На лбу — две-три морщины, глубокие, как шрамы. И еще торчащие круглые уши.
— Меня тут каждая собака знает, — сказал Засекин и, надув щеку, поскреб ногтем засохший прыщ.
Потом начал приклеивать бороду, усы. Добавил черных волос к бровям и вискам, нахлобучил на голову крестьянский войлочный колпак и сразу изменился, стал деревенским мужичонкой с кудлатой волосней, которую расчесывают перед большими престольными праздниками, да и то пятерней. Меня заставил надеть черную рубашонку местных татар с полинялым узором на вороте и рукавах.
— Будешь изображать улусника. Понял? По-русски ты ни бум-бум. Если понадобится, можешь высказываться на своей природной тарабарщине. Помнишь что-нибудь?
— Помню, сказал я. — А что такое тарабарщина?
Он хмыкнул, потрепал меня за волосы.
— Это я так, по привычке. У меня много нехороших привычек, не обращай внимания. Без них-то я хороший, верно?
— Верно, дядь Фрол.
Мы ехали долго, то согрой[8], то тайгой, перекусили свежим хлебом с салом, не слезая с телеги. Я делал все, чтобы уйти из-под власти Черной молитвы и прежней веры вообще, поэтому ел даже сало. Оно мне было противно, и я старался меньше жевать, а больше глотать. Засекин удивился:
— Здорово мечешь, Феохарий! Сальцо, должно быть, твое любимое лакомство? Буду знать.
Лошадь была резвая, ухоженная, с удовольствием брала крупной рысью даже при малейшем намеке вожжой по тугому крупу. Верховая скотинка — под седлом она была даже лучше, чем в оглоблях с хомутом. Лошадей Засекин любил и мог часами смотреть на них в конюшне или в загородке, на лугу.
Я хотел спросить, куда же мы несемся спозаранку, на кого будет охота, но только малые дети спрашивают прямо в лоб. Самостоятельный паря-джигит заведет разговор как-то иначе. И я принялся рассуждать о большом урожае рябины. И на самом деле, повсюду встречались завеси из тучных рубиновых гроздьев среди хмурой зелени.
— Когда назад поедем, надо побольше наломать рябины да калины, — сказал я, подражая мужицким разговорам. — В пирогах хорошо пойдет зимой, да в настойках разных — брательник мой в этом знает толк. — И тут я не удержался от позорной детскости, забылся немного: — Погляньте, дядя Фрол, какая крупная! Отчего тут такая?
— Потому что эта местность называется — Рябиновая гарь.
Я хмыкнул или фыркнул, считая, что он меня дурачит.
— Не согласен, Феохарюшка? Отчего? Сделай милость, объясни.
— Ну как жеть, дядь Фрол? По-вашему выходит, назовем местность как нам хочется, и все по названью в ней будет? Вот если бы назвали не Рябиновая, а Ржаная, то в ней бы рожь уродилась хорошая?
— А почему бы и нет?
— Да нет же, однако! Много рябины — вот и назвали Рябиновой.
— А гарь откуда?
— Не знаю. Может, что-нибудь сгорело.
Опять началась согра, поросшая тонкими длинными осинами. Их желтые листочки уже сеялись в грязь, размолотую колесами и ногами пешеходов.
— Листок ложится лицом кверху, — мимоходом заметил Засекин. — Верная примета: крепкая будет зима. Так что, Феохарий, подшивай пимы, на задники материала не жалей. В этом году пятки будут примерзать. Да и рябины много — тоже к ранним морозам. Ну а что сгорело? В этих-то болотах? Ты протри глаза, посмотри вокруг — мокротища!
Я понял, что он испытывает меня «на изворотливость мозги». В нашем опасном деле без такой ловкости никак нельзя. И я успокоился, а то чуть было не затрещал его авторитет. Вообще-то, он все время заставлял меня напрягаться, подзадоривал какой-нибудь обидной байкой или язвительными смешками.
— На взгорке изба стояла, вот ее и подпалили.
— Думай, думай, Феохарий. Какая, к черту, изба на болоте? Кто тут будет жить среди комарья и без пашни? Без огорода?
Я поднапрягся.
— А если золотишко тут сыскали? То жильцы сразу понаедут.
— Да если бы наживой пахнуло, тут был бы такой поселок! Город ведь близко, и до больших дорог и рек рукой подать.
Мне было интересно и увлекательно «шевелить мозгой». Находишь удачную мысль, объяснение чему-то непонятному — и радость тебя наполняет, будто съел горсть изюму.
— Кумекай, Феохарий. Гарь!
— Лес сгорел! — догадался я.
— Какой же лес на болоте? Осина? Попробуй сделай пожар из осины. Замучаешься спички жечь!
— Да? Ну, тогда, тогда… — Я зажмурился, пытаясь представить, что же горело в этой мокроте. Ну, что?! — Тогда получается, не было тут болота, когда горело! Может, потом появилось?
Засекин посмеивался.
— Вот те на! То лес, то болото. Как сие понимать? Объяснись.
Если бы я брякнул что-нибудь вовсе глупое, он бы расхохотался, обозвал как-нибудь, а тут просто улыбается. Это меня здорово обнадежило, и я опять поднапрягся, собрал весь свой жизненный опыт. Вспомнил о болотах вокруг Чернецкого рудника. Там тоже извели весь лес, а говорили — были лучшие в губернии ягодные поляны.
— Сначала были деревья, которые хорошо горят, — сказал я почти уверенно. — Они сгорели, появилось болото.
— Долго же ты из себя выдавливаешь, Феохарий. Пропадешь. Быстрей надо думать, быстрей! — Он подстегнул лошадь, и она понеслась чуть ли не галопом. — А насчет леса и болота все верно. Как и в человеческой жизни; где нет крепких стоячих людей, там обязательно грязь, чахлая растительность. Здесь-то раньше какой был лес — одно загляденье — кедровый! Да помешал одному дурню. Почему сжег — никто не знает. Сгноили поджигальщика на каторге, а болото в память о нем осталось, о его беспутной жизни. Ты запоминай, клади такие кирпичики в свой черепок. Фундамент будет на всю жизнь, ну, опора под избу…
За разговорами мы проскочили лесной перекресток; пришлось возвращаться. Из болот, леса, скал протянулись черные дорожки, наполненные грязью, вливаясь в проселочный путь, подкрепленный гатью из хвороста и легких бревен. Возле груды камней, торчавших из болотной грязи, были видны следы костров и россыпи конских яблок, осколки бутылочного стекла. Тут и остановились. Засекин послал меня «пошуровать» в болоте, а сам принялся распрягать.
— У тебя глаз молодой, острый, прикинь, где могли утопить нечто, похожее на тяжелый мешок, да так, чтобы никто не нашел. Заторопились, к примеру, мужики, понадобилось быстро спрятать тяжкий груз — а тут вокруг грязи, хоть захлебнись.
Я был польщен доверием. Правда, лезть в холодную согру не хотелось: по укромным местам еще ледок ночной не растаял, был он тонкий и острый, как бритва.
— А что в мешке-то? — спросил я, раздеваясь донага.
— Ключ, Феохарюшка, ключ ко всему нашему делу. Выловим его — и считай, охота прошла удачно.
Хоть и мудрено толкует, но как интересно! У меня дух захватывало от волнительных предчувствий! Этим ключом откроем какой-то секретный амбар или овин, кладовку в таежной глуши, а там лежит что-то особенное, невиданное, ну, даже не представить себе!
Я со всем усердием принялся месить грязь, то и дело проваливаясь в корчажки по грудь, а то и с головой. На камнях уже трещал костер, слышно было, как лошадь хрумкает овес в торбе-наморднике. Потом появилась ватага оборванных, обросших таежников с котомками и палками. И с ними — трое верховых казаков. Я засмотрелся на всадников: вот джигиты так джигиты! С шашками, с яркими лампасами на штанах. И винтовки не прячут. Я вылез на сушу, присел у костра — будто совсем замерз, а на самом деле, чтобы посмотреть на казаков поближе.
В те времена казаки сопровождали рабочих с приисков до окраинных сел по окончании старательского сезона в тайге — чтобы не пограбили их беглые варнаки и разбойники, чтобы сами не перебили друг друга за какие-нибудь обиды или по алчности. Ведь шли с заработанными деньгами, получали их все разом по окончании трудов. В города лесных рабочих не пускали, особенно в уездный Чернецк, во избежание пьяных разгулов с драками и пожарами.
Рабочих было человек пятьдесят, не меньше. Говорили о Зыряновском прииске — это же какая даль! Устали, конечно, второй день на ногах, но лица все еще были оживленные, радостные, а голоса громкие.
— Вот нанял мальчонку из улуса. Может, с божьей помощью найдем… — продолжил разговор Засекин непривычно скорбным для него тоном.
Это он напоминал мне, что я по-русски «ни бум-бум» и вообще чтобы не маячил здесь.
Чернобородый плечистый казак, прикурив от головешки фабричную папиросу, сказал Засекину:
— Однако зря в болоте ищете? Зарыли его где-нибудь. Эти нелюди всегда зарывают или бросают прямо на дороге.
Засекин поколебался, сказать или нет. Потом как бы решился:
— Знающие люди намекнули: здесь надо искать.
— Ишь ты! — удивился огромного роста костлявый мужик, седой до единого волоска. «Аксакал», — сказали бы о нем в степи или в Каттарабате, несмотря на его молодость. — Значит, что-то известно? И кто стрельнул и за что?
Засекин пожал плечами, мол, и так много сказал.
— А кто ты будешь покойному? — спросил казак.
— Свояком называюсь, с одного села, — вздохнул Засекин. И мне: — Давай, давай, ищи. Зря деньги плачены? Совсем по-русски не понимает, вот беда.
Я полез в болото, коченея от догадки: неужели ищу мертвяка?! Почему Засекин ничего не сказал? Почему скрыл? Или он мужиков зачем-то обманывает? Никак не поймешь его…
Все потустороннее продолжало страшить меня. А если этот мертвый по отпет батюшкой… значит, его душа где-то тут летает, сердится на всех живых…
Таежники пошли своей дорогой, шумно обсуждая смерть товарища.
Я снова месил болотную грязь, разгребая руками плавающий мусор. И вдруг под ногой бултыхнулось что-то тяжелое. Мои безумные вопли всполошили рабочих — они не успели уйти далеко. Прибежали, громко топая и галдя, гурьбой полезли в болото.
Я трясся и всхлипывал, сидя на корточках у костра, обнимая колени. Мужики, бестолково суетясь, выволакивали на камни ужасно длинное и плоское тело мужика, облепленное водорослями и грязью. На нем не было одежды, а на шее была намотана веревочная лямка тяжелого заплечного мешка. Оттуда вывалили несколько крупных камней — кто-то сделал вечный якорь для несчастного…
Все обступили труп.
— Могутный был человек…
— Живот-то зачем распорот?
— Ясно зачем: золотишко, думали, сглотнул…
— От изверги! Да как земля-то их носит…
Старшой с состраданием спросил хмурого Засекина:
— На телегу погрузим да с нами? В село?
— Нет, нет! — вскинулся Засекин. — К убийцам не повезу! Они его убили, христовоздвиженские! — Он замолк, будто подавился, и повел по лицам испуганным взглядом. Люди притихли.
— Ты не бойсь, не сумневайся. Не выдадим… Ты-то что будешь делать? Чем тебе пособить?
— Да ничем… И так пособили… Спасибо. Пришлите, однако, попа. Пусть отпоет раба божия Прокла Никодимыча Федорова. Здесь и зароем. Не везти же домой изуродованного? Да и далеко, протухнет.
Старшой стащил с белой головы расхристанную шапчонку — изо всех дыр торчала грязная и в подпалинах вата. Люди зашевелились, начали доставать из заветных тайников в онучах, штанах, в воротниках и ладанках замусоленные бумажки и тусклые монеты. Скинулись на горе, хотя Засекин вдруг побледнел и начал протестовать. И еще сухарей своих приисковских оставили на дальнюю дорогу…
Они ушли, а Засекин вспомнил обо мне, пожаловался:
— Когда люди мне делают добро, душа не выносит. Почему? А? Привычки нет к такому состоянию, что ли? Боится задолжать душа?
Я боялся прикоснуться к мертвому телу, поэтому Засекин сам отволок его к ручью за полверсты, обмыл, наметил место для могилы.
— Иди сюда, парень, — крикнул он, — если успокоился!
Я подошел, спросил, где же ключ, стараясь не смотреть на труп.
— То, что ему живот распороли, и есть ключ. Золото нес. Боялся, что обыщут при выходе с прииска, и проглотил. Так часто делают.
«Какой же это ключ?» — подумал я с ужасом.
Засекин повесил мне на шею винтовку.
— Сейчас начинается самая главная работа. Подведешь — прогоню и никогда больше не возьму с собой.
У Засекина все было обдумано, рассчитано. Он подробно втолковал мне, что от меня требуется, и подсадил на дерево. Это была ель с обломанной верхушкой, уже подсыхающая от старости, и до того колючая, что хоть вопи от боли. Боль и привела меня в чувство. Я опять начал трястись.
— Да не стучи ты зубами! — разозлился Засекин. — Слышно же! Ворот прикуси. Или язык.
Он рыл могилу заостренной палкой, когда приехали два мужика верхом на одной лошади.
Хотя уже смеркалось, было хорошо видно, как напуганы эти двое, как спешили они. Спрыгнули с лошади, даже повод на куст не набросили — и сразу к Засекину. Пожилой мужик был тяжеловат, с пузом, одетый в суконную пару. А молодой — франт в черном пиджаке, даже бумажный цветок из петлицы не выкинул.
— А священник где? — спросил Засекин, стоя на коленях.
— Сзади поспешает, — ответил пожилой. — Послал нас вперед, чтобы помогли тебе. — Окинул взглядом труп и снова к Засекину: — Ты кто же ему будешь? Сродственник? И кто с тобой тут есть?
Молодой мужик торопливо поглядел по сторонам и вверх, я даже дернулся, будто его взгляд клюнул меня в ноги сквозь кожу поршней. Он ничего не заметил и смахнул пот со лба — волновался.
— Мальчонка же был? — сказал пожилой.
— Он дело свое сделал, в улус побежал.
Они разом навалились на Засекина, заломили ему руки. Пожилой стиснул пальцами его горло.
— Так кто тебе сказал, что здесь надо искать? Кто эти знающие люди? Ты про них помянул разок да испужался!
Засекин раскашлялся — надавили ему «на яблочко».
С винтовкой в обнимку я ждал условного слова-крика, чтобы выстрелить вверх — так велел мне Засекин. Странное дело, когда началась драка, страхи мои пропали. Мне не терпелось выстрелить из настоящей боевой винтовки.
Засекина уже били ногами в живот, под ребра, по голове. А сапоги на мужиках были не легкие ичиги, а грубые таежные «бутылы» с толстыми голенищами выше колен. И почему Засекин не кричит условный сигнал?
— Все выложишь, всех назовешь! — хрипел, стервенея, пожилой. — По нюхалу его, Сеня, по нюхалу! Чтоб никого боле не унюхивал!
Засекин извивался, кричал «караул, убивают!». Но эти люди его криков не боялись.
Я выставил винтовку сквозь ветки — почти между колен, прицелился в пожилого. И, не дожидаясь сигнала, нажал на спуск. Выстрела не было. Меня как кипятком ошпарило.
В степи я несколько раз держал в руках фитильное казахское ружье с болтающимися сошками и на руднике дорвался однажды до берданки пьяного охранника. Правда, ни разу не удалось выстрелить. И вот, когда должен грянуть большой праздник в моей жизни, мой первый выстрел… Я в отчаянии давил на спуск, потом начал дергать затвор. Молодой услышал лязг металла, обомлел.
— Тять! — прошептал он. — На дереве кто-то! — И хотел броситься к лошади, на ней осталось их оружие.
Тут я наконец вспомнил про «пуговку» предохранителя на затворе, оттянул ее рывком и повернул. И чудо! — оглушительно треснул выстрел. Угол приклада больно ударил меня в грудь, и я полетел вниз, ломая сухие ветки.
— Стоять, сволочи! — закричал злобно Засекин. — Не трепыхаться! — Он вытащил из-под корней дерева свой наган, выстрелил под ноги молодому. И, неожиданно развернувшись, врезал пожилому рукоятью по шее — тот повалился лицом в разрытую мокрую землю.
Засекин поднял меня левой рукой, толкнул.
— Что ж ты, паря, сорвал мне представление? А теперь вот суетись… Подавай телегу! Быстро! — И уже потом: — А ведь ты ему в ногу влупил, Феохарий. Молодец, мать твою…
Мы торопились в глубь леса по бездорожью, убегая от тех, кого могли привлечь выстрелы. Связанные вожжами мужики тряслись на телеге, как и мертвое тело. Засекин тащил лошадь за повод, то и дело натыкаясь на трухлявые пни, кусты и другие препятствия. Засекин не отнял у меня винтовку, и я бежал рядом с телегой, наслаждаясь ударами железа по моей хребтине. «А вдруг останется у меня навсегда?» — возникали пьянящие мысли. Я чувствовал себя настоящим джигитом, поэтому все происшедшее как бы затуманилось вдали.
— Куда вы нас, мужики? — дребезжал голос пожилого. — Может, сговоримся, а? Кто вы будете? Откуль? Сразу видать, не полиция и не горная стража… Какой-то личный у вас интерес!
Молодой стонал. Пуля стукнула ему в ногу, размозжила ступню в сапоге, и он истекал кровью.
— Где же справедливость, господи? — ныл раненый. — Ведь не разжились же нисколечко! Все понапрасну было! Омманул Прошка-то! Пустой был!
— Замолчи, дурак! — рассердился пожилой. — И так тошно…
Уже в полную темень приехали на чью-то заимку, но не было ни собачьих голосов, ни мычания скотины, ни маломальского огонька. Покинутая вроде бы усадебка. Правда, Засекин знал, куда бежал. Остановил телегу возле избы, сорвал доски с заколоченной двери. Потом мы втащили пленников в дом.
— Поищи дровишек, растопи печь, — приказал мне Засекин и сунул в ладонь спичечный коробок, оправленный в металл.
Я пошел, спотыкаясь, по двору. Небо было темно-синее, безлунное, со множеством бледных звезд. На этом фоне видны были громады черных елей с колючими макушками. Было холодно и тревожно. Из дома донеслись вскрики, стоны, звуки ударов. Засекин начал разговаривать с душегубами по-свойски, не дожидаясь огня. Достойную оценку происходящему я еще не в силах был дать, но азарта охоты, праздника на душе уже не было.
Поленницу дров я отыскал под обвалившимся навесом хозяйственных построек. Набрав поленьев выше головы, заторопился в избу, конечно, шлепнулся, содрал кожу на локтях. Все же натаскал дров, надрал бересты с полешек, нащипал ножом лучин для растопки. Разжег печь с одной спички, здорово! Но Засекин не обратил внимания на мои достижения. Не до меня ему было.
Я развел в печи такое пламя, что оно начало лизать гладкую мазанку. Стало дымно и жарко. Я приоткрыл дверь в сени, тотчас потянуло сквозняком: в окнах стекол не было, вместо них — щелястые полуоторванные ставни.
Пожилой пленник жалобно возмущался:
— Зря нас уродуешь, мужик! Нет на нас чужой крови! Вот те крест, нету!.. А то, что мы побили тебя маленько, так это с испугу… да по глупости. Дознаться хотели, кто на нас поклеп сделал. Завистников много! Доносы пишут, слухи распускают… А Прошка покойный, считай, каждый год у нас останавливался. Вот тебе кто-то и шепнул: Бочкаревы во всем замешаны, не иначе. Да разве мог я руку поднять на Прокла Никодимыча, сам подумай? Мы с ним в одних артелях многие годы работали, в одном ярме ходили. Друзья мы с ним…
— Так ты из рабочих?
— По мне разве не видно? Да ты поглянь, поглянь на мои руки в мозолях, на мою рожу побитую! Хворь в костях сидит с тех времен. И рубцы на морде, шишки от чирьев… Своим горбом нажил маломальский достаток! А округа набычилась, зубами скрипит — у них-то деньги бешеные, с торговли да обману. А моя честность им в укор…
— Бочкаревы — известное имя. Значит, ты и есть Матвей Африканыч, который женился на вдове купца Золотухина? Так что ты мне про горб и честность поешь? Дом свой в блудное место превратил.
— Все дома в Христовоздвиженском как бы блудные в сезон-тo! Все стоют постоялыми! Надо же привечать натруженных, когда из тайги выходют. Неужто ты, мужик, не знаешь, каково приходится там с весны до осени? Жизнь ведь там хуже всякой каторги…
— И много у тебя сейчас на постое?
— Да найдется для вас местечко, найдется! И народ у меня не шибко шумливый. Отдохнут, сил наберутся на дальнейший путь, подарочков для жен и детишек прикупят…
— Нешумливые — это хорошо. С какого хоть прииска?
— А кто их знает? Я не расспрашивал. Не успел ишшо.
— Выходит, мужики-то с красногорского? — По голосу Засекина можно было понять: издевательски улыбается. — Как и покойный Прокл Никодимыч? А ты мне зубы заговариваешь, каналья.
Его лицо было в тени и казалось вырубленным из угольной глыбы; глаза просвечивали — как дырочки в этой глыбе. А на лицо Бочкарева-старшего падал дрыгающий свет: оно корежилось и ломалось, вот-вот начнет разваливаться на отдельные рубцы и шишки.
— Какие зубы? Ты чо? — паниковал он. — Кажный год сами идут ко мне на постой! Слышь?! Как родня стали!
Раненый опять начал стонать и стучаться затылком о стену.
— Помираю, мужики! Сымите хоть сапог! Мочи нет! Пошто такая злоба-то?
— Помирай, помирай, Сеня, — сказал Засекин, будто по плечу похлопал. — Твой родитель того хочет. Начхать ему на тебя, на твои библейские мучения.
— Ну скажите ему, тятя! — зарыдал раненый. — Чо ему надо, то и скажите!
— Да если б я знал! — закричал с ненавистью его отец. — Ну, если бы!
— Прокл — знаменитый таежник, больше других зарабатывал, больше других пропивал. И ты каждый раз его затягивал к себе, спаивал, обирал до нитки. И подбил на воровство приискового золота. Чтобы он покрыл долги, чтобы вылез из кабалы. И вот Проклу подфартило. Известил тебя, что заявится с хорошим уловом. А когда стало известно, что пойдут с приисков без казаков, тебе и пришла в голову идея взять улов без всякой платы. Рабочих шло много, с разных орт и разрезов, вот и решили не тратиться на казачков. Кто, мол, посмеет напасть на большую толпу?
— И чо далее? — спросил с интересом Бочкарев. — Кто Прокла-то убил? — Он почему-то успокоился и лишь подергивал и шевелил связанными ногами, разгоняя кровь в жилах.
Засекин пристально посмотрел на него.
— Ты убил. А Сеня помог. Ты думал, что друг Никодимыч несет золотишко. Ну и пальнули ему в голову из кустов. А когда все разбежались, обыскали покойника — нет ничего. Распороли ему живот, прощупали все кишки, думали, проглотил, как это часто бывает, когда опасность обысков есть… Вот почему Сеня ныл на телеге, что пустой был Прокл. Что злодейство сотворили понапрасну. Другими словами, золотишко нес подсобник Прокла. Вы и кинулись в село следом за рабочими, чтобы отыскать его, даже зарыть тело было некогда — в болото бросили.
— Ну, если все так здорово тебе намудрили… — прошептал раненый, — так чо еще надобно? Мужик? Ведь нашим словам уже не поверишь?
— Кого обхаживали из красногорских? Кого споили, кого на тот свет спровадили?.. — Засекин зло сплюнул. — Одним словом, кто подсобник? Что вы с ним сделали?
Бочкарев-отец молчал, закрыв глаза. Я смотрел на него и на раненого с неприязнью — они хуже убийц! Живот распороли! В болото кинули, не стали хоронить… Я мог понять убийство в качестве мести за обиду или убийство в честной драке, или на войне, или в славном набеге джигитов на чужое племя (вроде казахской баранты), А эти зверствуют из-за золота, из-за денег! Почему Засекин с ними долго разговаривает?
— Не люди вы, не люди, — сказал Засекин, поднимаясь с пола, будто услышав мои возмущенные мысли. — И господь вас крепко ударил. Подыхайте здесь, в своем дерьме.
Он уехал, наказав стеречь их и не поддаваться на уговоры и причитания. «Таких нельзя жалеть, бог не простит». Обещал вернуться засветло. Что он задумал, чего ждать дальше? — не объяснил, а догадаться мне было не по силам.
Ночь выдалась тяжелая. Из тайги доносились какие-то неясные звуки, потом почудилось, что кто-то ходит по двору. Я прижался к остывающей печи, держа палец на спусковом крючке. Страх перед духами тьмы леденил кровь в моих жилах и не давал мне высунуть носа из избы.
— Спаси, ирод! — устало упрашивал Бочкарев. — Озолочу! Век нужды не будет. На тебя работать станем всем семейством, всей родней. Как холопы на барей! Дочку тебе отдам, ей-богу! Их у меня много, любую выберешь…
Он говорил и говорил, а потом вспылил, едва не плача:
— Да ты и впрямь не понимаешь? Турок! Язви тя в душу! Басурман! Рожа росомашья! Оглоед!
Он ругался до самого утра. Когда я глянул из избы, весь двор был усыпан воронами и галками. Огромные мрачные птицы сидели на кольях и постройках, расхаживали по заиндевевшей земле. Копошились на телеге, толкаясь, ссорясь и шумно взлетая. Мертвое тело их привлекло. Я выбежал во двор и начал кидать в них поленья и камни. Они черной тучей поднялись над заимкой, оглушив хриплым карканьем.
Я отыскал в сараюшке обрывки мешковины, запачканной дегтем и навозом, накрыл мертвого с головой, стараясь не смотреть ему в лицо. Потом сверху накидал старой соломы, надергал ее с обрушенной крыши навеса. И придавил тяжелой доской. Теперь воронье не доберется до Прокла Никодимыча, его дух будет не так сильно обижаться на людей.
Нагружаясь дровами, я услышал громкое рыдание в избе. Неужели Сенька помер? От моей пули?! Я побежал в избу, ровняя полешки. Я пожалел, что не снял с Сеньки сапог, не облегчил рану… Ох, надо было снять!
Полутемная изба сотрясалась от сильного стука — это Бочкарев бухал лбом в половицы. Он по-прежнему был связан, но умудрился встать на колени и теперь отбивал поклоны и кричал:
— Господи, пошто ты меня так наказываешь? Я ж хотел церкву на те деньги заложить… отмыть грехи, как делают другие!
Я обомлел. Мне почудился дрожащий свет — он исходил от разбитого лба Бочкарева и освещал даже дальние углы, неподвижного парня, его заострившийся нос и почерневшие глазницы.
Бочкарев продолжал биться лбом и кричать безумным голосом:
— Сын, кровинушка, помирает, господи! Как же ты караешь! Пошто забираешь лучшего? Не беспутных дочек, не беспутную жену, а ведь Сеньку! Надёжу и опору! Послушного и грамотного, работящего!.. Господи! Я втравил его в дурное дело, мне и помирать в муках! Он-то при чем, господи Исусе?
Человек каялся. Лил кровавые слезы. Освещал лобовой болью окружающие потемки. Напрямую разговаривал с богом, будто поп-батюшка. И мой детский умишко был смят. Мне уже чудилась длинная светлая рука, которая протянулась с небес сквозь крышу и потолок, легла на разбитую в поклонах голову; Я тоже бухнулся на колени…
— Господи! — нечеловеческим голосом вопил Бочкарев. — Ты ж простил разбойника, распятого на кресте! Мы тоже распятые! Каюсь в шести убийствах и восьми больших воровствах! Каюсь — обсчитывал, бражничал, прелюбодействовал! Каюсь во всех лукавых делах и замыслах… Прими мое покаяние, господи! Измени мою душу! И помилуй нас…
Когда-то я стоял на коленях перед старой иконой и, заливаясь слезами, умолял русского трехголового бога спасти меня от Черной молитвы, умолял забрать меня всего в свой мир, сделать русским. Приблизительно так и получилось, как просил: меня усыновили, крестили, дали славное имя Феохарий, какого нет ни у кого в округе. Смирившийся злодей — милее богу! По себе знаю! Ведь каким злодеем я был! Бочкарев и вовсе принял покаяние! Теперь он вроде бы святой, выше даже ангелов…
Заливаясь слезами, я развязывал путы на подергивающихся ногах Бочкарева-старшего. Он продолжал стучать лбом о половицу, но кричал уже утомленно и невнятно. Я обломал ногти и пустил в ход зубы, я торопился изо всех сил, чтобы облегчить страдания святого Бочкарева, совсем забыв о ноже. Узлы были крепкие, полицейские, засекинской затяжки; все же я справился с ними и лег на пол без сил. Рядом со мной упал Бочкарев. Он молчал, тяжело дыша, пока в освобожденные от пут члены не потекла жизнь. Он снова начал биться и кричать — уже от обыкновенной боли.
Заимка располагалась где-то на полпути между городом и селом. Верст десять-двенадцать мы промчались единым духом. Я нахлестывал концом вожжи по блестящему крупу, и во все стороны летели брызги лошадиного пота. Матвей Африканыч Бочкарев выкрикивал просветленным дрожащим голосом:
— Быстрей! Ради Христа, быстрей!
Он лежал на телеге, обхватив руками оба тела, чтобы не свалились с телеги от тряски. Оказывается, его сынок еще не умер, просто погружался на время в беспамятство, а придя в себя, затевал нытье.
— Потерпи, Сенюшка, потерпи, родимый! — уговаривал его Бочкарев. — Господь бог не позволит! Господь всегда был на нашей стороне…
Лес внезапно раздвинулся, и в излучине спокойной светлой речушки появилось большое село — серые комочки построек на желто-зеленом лугу, неровные линии прясел, плетней, дощатых заборов с утолщениями ворот и калиток. И еще — церквушка со звонницей, кривобокая каланча… Бочкарев и вовсе воспрянул, запел какой-то псалом, но сбился в рыдания.
— Уже приехали, Сенюшка! Слава тебе, господи! Почти что у ворот!
Время подбиралось к полудню. Большинство таежников[9] уже поднялись после вчерашнего веселья, а сегодня еще не успели как следует напраздноваться. Мало кто из них имел силы или желание удержаться от соблазнов. Да и зачем, спрашивается, накидывать на себя какую-то узду, если свыше дано распоясаться, размочить в вине утомленную душу. Для того и существует Христовоздвиженское, «выходное село». Распоясывание шло полным привычным ходом. По центральной Спасской улице катила большая толпа рабочих, сменивших лохмотья, лапти и разбитые поршни на старомодные, но праздничные зипуны с вышивкой на полах и рукавах, на хромовые и яловые сапоги и мягкие ичиги с острыми носками. Треньканье балалаек, «переборчатые» голоса гармоней, взрывы смеха…
— А ну, поддай, бабское племя, взбрыкни копытом!
Несколько полупьяных смазливых молодух тащили за оглобли сани-«американку», разукрашенные лентами и бумажными цветами, свежей хвоей. Обитые железом тонкие полозья с визгом скребли по голой земле, в санях прямо на сиденье стоял во весь немалый рост молодой мужик — в одной руке квадратная бутылка со смирновской водкой, в другой — длинный «пузырь» с заморским кровавым пойлом. Пьянь уже расслабила его мужественное красивое лицо, обрамленное русой бородой, и душу обволокло горячим желанием, присущим всем, наверное, русским во хмелю — объять мир, пригреть грешных людишек, дать им из «белых княжеских рук» то, о чем мечтают — еды, питья и утех. Это был очередной «князь» на пару запойных недель, а то и на больший срок, если позволит карман.
По таежному обычаю «князей» выбирали из числа самых удачливых трудяг, известных упорством, смекалкой и дерзостью в любой работе, щедростью в забавах. Такие парни в доску расшибутся, но заявятся в село по осени с карманами, полными денег. Или горы пустой породы перевернут, заработают на обычных «уроках» больше, чем вся артель. Или, ковыряясь по праздникам и ночами в воде и грязи, намоют «праздного» золотишка, принимаемого конторщиком по двойной цене. Или отхватят такой самородок, что хоть стой, хоть падай — никакой конторской казны не хватит, чтобы расплатиться. Сколько их, удачливых, становилось на миг миллионщиками, чтобы спустить все до нитки в «выходных селах». Чем больше спускал такой князь, тем большая слава гремела о нем по всей тайге. Имена этих людей запоминались на десятилетия, становились историей. Шаль, никто не составил их списков и жизнеописаний. А в будущие времена борьбы с «пережитками прошлого» сотрут из памяти народной их имена — «за ненадобностью». Не впишутся их подвиги в предысторию гегемона…
Покойный Прокл Никодимыч несколько раз бывал «князем», предводителем буйной праздничной толпы, выстилал улицу ситцами, и его имя было известно даже на Сахалине, куда попадали по этапу местные бунтари или обычные бедолаги, перегнувшие в веселье палку. Новый «князь» был давним товарищем и соперником Прокла, прошел выучку у него в «ближних боярах». И вот подфартило: урвал хороший куш на отводе горной речушки, снял пенку с нового разреза, работая день и ночь при свете костров и лун. Поэтому имелось кое-что за пазухой и в карманах плисовых, облитых водкой шаровар: комки слипшихся ассигнаций, горсти несчитанных серебрянчиков и медяков, да и золотые империалы можно было отыскать. Гуди, вселенная! Жри, пей, братва! Да не забывай кричать заздравицу первому на сей день человеку сибирской черной тайги!
— Многие лета князю Софрону Мартыновичу! — пронзают шум чьи-то истошные вопли.
— Многая! — ревет с большой охотой толпа.
— Слава его княгинюшке, Аглае Петровне!
— Слава!
На санях у ног «князя» сидят и лежат вповалку «бояре», его артельные друзья и бойкий радушный домохозяин. А как же без него? Тоже благодетель. «Княгиня» стоит рядом с «князем», держась обеими руками за его узорчатый кушак. Она во всем ярком, новом, увитая бусами и монистами поверх кашемировых шалей с долгими кистями. Красивая — спасу нет! Лицо, как у купчихи, гладкое, румяное; брови дугой, пушистые; глаза бедовые, вразлет, искрятся хмелем и женской силой. «Князь» с размаха целует «княгиню», будто с жадностью откусывает от сладкого пирога. Роняет бутылку «боярину» на голову — из сургучного горлышка хлещет кровавая струя на сафьяновый сапожок Аглаи, на ее кружевной подол, «Князь» тискает ручищей упругую грудь «княгинюшке», та визжит, пристойно отбивается. И все смеются, подзадоривают. И домохозяин, законный супруг Аглаи Петровны, хохочет, сверкая зубным золотом. А почто серчать, от ревности дуреть? Ведь игра! Сам господь велел и взрослым поиграть в дозволенные игры. Чем больше интереса людям в играх и чем больше в них приятных чувств, тем меньше жмутся они и торгуются. В настоящем веселье ведь позор деньгу считать, и достойно — вынимать из кармана, сколько войдет в горсть, и кинуть на прилавок или, лучше, приказчику в лицо. Или, еще лучше, — самому хозяину в мордень! А то и плюнуть шутя. Знай наших! Ну а если еще и бабу его потискать при всем народе — это ли не праздник для работящей души?
И не хочется думать, что каждая копейка слеплена из тяжких трудов, крови, пота, вытья по ночам от болей в костях и тоски в душах да полита слезами покинутых семейств. Каждая копейка — кусок рабочей жизни. Вот и стоит всегда над таким весельем запах крови и мертвечины. Большое жертвоприношение идет! Кто-то пожирает ломтями и кусищами твою унылую жизнь — разве не волнительно? Разве не захватывает дух от острых ощущений?
И бьются в радости с пеной у рта деревенские дурачки в вывернутых шубах, с размалеванными лицами. И с ними баба с бородой, известная всем Бороду-ля, — то хохочет, то плачет, то обзывает кого-то последними словами.
А какой-то мужичонка в новом картузе по самый нос вдруг замирает среди веселья или выползает в задумчивости из толпы. Знать, предчувствие беды стукнуло в головенку: может, кто-то из домашних помер, не дождавшись отца семейства с заработков? Прислонясь к забору, плачет пьяными слезами, трезвея с каждым всхлипом. Судорожно шарит по карманам — может, не до конца обобрали? Может, случится чудо? И бывает, что господь приголубит грешника. Замечает вдруг мужичонка ассигнацию, втоптанную в грязь. Или «княжеская» щедрая рука засовывает ему за пазуху «жмень деньжат». Или что-то провалилось в карманную дыру да застряло за обмоткой. И мужичок, обалдев от счастья, бежит к аналою, ставит самую толстую свечу, а то и две во благодарение господу богу за чудо, а также Софрону Мартыновичу. А потом спешит в шинок, корчму, блудный дом. Ведь не до конца еще размахнулся душой, ведь держал ее взаперти столько месяцев, и, может, случая больше такого не представится, чтоб гульнуть по-людски.
И вот он опять неотличим от других, пьет, ест, поет и пляшет, как и все вокруг, волтузит кого-то, и его волтузят неизвестно за что, и баб осоловелых охаживает чуть ли не на паперти церквушки, где еще не догорела толстая свеча, а то и две. Содом и Гоморра!..
Вот куда мы ворвались на громыхающей телеге с хрипящей лошадью в хомуте.
— Расступи-ись! — рвет воздух пронзительный голос Матвея Африканыча, и люди шарахались прочь, кого-то сшибло, кто-то закричал.
Но увязли мы в людях, как в песке. Набросились они на нас.
— Кто такие? Почто несетесь, закатив шары?
— Напоить! — кричит издали «князь». — Вусмерть! От моего имени! За мой счет!
Дурачки в шубах первыми увидели тела на телеге, подняли хай, тут и другие начали протирать глаза. Бочкарев налегал на голос:
— Да, да! Смотрите! Энто мой Сенька помирает! А энто Прокл Никодимыч! Из болота вынули! Вы по-гляньте, что с ним сделали нехристи!
Толпа и вовсе притихла, кто-то стряхнул с головы шапчонку, и все дружно начали обнажать головы. Только рыжий долговязый гармонист не мог остановиться, все порывался доиграть частушку, его успокаивали со всех сторон подзатыльниками и оплеухами, пока он не свалился с гармонью и не уснул.
— Ой, мои кровиночки! — пронзительно запричитала Бородуля и хотела упасть на тела, как водится на похоронах в деревнях. Ее покамест удержали. Толпа расступилась, и «князь», оттолкнув «княгиню», подошел к телеге. Лицо побледнело, напряглось. В ручище хрустнул блестящий козырек модного картузика из разных клиньев.
— Говори, говори, Африканыч. Излей горе, — проговорил он растерянно.
— Мне Сеньку спасать надо! Да товарища похоронить!.. — Бочкарев вдруг ударил меня ногой, сшиб с телеги. — Энтот татарчонок! Погляньте! Из той компании! Моего Сеньку подстрелил, как и Прокла! Истинный хрест! Вот и ружье! Погляньте — военное! Разве у татарвы из улуса может быть такое военное? Убивцы где-то здесь, в селе! Пропивают грабленое, как все честные люди…
Меня тут же хотели разодрать на части, «князь» не позволил. На одних гаркнул, другим дал по морде; «бояре» и дураки пришли ему на помощь. Он схватил меня за волосы, поставил на ноги.
— Покажи нам своих, оол[10]. Живой останешься. Клянусь!
Бочкарев помчался дальше, сшибая раззяв и отдельных пьяных, засекинская лошадь едва не падала, спотыкаясь и вскрикивая, как человек. А меня потащили по избам, превращенным в кабаки и постоялые дворы «на сезон», по многим лавкам и магазинам, где убийцы должны обменивать «брюшное золотишко» на жизненные блага.
Бочкарев домчался до своих ворот, и тут лошадь грохнулась на мостовую, сломав оглобли… Засекин в это время сидел за большим бражным столом в «горенке для путников». Тут же была винная лавка с приказчиком — стенка из полок, заставленная бутылками, бутылями, банками, туесками. Бывший сыщик поил на свои кровные трудные денежки красногорских мужиков. Уже перезнакомился со всеми, даже облобызался со старшим на вечную дружбу до гроба. И тут внезапно заполошный голос, зовущий домочадцев и приказчиков.
— Никак хозяин?! — поразился Засекин. — Надо поздороваться…
Он вскочил из-за стола и пошел к выходу из горенки, новые товарищи хватали его за полы зипуна и рукава.
— Да сядь ты, мил человек! Почто всполошился? Хозяин сам придет, в пояс поклонится, если надо…
В низких дверях и столкнулись лицом к лицу. И оба отпрянули друг от друга, однако Бочкарев успел поймать Засекина за бороду — обычный прием усмирения буйных мужиков.
Засекин тоже действовал привычным способом — ударил коленом в пах, и грузный Матвей Африканыч со стоном повалился на порог, загородив дорогу своим помощникам. Правда, фальшивая борода сыщика осталась у него в руках, будто в утешение.
Засекин с ловкостью покатился кувырком по столу, расплющив остатки огромного курника, — кусочки бараньего сала и картошки брызнули в разные стороны. Затем вывалился из рубленого окна под стекольный звон. И следом — жалобный крик хозяина:
— Прокла он убил! Хватайте! Ну что же вы!
Несколько человек разом полезли в окно и застряли, порезались о торчавшие обломки стекла. Кто-то побежал вкруговую — через дверь.
Гневный Бочкарев накинулся на растерянного зятя, стерегущего винную стенку. Завернул ему «свинячье ухо», обычное наказание для тупых и ленивых приказчиков.
— Почто дал ему в окошко выпасть! Прогоню-у-у!
— В сей момент поймаем, тятенька! В сей момент! — заверещал тот, скривившись от боли, однако не сопротивляясь.
— Да и мы подможем, Матвей Африканыч, — сказал старшой красногорских мужиков, похожий на журавля, обутого в поршни для потехи. — Приказывай…
Я вырывался из рук, тащивших меня по селу, и орал: может, Засекин услышит? Он-то придумает что-нибудь! И еще я пытался объяснить этим озлобленным и плохо трезвеющим людям, кто именно убийца. Но я уже был частицей зла в их глазах, и меня лупили без всяких скидок на возраст и жалкий вид, принуждая искать дружков по душегубству, которые затерялись где-то среди порядочных людей… Жизнь продолжала готовить меня к каким-то будущим особенным лупцовкам и пинкам. Если принять известный тезис, что ничего зря не происходит.
Меня гоняли по каким-то грязным закоулкам-переулкам, вталкивали в какие-то дворы и сараи, затаскивали по шатким лесенкам на сеновалы, где спали вповалку мужчины и женщины, несмотря на ясный день.
— Такой малой и уже убивец! — удивлялась «княгиня», не отставая от нас. — Ну, посмотрите на него! От горшка два вершка и уже!
Ее законный мужик сжал мою шею до хруста позвонков.
— Можеть, знаешь, куда золотишко запрятали? То, что из Прокла вынули? И из других. Ведь многих побили, да? Вон сколько мертвых встречается по всей тайге кажный год!
Его пальцы были сильные, не ведали, что творят. Я забился, закудахтал и мог, наверное, тут же кончиться, если бы не «князь». Он начал вырывать меня из рук домохозяина, тот не пускал.
— Ну дак схлопочешь, Парамон Ильич! — И «князь» врезал кулачищем по золотым зубам. — Запиши повреждение за мой счет, Парамоша! Во сколь себя оцениваешь?
Он пришлепнул сотенную бумажку к окровавленному лицу благодетеля. Аглая Петровна вскрикнула, хотела грудью встать на защиту родного человека, но тот натужно засмеялся.
— За такую цену можешь ишшо раз стукнуть, князюшка!
«Князь» Софрон не заставил себя упрашивать, снова приложился от души: не любил он своего благодетеля, сразу было видно. Того понесли куда-то откачивать.
— Ну, дурак! — сказала «княгиня» и ткнула кулачком «князя» в бок: — Чо Парамон-то тебе плохого сделал?
— Да путался под ногами! Надоел!
Так с приключениями и гоготом жарких глоток прошлись по селу от края и до края, потом вернулись в центр, к дому Бочкаревых. А тут уже народу — не протолкаться, пушкой не пробить; куда больше людей сбежалось, и местных, и пришлых, чем суетилось возле нас с «князем». Тесовые крепкие ворота были распахнуты настежь, и потные торопливые люди выкатывали прямо на мостовую большие и малые бочки, несли бутыли и бутылки — все это, не мешкая, распечатывали. И народ налетал с разной посудой в руках, а то и просто с картузом или крестьянской войлочной шапчонкой, пропахшей потом. Торопливо черпали, с жадностью пили, захлебывались. Дармовщина, получше «княжеской»! «Князь» рюмку-другую поднесет да заставит славу кричать себе до хрипоты, а тут — молча и от пуза! Сколько влезет!
Женщины, девки и ребятишки семейства Бочкаревых бегали взад-вперед с испуганными и мокрыми от слез лицами, раздавали в любые руки еду и закуску — вареное мясо, колбасы, шаньги, пироги, творожники, караваи хлеба и бублики, засахаренные фрукты, конфеты, пряники, даже просто морковку и брюкву, даже связки лука и сушеных грибов. Тут же разваливали на лепестки кадушки с мочеными яблоками, хрустящими груздями, квашеной капустой — в вилках и в разной сечке… Все годилось, все разбирали-расхватывали. Гул стоял от благодарственных выкриков. И только малыми кучками, почти незаметными в общем мельтешении, стояли самые спокойные и рассудительные люди, из местных хозяев, да и рабочих, беседовали, не решались по душевному складу накинуться на дармовщину. Что-то тут было подозрительно, со вторым смыслом… Зато ближние «бояре» начали толкать «князя» в оба бока.
— Чо делать-то будем, Софрон Мартыныч? Может, с поиском повременим? Какой без нас-то праздник? Люди не поймут, господь накажет.
— Правильно, — сказала Аглая Петровна, скорая разумом. — Сюда все сбегутся, если уже не сбежались, изо всех погребов выползут, со всех сеновалов спрыгнут. Надо здесь искать, князюшка.
— Да? — «Князь» поднапряг хмельной ум и высказал высокое решение: — Пусть оол ищет здесь!
Тем временем на перевернутую бочку из-под капусты влез сам Матвей Африканыч Бочкарев — раздерганный, распаренный, но его побитый лик вроде бы светился радостью. Замахал руками, заполошно закричал:
— Слушайте, православные! Душа изболелась грешная, выскажу все!
Люди принялись успокаивать друг друга. Вспыхнули отдельные скандалы и потасовки, какого-то буйного макнули головой в бочку с брагой, чтобы остудить, но он вырвался и ушел в питье по пояс, чуть не захлебнулся — выпал с воплем, опрокинув кадку… Тут бы хохотать всем миром, но Бочкарев заговорил напряженным страдальческим голосом:
— Господь меня стукнул в душу! Православные! Осенила меня благодать неземная! Ради чего я жил, братья? Ради денег проклятых? Да забирайте все! Отдаю имущество, добро — и горбом нажитое, и воровством, и лукавством! Принародно каюсь, господи, прости мои великие прегрешения! Забирайте все, православные! Пользуйтесь без зазрения совести! Именем господа все раздаю!
— А жить-то как будешь, на что, Африканыч? — чей-то сердобольный голосок.
Дородная жена-хозяйка не выдержала, запричитала на высоком крыльце, обхватив руками резной столб.
Еще более дородная незамужняя дочка тоже заголосила, ударившись лицом об ее спину.
Бочкарев сбился с тона, погрозил кулаком крыльцу.
— Стервы! Из-за вас все! На вас горб гнул, лукавил, народ обсчитывал! Несите все из сундуков! И украшения с себя сдирайте! И юбки, и чулки! В сермяге ходить будем! Заслужили!
— Ух ты, Африканыч, святая душа! — сказал громко и с удивлением «князь». — Вот не знал!
И какой-то мужичонка с оторванной штаниной поднес «князю» в поклоне полный картуз какой-то вонючей жижи.
— Пей! Мартыныч! — закричал с бочки Матвей Африканыч. — Тут и поминки, и воскресение души!
«Князь» выпил, крякнул и вместо закуси выжал из картуза себе в рот. Внезапно я увидел зыряновских рабочих, которые чинно стояли на отшибе, — узнал я их по могучему парню с белыми волосами: возвышался он над толпой на три головы, не меньше. Я вырвался из потных «боярских» рук и бросился к ним, под их защиту. Ведь они вытащили из болота тело Прокла после моих криков, значит, должны правду сказать всем…
Зыряновские, конечно, меня не узнали — одежонка в клочьях, морда затекла, нос распух.
— Ты чо, паря? — оторопело спросил сутулый мужик. — Чо надо?
И тут случилась еще одна прискорбная нелепость: хмельной возбужденный люд накинулся на зыряновских, решив, что это и есть шайка убийц в обличил порядочных людей.
Избивали их нещадно — и крепкими гранеными бутылками, и кольями из ближайшего забора.
— За что, сволочи? — пронзил шум и гам чей-то истошный крик. — Хоть скажите, за что уродуете?
Уже избитые в кровь, зыряновские мужики схватились насмерть с обидчиками: не привыкли они бегать от колья и неясностей. Сутулый пожилой рабочий в забрызганном кровью светлом азяме увернулся от дубины и «взял на калган» — ударил головой врага под заросшую бурой волосней челюсть, тот с воплем повалился на спину, задрыгал от боли ногами. Сам же сутулый закричал:
— Наших бьют! Зыряновских!
На такой клич, говорят, даже мертвые вставали из могил, если родичи или товарищи звали. Здесь тоже нашлись хорошие знакомцы — по питью и по работе, начали махать кулаками уже на стороне зыряновских. Огромная толпа распалась на большие и малые кучки, избивая друг друга, как будто всю жизнь они готовились только к этому занятию.
Вообще-то, «гудения» таежников в Христовоздвиженском почти всегда заканчивались таким образом. Многие серьезно готовились к массовым побоищам, где можно и свою силушку показать, и рыло свернуть кому-нибудь набок, желательно — торгашу-христопродавцу, обдирающему рабочий люд как липку… Так что я с Засекиным и Бочкаревым лишь ускорил начало самой главной забавы.
Я метался среди побоища, вопил, визжал, плакал. Я пытался им втолковать, что совсем зря они убивают друга друга, что во всем виноват Бочкарев. Что Бочкаревы и есть та шайка убийц, которую искали! За мной погнался какой-то мордастый парень в клетчатом пиджаке, но я шмыгнул под ноги дерущимся. И тут меня схватил за волосы белоголовый зыряновский «аксакал». Он был голый по пояс, успел скинуть одежду, чтобы не попортили в драке, безволосая мускулистая грудь его была уже пятнистой от битья.
— Ты пошто всех на нас натравил? — рявкнул он мне в лицо.
У него были редкие зубы, черные от какой-то таежной еды или закуски. Он мимоходом «смазал» по уху дюжего «боярина» в красной рубахе, разорванной до пупа, — тот заверещал от боли, завертелся юлой.
— Не натравливал! — вопил я. — На спасение прибежал к вам! Бочкарев… «князь»… эти пьяные… — мне хотелось выложить сразу все.
Сзади подкрался кто-то с березовой жердью на взмахе. Запоздало выкрикнули товарищи:
— Берегись, Димка!
Жердь хрястнула о могучую спину «аксакала», с треском переломилась, и он шлепнулся от неожиданности на четвереньки, но тут же резво вскочил, хотел было наказать обидчика, а перед ним уже другой драчун — рыжий плюгавый мужичонка, в каждой руке по бутылке с отколотым дном. Страшное оружие в пьяных руках. Уже не бутылка получается, а какая-то абракадабра со многими лезвиями… Но Димка Чалдон не стал хватать мужичонку за руки, а просто стукнул кулаком, будто кувалдой, по его мокрому темечку. Тот сразу закатил глаза под белесые надбровья, выронил стекляшки, подкрашенные чьей-то кровью, да и сел на них. Смех и грех…
— Охолонь, братва! — взревел Димка и снова врезал кому-то под дых. — Охолонь, говорю! Покрошу ведь!
Димка Чалдон — тоже известная личность в тайге, и характером, и кулаками. Они у него и на самом деле пудовые: одним ударом медведя укладывал.
А тот, кому он врезал под дых, оказалось, сам «князь»! Разгоряченный, умных слов, даже громких, с одного раза понять не в силах. Но крепкий здоровьем все-таки был: другого такой удар сломил бы, как тростинку, а этот лишь отлетел на полшага, скривился, будто горсточку кислицы разжевал. Потом размахнулся от души со всей пьяной злобой — Димка Чалдон едва успел отшатнуться, рабочий кулачище с гирькой в ладони прошумел возле самого виска.
— Пьяных не бью! — опять взревел Димка, наливаясь кровью. — Уйди, Софрон! Проспись!
Тут на меня накинули какую-то тряпку, обмотали веревкой вокруг шеи. Я задохнулся…
Очнулся от болезненных шлепков по щекам. И еще сильней зажмурился на всякий случай.
— Хватит придуриваться, Феохарий, — спокойный голос Засекина.
Я открыл глаза: родное лицо с фингалом! И бросился на шею Фролу Демьянычу, обнял изо всех сил и еще стиснул зубы, чтобы не разрыдаться. Но слезы сами потекли, невозможно было с ними справиться.
— Все хорошо, джигит. Все здорово, — в голосе Засекина что-то дрогнуло. Он похлопывал и поглаживал меня по спине. — Мы еще живые, джигит. Мы еще что-то можем. Ведь можем?
Вокруг торчали обезглавленные стебли подсолнухов и груды побуревшей картофельной ботвы. Толстый, потный полицейский в перепачканном землей мундире вдавливал тяжелым коленом какого-то мужика в развороченную, затоптанную грядку. Тот хрипел, пытался кричать, и в его рот набивалась земля. Его клетчатый пиджак был разорван на спине, и была видна желтая блестящая подкладка. Я узнал: это он гонялся за мной, когда все дрались!
— Не надо жестокости, Потапыч, — сказал недовольно человек благородного вида, сидящий на корточках. — Вы же знаете, не люблю ничего такого.
— А вы отвернитесь на время, господин управляющий, — произнес дружелюбно Засекин. — И ваша совесть останется чистой, как у этого младенца.
Лицо управляющего было загорелое, чисто выбритое, только под носом чернел пушистый квадратик усов.
— Ну-ну, будет вам, Засекин…
— Куды тащил мальца? — допытывался полицейский, продолжая вминать мужика в землю.
Тот не выдержал:
— Да в баню же! Отпусти, фараон! В баню приказали, я и понес!
— Ага, помыть, значит, решили мальчонку. А то вишь как загрязнился. Кто велел — в баню? Сам хозяин, что ли?
Мужик заныл, захрипел, начал грызть землю.
— Значит, сам, — удовлетворенно подытожил полицейский. И оглянулся на Засекина: — Все по-твоему выходит, Фрол Демьяныч. Ты уж извиняй нас, недалеких умишком, усомнились давеча… — И посмотрел на управляющего.
Тот кашлянул в кулак. А Засекин польщенно хмыкнул.
— Я же говорю, там у них пыточная. И пытают исключительно красногорских. Торопятся станишники, ва-банк пошли.
— Так что теперь? — спросил управляющий.
— Ждать будем, когда сам хозяин пожалует. На крови и возьмем, с поличным.
Они переговаривались, а я был счастлив, сидя в междурядье на ботве, вдыхая влажный дух земли и картофельной ботвы. На боковых тонких стеблях подсолнухов остались малые шляпки-уродцы, и на них раскачивались, щебетали воробьи, выклевывая последние семечки. Со стороны села послышались выстрелы, крики. В вечереющее небо полезли сизые клубы дыма.
— Из охотничьих палят, большой калибр, — сказал Засекин, прислушиваясь. — Разошлись вовсю таежники, остановиться не могут.
— Господи, спаси их души грешные, — перекрестился со вздохом полицейский, сидя на примолкшем мужике. — Вот так всегда: накуролесят, набезобразничают, а потом слезы льют. Сущие дети! Аж сердце кровью обливается…
— Ну, ну! Так уж и обливается, — усмехнулся Засекин. — Все же знают: здешняя полиция имеет долю в каждом грехе. Чем больше драк и буйства, тем больше можно потом с мужика содрать. На покрытие урона и судебных дел. А лечить начнут — совсем лафа. За каждое ребро — по цене лошади.
— Ох, и злой у тебя язык, Демьяныч, — полицейский обидчиво выставил нижнюю губу.
Я рассказал о том, что произошло на заимке, о покаянии Бокчарева и запальчивых словах про шесть убийств и восемь случаев большого воровства.
— В это трудно поверить, — потрясенно проговорил управляющий. — Покаяние — и вдруг такой перевертыш. Как же так? Разве не он толпу подзуживает?
— Подзуживает! — Засекин с силой бросил комком земли в никуда. — Есть такое понятие «дрянь-человек»: когда из всего самого святого делают корысть, когда готовы обгадить любой стыд, любое добро, лишь бы себе была польза… Слишком много такого дряньца развелось. На каждом шагу можно встретить! Что-то случилось с матушкой Россией. Обовшивела, как больной перед смертью.
— Ну, хватит, господин Засекин, не к месту эти речи. — Управляющий хотел подняться во весь рост, но я разглядел между стеблями подсолнухов какое-то движение, затем — людей.
— Идут! — вскрикнул я, и все распластались, даже управляющий.
А полицейский стукнул кулаком по затылку пленного, вбивая его лицо в землю.
— Попробуй вякнуть!
Разгоряченные кудрявые парни в черных приказчицких жилетках тащили под руки мужика, явно похожего на длинноногую птицу. Его лысоватая голова болталась из стороны в сторону. Они прошли совсем близко. Полицейский приподнялся, посмотрел им вслед.
— Зятья бочкаревские. Слева — Федот, а справа Алексей.
— А этот? — спросил управляющий, кивнув на клетчатого.
— Просто приказчик.
Засекин тоже посмотрел им вслед, проговорил чуть ли не с восхищением:
— И ведь ничего не боятся, душегубы! Ни бога, ни Засекина!
Огороды спускались застывшими волнами к речке. Здесь когда-то был большой лог, его засыпали многие поколения христовоздвиженцев. Зятья торопились по дну бывшего лога, путаясь ногами в разбросанной ботве, спотыкаясь о вилки еще не срубленной капусты. Они подошли к неказистому срубу баньки с предбанником и отдушиной вместо трубы, постучали в низкую дверь. Алексей — повыше ростом — оглянулся, окинул нетвердым взглядом огородную ширь. Затем душегубы втащили мужика в предбанник, захлопнули дверь. Слышно было, как стукнула щеколда. И донесся протяжный сдавленный крик.
— Пока дожидаемся хозяина, они там всех докалечат, — проворчал полицейский и расстегнул жаркий мундир. У полицейского было простое мужицкое лицо, доброе и рябое, с тремя подбородками, которые обволакивали стоячий воротник мундира, будто выползающая из горшка опара. — Слышь, Демьяныч?
— А как начальство? — Засекин посмотрел на управляющего.
— Я не знаю, — нерешительно ответил тот. — Если Бочкарева не взять с поличным, отвертится…
— Отвертится, — вздохнул полицейский. — Дрянь-человек и есть. Все на других спишет…
— Коли мужиков покалечат, победа будет не в радость. — Засекин привстал на колено, — Значит, надо идти. А ведь хорошо складывалось…
Полицейский уже связал руки приказчику его же поясным ремешком. Мужик боялся открыть глаза и дышал неровно, порывисто, как испуганный до смерти человек.
— Пойдешь с нами к баньке, голос подашь, чтоб открыли задвижку, — неторопливо внушал Потапыч пленнику. — Если что не так сделаешь, тут же и зашибем, без всякого суда. Все понятно?
Из бани вышел еще один человек, в черном жилете. Посмотрев по сторонам, начал мочиться на угол груба. Необычайно широкая спина, застывшая в напряжении, и хилые ноги-коротышки — очень запоминающаяся фигура.
— Да сколько их там? — прошептал управляющий, скорчившись за кучей ботвы.
— Кто это? — спросил Засекин из ложбины между грядками.
— Самый паразит, — шепотом ответил полицейский, вытягивая шею. — Захар Порфирьевич Чернуха, по прозвищу… в общем, матерное прозвище. Он третий человек в их семействе, сразу после Сеньки, что с ногой мается… Из бывших каторжан, пригнали на поселение. В Тамбовской губернии над бабами сильничал…
— Все-то ты про всех знаешь, Потапыч, — проворчал Засекин. — И про меня тоже? Признайся.
— Про тебя, Демьяныч, ишшо не все. Скользкий ты человек и тайный.
Федот и Алексей неожиданно вышли из сруба и поспешили к центру села, шагая по капусте. Дождавшись, когда они скрылись за дальним плетнем, Засекин поднялся в полный рост.
— А теперь за дело! — И мне: — Уйди куда-нибудь, хотя бы к речке. Не для тебя будет зрелище.
Я заупрямился. Ведь самое интересное только и начинается! Засекин раздраженно толкнул меня в плечо.
— Я твоему отцу слово дал! Ну!
— Иди, паря, в каменный дом, — сказал полицейский, вглядываясь в огородную даль. — Скажи Гликерье Ивановне, моей супруге, чтобы ставила самовар. Сейчас будем.
Я спустился к речке и пошел по тропке среди тальников к полицейской усадьбе, ее можно было издали распознать по железной оцинкованной крыше, выпирающей из темной зелени старого сада.
На камнях возле протоки я увидел зыряновских мужиков, полощущих окровавленные тряпки и рубахи. Димка Чалдон возвышался среди них, хотя и сидел сгорбившись. Все же досталось ему разбитой бутылкой — щека была разворочена чуть ли не до зубов. Другой, наверное, ныл бы, лежа пластом, а он словно не замечал своего увечья.
— Ты оттуда? — Он показал пальцем в сторону бани. — Что там?
Я начал рассказывать. Сутулый мужик, главный, наверное, среди них, замахал длинными, тонкими руками.
— Не надо нам ничего более знать! Хватит! Уже втравил один раз, на том спасибо. Накушамшись до отвалу! Надо поскорей бежать отсель! Из этого блудного становища! Я ж сразу говорил: давайте обойдем стороной, как умные люди. Дак нет… Учат вас, учат, а вы все неучи.
— А вдруг подмогнуть надо? — нерешительно произнес Димка Чалдон.
— Без нас справятся! Скажи, оол, справятся?
— Однако, справятся, — честно ответил я. — Сам Засекин там.
Я посмотрел в сторону баньки. Она утонула в низине, и даже скворечника над крышей не было видно.
Мужикам хотелось поговорить, начали рассуждать про пытки, золото и греховодников-селян. Один из страдальцев — с затекшим глазом, с распухшим, как оладь, ухом — сказал со слезой и смехом в голосе:
— Золотишко Прокла Никодимыча уже спрятано в какой-нибудь кубышке, ясное дело… А хозяин кубышки смотрит, потешается, как мы друг друга уродуем. И помалкивает, сволота! Никогда ведь не подумаешь, что он скупщик-миллионщик: обязательно ходит в дырявых портках, как честный человек, или с голодухи побирается. Энто у них такая манера для отводу глаз. Умеют мозгу нашему брату закручивать.
Смех! Да и грех в придачу…
Тем временем связанного, с заткнутым ртом бандита подвели к дверям бани. Но Засекин вдруг отдернул его рывком за веревку.
— Посмотри ему в гляделки, Потапыч. Нет веры…
Не успел он закончить фразу — приказчик вырвался из его рук и в падении достал головой дверь. Потапыч упал на него, придавил всей тушей. Засекин застыл возле двери с наганом на изготовку, а управляющий в страхе присел. Но одинокий глухой стук лбом в лиственничную плаху не изменил ничего: в баньке продолжали бубнить и кричать.
Потапыч лупил приказчика тыльной стороной пташки, а Засекин изучал дверь. Добротно сделана, грубо, прочно. Да и сруб — должно быть, в старину из таких бревен воздвигали крепости-остроги. И на фундаменте банька — редкостное явление. С первого взгляда — не взять такую крепость без динамита. А со второго…
Полумертвого приказчика оттащили в ботву.
— Перекосец есть, — шепнул помощникам Засекин, поглаживая ладонью по брусу косяка. — Ясное дело: или фундамент дал осадку, или пьяный мужик дверь навешивал.
В щель под левый нижний угол дверной коробки были вбиты деревянные клинья. Их убрали, выковыряли ножичком — и перекос двери стал заметен. Дальше было просто: если умненько пошатать дверь, то щеколда сама поползет по наклону…
Засекин открыл дверь — управляющий судорожно перекрестился, а полицейский снял фуражку и вытер обильный пот с лысины огромным мятым платком, похожим на портянку.
В баньке оказалось всего два человека, а именно: Захар Чернуха и красногорский долговязый мужик.
Главный бочкаревский зять уже утомился и озверел от упорства мужика. Он приставил нож к его вздутому от переедания животу, и болезненный волдырь в обрамлении выступающих ребер задергался, заколыхался, ощутив острие.
— Распорю, падлюга! — страшным голосом разговаривал Захар. — Куды подевал? Или счас же кишки вон!
В баньке было намусорено, а пакля в стенах уже подсохла — тут давно не мылись, хотя дух от распаренных березовых веников стоял крепкий. В сыром углу были связаны веревки, цепи, кузнечные клещи.
А на нижней ступени полков густели капли крови. Пыточная и есть.
Мужик умолял поверить ему: ничего особенного в животе не имеется, и ничего он не знает про ворованное золотишко. И просил икону или святое писание, чтобы поклясться любой клятвой…
Какой-нибудь другой многоопытный сыщик, наверное, дождался бы, когда мужик не выдержит и во всем признается. Засекин же выстрелил в потолок.
— Всем пасть! Лицом вниз!
Мужик и палач грохнулись на пол, бок о бок, словно товарищи по несчастью. Палач завопил:
— Не убивайте! Я не виноватый! Заставили!
И вроде бы пополз к ногам Засекина, а сам юркнул ящерицей под полок.
— Вылазь! — сказал Засекин, стукнув сапогом по нижней доске.
— Ни за что! — ему в ответ из мокрой темноты. — Подохну здесь, а не вылезу под пулю!
— Хуже будет. Вилами начнем выковыривать.
— А ты побожись, что не стрельнешь!
— Ну, дите! Чистое дите! — разъярился Потапыч и начал шуровать шашкой под полком. — Никуда же ты не денешься, антихрист!
Засекин и управляющий повели мужика под руки на воздух. Другой от радости воспрянул бы духом, взбодрился — спасли же! — а он еще больше занемог.
— Как зовут? — спросил Засекин.
— Ась? — болезненно сморщился мужик, приставив ладонь к уху.
— Он к тому же и глухой! — пробормотал управляющий. — Несчастный человек. Я заметил, что есть люди, на которых все шишки валятся дождем.
Засекин попытался разговаривать со спасенным, крича ему то в одно, то в другое ухо, и лишь добился, что его имя — Егор. И тут прибежал Потапыч, облепленный прелым листом и банной слизью. Глаза выпучены, челюсть дрожит.
— Нету его! Пусто под полками!
Все полезли в баньку, и даже Егор. Развалили пирамиду из тяжелых, пропитанных влагой плах, обнаружили узкий лаз, уходящий в промежуток между каменными глыбами. Банька-то была с фундаментом, как господский дом. Поразительно.
Они порыскали вокруг, сбегали к речке — может, там выход из подземелья? Ничего! Ни выхода, ни душегуба. Решили, что под баней сделан подземный мешок без запасного выхода, схорон, тайный амбар или убежище-хаза для лежки беглых преступников. Такие тайные ямы испокон веку рыли в каторжной Сибири…
— Надо собак привести, — сказал Засекин, обливаясь потом. И вовсе замученному толстяку: — Давай, Потапыч, распорядись. Таксы погодятся, землелазы под барсуков. Или лайки, выученные брать медведя в берлоге.
— Кто даст хороших собак для такого дела? Дымком надобно попробовать.
Поспорив и «обменявшись мнением», завалили вход в нору всякой горючей всячиной, подожгли. Дым сразу же пошел под землю, как в печную трубу, и Потапыч подвел итог:
— Ну вот, опростоволосились.
Далеко в стороне от кратчайшего выхода к речке начал куриться дымок. Полицейский подбросил в огонь охапки влажноватой ботвы, и дымок превратился в столб дыма. Засекин зло рассмеялся:
— Трудолюбивые у вас душегубы. Полверсты, не меньше, подземку тянули. Вот и спрашивается, к чему такое трудолюбие?
— Как к чему? — возразил управляющий. — Вас, сударь, объегорили и всех нас, значит, закон. Ныне трудолюбием законы рушат…
…Я увидел бегущего у самой воды человека, массивного телом и хилого ногами. Он пригибался, будто боялся стукнуться головой о какую-то преграду.
— На Захара похож! — обомлел я. — Из пыточной! Неужто Захар Чернуха?
— Эй, погодь-ка! — крикнул ему Димка Чалдон, вставая с камня.
Тот сразу перешел на шаг, засмеялся.
— Ну чо, мужики, отдыхаем?
— Это он! — завопил я, показывая на него обеими руками.
— Омманывает, — сказал Захар и цыкнул слюной через щель между зубов.
На руках и спине Чалдона повисли товарищи, уговаривая:
— Не ввязывайся, Митрий!
— Уже получили ни за что, ни про что!
— Рвать отсель надобно!
— Из энтой блядской обители!
Голая грудь силача вспухла буграми мышц, жилы на шее напряглись, растягивая кожу.
— Да отцепитесь вы! — рычал он. — А ты постой, постой, Захарка! Потолкуем малость!
Захар побежал по тропке, как бы мимо нас, сшибая сапогами камешки. Но вдруг свернул к Чалдону и пырнул его ножом в живот. И дальше — уже во весь дух. Чалдон кричал от боли, а мужики, очумев, продолжали держать его за руки.
Я бросился за Чернухой, схватил комок земли на бегу. Квадратная, измазанная глиной спина маячила перед глазами, и я влепил комком по ней, не промазал. Бандит испуганно оглянулся и, увидев, что я один, придержал бег. Ух, и морда! Запомнил я ее надолго. Потом примерял ее к другим бандитским рожам…
Захар пригрозил ножом.
— Получишь, татарская собака! Что б я сдох, получишь!
Тем временем зыряновские уходили из села, ведя под руки стонущего и скорчившегося гиганта.
— Вы куда?! — заорал, завизжал я. — Догонять надо! Здесь Чернуха! Вот он!
Кто-то из них обернулся, махнул мне шапчонкой.
— Пропади вы пропадом! Кровососы лютые!
Захар опять затрусил мелкой рысцой, не напрягаясь. И я опять побежал за ним. Наш путь пролег через поле неубранной репы и редьки, я вырвал несколько увесистых корнеплодов и запустил их в бандита. Попало ему и по спине, и по загривку. Он погнался за мной, запутался ногами в ботве, упал. Потом он сидел на корнеплодах, как на яйцах, и, задыхаясь, выкрикивал со злобой:
— Гад буду! Глотку! Перережу!
А я рассвирепел, старался попасть в его лицо своими бомбами, он лишь кричал и закрывался руками, набираясь, наверное, сил для рывка. Засекин и его дружки почему-то нас не слышали. Зато прибежали на шум несколько босоногих мальчишек и рослый подросток, одетый как приказчик.
— Поймайте его! — закричал им Чернуха. — Обязательно! По гривенному дам!
Я влепил ему редькой на прощание — да удачно, по скуле. Он аж взвился от ярости. И снова погнался за мной, впереди подмоги.
Они загнали меня на осклизлые камни, цепочкой уходящие в реку. В малую воду здесь открывались «поскоки» — мостики из камней, переправа через речку прыжками, с камешка на камень. Предзимние дожди наполнили речку, и от переправы осталось несколько камушек, заливаемых волной. На последней осклизлой маковке я и устроился, дальше была холодная стремнина, несущая лесной мусор и свежую щепу. Наверное, кто-то выше по течению строился или делал плот…
Я видел, как Чернуха расплачивается с босоногими и с «приказчиком», как торопливо переобувается, встряхивает цветастые портянки. Что будет дальше? Я закоченел на мокром камне. В каждой руке по голышу: попробуй сунься. Странное было состояние: я совсем забыл, что умею плавать, река для меня теперь была не спасением, а концом жизни. Я ощущал себя диким затравленным оолом из какого-то басурманского таежного улуса. Местные инородцы до ужаса боятся духов воды и поэтому не умеют плавать, не купаются почти никогда в «открытой воде». Даже крещеные инородцы. Даже те, которые ловят рыбу для пропитания. А если попадут в воду, то идут на дно камнем. Удивительные особенности — уж и не знаю, как назвать — нравов, обычаев или мозгового устройства?
Босоногие и «приказчик» вооружились камнями и палками, пошли поскоками на меня. «Приказчик» с куском намокшего плавника на изготовку приблизился первым, его добротные яловые сапоги не боялись воды, и он ступал смело на затопленные камешки, тогда как босоногие ребята скакали боязливо за его спиной по сухим макушкам.
— Прыгай, оол, — «приказчик» показал дубиной на другой берег. — Туда плыви. Уходи из нашего села.
— Не хочу, — сказал я, трясясь от холода и страха. — Я по берегу… Пусти! Сразу из села уйду. Вот те крест!
— Да нет же, надобно прыгнуть в реку. Или забьем до смерти.
Он говорил спокойно, подражая взрослым, не напрягая голоса. На нем была просторная рубаха в красный горошек, а сверху — черная замызганная жилетка без пуговиц, из кармашка свешивалась железная цепочка. На голове плотно сидел франтоватый картуз, правда, со сломанным козырьком. Но все равно — почти парняга! В другое время да в другом месте я отнесся бы к нему с почтением, а теперь ненавидел. Ведь он хотел утопить меня! Все они знают, что «татарва» плавать не умеет!
Я вдруг разглядел, что глаза у него черные, как у глубинного степняка, да и скулы были крупноваты.
— Брат! — умоляюще проговорил я по-узбекски. — Что ты делаешь, брат? Не надо!
Если бы он был шорец или телеут, то понял бы хотя бы слово «брат»… Но он и бровью не повел, показал еще раз дубиной.
— Давай, давай, туда! Хватит разговаривать.
Захар Чернуха был готов бежать дальше по своим душегубным делам.
— Ну, чего там? — заорал он. — Кончай его, Агафон!
Мальчуганы за спиной «приказчика» присмирели, мне запомнились их конопатые, с облупленными носами лица. Им было страшно и в то же время любопытно увидеть, как чужой утонет. Другие мальчишки вешают кошек или сжигают собак на кострах «для интересу». А тут — человек и животное в одном лице. Интересу больше. К тому же разрешенное будет убийство. Взрослый уважаемый человек дозволил, заставил. Какие могут быть сомнения? Сам бог велел нам в безмозглом возрасте держаться за руку взрослого человека без всяких сомнений. Или им уже приходилось топить людей? Все было возможно в этом селе, оно шло впереди времени почему-то…
Агафон картинно стоял в пяти шагах от меня, и промахнуться было трудно. Первым голышом я сбил с него картуз, вторым попал в лицо. Он завопил истошным голосом, повалился на мелководье между камнями, и кровь смешалась с водой, протянулась лентами. Я перепрыгнул через него и бросился на босоногих — они дружно брызнули в разные стороны, не боясь воды. И опять передо мной Чернуха — его большая свекольная морда была перекошена каким-то сильным чувством. Мне бы прошмыгнуть сторонкой — смог бы! — но меня парализовало страхом при виде скошенной мордени. Я начал пятиться, запнулся, упал. И, чтобы спастись от нависшего надо мной бандита, оттолкнулся ногами от поскочной опоры — стремнина подхватила меня, проскребла хребтом по каменистому дну… Я вопил, захлебывался, безумно колотил ногами и руками по воде и хватался за скользкие ветви тала, свесившиеся с берега… Теперь я был именно таким, каким они видели меня: диким, тупым, злобным туземцем, не умеющим плавать, не умеющим правильно есть, правильно «гадить», умываться и вообще жить в двадцатом веке.
Течением меня вынесло за пределы села, как бессмысленную щепочку. Я выполз на заливной луг, по которому, утопая по щиколотку в мутной воде, бродили пятнистые ленивые коровы, пугая лягушек. На взгорке возле копешки сена дымился костерок. Малец-пастушонок пек на прутике грибы, а в золе — картошку. Разговаривать с ним было бесполезно — сильно тронутый умом, деревенский дурачок. И как ему коров доверили?
Я выжал одежду, развесил ее у огня на кольях и поел вместе с пастушонком ворованную картошку. Печеные грибы были невкусны, и страшновато было их есть. Известно же, дураки не отличают хорошего от плохого, и значит, хорошие грибы от поганок и мухоморов. Хотя Бородуля отличает. Тем и славится повсюду.
Я вбирал в себя тепло и дым костра, сидя на корточках нагишом, и радовался жизни. Я благодарил Иисуса и аллаха за то, что местные духи вод не тронули меня, не утянули на дно, не сковали конечности судорогами, хотя во мне и есть басурманская кровь, которую они любят… Но почему я разучился плавать?
Ведь еще в Каттарабате, на своей ферганской первой родине, я сам научился плавать — залез в глубокий хауз, пруд, начал тонуть и поплыл. Меня отстегали ослиной уздечкой за то, что подверг свою жизнь опасности, а на следующий день я снова залез в хауз, начал тонуть и поплыл, меня снова отстегали… И, когда пришлось с Засекиным плавать в холодной Томи, я уже не тонул…
А теперь разучился? Тут была какая-то тайна. Я побежал к реке, опасливо зашел по грудь и поплыл «по-собачьи» без всяких затруднений. Сплавал на другой берег, вернулся. Какое-то колдовство было надо мной, не иначе…
Я благополучно вернулся в село, отыскал полицейский участок — каменный дом под железной крышей.
Засекин с друзьями был уже там. Они пили чай вместе с бородатыми, грязными, окровавленными мужиками. Посреди дощатого стола сверкал начищенным боком трехведерный самовар. Громко швыркали из стаканов и блюдец, хрумкали колотым сахаром и пересушенными кренделями. Ушлые хозяева в этом селе выставляют обычно для гостей такое угощение, которое не всем по зубам.
У стены на лавке лежал мужик вверх пузом, разрисованным кровавыми царапинами. Толстая и еще не старая жена Потапыча, до невозможности похожая на своего мужа, замазывала йодом эти рисунки. Мужик тихо постанывал и невпопад отвечал на вопросы, которыми бомбили его чаевники.
Меня посадили рядом с Засекиным, налили чаю в граненый стакан, дали каральку и большой кусок сахара.
— Ну, где баклуши бил, Феохарий Ильич? Докладывай. — Тяжелая рука благодетеля придавила мне голову.
Я рассказал о бочкаревском зяте, о раненом Чалдоне и о том, как меня хотели утопить. И как я разучился плавать, а потом снова научился. Потапыч выловил из моих слов самое нужное:
— Теперь стервеца Захарку не словить. Уйдет в глухомань и начнет безобразничать, как медведь-шатун. Попьет теперь невинной крови.
— Вот и говорю! — продолжил с раздражением Засекин какой-то прошлый разговор. — Нельзя было их из села выпускать. Если начали зорить осиное гнездо, хоть сдохни, а ни одно насекомое не выпусти. Ибо спасется одно-единственное — и заведет новое гнездо, и выкормит новых насекомых. — И ко мне: — Запомни, Феохарий, главный закон в нашем охотничьем деле: сдохни, а не выпусти.
Заговорили о подземелье и закромах под бочкаревской баней. Я взволнованно спросил, что было там.
— А ничего, — ответили мне. — Они не дурнее нас. Все вывезли заранее.
— Разбойный амбар у них там был, их главная кубышка и надёжа, — пояснил Потапыч мне как ровне. — Душа важного разбойного стана — это тайный амбар. Взять амбар — и всему стану будет крышка. Тоже запоминай, Феохарька, авось пригодится. Вижу, толковым полицейским станешь.
— Ни за что! — испугался я.
— Вот те на! — обиделся Потапыч и даже растерялся. — Ты поглянь, Фрол Демьяныч, на это басурманово отродье. Сколь волка ни корми, все равно в лес смотрит.
Засекин сжал в горсть мои волосы — я чуть не вскрикнул от боли — и повернул к себе мое лицо. Но вместо ругани спросил:
— Про какое колдовство ты болтал?
Я снова начал рассказывать о водяном странном случае.
— Это в тебе Азия шевелится, — определил он с ходу. — Азиатская чувствительность… любую силу чует. А, Феохарий? Не переживай, брат. Во всех сидит азиатчина, так и хочется стать такими, как заставляют… Посмотри вокруг: отчего люди в таком облике, с такими рожами и чувствами? Сами-то по себе они другие. Лучше, наверное. Черт их поймет… — Засекин щурился в махорочном дыму, как бы улыбался и злился одновременно.
Потапыч вмешался:
— Мудрено говоришь, Фрол Демьяныч. Не для младенческой мозги. Не то, что надо, поймет твой выученик.
— Ну и дурак будет.
Я шепотом спросил Засекина:
— Азиатчина — не колдовство?
Он хмыкнул.
— В какой-то мере колдовство. Определенно — наважденье… Помнишь байку о лягушках? Та, что легла на дно кувшина, — заколдованная. Пессимизмом заколдованная, ленью-матушкой. Мол, лучше не мучиться и сразу помереть. Ты так же подумал.
— Я ничего не думал! Когда сидел на камне!
— То-то и оно. Азиатчина мозги отшибает. Начинаешь делать без ума то, что мог бы делать с дурным умишком.
— Мудрено, — вздохнул я. — А какой молитвой отвести ее… эту самую…
— Да ты же все мои молитвы знаешь, парень. Учишь тебя, узишь… — вдруг озлился Засекин. — Брысь под лавку!
Я посторонился, он вылез из-за стола и пошел в другую комнату. Потапыч начал звать на совещание «исключительно только» народных заступников. Мужики зашевелились. Задремавший было на лавке голопузый сжался почему-то в страхе.
«И чего взъелся хозяин? — недоумевал я. — Какие все его молитвы я знаю?»
Пока подручные Бочкарева вылавливали красногорских по всему селу и тащили их в «нижнюю баньку», сам Матвей Африканыч распалял толпу правильными словами про жизнь.
— Ну, не могу я теперя видеть, как грабят рабочего таежника христопродавцы! Опаивают дурным зельем, обирают до нитки и выбрасывают голенького под забор! Без ножа режут! Эй, люди, да протрите зенки! Сразу увидите, как бьетесь вы в силках, как пьют из вас кровь мироеды. А властям до вас и дела нет! Никакой защиты для таежного мужика…
Более трезвые поняли, о чем шла речь, и обалдели от бочкаревской смелости, а потом наперебой закричали что-то ему в поддержку. Большинство же слушало в осоловелом состоянии, но, когда поднялся шум, начали тоже кричать. Только несколько человек посмеивались да щелкали орешки, сидя на бревнах у забора. Соседи-хозяева, товарищи и соперники Бочкаревых.
— Во дает! Златоуст! — неприкрыто издевались они. — Ну, Африканыч! Так и святым угодником недолго стать.
Зря посмеивались. Бочкарев услышал и показал в их сторону дрожащим от возмущения пальцем.
— Энто и есть мироеды! Кровопивцы! Они вас обирают дочиста! Вон тот, с пархатой плешью — Карнаухов Григорий, — пиво настаивает на табачном листе, чтобы с одного стакана сбивало с ног, а потом обшаривает у трудящихся карманы, распарывает тайные заначки! А рядом с ним брюхатый — Павел Кочергин, он тоже лагушкú на табак ставит, а в водку сулемы подливает. Уж сколько у него с перепоя умерло гостей — и ничего, как с гуся вода! Потому что всю полицию в уезде купил…
Таежный народ уже был в большом накале, а после таких сладких душевных слов не мог устоять на месте. Ну, и бросились крушить мироедов. Ату их! Дружно свалили ворота Карнауховых, потом Кочергиных, подожгли избы и сеновалы. Глупый Карнаухов начал палить в толпу из немецкой двухстволки, а умный Кочергин отвел семейство к соседям и спокойно смотрел на пожар и буйство со стороны. И беседовал с бывалыми людьми, мол, и не такое видели, научились из всего пользу добывать. Погромят-то на сотни рубликов, а заплатят на тысячи. Сколько хороших изб и дворовых строений отгрохали христовоздвиженцы после таких разгромов в прошлые лета! И еще отгрохают, лишь бы уездные начальники не скоро ввязывались, не помешали…
Еще тушили пожары, еще кто-то кого-то гонял по селу, и слышалась стрельба из большого калибра, когда в каменном доме собрались народные заступники и правдолюбцы на большой совет. В те малопонятные времена существовал удивительный тип людей, которым хоть кол на голове теши, а они будут резать правду в глаза, будут ввязываться в любую несправедливость, чтобы унять лихоимцев или хотя бы облаять, чтобы возбудить милосердие к ограбленным и бедствующим. Власти травили преступников при каждом удобном случае, но все же не изводили до конца. Невольно уважали за настырное правдолюбство и обращались иной раз к ним за помощью при серьезных происшествиях в народной жизни.
Вот и теперь такой серьезный случай наступил с легкой руки Засекина. Он же и придумал собрать в полицейский участок всех, кто подходил под «чин заступничества».
В личных апартаментах Потапыча, застланных домоткаными ковриками, собралась и впрямь удивительная публика. Тут и «князь»-красавец Софрон Маркелов, и знаменитый на всю Сибирь старичок Морковкин по прозвищу Репей-счетовод, и «тайный социалист» Ерофей Сорока — внук знаменитого разбойника Сороки[11], и блаженная Бородуля, глава деревенских дурачков, и отец Михаил — дьякон самой ветхой церквушки в округе… Сидели они на лавках, за большим крестьянским столом. Отдельно на грубых табуретках восседали почетные господа: управляющий Красногорским прииском Барыкин и сельский голова Старовойтов.
Защитники народа недобро поглядывали на Засекина и начальство, пили чай из граненых стаканов. К вареньям в точеных из липы вазочках никто не притронулся. «Князь» хмурился, положив перед собой на столешницу кулаки, обмотанные окровавленным тряпьем, и пьяно скрипел зубами. Даже отец Михаил, книгочей и умница, глядел на Засекина сквозь треснутые стекла пенсне с недоверием и тревожно. Только Бородуля, добрая душа, пеленала в бороду тряпичную куколку и напевала грудным бабьим голосом на мотив колыбельной:
Она вдруг прижала к себе куклу, запричитала:
— Ой, моя Матренушка! Да сколь же тебе придется испытать битья! Уж лучше бы тебе не родиться! — И швырнула куклу под лавку, надрывно заплакала. Ее принялись успокаивать.
Бородуля — личность во многом примечательная. В молодости, говорят, была красавицей. Кучу детей нарожала, двух мужей на Чернецком руднике похоронила. Надорвалась от бед и трудов — и полезла из нее дурь вместе с бородищей, как у мужика, с завитушками, седыми нитями. Ее детей разобрали по приютам и чужим семьям, а она отправилась вдоль да по миру с нищенской сумой, зарабатывая на жизнь необычным видом своим да запрещенными песенками. Если бы не явная ущербность ума, давно бы сгноили в остроге. Ее и сажали много раз. Но даже самый тупой и ревностный чиновник не решался послать ее по этапу дальше. Ведь засмеют! Свои же, казенные, и засмеют.
— Так почто нас согнали сюда? — начал разговор наиболее опытный из народных заступников, Репей-счетовод. — Что за хитрости придумали, господин Засекин? Расскажите, сделайте милость.
Он был небольшого росточка, бойкий и острый на язык. Даже обликом чем-то был похож на репей: ершистый, диковатый, с обкусанной бороденкой. Если «прицепится» к какому-нибудь мироеду-начальнику, то не просто облает его с ног до головы, но и выведет на чистую воду, покажет всем его корыстные хитрости. Рабочие всегда желали, чтобы он присутствовал при их расчетах с администрацией. Прииски и рудники даже в очередь вставали на его приглашение, затягивали или убыстряли работы по этой причине. На него несколько раз покушались выведенные из себя конторщики и управляющие, но рабочий люд оберегал своего заступника, как мог.
— Хочу вам рассказать про убийство Прокла Никодимыча, господа правдолюбцы, чтобы обсудить, как всем нам дальше быть, что делать… — Засекин говорил ровным голосом; когда он злился, всегда выговаривал слова отчетливо и до конца. Его перебил Ерофей Сорока, тощий и долговязый грамотей-самоучка, очень болезненный с виду. Отведал он и тюрьму, и каторгу за разные провинности, все в округе знали, что он тайный социалист. Жизнь подходила к концу, а он не только не стал Стенькой Разиным Западной Сибири, но даже не сравнялся в славе со своим легендарным родственником. Не смог он увлечь массы путаными, хотя и великими идеями, почерпнутыми из нелегальных брошюр. Крещеный народ шарахался от «тайного социализма»… Тряхнув седоватой гривой, обрамлявшей острую лысину, Сорока сказал враждебно:
— Своим бы и рассказывал, мы-то при чем? Тебе не верим, Засекин. Пусть и выгнали тебя из стражников самодержавия, все же не трудящийся ты человек. Али не так? Кайлу от рождения в руки не брал? Не бра-ал! Так что с тобой говорить?
Отец Михаил — тоже тощатина, ребра чуть ли не из рясы торчат. Тонкая косичка-загогулина впилась в затылок, как рыболовный крючок в хлебный катыш. Все они тут были тощие и несчастные с виду, кроме Потапыча с супругой. Дьякон покашлял в кулачок и заговорил с укором:
— Вот вы на людей охотитесь, господин Засекин… Так ведь? Так, так. Не отказывайтесь. В сущности, вы душегуб, как и прочие душегубы. Шиш антихристов…
Репей-счетовод посверкивал глазенками под выгоревшими кустиками бровей.
— Ну как-с, вашбродь? Чем будете крыть?
Засекин продолжал ровным голосом:
— Убийцы известны — Бочкаревы, тут я с вами советоваться не буду. Они и подзуживают людей, подстрекают к беспорядкам. Ибо чем больше крови и погромов будет, тем легче спрятать Бочкаревым концы. А вы своим бездействием способствуете…
— А ну вас! — рявкнул «князь» и, опрокинув на стол стакан с чаем, поднялся с лавки. — Теперь не разберешь, кто прав, кто виноват…
— Баре спорят, у холопов бошки трещат, — поддакнул Репей-счетовод.
— С похмелья трещат! — задиристо бросил Засекин.
— На свои пьем! — парировал дед.
Ерофей Сорока заговорил с воодушевлением, помогая себе руками:
— Бочкарев душу очистил! Потому и на бунт пошел! Вы же слышали, какие прекрасные слова он высказал народу! Да за одно это… это… не знаю, какой грех скостить можно! Наш он все же, рабочий, что ни говори…
— И Прокла скостить? И пять других убийств? — спросил Засекин.
Но Ерофей не хотел его слышать.
— Нас-то сразу засадят за такие слова! За призыв к топору! А он прозрел, полез на рожон! А как же иначе мироедов унять? Очищенная душа завсегда на бунт встает!
— Я пошел! — решительно сказал «князь» и, качнувшись, сел на лавку.
Засекин зло сплюнул.
— Бедная Россия, бедный народ, коли у них такие заступники!
— Какие надо, такие и есть! — высказал Сорока.
— Есть, какие не надо. Уже совсем не те, что были раньше. Должно быть, те, настоящие, вымерли за ненадобностью.
— Интересно-то как! — заерзал Репей-счетовод. — Расскажите, какие были раньше, какие стали счас! Вразумите нас, неучей.
— Бесполезно уже.
— В черепках ничего нет? Одна труха? Потому бесполезно?
— У других народов и таковых заступников нет, — заговорил дьякон, потряхивая в такт словам косичкой. — Слышал я, вся безбрежная Азия мается без заступников.
— Потому и Азия… — Засекин рассматривал их, покачиваясь с пяток на носки. Все притихли, только был слышен перескрип засекинских сапог. Егор на лавке чего-то застыдился, прикрыл рубахой разрисованный живот.
— Не народу вы заступники, а узкой части, что с кайлом. А значит, никому… Если дерет с вас семь шкур или убивает, скажем, не дворянин, не купец-промышленник, а свой, с кайлом, то вы и лапки кверху. Своему всегда хочется простить. Вот на чем вас ловят. С такой подмазкой — хоть в какой хомут… Подумайте, кого выгораживаете. Идиоты!
— Вы полегче, вашбродь. Не то и обидеться можем.
— Обижайся, дед. Еще вас я не боялся, пропойц и лентяев. Ведь кто в тайгу идет? Кто бросает землю и гонится за легкой добычей?
— Горький бедняк в тайгу идет. Все про то знают, а ты не знаешь, — ответил Сорока, раздувая ноздри.
Потапыч посмотрел на друга умоляюще:
— Не заводись, Фрол Демьяиыч. До добра не доведет злоба-то…
Засекин будто не слышал.
— Это в Центральной России мужика выталкивают в бедность: земли мало, на всех не хватает… А здесь, в Сибири, сколько хочешь бери, только работай, осваивай. Не получается житье в деревне — иди на заимку или куда угодно, в пустынь, в глухомань, пока власти какую-нибудь новую реформу не придумали… Но ведь бросаете землю, забываете о семьях, гонитесь за пузырями. А если что перепадет… Да разве настоящий мужик пропьет последнее? Разве забудет о детях? Видеть вас не могу, пьяные морды.
Дьякон тяжко вздыхал и покашливал то в один кулачок, то в другой. У него, по-видимому, начиналась чахотка.
— Да если бы вера была в ваши слова, господин! — с мукой в голосе проговорил он. — Тогда б… А то ведь — шиш…
— Ну и отстегал! — сказал Репей-счетовод. — Умеешь, грамотный. Только главного ты не понял, вашбродь, уж извиняйте, что начал «тыкать»… А главное то, что мы совсем новая порода людей, еще до послаблений столыпинских народили нас. Конечно, есть среди нас лентяи и нелюди… Да ведь и среди вас, благородных, их не меньше. Мы — новая порода, новый народец: не от земли кормимся, а из хозяйских рук. Хороший хозяин дает заработать — и мы хороши. Только плохих хозяев больше. Потому так сильно пали мы, до скотского вида. Прости меня, господи, что так говорю про человеков. Рабы рабочие — вот кто мы, самые горькие бедняки в Расее-матушке. Инородцы в пустынях безводных и то богаче нас по всем статьям. Опустили нас до самого низкого низа, потому и в грязи мы, и в крови от дурного буйства, и в слепоте мозговой. Власти отдали нас хищным пиявицам на растерзание… Разве ты не замечал, вашбродь, что на рудниках счас дурачков блаженных куда больше, чем в деревнях и городах? Отчего так, не задумался? Вот то-то и оно…
Толстый, важный Старовойтов, деревенский голова, умно помалкивал, изучая разные мнения, и вдруг высказал свое:
— Народ уважить надо. Да-с! Хоть в чем, но уважить. Время приспело.
На него посмотрели с удивлением, а Засекин раздраженно спросил:
— Откуда вы свалились, сударь мой?
Вместо ответа Старовойтов вытянул часы из кармашка за серебряную массивную цепь, щелкнув крышкой циферблата.
— Однако! — произнес с озабоченным видом. — Какая быстротечность часовой структуры!
Бородуля кинула в него куклу и заплакала. Управляющий Красногорским прииском Барыкин поднял куклу и положил на стол.
— Помилуйте, о чем разговор? — взглянул он на Засекина. И потом старику Морковкину: — Предлагаю вернуться к прежней теме. Если господин Бочкарев решился на что-то, уже не остановится…
— Значит, надо остановить! — рявкнул Засекин.
— Вам только волю дай, — сказал Сорока с неприязнью к нему. — Весь исторический процесс остановить пожелаете, вашбродь.
— Азиаты! — пробормотал Засекин.
Я грыз каральки, сидя у окна: пусть лучше зубы сточатся и брюхо лопнет, чем добру пропадать. Полицейские детишки, мал мала меньше, облепили подоконник, лавку, сундук. Они глазели на меня; почему-то я для них был большей диковинкой, чем бунт за окном.
Мне хотелось выбежать на улицу, посмотреть, как деревенские пожарники льют воду в огонь, как продолжают драться самые пьяные и упорные. С высоты окна была видна почерневшая, вымоченная изба Карнауховых с двухскатной крышей, похожей на обугленные ребра. На конек крыши кто-то водрузил большой грязный лапоть, его длинные завязки болтались в токе воздуха.
Я собирал крошки с подоконника, когда к полицейскому дому подкатила возбужденная толпа. Многие люди были побиты, но веселы. Пожалуй, трудно было разглядеть хоть одно не опухшее, не окровавленное, не в синяках и в ссадинах лицо. Среди толпы сновали какие-то бабы и подростки, с бутылями и лагушкáми-бочонками. Мужики снова подкреплялись дармовой сивухой. Один мужичонка упал на колени и раскрыл рот — шустрая бабенка принялась лить в него из бутыли, товарищи вокруг смеялись. Потом другой подставил рот, зажмурился — ему плеснули из бочонка. Он захлебнулся, закашлял…
И тут появился Бочкарев: в грязной сермяге, подпоясанной обрывком веревки. В одной руке винтовка, в другой — фальшивая борода Засекина… По лику, по виду, по голосу — будто Бочкарева только что сняли с креста.
— Надо мирно! — напрягался он в страданиях, обращаясь к казенным окнам. — По-божески! Отдайте нам злодеев! Народ пусть судит! А вы не можете, вам веры нет! Слышь, голова! И ты, Иван Потапыч! Людишки возмущаются! Не доводите ишшо до греха!
Ему подкрикивал второй крикун. Я узнал его по квадратной фигуре на хилых ногах. Да, это был Захар Чернуха, правда, в другой одежде. Не убежал в тайгу! А наоборот…
Они требовали выдать убийц — Засекина и меня! Зазвенели стекла, забухали удары дубьем и топорами в крепкую дверь.
— Бить тебя будут? — шепотом спросил полицейский сынок в крестьянских драных штанишках, босой и конопатый, как и все, наверное, христовоздвиженские дети.
— Видали мы таких, — ответил я в страхе. — Мне бы только ружье да саблю раздобыть, тогда бы посмотрели, кто кого…
Малыши тут же принесли и ружьецо, и сабельку, выструганные из дерева каким-то арестантом. Смех и грех!
Я пошел в соседнюю комнату, чтобы сообщить о появлении Чернухи, а там — дым столбом, крики-споры. Сельский голова заставлял Засекина выйти к народу и объясниться, он был похож на самого наглого купца первой гильдии — двигался по комнате животом вперед. А ведь тоже из таежников… Принял другое обличив, чтобы люди уважали? И нас с Засекиным выталкивал на смерть тоже, наверное, для того, чтобы не потерять людское уважение.
— И не надобно страшиться русского народа! — сердито внушал он, размахивая руками. — Народец-то наш российский, а не какие-нибудь французы полоумные или азиаты-дикари. А то, что нетрезвые, так даже лучше — пьяные, они завсегда добрей… В конце концов из-за вас тут все началось, Фрол Демьяныч, вот и объясняйтесь!
— Ах ты, лысая зараза! — отчаянно засмеялся Засекин. — Выйдем-то мы вдвоем с тобой! Чтобы от тебя ни клочка не осталось, как и от меня.
— Образумьтесь, Ефим Ефимыч! — сказал Барыкин голове. — Я вижу, все вы тут пособники бунту. Всячески подстрекаете мужика для своей выгоды, а потом мужику и расплачиваться. Вы же первые будете его усмирять и казнить!
— Кто это «вы»? — оскорбился Засекин. — Всех в одну кучу? И меня, и этих?
— Да, да, все виноваты в том, что происходит! И вы в особенности. Вы же опытный в таких делах, разве трудно было предвидеть, избежать погрома? Я вас нанял на конкретное сыскное дело как профессионала и теперь глубоко раскаиваюсь.
— Да кто же мог знать, как размахнется Бочкарев? — негодовал Засекин. — Думали, обыкновенный бандит, а тут — дрянь-человек по большому счету! Дать ему волю — весь мир перевернет, не то что село. И ничего мы с вами не сможем против него, когда он размахнется во всю ширь своих возможностей.
— Да что вы затвердили одно и то же?! Себя спасайте! Если не можете всех!..
Потапыч разговаривал с буйной толпой через разбитое зарешеченное окно.
— Зачем воевать-то, мужики? Если верите своим заступникам, правдолюбцам… Они всю правду разузнают без войны… Надобно похоронить Прокла Никодимыча и всех побитых при веселье… А как здоровье Семена Матвеича? Что с ногой-то? Оклемался? Вот и слава богу, вот и слава…
Кто-то трахнул дубиной по решетке — Потапыч резво отскочил, придавив запищавшего малыша. На них обоих посыпались остатки стекол.
— Бес в вас вселился, что ли? — закричал Потапыч с беспомощным видом. — Ведь в ногах ползать будете, умолять!
Заступники совещались в красном углу — голова к голове. Ерофей Сорока продолжал упорствовать:
— Пусть даже и преступник! Но справедливо молвит. Если кто из нас так отважится — про грабеж рабочего человека, — сразу наденут кандалы и по этапу в Нерчинскую!
— Нерчинскую прикрыли, — сказал «князь». — Давно уж, точно знаю.
— Вранье! Как могли прикрыть, когда оно самое, самое… для нашего брата могильное место?!
— И на Матвея Африканыча наденут железа, — отец Михаил перекрестился. — Останови злобу, господи…
— Кто же все-таки убил, а? — опять «князь». — Я ж его… своей рукой… Только скажите!
— Не про то счас речь! — сердился на товарищей Репей-счетовод. — И Засекин, и Бочкаревы — злодеи. Кто прав, кто виноват, пусть потом власти разбираются. В одном господин Засекин прав: надобно думать, как народ спасти от наказания за бунт и большое веселье. Вот дармовщина-то каким боком выходит!
— Надо подумать, на кого лучше ложится бунт: на Засекина или на Бочкаревых, — сказал Сорока. — И держать сторону большей пользы для народа.
— Верно-то верно, — засмущался дьякон. — Только как-то не по совести?
А толпа уже кричала, чтобы вышли заступники. Может, их и в живых-то уже нет?!
Заступники все-таки взяли сторону Засекина. Стали собираться на серьезный и опасный разговор с народом.
— Ну, смотри, вашбродь! — произнес с глубоким значением Сорока. — Упаси тебя бог, если все ж обхитрил правдолюбов! Где бы ни скрылся, достанем. Не мы, так другие. Наше слово крепкое, знаешь, однако.
— Давно бы так, — Засекин язвительно улыбнулся.
Заступники потянулись к выходу. Хмельной «князь» наткнулся на Потапыча, ищущего что то на полу.
— Охрана порядка, мать твою растак! — гаркнул молодецким голосом. — Брось саблю, Аника-воин! Возьми ухват!
— Залил шары и несешь! — обиделся полицейский. — Попадешься в кутузку-то, не последний день живем!
Заступники вышли на крыльцо неторопливо, немного важничая. Только Бородуля, тонкая душа, тряслась в возбуждении, готовая хлопнуться в припадок. Дед Репей поглаживал ее по спине, успокаивая. Народу перед полицейским домом было много, будто со всей сибирской глухомани сбежались самые буйные, самые гулящие.
Бочкарев продолжал вещать благую весть с кадушки, стоять притомился, поэтому оседлал ее верхом. А ближние люди подняли всадника с лошадкой над головами. Вокруг страдальца колыхалась плотная толпа, как трясина, когда в ней кто-то бьется. Только на задворках ее роились отдельными кучками пьяные неугомонцы. Сразу несколько мужиков дрались с нечеловечески пьяной настойчивостью, разорвав одежонку в клочья, и поэтому были совсем нагие. Кое-где на траве и бревнах, на расстеленных азямах разлеглись самые побитые и утомленные. Кто-то ныл и стонал, кто-то пел похабную частушку под расстроенную балалайку. Возле дальнего прясла гоготали парни, охаживая хмельную бабу. И вовсе в стороне, ближе к церкви, лежал пластом свежий покойник, должно быть, умер с перепоя. Над ним горевали пьяные товарищи. Куда ни кинь взгляд — везде картины и события, мужики, бабы, дети. Столпотворение, да и только! А столп, однако, — Матвей Африканыч Бочкарев. Из него ведь таежники сотворяли какое-то чудо.
Он без умолку надрывался сиплым, посаженным голосом. Его пронзительно правдивые слова били по мозгам, лезли в души, в которые не залезли еще. Отсюда, из центра толпы, почти зримо растекалась какая-то Сила — ее учуяли все заступники, даже хмельной «князь».
Оттуда шло гулеванное разухабистое счастье, восторг от сметения законов в праведном бунте, разрешение на сладкую месть всем, кто вырвался из божьего равенства хоть в добро, хоть в зло.
— Содом и Гоморра! — с тоской проговорил дьякон и перекрестился. — Ох, дети, дети. Неужто повзрослеть нам не суждено?
Бородуля, продолжая трястись, заплакала, в страхе глядя на толпу.
— Захомутал он людишек, — сказал озабоченно дед Репей. — Кажись, опоздали с выходом. Попробуй теперь вынь их…
Люди, что стояли поближе, увидели заступников, как только они появились, и начали сгребаться к крыльцу.
— Здорово живете, мужики! — сказал им Сорока душевно, без трескучей фамильной злобы, известной не только мироедам. — Узнали нас?
Мужики зашумели, замахали руками.
— Ну, как жеть не узнать? Утром виделись.
— По вас горевали!
— Слава богу, не покойнички…
«Князь» сунул два пальца в рот и свистнул по-разбойничьи — заставил всех повернуться лицом к крыльцу. Затем гаркнул во всю молодецкую мощь:
— Э-эй! Вота мы! Живмя живые! А ну, ватажники мои, бояре ближние, подь сюды!
Встрепенулась пьянь. Вспомнили дружки, что до конца гульбы ходить им под «княжеской» рукой положено, полезли к крыльцу прямо по головам. Шум, гам, молотьба кулаками…
Бочкарев, замолкший на полуслове, развернулся вместе с кадушкой в сторону полицейского дома. Он глядел на заступников, вытянув шею и будто закоченев.
— Поспешать надо! — определил многоопытный дед Репей. — Кумекает он быстро. Счас что-нибудь придумает!
Старик вскарабкался на перила, чтобы народ его лучше видел.
— Слышь, православный, мы ваши заступники! — закричал он, держась обеими руками за столб-опору и высунувшись из-под навеса. Голосишко у него был резкий, задиристый. — Разве мы вам врали когда-нибудь? Али под монастырь кого из вас подвели?
— Да што ты, Маркелыч! — закричали в толпе. — Нет на тебя обид!
Дед послушал, кивнул.
— Дак слушайте нас, а не его, живоглота по имени Матвей Бочкарев! Он убил Прокла Никодимыча. Он!
Бочкарев обалдел от такой стремительной атаки, по только на мгновение. Взмахнул протестующе рукой, выкрикнул что-то слабым голосом. Бочкаревцы подхватили ревом:
— Они куплены!
— Продались!
— Оне уж не заступники!
— В полицейском доме прятались! С душегубами заодно!
«Князь» басовито рявкнул:
— Цыц, собачня! — и погрозил обмотанным кулачищем. — На кого хай подымаете? На заступников?
И следом — дед:
— Слышь, православный! Бочкарев толкнул вас на беспорядки! Все свои грехи на вас уже повесил! А завтра будет горькое похмелье, кого на каторгу, кого в тюремный замок… Только с Бочкаревых как с гуся вода — вывернутся! Им не впервой!
— Вранье! — натужно захрипел, заныл Чернуха, потрясая кулаками. — Отдавайте оола и Засекина! Они убили! Их спросим!
— Убийцев в доме спрятали! — завопил истошно другой бочкаревец.
— Забрать душегубов!
— Айда, братва! Круши!
Бочкаревцы полезли к крыльцу, с ними многие легковерные. Зятья и приказчики шли клином, вонзились в осоловелый заслон из «бояр» и ватажников. Бородуля забилась в истерике:
— Смертушку вижу! Смертушка моя идет!
И вот уже лезут на крыльцо мужики с буйной дикостью на побитых рожах. Сам «князь» встретил их на верхней ступеньке, хрястнул кулачищем в первую мордень — кровавые брызги в разные стороны. И сапогом добавил. Срубил одного, затем другого, а тут и «бояре» помогли «светлейшему». Заломили руку бочкаревскому зятю Федоту, самому младшенькому, отобрали нож-финач, показали бестолково гудящей толпе:
— Вот что у Бочкаревых! Чем они нас убивают!
Но бочкаревцев и замороченных возле крыльца теперь было больше.
— Давай Засекина! — вопили мужики перед ватажниками, захлебываясь кровью. — Оола давай!
Бородуля с криком рвалась в дом, чтобы спрятаться от «смертушки». Сорока и отец Михаил ее не пустили. Нельзя ни одному заступнику уйти с крыльца, надо насмерть стоять, чтобы не дать победу Бочкаревым. Можно даже помереть на крыльце от ножей бочкаревских холуев, так даже было бы лучше для народной пользы. Потом, отрезвев, разобрались бы во всем. Смерть народного заступника — всегда громкое событие в таежном мире, о ней говорят долго, ищут способы, как извести убийц. Умри сейчас заступник на крыльце — и бочкаревская шайка была бы предана народной анафеме на веки веков…
На подмогу правдолюбам высунулся было Потапыч с наганом и обнаженной шашкой, но его сами же заступники и загнали в сени, чуть не зашибли дверью.
— Не мешай, стражник!
Чернуха полез с другой стороны крыльца, где не было ступеней и «боярской» защиты. Но был дьякон, отец Михаил — он выставил перед собой «напупный» крест, тускло блестевший обыкновенным железом. Все в округе знали: древний крест, с ермаковских времен, святыня. При виде его когда-то корежило хана Кучума…
— Стойте! — завопил истошно, фистулой, как баба, Репей-счетовод. — Хватит кровянки! Господь счас рассудит!
— Воистину господь рассудит! — провозгласил торжественно дьякон и сунул крест к распаренному лицу Захара. — Али ты против, раб божий? Ну, ну, посмей! При всем-то народе!
Чернуха висел, вцепившись ручищами в перила. Оглянулся на толпу, облизнул пересохшие губы.
— Ну, ладноть, — сказал он дьякону. — Поладим миром. Только отдайте убийц.
— Нет в тебе ни стыда, ни совести! — опечалился дьякон и стукнул крестом по толстым пальцам душегуба. Тот сорвался с перил.
Бородуля билась в припадке. Дыбом вставшая волосня превратила ее голову в ком шерсти, подернутой сединой и пеной с губ.
— Вот народоблаженная! — кричал дед Репей, показывая на нее. — Истинно блаженная! Да вы же ее знаете, нашу девоньку бородатую! Вот опять мучается, зло и смерть нутром почуяла…
Чтобы народу было видно, как бьется Бородуля, «князь» и Сорока принялись вышибать ногами штакетник перил.
— Противу шерсти всем начальникам и оглоедам наша Бородуленька! — заливался дед соловьем. — Нутро у нее безмозглое, да чуткое, не заморочить никакими посулами-сказками… Глянь, уж затихать начала! Иди сюда, Матвей Африканыч! Поздоровкаетесь!
— Зачем им здоровкаться? — спросили из толпы.
— Ты чо задумал, продажный сучок? — завопили из бочкаревского стана.
— Дак вы обгадили нас, а мы вас! — с большой охотой прокричал главный заступник. — Народу теперя трудно видеть истинный наш лик! Говнецо сильно мешат! В мозгу бьет! А блаженным да безмозглым все нипочем, к небушку оне близко! Вот и пусть друг друга разглядят, нам расскажут!
Бочкаревцы шептались-совещались, а старичок поддавал жару:
— Ты ж, Матвей Африканыч, вроде бы святым хочешь казаться, в небесное жительство лезешь. Нам понять трудно, где грех, а где негрех. Бородуля тебя признает — и мы признаем. Неужто на такую легкоту не согласишься? А коли побоишься предстать пред чистой проверенной душой, значит, вор ты и убил Прокла!
В толпе закричали:
— Не боись, Африканыч! Поцалуйся с Бородулей!
— Надо, родимый! Иди!
— Не то веры тебе не будет, Матвей! Отвернемся!
— Пусть Засекина сперва отдадут, — сказал своим измученный страдалец. — Требуйте крепче… — А затем добавил: — И кричите, что подговорили они Бородулю, застращали, куклой новой купили. Нутро у нее теперь, как у всех баб, продажное.
И завопили, завыли с новой силой бочкаревские люди, заиграли пропитыми голосами эту страшную хулу и напраслину против блаженной заступницы за всех сирых, убогих, да тронутых умственной немощью, да подорванных весельем и трудом. Тьфу! — неумная и мерзкая напраслина! Уж лучше попа обругать, чем так вот Бородулю, невинную душу и безошибочное нутро, различающее правду и неправду, злодея и благодетеля. Трудно поверить, но таежные люди Чернецкого края обожали бородатую девоньку наряду с Иисусом Христом и святыми угодниками. Во глубине сибирских руд, оказывается, трудно работать без уверенности, что есть на свете Бородуля с бабьим чутким неподкупным нутром. Нужны таежнику библейские сказания, конечно, нужны и мужики-заступники наяву, а для каждодневного душевного спокойствия нужна Бородуля-правдолюбица, уверенность в том, что она где-то есть… А тут такой конфуз, покусительство на святость. Вот почему как-то незаметно и внезапно и естественно люди перешли к избиению бочкаревской шайки.
Должно быть, вначале все-таки кому-то под руку подвернулся самый младший бочкаревский зять — Федот, тугощекий и румяный как девица перед выданьем, — страшный предсмертный всхлип запомнился многим. Разорвали его буквально на куски. В следующие дни казенные следователи долго будут определять, чей же это труп затоптан в грязь с такой жестокостью…
За Матвеем Африканычем и другими Бочкаревыми народ гонялся по всему селу. Кого-то зашибли до смерти, кому-то ноги переломали. Захар Чернуха и двое-трое зятьев и приказчиков смогли убежать в тайгу, бросив баб и детей на растерзание. Детей не трогали, а вот бабы откупались чем могли, а потом запрягли лошадей — и следом за мужьями, спасая остатки добра.
Матвея Африканыча поймали было в узком проулке, кто-то успел приложиться кулаком к его скуле, но вырвался он и забежал в ветхую церквушку. На божьей-то территории полная безопасность обещана всем, особенно убийцам и христопродавцам. Смех и грех.
Когда толпа отхлынула от полицейского дома, господа и мужики отлипли от окон и начали шумно усаживаться за большой крестьянский стол. Сел и я с крестьянскими детишками. Малыши принялись хватать куски сахара, а те, что постарше, — лупить их по ручонкам и разжимать ладошки.
— Заступнички дело знают туго, — удовлетворенно произнес Потапыч.
Старовойтов окрысился на него:
— Ну что за язык! Сглазишь, Иван!
В комнатах будто дыма напустили — появились сумерки. Но свет не зажигали: вдруг кто-нибудь пальнет в окно? Такое в таежном краю случалось с некоей регулярностью — должно быть, с тех пор, как знаменитый Сорока (дед заступника Ерофея) начал свои подвиги. Начал-то выстрелом через оконное стекло, убив немца, управляющего рудником…
Засекин снова принялся за Егора, сидящего тут же, за столом.
— И все же, сударь мой, отчего именно твой живот пробовали на прочность? — голос его был почти ласковый. — Почему именно ты так не понравился им, Егорушка?
— Ась? — переспрашивал мужичонка, похожий на долговязого парнишку со старческими морщинами на лбу и щеках. — Вы опять? Да откуль мне знать, почто меня терзали?
Грузная супруга Потапыча влезла в комнату, сшибая табуреты, — принесла который уже за день самовар.
— Кажись, бунт совсем уняли, — радостно сообщила она. — Слава те, господи! Уже бьют Бочкаревых.
Все начали креститься как по команде. Я крестился дольше всех. Выходить «во двор» еще было рано, и нас с малышней не пустили, да и мужики пока оставались в доме.
Аглая Петровна зажгла от лучины две керосиновые лампы — одну на столе, другую висячую, обе под простыми стеклами. Мы с Засекиным умели определять достаток и самочувствие хозяев по виду ламп. В домах побогаче керосинки были с фарфорово-зелеными или с молочно-белыми пузырями…
Потапыч сходил на второй этаж и с благоговением принес старинную икону Казанской богоматери, похожую на темную доску с серебряной фольгой вокруг неясного рисунка лица и фигуры.
— Побожись, Егорушко, — светлым тоном произнес он. — Побожись перед ликом богородицы, что не подручник ты Прокла Никодимыча, что не принес ты на себе или в себе ворованное. Да и покончим с этим делом раз и навсегда.
Егор сполз с лавки, встал на колени. Над линией стола — кругляши вытаращенных глаз. От иконной фольги, как от зеркала, свет бил ему в лицо, даже грязь в морщинах была видна. Он хотел перекреститься, но стукнулся локтем о лавку и заплакал.
— Почто испугался, Егорушко? — спросил Потапыч. — Душа не дает клятвопреступничать?
И тот начал биться лбом о край стола. В Чернецком уезде почему-то многие имели склонность к разбиванию лбов — если не чужих, так своих… Егорушкин лоб спасали сначала уговорами, а потом налили чаю и церковного винца — на выбор. Он выбрал винцо и признался, что Прокл доверил ему нести вещи до села.
— Какие вещи? — спросил Засекин. — Может, котомками поменялись?
— Поменялись…
— И где же теперь Проклова котомка?
— Ась?
— Куда ты спрятал котомку Прокла? — закричал ему в ухо Засекин.
— Положил в горенке для гостей, в избе Матвея Африканыча…
— Как положил? Просто положил?!
— Ну да. В месте, где его постель.
— А что дальше? — закричал вне себя управляющий. — Ну что, что?
— Сам Матвей Африканыч ее и забрал.
— Как забрал?
— Сказал, что у него пропал серебряный подсвечник, и все котомки забрал на проверку. Потом вернул.
Все молчали, потом управляющий нервно воскликнул:
— Ерунда какая-то! Если Бочкарев выудил нужное из котомки, то для чего красногорских пытал? Ведь он о том же вас спрашивал? О золоте и деньгах Прокла Никодимыча?!
— Ну да, спрашивал… его приказчики спрашивали. Особливо Чернуха…
Засекин стукнул по столу ладонью — звякнули ложечки в стаканах, и пламя на фитиле выстрелило копотью.
— Всем молчать! — И Егору: — В котомке ничего ценного не было, потому и продолжали искать. Откуда Матвей Африканыч мог узнать, что ты и есть пособник Прокла?
— Дак я же сказал! Когда всех начали битьем донимать, я и сказал, слово, данное покойнику, нарушил…
— Замкнутый круг, — пробормотал Засекин.
— Как я устал! — неожиданно пожаловался управляющий.
Я сидел, никому не мешая, как и велел Засекин, а тут будто вожжа под хвост:
— А если Егор тоже сглотнул?
Тот вроде глухой был, а тут вздрогнул без переспрашивания.
— Может, и на самом деле в животе что-то прячешь? — спросил Потапыч. — Потому тебя и хотели распороть? Потому и божиться не смог перед Казанской богоматерью? Нехорошо, Егорушко. От нас-то чего таиться?
Егор принялся со слезами на глазах убеждать, что не глотал ни золота, ни другого добра. Но от иконы отворачивался, и ему не поверили.
— У Феохарий глаз острый, — сказал Засекин со всей серьезностью. — Что болото, что кишки — видит насквозь.
Егор оторопело посмотрел на меня и отодвинулся.
— Ну да, вижу, — обрадовался я словам Засекина. — В нем золотишко!
— Ну, ну, смелей, Егорушко! — подтолкнул словами Потапыч. — Тут такие мозговитые собрались, не увернешься.
И Егор во второй раз за вечер заплакал.
— Пусть заступники придут… Заступникам все скажу, вам нет…
Помолчали, прислушиваясь к сморканиям мужичонки.
— Дожили! — проговорил тихо управляющий. — Дошли до ручки, дальше некуда. Это же какое недоверие у них к нам!
— Ваша правда, Олег Куприянович, — тяжко вздохнул Потапыч. — В народе большое недоверие к властям. И почто так? Вроде бы благоденствуем, ни с турком, ни с японцем не воюем, и триста лет дому Романовых уже стукнуло, вон как хорошо именины справили…
Все посмотрели на Засекина — что он скажет? А тот пожал плечами и кивнул в мою сторону.
— Феохарий на любой вопрос ответит, покуда чистая душа и грамоты не знает. Вы ведь привыкли к народу во всем примеряться. А пока Феохарий неграмотный, он тоже — народ.
Разгоряченные мужики обложили церквушку со всех сторон, принялись ждать, когда Бочкареву надоест прятаться «под богом». Тут же, у церкви, всем миром начали выявлять меж собой поджигальщиков, погромщиков, насильников, увечников — дурней самых буйных, легких на подъем, самых податливых на сатанинское подзуживание; как говорится, если нет своего ума, то и чужой не пойдет в прок… На их костях всегда топчутся судейские ребята, с пребольшой охотой раздают им наказания пригоршнями да ведрами. Вот и прикинули миром, что их ждет, выбрали им судьбу: кому на каторгу, кому в бега. И начали деньги собирать для семей убитых, изувеченных и тем, кто должен был идти под суд.
Ерофея Сороку выбрали казначеем вспомоществования, как человека честного, грамотного и рабочего. Толпа ввалилась в полицейский дом, и Сорока сразу — к господам, с кубышкой, будто с ножом к горлу.
— Скинемся, вашбродия, на беду народную! Кто сколь может!
Барыкин и Потапыч отвалили от щедрот своих по нескольку бумажек, а Засекин ответил с присущей ему грубостью:
— Бог подаст.
— На нет и суда нет, — обиделся Сорока. — Но когда-нибудь наступит светлое царство свободы! Вот тогда все и вспомнится.
И подошел ко мне.
— Не жидись, оол, не бери пример со своего хозяина. Неужто рупь не дашь? Ну, тогда полтину, а? Ладноть, давай гривенник, и разойдемся мирно, будто незнакомы.
— Что пристал к мальчонке? — прикрикнул Потапыч. — Нашел богатея! Да он и пятиалтынного в жизни не имел, поди.
— Так уж и не имел. Тыщами, должно быть, ворочают! Сколь за охоту на людей дают? А? Неужто мало? Открой заначку, оол!
Мне было стыдно, что у меня за душой ни копья. Засекин обещал расплатиться со мной потом, после того, как найдем ворованное золотишко и скупщика-вора, подстрекателя к воровству, и когда управляющий Барыкин отвезет золото в контору, взвесит, определит процент в деньгах для нас с Засекиным… Разве только серебряный крест — моя ценность в наличии? Хотя и грех отдавать подаренное крестным отцом, хорошим человеком, но так и быть, потом куплю такой же… Я снял с себя крестик, протянул Ерофею вместе с шелковым шнурком.
Сорока смутился, нахмурился.
— Ну, это ты брось! Ишь ты…
Привели тех самых дурней, легких на подъем. Потапыч запер их в одну комнату, самую лучшую, с красивыми решетками. В куче веселей ночь коротать. И посоветовал все валить на пятую статью уложения о наказаниях:
— Зло, сделанное случайно, не только без намерения, но и без всякой со стороны учинившего оное неосторожности, не считается виною…
Мужики ничего не поняли, но благодарили слезно…
Потом пригнали пинками и подзатыльниками остатки бочкаревской дворни, определили им полуподвал со спертым воздухом и мокротой на стенах. Кадушки с квашеной капустой пришлось отсюда выкатить — чтобы не испортились ее вкусовые качества от такого соседства.
— Покуда вы энти хоромы заслужили, — сказал дед в валенках, младший полицейский чин. — А потом, бог даст, будет что-нибудь похуже.
— А Бочкарев, значит, отсиживается в церкви? — голос Засекина не предвещал ничего хорошего.
Дьякон замедленно кивнул.
— Там… Под сенью господа нашего… И ничего уже не поделать, однако. Может до кончины сидеть.
— А гадить где будет? В ризнице? Или в сосуд для пожертвований? Или для такой цели благочинный батюшка подставит свой карман?
Священника опечалили такие слова, тем более что был вынужден согласиться с сыщиком.
— И верно, негде опростаться в храме божьем… ни в каком углу…
— Пойдемте, отец Михаил, надо выманить его оттуда.
— Но, может, до утра он потерпит, не будет делать это самое… Конечно, потерпит. Он мужик крепкий, а теперь напуганный, не решится марать божью территорию.
— Не будет он терпеть. И церковь обгадит, и убежит — вот только дождется рассвета, когда караульщиков сон сморит. Так что пойдемте.
— Но как его выманить?
— Я начну разговаривать с ним через порог, подзову к выходу поближе, а вы толкнете в спину. Вас не заподозрит.
— Нет, нет! Однако, какие у вас наклонности…
Я боялся, что Засекин посмотрит на меня, он и посмотрел.
— Пойдем, Феохарий, без них справимся. Дело простое.
— В церкву?! — прошептал я пересохшими губами. — Нет, не надо… Хоть куда пойду… хоть ночью в лес…
— Черт с вами! — зло бросил Засекин и направился К выходу.
Его попытался удержать Потапыч.
— Не ходил бы, Демьяныч. Зашибет кто-нибудь с пьяных глаз. Ох, и невзлюбили тебя! И те, и другие… Хотя всем понятно, без тебя не разобрались бы во всем, а вот все равно — нелюбь. Почто так?
Хитрый Потапыч — хотел втянуть ого и умный разговор. Но Засекин молча отодвинул его с порога и ушел, сильно хлопнув дверью.
— Самостоятельный мужик, — сказал Потапыч о сожалением. — Гонору много. Пропадет.
Возле церквушки пылал огромный костер. Трезвые и пьяные таежники лежали у огня, ели, пили, горланили песни, а самые неутомимые не то дрались, не то боролись на потеху остальным.
— Гуляй, брат! Однова живем! — закричали Засекину в несколько глоток.
Кто-то поднес ему кринку с молодой брагой. Когда «нормальное питье» и самогон кончались, то переходили «на квасок», еще не перебродившее пойло — и то лучше, чем ничего. Засекин хлебнул, чтобы не обидеть народ, закусил ржаным сухарем.
Вечерней службы не предвиделось, и церковные двери были закрыты.
— Там он? — спросил Засекин. — Или уже сбежал?
— Там, там, — успокоили. — В прихожей под лампадами сидит, где батюшка место ему отвел. Можешь в щель полюбоваться.
Засекин побродил вокруг церкви. Когда о нем забыли, разулся и полез на колоколенку по угловым бревнам сруба, прячась в темноте. Потом умудрился без скрипа и шума спуститься по крутой деревянной лестнице в прируб, церковные сени. Бочкарев сидел в лампадном сиянии на низкой лавке, усталый, пригорюнившийся, немного подвыпивший. Еще бы: народ от него отвернулся, и для него все было кончено. А когда народ отвернулся, то с человеком обязательно что-то случится: небесный камень может упасть прямо на голову, а если в забое под землей — крепь не выдерживает тяжести свода как раз в тот момент, когда душегуб оказывается под ней…
Засекин бросился на него и заломил ему руку. Потом снял внутренний запор с двери и вывел Бочкарева из-под высшей защиты. Взял на себя такой тяжкий грех. У костра все вскочили, вытаращили глаза.
— Да ты што?! — завопил кто-то, будто спичку поднес к охапке сена. — Да как же посмел?!
На них обоих, конечно, набросились бы: теперь они одинаково грешные. Смех и грех! Засекин вынул из-за пояса наган, чтобы видели все, и сказал:
— Матвей Африканыч хотели на аналой помочиться. А я не дал, уберег храм божий от срамоты, увел мужика от греха подальше.
— Врет! — закричал Бочкарев. — Не хотел я мочиться!
Засекин дал ему по шее, и он замолчал, сразу поняв, что оправдываться сейчас — глупое и вредное занятие. Вранье Засекина спасало их обоих от смерти…
В тоскливом состоянии духа, с задубевшей от крови повязкой на лбу и появился Бочкарев в полицейском доме. Одна сторона лица заметно вздулась. Потом сидел он в одиночестве на большущей лавке, тиская коленями ладони и преданно глядя на каждого, кто появлялся перед ним. А народу набилось много, дышать стало трудно: пот, дегтярная вонь, сивуха, табачный дым… Разглядев в сутолоке меня, Бочкарев приветливо кивнул мне, как знакомцу. По моей усталой голове будто поленом стукнули! Грешный мир запрыгал перед глазами — от наплыва сложных чувств. Залез Бочкарев мне в печенку, это точно.
Засекин подтолкнул меня в спину.
— Чего испугался, Феохарий? Пусть он тебя пугается. Да ты приглядись: видишь, хвостом виляет. Он же тебя боится! Непонятный ты для него человек.
Потом и вовсе подтолкнул вплотную к Бочкареву.
— Поспрашивай его, Феохарий. Побеседуй. — И людям в комнате: — А вы не мешайте! Пусть парень жизни учится.
— Плохая наука для младенцев, Фрол Демьяныч, — заикнулся кто-то из протрезвевших. — С убийцами-то разговаривать!
— Цыц! Не то выгоню.
Засекина позвали в соседнюю комнатенку. А там разговор с Егором уже кончился. Все же уломали его заступники. И вот налили мужичонке лампадного масла в ухо, поковыряли лучиной — в чайное блюдце со звоном выпал тяжелый катыш. Затем и второй. Лежат как два желтых поросеночка, сияют.
— Ах ты, радость-то какая, — сказал управляющий, сразу подобрев.
— Может, и в другом ухе завелось что-нибудь? — спросил Засекин.
Егор кивнул со страдальческим видом.
Егору поднесли еще один стаканчик с церковным винцом, он выпил, крякнул, как от водки, и подставил второе ухо. Операции проводил Репей-счетовод, хотя руки у него были корявые, с вековыми мозолями. О блюдце стукнулся и вовсе замечательный самородок, продолговатый, с седловинкой, похожий на фалангу мизинца.
Все столпились вокруг, глаз отвести не могли. Потапыч звучно сглотнул несколько раз: глотка пересохла.
— Может, еще где-нибудь имеется? — жалобно спросил он. — В зубе? В глазу? Да хоть в заднице? А? Ты не стесняйся, Егорушка…
Егор опять начал божиться — больше нет ни крупинки!
— Не поминай, пожалуйста, господа всуе! — умолял дьякон.
Управляющий вынул бумажку из внутреннего кармана пиджака, расправил ладонями на столе возле лампы.
— Вот сейчас и проверим.
На мятом листке была нарисована крупными штрихами ветка неведомого растения, усыпанная черными кляксами, старательно обведенными чернильным карандашом. Несколько плодов были не закрашены. Управляющий взял пинцетом один самородок, нашел ему место на ветке — точно пришелся по контуру незакрашенного плода. Потом уложил и оба оставшихся катыша — и тоже прямо «по фигуре» плодов.
— Это сложный сросток самородков, кристаллов золота, — пояснил он с благоговением в голосе. — Восстановленная по науке схема. Поразительно похожа на растение, не правда ли? Это и есть растение, только неживой природы… Так вот, не хватало нескольких самородков, судя по схеме. Поискали, поспрашивали — ясно же, кто-то утаил… И пошла с этой веточки вся нонешняя неприглядная история.
Теперь недоставало лишь одного самородка. Вместо него на рисунке был пустой кружок, напоминавший контур пухлой мордочки с рожками. Так и назвали этот кристалл «чертенком», — рассказывал управляющий. Где теперь этот желтый комочек? Добро бы в тайной кубышке. А если гуляет из рук в руки? Если творит зло? В таких камушках запасены большие беды…
— Вот это да! — слишком шумно удивлялся «князь», хлопая себя по бокам. — Что деется! Ух ты! Надо же!
Егор почему-то боялся смотреть на него, отводил взгляд в сторону.
— Энто же какие муки в ухе надо было вытерпеть! — блистал глазенками дед. — В прошлом годе мне в ухо двухвостка залезла, дак я по потолку бегал! Честно!
— И почему творит зло? — гудел радостно «князь». — А может, наоборот, на добро людям пошло? Разве так не бывает?
— Бывает, бывает, — ласково проговорил Засекин и неожиданно схватил «князя» за волосы и за подбородок.
С хрустом шейных позвонков «свалил» ему голову набок и назад.
— Ты чего?! — засипел «князь» вне себя от боли и обиды. — Сдурел?!
— Ты это брось! — Сорока выхватил нож из-за голенища. — Оставь, вашбродие!
— Ему же больно! — заныл дьякон.
— Выдал «князь» Софрон себя окончательно. — Засекин продолжал удерживать голову «князя» полицейским приемом. — У него «чертенок». — И Егору: — Ему ты отдал? Ему, ему, не прячь глаза-то.
Тот смотрел себе под ноги, не зная, что ответить.
— Руки убери! — хрипел «князь», слабо трепыхаясь. — Не распускай руки-то!
Засекин оттолкнул его, и «князь», потеряв равновесие, шлепнулся на пол. Сидя на полу, разминал пальцами горло и шею. И не порывался мстить обидчику.
— Откуда вызнал-то? — поинтересовался, не глядя на Засекина.
— Много совпадений не в твою пользу, Софрон Мартыныч.
— Энто какие же?
— Проклу Никодимычу живот распороли, а ты вдруг «князем» стал. При живом Прокле ты не мог выбиться в «князья», как ни старался, а при мертвом — пожалуйста. И еще: Егорка сразу к тебе пришел, а не к кому-либо, а ты делаешь вид, что почти незнаком с ним. Еще рассказывать или хватит?
— Ох, и язва ты, Фрол Демьяныч, — сказал беззлобно «князь», — своей смертью, однако, не помрешь.
И он признался, что и на самом деле получил этот самородок от Прокла через Егорку. Получилось, как бы с того света покойник отдал долг. В прошлые годы Прокл Никодимыч сорил деньгами, чтобы удержаться на «княжеском троне», у своих «бояр»-дружков назанимал много. Софрон, получив «чертенка», сразу отнес его тайному скупщику, раздал Прокловы долги, а остальное употребил на укрепление своей личной власти.
Он поднялся на нестойкие ноги и вывернул на стол содержимое карманов. Остались от большой «казны» одни слезы! Медный пятак покатился по изрытой ножами столешнице, спрыгнул на пол, закатился в щель. Никто не бросился его выковыривать.
Барыкин зашелестел бумагой. Тщательно завернув в нее самородки, спрятал во внутренний карман пиджака. Заступники следили за движением его рук с выражением утраты на лицах и в глазах. Только Егор сразу успокоился.
— Ну, и кто скупщик? — спросил Засекин «князя».
— Так я тебе и сказал! — После таких слов обычно показывают кукиш: «на, выкуси!» Но «князь» пока не решился на фигуры. Сорока угрюмо добавил:
— Никто тебе такое не скажет.
— Да, — кивнул Репей-счетовод. — Любую пытку выдержат.
«Князь» тоже хотел кивнуть, но передумал.
— Ни за что! — сказал он. — Слово дадено.
— Не в словах дело, — усмехнулся Засекин, разминая зачем-то пальцы. — Когда вам надо, вы любые клятвы ломаете. А тут… тут вы оставляете себе возможность для воровства. Вдруг подфартит, так куда нести? Не в контору же? Вот и кормите оглоеда, защищаете, чтобы драл с вас семь шкур. Ведь дерет? Но когда свой дерет, не так больно. Верно? Не можете вы без того, чтобы не выкормить себе на шею кого-нибудь. Потом посмотрите, что он с вами сделает, да поздно будет.
— Что сделат?
— Заложит за тридцать сребреников, когда случай представится.
— А ты, вашбродь, не выкармливаешь дрянь-человеков? Посмотри на себя? Не выгораживаешь их, не защищаешь? — враждебно спросил Сорока. — Да только тем и занят! Ползаешь перед ними на брюхе! А мы уже не ползаем.
— Перед кем я ползаю? — вскинулся Засекин. — А ну, болтун, выскажись до конца!
Дьякон решительно встал между ними.
— Не надобно более вражды! Хватит! Давайте потолкуем по-умному, по-божески, душевно… Ведь если с этого золота началось страданье таежного люда, то на нем, на золоте, и должно закончиться! Али не так?
— Правильно! — обрадовался Репей-счетовод. — Что с возу упало, то пропало! Все равно золотишко как бы пропавшее, во всех бумагах про то, поди, написано. Дак пустим его на вспомоществование? А? На подмазку судейским стряпчим и начальникам? Шибко алчные ноне судьи, куды прожорливестей, чем в ранешние времена?..
— Вот они к чему вели с самого начала, — догадался Барыкин, скептически покачивая ногой на ноге. — Только зачем нас позвали: меня и Фрола Демьяныча? Вынули бы самородки без свидетелей да продали бы своему скупщику.
— Да как можно воровски-то? — оскорбился Репей-счетовод. — За кого вы нас принимаете? В таком деле все надо делать по-божески. Чуть промашки — и грязь прильнет, а то и кровь безвинная прольется. С золотишком ой как осторожно надо обращаться!
Засекин стукнул кулаком по столу.
— Выкладывайте скупщика! А потом будем дальше разговаривать.
— Ты не шуми, Демьяныч. Какой шумливый! Твою долю мы тебе отдадим, не сумлевайся, не страдай. И вам, господин Барыкин, отдадим сполна и даже более. За труды ваши тяжкие…
— Благодарствуйте, — насмешливо ответил управляющий. — А потом все вместе рядышком усядемся на скамье подсудимых.
— Сговор, взятка, воровство… — начал загибать пальцы Засекин. — Нам с вами, Олег Куприяныч, по совокупности не менее десяти лет каждому. А с них как с гуся вода, от трех до пяти лет каторжных работ.
— Ладно пугать-то! — суровым голосом остановил его Сорока и засунул нож за исцарапанное, но сдобренное дегтем голенище. — Давайте лучше торговаться. Мы вам — скупщика, а вы нам — золотишко да еще что-нибудь, и разойдемся, будто незнакомые.
— Ох и сволочи! — восхитился Засекин. Своего решили заложить? Как же так?
— Да какой он свой! Ваш он, ваш! В точности такой, как вы, слуга темного царства!
— Ну нет! — решительно высказал Барыкин. — На такие сделки я не гожусь. И никому не по-зво-лю! Слышите? — Его нога сорвалась с колена другой ноги, стукнула по грязной половице, как бы ставя точку.
А ты, вашбродь, не спеши. Помозгуй, посоветуйся с товарищем, — произнес миролюбиво дед.
— А что? — подзадоривал Засекин. — За имя скупщика я бы весь прииск отдал. Окружающая местность отдохнула бы от миллионщика. Через год-два, конечно, другой заведется. Их же дави — не дави…
— Да о чем вы, Засекин! Одумайтесь! Хищению способствуете?
— Наоборот, Олег Куприяныч. Совсем наоборот, искореняю… А если вас смущает такой пустяк, как эти три несчастных камушка, проблема решается очень просто. На каком разрезе у вас еще ковыряются? Вот мужики как бы оттуда и сдадут в вашу контору все три великих ценности, а вы уж сделайте милость, сами проследите, чтобы рассчитались с ними по закону, без поборов.
— От голова! — восхищенно проговорил Репей-счетовод. — От спасибочки, Фрол Демьяныч. Прими низкий поклон от имени всех трудящихся, попавших в беду.
И трижды поклонился сначала Засекину, потом тоже трижды — Барыкину, который насупился и стал похож на большого ребенка, обиженного взрослыми.
— Мог бы и пониже склониться, Маркелыч, — равнодушно заметил Засекин. — Все лукавишь?
— Да неужто я на лукавого похожий? — притворно растерялся дед. — Ну, хошь, я на коленки встану? Для такого-то дела никакую поясницу не жалко.
Но не встал — может, потому что заступники возбужденно шумели и радовались, будто золото у них уже было в кубышке.
Барыкин пытался что-нибудь сообразить. На его лице заблестели градины пота.
— Сначала скажите имя… — проговорил с беспомощным видом.
— Не-ет, Куприяныч! — дед погрозил ему кривоватым пальцем. — Сначала отдай нам камушки, а потом слушай имечко. А то услышишь и не захочешь отдать.
— Да вы за кого меня принимаете? — вспылил Барыкин.
— И такое может быть? — спросил деда Засекин. — Что отдать не захочется?
— Может, — честно признался заступник.
Управляющий отчаянно поскреб ногтем мизинца в квадратике усов.
— Нет, нет, сначала имя… — глупо упрямился он.
Заступники принялись было торговаться, но «князь» звучно шлепнул ладонями по ляжкам, забыл, что руки забинтованы, и решительно произнес:
— Ну, будет! Его зовут — Павел Зиновьевич.
— Управляющий Улыбинского прииска? — Засекин захохотал. — Ваш сосед, Барыкин!
Он трясся в злом смехе, все смотрели внимательно на него и на управляющего. Сорока ехидно улыбнулся.
— Ишь, как потешно! Еще бы не потешно: у себя воровство изводите, а у соседа заводите. Небось и вы, Олег Куприяныч, тайком скупаете, если вам принесут с другого прииска?
Барыкин вынул из кармана бумажный сверток и, не разворачивая, бросил на стол. Сорока накрыл его ладонью.
— Так как же с долей? Выделять будем?
— Нет! — выкрикнул Барыкин. — Ни в коем случае.
— А вам? — Сорока посмотрел в лицо Засекину.
— Ох, и надоели вы мне! Хватит! Иду спать! — Засекин потянулся всем телом.
— Неужто ни шиша не получите? — спросил дед, радостно сверкая глазками. — Негоже, Ведь труды-то какие, и под ножом ходили… А знаете, если вам обоим опаска грозит, то дадим мы денег оолу. А? А вы потом поделитесь?
— Парнишку не трогать! — рявкнул Засекин. — Иначе всем вам головы пооткручиваю.
— Ох и драчливые вы, Демьяныч, — ласково и с укоризной сказал дьякон. — Мы ж вас любим, а вы все воюете. Слава богу, познали вас: душа ваша-то приоткрылась уже к благим деяниям…
— Полюбил ухват горшок, — грубо перебил Засекин, — и засунул его в печь!
Я стоял перед Бочкаревым, сжав кулаки. Ну что я должен спрашивать?! К нам придвинулись с трех сторон, с четвертой была голая стена, к которой прилипла спина убийцы. Всем было интересно услышать разговор парнишки с разбойником, с нелюдем, с сатаной в человеческом облике.
В свете керосиновых ламп мельтешили грубые, резко очерченные тенями лица; даже пьяные в таком свете казались трезвыми. Запах пота, сапожного дегтя, сивушного перегара, чеснока, керосинового чада… Я был в гуще не просто толпы, а людей, мужиков, выбитых из крестьянской жизни — несчастным случаем, лихоимством мироеда, собственной ленью, неумением трудиться, а то и фатальной склонностью к другим, не крестьянским занятиям — им-то было горше, наверное, всего. И я-то ведь тоже такой, из рудничных парнишек, зацепившихся за другое бытие…
Бочкарев хорошо прятал свой страх за приветливым и покойным выражением лица.
— Ты не смущайся, оол, разговаривай, коли велят.
Я молчал, собираясь с духом. Почему не умею спросить так, чтобы ему стало тошно и страшно? Чтобы тут же наложил в штаны!
Со всех сторон мне подсказывали:
— Спроси, как убивал…
— Сколь наших порешил, сколь добра взял…
Бочкарев тяжко вздохнул и заговорил с мягкой укоризной, глядя то в одно лицо, то в другое:
— Я ж в церкви во всем покаялся. Вы же знаете. Я уже чист перед богом. Тяжкую епитимию принял… Ведь слышали?
— Ты в заимке тоже каялся! — выкрикнул я с ненавистью. Его лицо дернулось от неожиданности. — А потом… потом… обратно… — Я не знал, как сказать, что благодать божья на него снизошла, я своими глазами видел, как он потом отринул ее, предал боженьку…
— Да, да, я покаялся, и господь принял… — затарахтел Бочкарев.
Мужики не выдержали:
— Дак после заимки ты всех натравил! Всех нас на оола да на Засекина!
— Будто не ты душегуб, а они!
— И бунт разжег!
— И красногорских ловил, Егорку живьем резал!
— Охо-хо-хо! — с завываньем выстонал Бочкарев. — Искусился я бесовским искушением! Не устоял, глядя на других! Пошто, господи, такое испытание нам, слабым да убогим?
— Ну, ну и как искусился? После заимки-то? После того, как лоб разбил и оолу кричал про бога, чтоб оол поверил, отпустил?
— Искренне покаялся, люди! Только попа на заимке не было, а все в остальном — по правде, без умысла!.. А потом, когда в селе… когда телегой столкнулся с вами… с толпой народу, сам язык понес лукавое… По людской привычке понес! А потом я впал в большое уныние! Подумал: однако, вовсе не способный я на христианское покаяние, не из того, однако, теста сделанный… И решил было руки на себя наложить, а тут погнали меня — перст божий указал всем, куда меня гнать — в церкву! В храм Преображения! И господь принял меня, простил, утешил…
— Ишь, как у тебя все ладно получается! Наубивал, награбил, а потом сбегал в церкву и утешился? А мово дружка Алеху Крючника не ты ли срубил в тайге? А Кирюху многодетного? Семьи-то по миру пошли, Кирюхина жена в блуд ударилась, чтобы детишек подкормить! — Одноглазый жилистый мужичонка уже не кричал, а плакал без слез, приятели удерживали его за руки, чтобы не бросился в драку.
Многие выкрикивали свои и чужие обиды, так, наверное, бывает всегда перед народным судилищем, честной расправой над преступником, поднявшим руку на простых людей.
— Ладноть, ладноть, мужики! — отважно встал с лавки Бочкарев. — Ну, полютовал я малость, дак только над Проклом Никодимычем. Чужое не лепите! Но и меня понять надобно: зорил он мое семейство, сильничал. Деньгой бил! А перед такой дубиной все мы бессильные. Али не так?
— Как же тебя, такого справного, тощатина бил?
— Говорю же: деньгой! Наворует золота, придет с мешками денег — и сразу в «князья» по обычаю, никто с ним тягаться не может. А кого «княгиней» требовал? То-то и оно… Супругу мою требовал! Чтоб меня уязвить побольней. А для удовольствия — дочек! Я-то терпел… Потому что в этом содомском селении все такое терпят, лишь бы деньги шли. Однажды по пьянке и не выдержал — как услышал, что снова идет друг закадычный с большой казной… А теперь что хотите, то и думайте про меня. Пусть законы и судьи меня убивают. Самое главное: перед богом я чист. А что бог простил… то и вспоминать больше не надо. Хватит. Божье милосердие во мне! Им еще и жив, о душе теперь одни думы…
И уставился на меня глазами, полными слез.
— Ишшо будешь спрашивать, оол? Если нет, то плюнь в мою рожу мерзкую! Поганую! Сильно плюнь, малец! И вы, люди добрые, плюйте без сомнениев! Засуньте меня в отхожее место, да головой в самое очко! Насмехайтесь, унижайте! Христа ради прошу: обгадьте меня с ног до головы! Для покаяния моего пущего! Не жалейте, не надо! Ибо из-за вас все мои грехи, из-за вас! Истинно! Жил, как все, и пошел чуть далее. Я — это вы! Смотрите на меня, до чего все вы дойдете! Уже дошли через меня…
Я обалдело смотрел на него, раскрыв рот. И опять мне почудилось неземное сиянье над ним…
А тут еще и Бородуля как последний довесок на каких-то весах. С безумными воплями: «Святой! Истинно святой!» — повалилась на пол, принялась целовать босые ноги Бочкарева. Он не возражал, хотя, наверное, было щекотно и необычно при касании мокрых горячих губ к побитым стопам.
Он стоял с просветленным лицом и плакал. Бородуля рыдала взахлеб у его ног. И многие мужики повалились на колени и заплакали, еще в точности не зная, почему и отчего. Бородатые, костлявые и мускулистые, жилистые, разодетые в дурашливый плис и в новехонькие старомоднейшие зипуны — все они теперь были как близнецы. А я среди них — меньшой брат, тоже заливался слезами, правда, коленями до пола не достал, так и повис в тесноте. Человека два-три не плакали и не кланялись, но им было неловко стоять среди всех столбами бесчувственными. В конце концов и они уподобились всем… Получился какой-то волнующий молебен. На всех что-то разом нашло, застыдило, обрадовало. И Бочкарев, будто священник, простирал над павшими толстые дрожащие руки и говорил, говорил, и каждое его слово добавляло огня в пожаре.
— Христос простил разбойника, распятого на кресте! И меня простил! И вас простит! Пусть во все ямы пали, как сказано, во всех сетях увязли и всяким недугом вознедуговали, но по выздоровлении становимся светильниками для всех, спасаем от падения… Благодарствую, господи! Прозрел! Истинно прозрел!
Бородуля и двое потных дурачков в вывернутых шубах бились в истерике на полу с пеной у рта, заглушая голос Бочкарева. А вышло — усиливая. Ибо ничто так не воздействует на человеческий мозг, как обрывки фраз во время молебнов и митингов. По себе хорошо знаю…
— Кайтесь, люди! Самый тяжкий грех прощается, смотрите!
Меня трясло, как в лихорадке. Я ощущал себя в единении со всеми плачущими от счастья, переживающими великий миг какого-то таинства. Должно быть, на глазах у всех зарождалась какая-то новая религия, светлая вера таежных рабочих со своим собственным пророком во главе. Вот он, уже готовый, чудесно народившийся во грехе — Матвей Африканыч Бочкарев… Страх и благоговение перед ним. И еще страх-стыд, потому что совсем недавно ненавидели его и ругали…
— Вся ваша беспутная жизнь — грязь! — радостно кричал пророк, захлебываясь слезами. — За души бойтесь! Утопнут души-то в грязи!
Откуда-то появился злой, бледный Засекин и схватил Бочкарева за шиворот.
— Твоя уже утопла!
И при всем обалдевшем народе потащил его в отдельную камеру. Молебен кончился. Таежная религия не получилась по вине Засекина. Он запер замок на двери камеры, положил ключ за пазуху. Люди еще плакали, вставали с колен. Бородуля, выплеснув все силы, уснула на полу. Дурачки прилегли рядом с ней, тяжело дыша.
Люди стыдились смотреть друг на друга. Кто-то пробормотал:
— Нет в тебе ничего святого, Фрол Демьяныч.
Засекин показал пальцем в лицо Ерофея Сороки:
— Твою работу делаю.
— Это пошто мою? — взъелся тот.
Засекин не ответил.
Не успел я заснуть, как снова — вставай! Засекину все неймется: решил, что за ночь обязательно что-нибудь случится, ибо никакая шайка не потерпит, когда ее атаман с тремя пособниками мается в кутузке, в двух шагах от глухой тайги…
Из села выехали в кромешную темень, соблюдая строгую тайну. Не попрощались даже с заступниками, которые дрыхли без задних ног в отведенной им для ночлега удобной камере (постелили им кучу овчин, половиков, «одежного тряпья»). Вслед нам утомленно залаяли собаки, но вскоре затихли. Звезды на небе начали слегка бледнеть, но признаков зари не было заметно: по горизонту обметало чернотой, как гнилью. И еще потянуло резким ветерком, который не понравился многоопытному Потапычу.
— Снегом пахнет! А у меня капуста стоит на корню…
Впереди, на служебном возке, ехали Потапыч, его два сонных помощника и связанные по рукам и ногам бандиты, в том числе и Сенька Бочкарев с забинтованной ногой, и самый младший сынишка Матвея Африканыча — бугаеподобный косолапый Еремей. В нескольких шагах от них — мы с Засекиным на своей прежней телеге, но с новыми оглоблями и бочкаревской лошадью взамен павшего жеребца. Бочкарев-старший, тоже связанный, лежал на нашей подводе пока что смирно, только изредка кряхтел на ухабах и стукался о доски чем-то твердым.
— Вообще-то, Феохарий, ты молодец, — заговорил Засекин, приглушая голос. — Здорово же ты угадал про Егоркино золотишко. Только пузо с ухом перепутал, а так — ничего, нюх работает.
— Как энто… ухо с пузом? — Бочкарев заворочался под сеном. Я понял, что Засекин начал разговор специально для него. Зачем? Я все еще был под влиянием бочкаревских превращений, точнее, не знал, как к нему относиться. С одной стороны — душегуб, убийца, христопродавец, а с другой — вроде бы блаженный страдалец или даже святой…
А они уже разговорились вовсю.
— …обгадил Прокла, закрылся богом и думал — вывернулся?
— Прокла не обгадил… Такой он и есть. А богом…
— Ты же сказал всем, что Прокл охаживал твоих баб?
— Ну да.
— Но «княгинями» у Прокла всегда были другие. Я же все про него теперь знаю.
— Ну да, другие… А почему? Да потому что я умолял, в ногах его волосатых ползал, чтобы при народе не срамил меня… Чтобы тайно пользовался… Вот до чего довел… Рано или поздно я бы его пристукнул. А вы, любезный, разве не пристукнули бы? Если с вами вот так…
Засекин испытывал какое-то наслаждение от этой беседы. Он хмыкал, посмеивался. Потом шлепнул меня концом вожжи.
— Не спи, Феохарьюшка. Слушай, слушай, набирайся ума. — И Бочкареву: — Значит, я уже на твоем месте, и я уже хочу пристукнуть мерзкого насильника, а тебя облобызать, прижать к груди? Очень хорошо повернул, какой мужик тут не растеряется?
— Да есть ли у вас совестливая крупица? — с горечью проговорил Бочкарев. — Над чем смеетесь?
— Над тем, как ты покупаешь людишек на их же страдании. Я заметил: святость со временем меняет свои формы, а дрянь-человеки каждый раз очень быстро переходят на новую пищу…
— Я уже под богом! — нервно перебил Бочкарев. — И ничто со мной уже не случится! Как бы ты ни изгалялся, ирод! А вот с тобой и оолом твоим… предсказываю! Предвижу! На этом свете умываться вам кровавыми слезами, и на том — корчиться в геенне…
— И все оттого, что раскусили тебя, подлеца? — Засекин засмеялся, и я окончательно уверовал, что Бочкарев — дрянь-человек и что Засекин делает все правильно. И как же обидно мне стало, что Бочкарев уже в который раз обманул меня!
Тем временем начался спуск к Рябиновой гари, под колесами и копытами звучно трещал и лопался крепкий ночной ледок — в лужах и болотных разливах.
— Развяжи ему ноги, — тихо сказал мне Засекин.
— Да как же? — испугался я. — Убежит!
— Делай, что говорю.
И снова — будто поленом по голове. Да что происходит? Все с ума посходили? И Засекин — самый полоумный среди всех? И я категорически отказался развязывать путы на ногах дрянь-человека.
— Бунт на невольничьем бриге! — хмыкнул Засекин. — Придется тебя, Феохарий, за борт к акулам выбросить. Или на самой высокой рее повесить? Выбирай.
Я не знал, что такое невольничий бриг, реи, акулы, поэтому угроза ужасного наказания показалась мне реальной: неизвестное страшит именно своей неразделенностью на правду и неправду. И все же я уперся, не стал выполнять приказ хозяина.
Мы отстали от полицейского возка — керосиновый фонарь на облучке маячил оранжевой звездой за тростниковым редким клином. Под копытами звенело и чавкало. Засекин спрыгнул в грязь и пошел рядом с телегой. В какой-то момент он освободил ноги бандита от пут. Разрезал ножом? Я даже не заметил.
Бочкарев прошептал с изумлением:
— О господи…
Он вдруг свалился с телеги и побежал. Я обомлел.
— Дядя Фрол!
Засекин не спеша высморкался в платок, спрятал его в карман и только затем заорал:
— Стой! Стреляю!
Полицейские тоже завопили:
— Стой! Стой!
И началась пальба. Засекин стоял в грязи, широко расставив ноги, и всплески пламени из револьверного дула высвечивали его закаменевшее лицо, вытянутые руки…
Бочкарев удирал с таким шумом, что казалось, через болотные заросли несется табун лошадей. Полицейские и Засекин стреляли на звук. Но вот стрельба кончилась. Запоздало громыхнул винтовочный выстрел, и в наступившей тишине стали слышны протяжные стоны. Когда мы с Засекиным подбежали к Бочкареву, вокруг него уже толпились полицейские с фонарем. Бочкарев предсмертно дергался среди поваленного и ломаного тростника. Его выпученные глаза стекленели, вылезали из орбит. Опасаясь, что взгляд умирающего коснется меня, я убежал к телеге, завязшей в зарослях.
Уже мертвого Бочкарева взяли за руки и за ноги, понесли к нашей телеге.
— Опять малец расслабился, поддался ему, — слышался ровный голос Засекина. — Еще бы. Если весь народ смог охмурить, то мальчонку для него — раз плюнуть.
— Вот и доохмурялся, — возбужденный голос Потапыча. — Слава богу, что так все закончилось. А могло быть хуже…
Потом они бродили по лесу и болоту, искали меня.
— Не бойся, паря! — выкрикивал Потапыч. — Ничего тебе не сделаем плохого! Ты же геройский оол! Ценим тебя, ей-богу! Во всем разбойник виноват, мы же знаем!
— Испугался, — голос Засекина. — Да и мертвых он боится. Так что не откликнется, однако.
— В улус уйдет?
— Из города он. Приемный сын горбатого Ильи.
— Да ну! — поразился Потапыч. — Илья Петрович семьей обзавелся? Вот не знал. Надо будет наведаться.
Я бежал лесом, дрожа от холода и страха. И темнота пугала, и мысли о покойниках, а когда наступило утро и ночные страхи поутихли — их место занял Засекин. Почему он сказал Потапычу, что Бочкарев опять охмурил меня? И так было стыдно за те два раза, когда подумал про Бочкарева хорошо. А тут, когда отказался спасать бандита, — такую напраслину на меня! Вместо благодарности! Я мотал головой, пытался думать о еде, но Засекин то и дело появлялся из-за ближайшего куста или дерева и с жуткой ухмылкой смотрел на меня. Был он точно такой, каким я увидел его в первый раз, в осень 1910 года. Везет мне на осень: почти все основные события моей жизни выпадали почему-то на эту пору. И родился я под осенним холодным ливнем в горах, и выбросили меня из Каттарабата осенью, после холерного летнего бунта. И усыновление мое затеяли осенью…
Хорошо помню: отбивался я пригоршнями грязи от своры дворняжек и бежал наугад по узким проулкам. Хотелось увидеть цирк, карусели, большие магазины, «синему»-кино и прочие чудеса запретного мира — о них на руднике столько рассказывали! А мои азиатские «братья» в это время добивали чем попало моего будущего папашу, загнав его в заболоченный овраг. Слава богу, не успели убить — дополз он до реки и уплыл. «Братья» воды боялись…
Я вырвался на самую главную улицу Чернецкого уезда, Императорскую: каменные дома, столбы с проводами и лампочками, красивые буквы над лавками, а по деревянным гнущимся тротуарам (впервые увидел такое чудо!) гуляли воскресные люди, одетые как господа. На открытой веранде одной из «каменных кибиток» военные музыканты пробовали свои трубы, готовясь к воскресной игре — ее обычно было слышно и на руднике. Поближе к музыке роились детишки и подростки. Увидев меня, они обалдели от возмущения. И погнались за мной. «Рудницких» здесь не терпели, и, если по справедливости, было за что.
Началась облава на меня, как на лютого зверя. Я метался по улочкам и огородам, то и дело оказываясь снова на Императорской.
— Ату его! — неслось со всех сторон.
Ведь и взрослым была потеха. Они стояли на тротуарах, хлопали себя по животам и ляжкам.
— Ромка! С тылу его! С тылу заходи!
— Санька, наддай ходу!
— Бирюк азиатский!
Музыканты забыли про трубы, сгрудились у перил.
— Уйдет ведь! Недотепы!
Были и сострадательные голоса, но я слышал только самое громкое или скорее то, что представляло опасность. Я удирал во все лопатки вдоль улицы, и вдруг за мной увязалось жуткое чудище. Оно ревело и взвывало, и взбрыкивало так, что грязь взлетала дугой высоко в небо и шлепалась на дорогу впереди меня и мне на голову. В другом душевном состоянии я, наверное, разглядел бы человека на двухколесной машине. Тут же оглянулся и завопил благим матом, позабыв русские слова.
— Бу шайтон! Вайдо-од![12]
Но чудище рывком догнало меня, точнее поравнялось со мной. Уже ничего не соображая, в предельном отчаянии я кинулся на него с ножом. Острие ударило в белую твердь его глаз, соскользнуло, вспоров черную мякоть щеки — брызнула яркая кровь. Чудище с истошным воплем завалилось набок. Сбросив шлем и очки, превратилось в перепуганного бледного юнца.
Меня били. Я уже подыхал под ногами толпы, когда появился Фрол Демьяныч в ямщицком армяке, с плетью в руке.
— Разойдись! — закричал он и начал хлестать по спинам и лицам. Так я познакомился с ним…
Засекин был ссыльной полицейской знаменитостью, и губернское начальство милостиво разрешило ему служить в уездной полиции, но только в качестве ямщика и конюха, да и то под строжайшим «местным доглядом», до первой малейшей провинности. Фрол Демьяныч и этому был рад: без уголовной полицейской службы жить не мог, а частный сыск в Российской империи почему-то не привился, был запрещен…
Так что самое лучшее для Засекина — пройти мимо шумного события, предоставить успокаивать добропорядочную публику городовым. Он бросился отвоевывать меня.
Когда его тоже начали пинать и молотить кулаками, он и разошелся. Дрался он яростно и с большим умением: расквасил несколько носов, кому-то сломал руку, кому-то выбил коленную чашечку. Толпа распалась на отдельных побитых парней и мужиков, а он все остановиться не может. Озверел. Врезалось мне в память его искореженное ненавистью лицо. И ничего в нем человеческого. Но он же спас меня! И вот теперь почти то же чувство: страх и восхищение, и что-то вроде благодарности. А в сумме — какое-то позорно-стыдливое ощущение, на душе как бы вскочил прыщик и очень мешал жить. Выдавить бы его…
— Господи, помилуй! — заныл я. — Не хочу про него думать! А все время думается! Чур меня, чур! Оборони!
Добрался я до города уже за полдень. В животе — свирепая музыка с голодухи, поэтому я не удержался, заглянул в чужой огород, где росла поздняя сочная капуста. Но вместо тугих кочанов — одни пеньки. Плохая примета! В чем другом, а в приметах я разбирался здорово; можно сказать, был специалистом по дурным предчувствиям. Поэтому домой заявился в плохом настроении, сжатый в нервный комок. «Аптекарская изба», где жили мы с батей, была двухэтажным дряхлым мастодонтом, влезшим в землю до середины нижних окон. В сырые лета по стеклам ползали улитки, оставляя белесые узоры, похожие на засохшую мыльную пену, по ним можно было даже гадать. Городское библиотечное общество купило эту развалюху по дешевке у немца-аптекаря, разжиревшего на продаже микстур и порошков. Он и сам их употреблял и нахваливал, чтобы привлечь клиентов, и его товар покупали даже абсолютно здоровые люди.
Верхний этаж напоминал телегу, завалившуюся в канаву: на скрипучих крашеных половицах с трудом держались столы и лавки, а на широких подоконниках — цветочные горшки. Две стены верхнего зала были заняты грубыми некрашеными полками с книгами, брошюрами. Тут же был стеллаж с подшивками газет и журналов. На «передней стене» были развешаны незастекленные портреты членов царской семьи и Государственной думы, а также балалайки, гитары, цимбалы и дудки, одна разбитая мандолина без струн. По вечерам здесь собиралось приличное общество, добропорядочные граждане, на взносы которых содержалось это культурное чудо, единственное в уезде.
Государство до самой революции так и не открыло ни одной публичной библиотеки в Томской губернии, да и, наверное, во всей Сибири… Мой бательник-усыновитель, вечнососланный бывший варнак, и стал после лупцовки у поскотины первым в истории Чернецка библиотекарем — тоже парадокс. Учредителей, должно быть, сразил тот факт, что Илья Петрович, каждый раз собираясь на тот свет (то болезнь, то побои), упорно завещал свои жалкие гроши и хилое имущество Библиотечному обществу, которое никак не могло разродиться ничем существенным. На протяжении многих лет «библиотечники» лишь сочиняли проекты да распространяли по городу и уезду подписные листы. А батя своими настырными завещаниями как бы укорял их и подталкивал к решительным действиям.
На первом этаже остался склад аптекарской тары и посуды, и в него втиснулось наше с батяней жилье — комната с русской печью и чуланчиком. И как же приятно было появляться здесь после долгого отсутствия! Запахи щей, свежего хлеба, чуть приправленные остаточным аптекарским душком, — родимый уголок! Заменитель всего, что покинуто, потеряно, ухнуло в тартарары…
Батя обнял меня, потом перекрестил и шлепнул ладошкой по лбу.
— Где шатался, негодник?
Нет, беды в доме не было и не предвиделось. Я обрадовался и, не вдаваясь в размышления о верных приметах, которые почему-то врут, набросился на еду. Несколько ярых членов Библиотечного общества собралось в тесной нашей кухоньке, отгороженной от горницы занавеской из дармовой аптекарской мешковины. Они сгрудились у стола, попивали чай с травами — ждали, оказывается, меня, чтобы послушать о бунте в Христовоздвиженском и о разбойном гнезде Бочкаревых. Потом заспорили, забыли обо мне. Их тоже мучила «загадка» засекинской души, какая-то редкостная непонятность его внутреннего склада.
— С одной стороны, вроде бы делает доброе дело, — размышлял вслух судейский писарь Мотовилов, похожий обликом на дремучего сибирского купца кержацкого корня. — И конокрадов выследил, и Гришку-вора за руку поймал… А с другой стороны — настоящий башибузук, чертяга! Это как бы дьявол, творящий иной раз и добро…
— Позвольте, но это же чушь несусветная! — с горячностью возражал пароходный инженер Федотов, посверкивая стекляшками очков на алкогольном носу. — Дьявол, творящий добро, — так не бывает! Или то не дьявол. Или творит вовсе не добро. А по-моему… — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Дрянь-человек — вот кто ваш Засекин! Вы на рожу его поглядите, когда он «творит добро»! Разбойная рожа и есть. Бог шельму метит! Ой, метит!
— Что верно, то верно, — согласилась с ним грузная и мрачноватая бабка Фекла Авдеевна по прозвищу Свекла, она преподавала в начальных классах и в воскресной школе благородное пение под гитару. — Мы-то, простофили, всякому готовы поверить и ему верили, будто он пособничает властям да хозяевам. Дрянь-человек не пособничает.
— Но как же получается? — гудел непонятливый Мотовилов. — Бочкаревых разве не он раздолбал? Разве не он выявил и крест на всей шайке поставил? Значит, пособничал…
— Здесь-то и загвоздка! — сказал взволнованный батя. — Душой чую: большая нелогичность!
Верткий, нагловатый приказчик Масляков, представитель известного на всю Сибирь и пол-Китая торгового дома Силютиных, вдруг засмеялся.
— Умора! Мы тут мучаемся, а он-то уж отбрехался от всех наветов и подозрений да «слабительную» жрет в интересном опчестве! Однако, уже ши-ибко расслабился, и пушкой не проймешь! Всех надул, шельма! Ловкач!
— Позвольте не согласиться, Тимофей Сазонович, — батя вскочил, пробежался возле стола и снова сел. — Вот если бы Бочкаревы были не разбойники, а наоборот… как бы все стало понятно и гладко! Ан нет! Разбойники! Многие об этом уже знают, а представители вашего купеческого звания знали, однако, и еще раньше. Али не так?
— Так, так, — посмеивался хитрован. — Мы-то давно знали: палец в Бочкарев рот не суй, без руки останешься. В том-то и ловкачество Фрола Демьяныча: покойником прикрылся. Да каким покойником? На которого можно валить што хошь. А уцелевшим его пособникам веры нет и не будет, потому што — разбойники. Фрол Демьяныч ловко обтяпал какое-то мокрое дельце и вылез, как всегда, сухим, без пятнышка. Не дай бог, ударится в торговые дела с таким-то ловкачеством. А ведь ударится когда-нибудь. Если капиталец где-то припрятал. А иначе зачем ему все эти страсти? Смекнули?
Я то дремал над тарелкой, то заставлял себя слушать речи про Засекина. И даже вставлял иногда словцо, на что, в общем-то, почти не обращали внимания. Только Мотовилов гладил меня по голове и велел есть больше каши — против отощалости.
Но вот гул голосов стих, все уставились на батю. Его голос подрагивал.
— Откуда и как появляются святые? Только из сонмища великих страданий. Чрез все грешнику надобно пройти, чрез соблазны и преступления, грязь, кровь, хлад, клятвопреступство… чтобы дать душе невиданные испытания… Так что не знаю… Может, Фрол Демьяныч и впрямь святого убил? Новонародившегося праведника?
Библиотечники помалкивали, даже приказчик не посмеивался, а шевелил морщинами на лбу. Молчание нарушила Свекла.
— Если святой помер… значит, было какое-то знамение.
И всех как прорвало, принялись дружно вспоминать, какие странности были этой ночью или утром. Слушать их интересно. Я же уснул, и кто-то перенес меня в горницу на кровать.
Ранним утром пожаловали господа из полиции и суда. И с ними Мотовилов, строгий, важный, будто незнакомый. Не снимая пальто и шинелей, незваные гости сели к столу, Мотовилов разложил бумаги. Полицейский следователь с загнутыми вверх усами (Засекин обычно подшучивал над ним, не ставя его ни в грош) пристально посмотрел мне в глаза.
— Ну-с, молодой человек, поговорим об обстоятельствах смерти Матвея Африкановича Бочкина.
— То есть Бочкарева, — подсказал Мотовилов.
Я испугался. Со сна я почти всегда дурной и пугливый.
— Это не я! Это все Фрол Демьяныч!
— Что все?
— Ноги развязал…
— Какие ноги?
Они «сняли показания» и заставили меня расписаться. Я в ужасе прикоснулся к ручке с фабричным пером. С меня сошло семь потов, прежде чем я сумел поставить крестик. Потом заставили расписаться батю. Он дрожащей рукой вывел: «Илья Ручейников, сын Петров руку приложил». И спросил робко:
— А зачем? Для чего?
— Судить стервеца будем! — весело сказал усатый следователь, помогая Мотовилову складывать бумаги в папку с двуглавым орлом.
— Кого? Артемку? — побледнел батя.
Господа посмеялись, объяснили-успокоили: Засеки-на будут судить, потому что допрыгался он окончательно. Есть же пословица: кошка скребет на свой хребет. Он все время скреб.
Они ушли. Мотовилов на прощание сжалился, кивнул. Мы с батей остались как бы оплеванные.
— А вдруг промашка вышла? Сынок? Душой чую, что-то не так мы сделали. Но с другой стороны… врать тоже грех. Грех врать в таком деле.
В то же утро Засекина скрутили прямо в постели, боясь его буйных возражений, и повезли, побитого, не проспавшегося, на полицейской телеге в крепость, где были камеры для подследственных и осужденных на малые, «уездные» и «волостные», сроки заключения. Шел снег с дождем, Фрол Демьяныч сидел на тряской телеге с заломленными назад руками, с непокрытой головой и пел дурным пьяным голосом малознакомую в Чернецке песню:
Мы с батей бежали за телегой, а Засекин не обращал на нас внимания. Лишь когда поднялись по холму к крепостным воротам, он оглянулся, посмотрел на меня, потом на батю и произнес что-то непонятное.
— Фрол Демьяныч! Ты бы по-нашему, по-русски! — взмолился батя. — Ведь сказал что-то важное? Да? Тебе шибко нужное?
Засекин кивнул и снова завел:
Когда мы возвращались домой, батя сокрушался:
— Вот чудило! Не протрезвел, однако. Надо потом спросить, что же такое сказал?
Мы ждали два дня, когда его выпустят, а на третий понесли ему передачу, и с нами Зинаида — хозяйка дома, где он снимал комнату, вдова околоточного надзирателя Сойкина.
— Уж я его, непутевого, умоляла: брось, не ввязывайся в уголовщину, — говорила она бате по дороге, то принимаясь плакать в платочек, то злясь. Она была высокая, сухопарая, с костлявым, но красивым вроде бы лицом.
— Бог даст, выкрутится и теперь, — успокаивал батя. — Мужик он самостоятельный, грамотный, с большим соображением. Если промеж вас чувства еще имеются, так надо жить одним хозяйством. Поезжайте на нетронутые земли, хотя бы на заимку… вон сколь их по тайге брошенных.
— И я ему про то… Слушает да посмеивается. Разговаривает, как с дитем. Трудно с ним.
— А ему трудно с нами. Вот беда.
У железных поржавевших ворот старинной острог-крепости толпились, как обычно, просители и родственники заключенных. Увидев нас, зашептались, расступились. В квадратное оконце выглянул усатый вахмистр с вечно забинтованной шеей «от чирьев».
— Зря вы пришли, — сказал нам с кислым видом. — Чо вам неймется?
— Как это зря? — рассердилась вдова. — С утра напился? Григорий? Мы с передачей Фролу Демьянычу!
— Нас, приметных, не узнал? — покладисто спросил батя. — Ты же, можно сказать, наш сосед, Гриня!
— Как соседям и говорю: шли бы вы отсель. Ведь не родственники ему? Не родственники… В общем, помер он. Ишшо вчера.
Мы уставились на него.
— Побойся бога, Григорий, — с трудом проговорил батя. — Господь накажет за такие шутки.
— Накажет! — выкрикнул я.
— Какие там шутки. — Усатое лицо задвигалось в тесном квадрате. — Слышь, Зинаида, разве чиновные к тебе не приходили, имущество жильца не описали? Когда покойник не оставляет завещаниев, то все описывают в казну.
— И впрямь, были какие-то… — Женщина побледнела. — Забрали… Я-то думала… ой, господи… подумала, что ворованное ищут! Прости меня, дуру, Фрол Демьяныч, миленький! Обливали тебя грязью при жизни, обливаем и после смерти…
Она зарыдала тонким бабьим голосом, люди придвинулись к нам, бабы подхватили ее под руки и тоже заплакали. Батя вцепился руками в край квадратной дыры. Спросил шепотом:
— Как помер-то? Отчего?
— Он ведь буйный, сам знаешь, — нехотя ответил Григорий. — Затеял драку в камере. Зашиб одного до смерти, ну и его тоже…
— Кто зашиб?
— Теперь разбираются. В камере ить народу много, пока обспрашивают всех… Из них же правду клещами надо вытягивать. Сволочи.
— А… а кого Фрол Демьяныч зашиб?
— Бугая толсторожего, кажись, с Христовоздвиженки…
— Так их в одну камеру?! — ужаснулся батя, — Фрола Демьяныча с бочкаревскими?!
— Не отдельную же ему, не генерал… Да и не я сажал, не ори.
До меня с трудом доходило, что Засекина больше нет, что его убили. Да не просто убили, а с моей помощью. Я зарыдал и хряпнул о загудевшие ворота узелком с передачей — бутылка с молоком разлетелась вдребезги, еще теплые шаньги покатились по грязному склону, и за ними припустила какая-то собачонка.
Как теперь жить?
Поминки были запоздалые, и народу на них было — раз, два и обчелся. Кто-то распускал слухи, что Засекин из какой-то личной корысти убил раскаявшегося грешника. В глазах набожных людей это был грех хуже смертного. Похоронные гости ели, пили, пытались вспомнить самое лучшее про покойника, а когда выдохлись на мелочах, дали мне слово: я же больше других про него знал, в разных делах его участвовал. Налили полстакана водки, поднесли соленый огурец — совсем уже парняга, вон как вымахал! Говори!
Я стоял и мучился, еще сдерживая слезы, — что-то стал слезливым и слюнявым в последние дни. Было жалко Засекина, и батю, и вдову, но еще больше — себя. Я на самом деле решил помереть, ведь ничто не искупит мою вину перед Засекиным, только не знал, как лучше это сделать.
— Не мучайте вы его, — пришла мне на помощь вдова Зинаида. Посадила на лавку возле себя, погладила по голове. — Покойник любил его, а моих почему-то не очень.
Ее квелые ребятишки, замученные безотцовщиной, торопливо ели тут же, за столом, с чавканьем и всхлипами, будто не кормили их с самого рождения. И на их оживленных рожицах было написано: вот бы каждый день были поминки!
Батя обычно в рот не брал спиртного, а тут расчувствовался и расхрабрился, вливал себе чуть ли не наравне со всеми. Он встал, покачиваясь — лицо бледное, потное, а крупные, с пятак, веснушки проступили еще сильней.
— А что, если Матвей Бочкарев и впрямь отдал душу дьяволу? — огорошил он всех. — Тогда что? Фрол Демьяныч — святой?
— Как это? — заерзал один мужик.
— Ты бы попонятней, Илья Петрович, — заерзал второй.
— Говори, говори, Ильюша, — прошептала вдова.
Стало тихо, добрая женщина успела дать подзатыльники детишкам, чтобы не чавкали. Только слышно было, как ветер завывал в трубе, разгоняясь к ночной непогоде.
— Если кто продал душу, с тем ведь сладу нет. Любого окрутит, принудит, да и весь народишко поведет в преисподнюю вместе со стражниками и заступниками. Так, однако, и случилось в Христовоздвиженке. А Фрол Демьяныч остановил… Значит, святой.
— Не то плетешь, Петрович, — сказали ему, — люди говорят совсем другое.
— Как бы всю правду знать! — сказал с тоской батя и сел, расплескав водку. — Артюха, сынок! А? Кто правду нам скажет? Никто… А попробуй сам до нее дотянуться… сразу по сопатке, по сопатке…
— Надо похоронить Фрола Демьяныча в другом месте, — сказала вдова. — Негоже ему лежать вместе с арестантами и врагами. Надо похлопотать, неужто откажут?
— Откажут. Но будем хлопотать, дело богоугодное.
Мужики хотя и на поминках были, но упирались, не хотели поверить в святость Засекина. Особенно взъелся хромой Парамон, герой японской войны, а потому завсегдатай всех застолий в округе, любых пьянок и поминок.
— Энто ишшо доказать надо! Ишь ты — святой!
— Да я так, к слову, — оправдывался батя. — А вдруг? Ну а вдруг? Разве такое не может случиться? Сами подумайте. Если Матвей Африканыч обгадил Прокла Никодимыча, понапрасну наговорил про насильничанье над его бабами, то что? Значит, Матвей Африканыч не раскаялся, значит, не святой, а Фрол — святой без покаяний. Вот и говорю: баб бочкаревских надобно всем миром искать.
Парамон опять начал что-то кричать, и невероятная пьяная мудрость бати ушла как бы в песок. Но у меня в голове засело: перехоронить Засекина! Он же хотел лежать на варнацком кряже!
Я разволновался, и мне стало жарко. Но я же сам не смогу вырыть гроб — я боюсь покойников! А взрослые не помогут… Ведь это хуже воровства и разбоя…
Перед тем как выпроводить расшумевшихся мужиков за порог, вдова раздала оставшиеся вещи Засекина, как велит обычай. Мне досталась тонкая потрепанная книжица про сыщиков, обернутая в старую газетку. Как ни пьян был батя, а помнил, что я делаю с книгами, — отобрал, засунул себе за пояс.
Я отвел его домой и побежал на рудник. Это в пяти верстах от города, за овражной поскотиной.
В рабочем поселке прибавилось бараков, сараев, но старый рудничный двор, поселковая площадь, по-прежнему был завалей всякой всячиной: ящиками, бочками, глыбами породы, штабелями бревен, искореженным железом. Мокрый снег пришлепнул все это сверху, но не смог спрятать, поэтому поселковый пейзаж стал еще неприглядней.
Я заметил, что новые бараки были сколочены из досок — это как же в них зимой жить? Старые, из бревен, и то промерзали насквозь.
Из барака с сорванной дверью выглядывали ребятишки — грязные, молчаливые.
— Чего испугались?
Оказывается, задушили щенка и ждали, когда им за это влетит. Щенка уже раздуло, его рыжая шерстка была скользкая и холодная.
— Надо похоронить, — сказал я, но малыши смотрели на меня тупо и обреченно. Должно быть, щенок принадлежал какому-то начальнику.
Я отнес щенка за хвост в ближайшую яму и начал сталкивать ногами размокшую глину. Вспомнил: эту яму я вырыл два с лишним года назад, когда хотел пересадить из тайги кедровое дерево с шишками. Я даже подыскал дерево, вывороченное с корнями во время урагана. Но «старший брат» Жаскан запретил делать то, за что денег не дают, и послал меня чистить конторский нужник — все дополнительный заработок.
Я прошел в родной «татарский» барак. Он стал еще приземистей и дряхлей, в нем по-прежнему было сумрачно и пахло кислятиной. В одном из отгороженных для семейных углов протяжно кричала женщина.
— Рожает, что ли? — спросил я двух суетившихся женщин, по виду повитух.
— Тебе чо тут надо? А ну, пошел прочь! — закричали они.
Я проскочил дальше, в «свой» угол. Все те же двухэтажные скрипучие нары, заваленные тряпьем и соломой. Вспомнились предрассветные протяжные крики артельщика, исполнявшего и обязанности муллы.
Взрослые сталкивали нас, сонных, на холодный земляной пол и гнали, как баранов, на омовение перед молитвой…
На «моем» месте лежал человек — нога на ногу, и пьяно разговаривал сам с собой. Голос сиплый, вроде бы знакомый.
— Ты кто? — спросил я и узнал Жаскана.
Он привстал на локтях — и его щеки упали на плечи.
— Артыкджан? — обрадовался он. — Вернулся? Слава аллаху!
— Да нет, просто шел мимо…
Жаскан тут же, без перехода, начал ругаться. Ну да, я же был для них отрезанный ломоть, перебежчик, предатель, вероотступник. Мне нужно было дождаться «братьев» с работы, но Жаскан схватился за нож, ведь кличка его — Бешеный трехлеток. Я бросился бежать, но с верхних нар на меня свалился еще один бездельник, такой же, как Жаскан, «артельщик». Они заломили мне руки, затащили на нары.
Истошно вопила женщина, громыхали пустые ведра и тазы — таким образом прогоняли злых духов, чтобы они не мешали рожать. Жаскан, тяжело дыша, расстегивал свои штаны.
— Чего вам надо? — хрипел я.
— Будешь кричать — зарежем, — сказал второй «артельщик».
— Не надо бояться, — задыхался Жаскан, сдирая с меня одежду. — Будет не больно, клянусь аллахом. Будет хорошо.
Нож был приставлен к моему горлу, и я боялся шевельнуться или закричать. Но они хотели надругаться надо мной! И слово «бача» витало в воздухе. Видал я их в Каттарабате и в степи: пухлые, липкие, с подведенными бровями, они плясали и пели в кругу мужчин, главным образом, кривлялись и дурачились. «Постельные джигиты» — называли их. Так дотянулась до меня Черная молитва? Господи, русский боженька, помоги!
Но не упали небеса вместе с крышей и потолком, не прибили, не задавили насильников, поэтому я уже не боялся ножа, согласился быть зарезанным. Резко стукнул затылком в подбородок «артельщика» — и он с диким воплем свалился с нар (позже я узнал, что он откусил кончик языка, и получил прозвище Длинный язык). И тут же я изо всех сил двинул ногами наугад — попал Жаскану, кажется, в низ живота. С нар он не упал, но скорчился и застонал.
Надо было добить их обоих, но никак не мог найти нож, упавший в тряпье и солому. Послышались посторонние голоса, и я, поддернув штаны, вылез в окно-отдушину и побежал. Кровь текла по горлу и ключицам, смачивая нижнюю рубашку. Я схватил пригоршню снежного месива, приложил к ране, унял холодом боль и жжение. Потом пощупал пальцами — нет, не дырка в горле, просто содрана кожа. Значит, русский боженька помог, оборонил! Я обрадовался и, выкрикивая «Отче наш», припустил по дороге, разбрызгивая грязь и снег.
Рабочий день уже закончился, и на дороге появились подводы с рабочими ближнего к поселку разреза, а затем и с «подземными жителями», которые долбили уголь в забоях.
Я стоял на обочине и вглядывался в лица. Сумерки только подступили, но лица как во тьме были одинаковы: хмурые, грязные, заросшие щетиной или бородой.
— Эй, паря, — крикнул кто-то. — Ты же в кровянке!
Я не ответил, лишь махнул рукой — катись, мол, и без сопливых понятно. С трудом узнал Арбакеша в тощем и долговязом шахтере, он был вместо кучера на бричке, переполненной людьми. На голове у него — сочащийся черной влагой треух. Потом разглядел Карима и Немого на той же телеге.
— Чего тебе, предатель? — спросил Арбакеш.
— Дело есть.
Он передал вожжи русскому парню, и трое бывших «братьев» окружили меня.
— А где Мундыз, Ли-китаец, Турды-Ишакчи? — спросил я.
— Зимой умерли. Болели, — спокойно ответил Арбакеш, разглядывая рану у меня на горле. — А тебя кто резал?
— Жаскан.
— А почему не дорезал?
Я рассказал. Они посмеялись, сказали, что отец Бурибек разрешил ему жениться и разрешил взять денег из семейного казана — для тоя и калыма. Теперь ищут невесту: чтоб была мусульманка, красивая, не больная и богатая. Если не найдут — придется ехать в степь и там искать.
— Ну, к тому времени у него заживет, — сказал я.
— Конечно, заживет, — согласился Косой Карим.
— Так какое к нам дело, предатель, говори, — Арбакеш сплюнул мне под ноги.
— Не надо называть меня так, — сказал я с угрозой. — Понял?
— А как? — взъелся Арбакеш.
— Пусть сначала скажет, — придержал его Карим, а Немой стукнул Арбакеша плечом, замычал в поддержку Карима.
Я постарался понятней объяснить, что нужно перехоронить хорошего человека в связи с его желанием. Они раздумывали, отлично зная, что я не в ладах с покойниками. А Немой и Арбакеш научились обшаривать гробы, выставленные в рабочей поселковой церквушке для отпевания: снимали с трупов кольца и серьги, обувь…
— А ведь тоже пригожусь когда-нибудь, — сказал я, — сделаю для вас что-нибудь такое, чего вы но сможете.
Они пошептались.
— Хоп, — сказал Арбакеш, — поклянись, что поможешь, когда у нас будет дело в городе.
Я поклялся двумя клятвами — христианской, из Библии, и мусульманской, из Корана.
Ночью разыгралась настоящая зимняя пурга, снег валил крупными хлопьями с разных сторон, только не сверху. Я пробирался сквозь непогоду, толкая впереди себя ручную тележку на двух колесах. Крепостное кладбище было на верхотуре, между старым рвом и каменной стеной, и когда я полез вверх, то источенные тяжкими испытаниями подошвы моих башмаков скользили и тащили меня назад вместе с тележкой. Я взмок, несмотря на плохую одежонку, и некогда мне было думать о страхах. И слава богу, иначе, не знаю, дошел бы я до места.
Бывшие братья уже ждали с лопатами и керосиновым фонарем — Немой держал его под полой зипуна, и поэтому лицо Немого, подсвеченное с подбородка, было жутким. А тут еще завывания ветра — будто голоса покойников…
— Господи, спаси мя, — перекрестился я. — Ну, что вы стоите?! Еще не копали?
— Не знаем, какую раскапывать, — нервно проговорил Арбакеш.
— Ты сказал в конце, у ямы, а там их много.
— Надо самую мягкую! — испугался я.
— Они все самые мягкие.
Трясясь и стуча зубами, я пошел следом за ними. Арбакеш злился и ругался по-русски, не боясь мертвых. Ну да, ведь это были русские мертвые, не мусульмане, и можно было их ругать — по каким-то родовым обычаям кишлака, из которого выкинули Арбакеша в грешный мир…
Немой подносил керосинку то к одному холмику, то к другому, а я пытался угадать, под которым из них Засекин. Я различал буквы и цифры, намалеванные черной краской на православных крестах, и в отчаянии мне казалось, что все они — про Засекина. Я зарыдал без слез, Арбакеш ударил меня кулаком по лицу, приводя в чувство.
— Давай скорей!
Буквы-то я знал, и очень хорошо, вопреки себе, вопреки родовым табу. Но складывать из них слова не умел, не хотел, не смел. Будто прочная стена стояла между морем из письменных знаков и моим разумом. И теперь, вглядываясь в корявые надписи, выполненные, по-видимому, наспех и украдкой тюремным гробовщиком вопреки закону, я вдруг прочитал: «Засекин», Бросился к другому кресту, сбитому из некрашеных сосновых дощечек, и прочитал: «Бочкарев». Я схватывал слово целиком. Скорее это были догадки по поводу написанного на крестах. Мой измученный жаждущий мозг хватал все знаки разом и мгновенно выдавал ответ на предложенную загадку. Я бросался от могилы к могиле, вслух читал знакомые сибирские фамилии. Нашел еще одного Бочкарева. Ведь Матвея Африканыча тоже зарыли здесь. А потом попалось иностранное, по-видимому, слово, его я не смог разгадать.
…Углекопные джигиты вырыли труп, зашитый в дерюгу, привязали его к тележке и бегом повезли через весь город. У ворот поскотины мы расстались. Бывшие братья побежали на рудник, чтобы успеть на первую молитву, а я повез покойника дальше.
Уже при утреннем стылом свете я долбил каменистую мокрую почву на макушке варнацкого кряжа, замирая при каждом постороннем или необычном звуке. Я не сомневался, что душа Засекина витает надо мной, все видит, все понимает… Кое-как упрятал тело в мелкую яму, забросал землей, каменной мелочью, а сверху придавил обломками скалы и нацарапал на одном из них ножом православный крест. Потом я сидел на холодном равнодушном камне и озирался: где-то здесь была и варнацкая могила. Наверное, крест опять кто-то выдернул и закинул… Страх во мне поутих, притаился в глубине тела, и я теперь испытывал удовлетворение от своих трудов, даже что-то вроде победного чувства. Мы с Фрол Демьянычем все же одолели душегубов, коли вышло по-нашему…
Бесшумно падал пушистый редкий снег, застревая на колючих хвойных лапах. От моего разгоряченного усталого тела поднимался пар. Снежинки таяли на грязных натруженных ладошках. Огромная чаша города еле проглядывала сквозь шевелящийся полог. Надо же! — три церковные «башки» не светились. Это было нехорошее знаменье. Я принялся искать приметы получше и вспомнил о книжице, что досталась мне в наследство, — ведь про сыщиков она! Вот знак судьбы!.. Во время долгих наших поездок на телеге с двойным дном Засекин рассказывал о сыщиках и заступниках, о знаменитых разбойниках. Раскрыв рот, я слушал, впитывал эти чудные дастаны, волшебные сказки — так воспринимали их моя голова и душа. Иван Путилин, Ванька Каин, Дубровский, Робин Гуд, Шерлок Холмс, Салаирский Сорока… но самым желанным оказался Ник Картер, очень храбрый парняга, джигит, сыщик не хуже Засекина. Лег мне на душу заокеанский иноземный «филерок», сначала не знал почему, а потом догадался — он же вылитый Фрол Демьяныч! И даже ругаются они вроде бы одинаково, с веселой злобой, про черта и дьявола и каналью…
Я живо представил, как снимаю ветхую газету с потрепанной книжной обложки, будто вековую пелену с драгоценной тамги, найденной среди костей в пустыне. И не испытывал страха перед буквами!!..Да, конечно, судьба готовила меня в наследники Засекину. Ведь кто-то должен был везти засекинский воз дальше. Кто такой Засекин? Тот, кто познал на себе в полной мере, что такое дрянь-человек, и нашел способ бороться с ним в двадцатом просвещенном веке. Засекины — смерть для дрянь-человека, новые заступники для рода человеческого. Прошли многие десятилетия с той поры, а я все больше убеждаюсь, что Природа не создала других типов и категорий для противодействия дрянь-человеку, как только засекины. Не будет их — и в мире не останется ничего святого. Ни-че-го! Дрянь-человек плодится со страшной силой, потому что нашел хороший корм. Он паразитирует на чистой вере, на сострадании, милосердии, на тяге душ к добру и справедливости, на светлой мечте подвижников и героев избавить людей от беззакония, безумия, нищеты… Дрянь-человек жирует в двадцатом веке, ворвавшись из доисторических эпох. Он собрал в свои мускулы силу съеденной святости и прошибает любые преграды на пути к господству над умами и телами. Разбивает любые панцири, под которыми кто-то пытается спастись. Бесполезно придумывать чудесные мысли, концепции, бесполезно созидать философии и религии, пока дрянь-человек имеет свободу действий — все перемелет, проглотит, превратит в дерьмо. Засекин нужен! Засекины… Но где они?
Все логично: нет их, почти нет. И не может быть. Мы позволяли убивать их и шельмовать, сами убивали и шельмовали. И век пройдет, наступит новый, а мы все так же будем грудью вставать на защиту всякой лукавой дряни против своих заступников. Нет спасения от дрянь-человека, когда он вцепится в жертву, а засекины мертвы… Ошельмован — значит, лишен насильно святости. Мертв — значит, не может доказать правоту свою и чужую. Засекин ошельмован и мертв.
Я сидел возле тайной могилы Учителя, коченея от холода и тягостных предчувствий. Снег уже падал крупными ошметьями, превратив мир вокруг меня в белые сумерки. Я, наверное, ничем не отличался от неподвижных скал и деревьев, накрытых пухлыми чехлами. Моя душа еще не загрубела от ушибов марксизмом и ложным долгом, любовью к женщине и будущей чахоткой, она еще была способна к пророческому чувству, изначально присущему людям, а может быть, и всему живому… Я отчетливо увидел, ощутил приближение неимоверной беды, вселенского ужаса. Или воздух России был уже пропитан предчувствиями грядущих бед? Ведь учеными уже было сказано о приближении Царства Антихриста, владычества зла. Писатели, поэты и заезжие артисты вещали о грозах, потопах, об Эпохе Ночи и о том, что «скоро грянет буря»… И что-то чуткое во мне, чудесное все это уловило? И вот — прорвалось глубинным предчувствием: меня тоже будут шельмовать и убивать…
Подступала последняя мирная зима в русской истории, канун первой мировой войны, с которой и начнется Великий крестный путь народов империи.
— Господи, помилуй! — рыдал я под снежной мантией, словно предвидя и бандитский атеизм, и реки невинной крови, и свободную любовь в грязных лужах. — Господи, помоги…
Но не помог господь. Суждено было мне, наследничку, пройти крестным путем по сатанинской ухабистой дорожке до самого конца, чтобы опять открыть то, что знал Засекин: дрянь-человек — вот причина кровавых революций, войн и «железных занавесов»… Но скажи кому-нибудь об этом сейчас или даже завтра — засмеют. Ошельмуют. Убьют… Ибо другие причины придуманы; утверждены печатями и обычаями. А дрянь-человека не тронь! Он у власти. И мы уже даже не толпа, а дрянь-человечество в откровенном виде, и с нами сладу нет. Смех и грех…
Кто же спасет нас от самих себя, от нашей дрянной ипостаси, если ни бога, ни Засекина нет в нашей обители?
Эдуард Петрович Маципуло родился в 1939 году. Окончил Иркутское военное авиатехническое училище и заочное отделение пединститута. Служил офицером в Ракетных войсках, был рабочим на алюминиевом заводе, лесосплаве, учителем в школе, заведующим отделом в городской газете и в книжном издательстве, матросом на китобойной базе.
Член Союза писателей СССР. Автор книг: «Паруса в Океане», «Обогнувшие Ливию», «Сочинитель небылиц», «Охота на монстров», «Розы в обители слепых», «Ловушки богов».
УР — укрепрайон.
Он (
Мне тоже так кажется (
Нишона — «знак», подарки, посылаемые в дом невесты после сговора о свадьбе.
Обувь таежников, своего рода кожаные лапти.
Так в Сибири называли беглых каторжников, а потом каторжных вообще.
Букыр — горбун (
Болотные дебри, заболоченный участок с хилым леском, кустарником и кочкарником.
В дореволюционной Сибири таежниками называли главным образом рабочих золотых приисков, а позже — вообще всех работающих в тайге.
Оол — парень (на языках алтайской группы).
Сорока — рабочий Салаирского рудника (по другим версиям — Гурьевского или Томского заводов), ставший сибирским Робин Гудом. О его похождениях и подвигах было сложено много сказов и легенд, известных главным образом до революции.
Это сатана! Помогите! (