«… туда им и дорога, дорогие радиослушатели! С вами Йен Макферсон и Лидия Райс. Начнем час с новостей: из-за возросшей миграции голубей Парламентом было принято беспрецедентное решение о закрытие воздушного пространства над Виндзорским замком и близлежащими территориями. Начавшиеся протесты…»

Из окна палаты номер сорок два — чистой, с крохотной елочкой палаты в больнице святого Фомы — смотрел на застывший в зиме Плимут мальчик по имени Питер. На вид ему было около двенадцати, и, как все ребята этого возраста, Питер рос чрезвычайно костистым и угловатым. Он, казалось, состоял из одних локтей, коленок и плеч (и пижамы с сиреневенькими цветочками).

«Опять только я и окно. Может, оно начнет со мной разговаривать? У-у, хоть бы папы с работы отпустили», — грустил наш герой, когда в дверь постучали.

— Угадай, что я принесла? — спросил женский голос.

Принадлежал он доктору Бофур, очень умной (хотя мы об этом не узнаем) и очень похожей на ангела, девушке.

— Закончу обход, и посмотрим с тобой, — продолжила доктор. — А-а?

«„Да-а, — заявил соучредитель выставки, прославленный кондитер, Франсуа Безе, — наша галерея примет в ближайшие дни около сорока неизвестных работ Алана Данна. Дабы подогреть интерес, мы будет показывать в день несколько новых экспонатов, а на следующее утро их заменять“.

По информации от службы охраны выставки, в текущем году были предприняты беспрецедентные меры безопасности из-за участившихся в сфере искусства краж. Напомню, не далее как…»

Мальчик посмотрел на видеокассету, которую доктор держала в руке. Прочитал название и мрачно прищурился, как обычно щурился в фильмах Клинт Иствуд, но чуть менее сурово (все-таки Питер был маленьким мальчиком, а не грозным ковбоем).

— Не нравится Питер Пэн? — удивилась доктор.

Питер взял блокнот, со скрипом вынул ручку из пружинки и написал:

«Не люблю эту сказку. Он никогда не повзрослеет, и я тоже», — буквы оказались маленькие, кругленькие и толстенькие — точь-в-точь сдобные пирожки.

— Ты что, Питер… — доктор Бофур заметно растерялась, — мы тебя вылечим. Даже не сомневайся.

«… да мы и не сомневаемся, да, Йен? В конце концов, нам обещали холодную снежную погоду со шквалистым ветром и небольшой облачностью. Скажем спасибо синоптикам! Давай, Йен, помоги мне. СПАСИБО! А теперь поговорим о новостях спорта…»

Мальчик пожал угловатыми плечами, но щуриться перестал — уж очень клинтистудство было нелегко, даже несмотря на каждодневные тренировки.

«Почему мне не становится лучше?»

Доктор взглянула на блокнот, затем на Питера и поводила рукой в воздухе — точно ловила за хвостик убегающую мысль:

— Это долгий и сложный процесс, — наконец произнесла женщина. — Обычно люди сталкиваются с подобным в куда более зрелом возрасте, но и… ох, Питер, иногда нужно верить, всего лишь верить.

Мальчик снова пожал костлявыми плечиками.

— Я поищу другой фильм, хорошо? — предложила доктор. — А ты пока придумай… придумай подарок на День Выздоровления!

Девушка запнулась, удивленная своей же идеей.

— Верно! Думай над подарком, Питер, ведь ты точно поправишься. Хорошо?

Мальчик неуверенно кивнул, и доктор выпорхнула на крыльях собственных слов (продолжила обход).

«Что бы я хотел? — подумал Питер, смотря на летящие в окно снежинки. — Книжку про анаконду? Да, пожалуй. Вторую и третью, иначе так и не узнаю, чем ее приключение закончилось. Железную дорогу? Нет, лучше космическую станцию. Или…»

Тут мальчику пришлось прерваться, ибо со стороны окна раздалось настойчивое «Тук. Ту-тук».

«Я сплю???»

Это было бы самым раз умным объяснением, так как стеклом топтался самый настоящий пряничный человечек. В лакричных цилиндре, ботфортах и мундирчике из бежевой глазури. Одной рукой незнакомец держал карамельную трость-зонтик в красно-белую спираль, другой рукой накручивал пышные усы.

Глаза Питера округлились от удивления, но все же он открыл окно (Бррр! Ну и холодно, скажу я вам, было в тот Сочельник на улице).

— Добдый день! — крайне гнусаво поздоровался пряничный человечек. — Констебль Шнапс к вашим услугам! Это восьмое отделение? — и громко чихнул. — А-а-апчхы!!!

Питер поморгал — но человечек и не подумал исчезнуть. Тогда мальчик ущипнул себя (Ай!) и наконец взял блокнот (пока господин Шнапс тряс зонтик и критически шмыгал на каждую летящую на пол каплю).

«Будьте здоровы, — написал Питер. — Меня зовут Питер. Нет, второе. Здесь только шесть отделений. Мистер Шнапс, вы ничего не перепутали?»

— Спасибо. Пдостуда одолела! Но я не мог ошибиться. Мы же в больнице святого Фомы?

Питер кивнул, и маленький констебль смело шагнул к выходу из палаты:

— Ох уж эти голубиные авиалинии! Памятник увидят — и все, одни эмоции. Пойдем, поможешь доехать на лифте, гдомила.

Питер невольно загордился от «громилы», прищурился и попытался сунуть пальцы за ремень (так обычно делали ковбои). Но ремня, конечно, не было, и юному герою пришлось ограничиться кармашками пижамы.

Команда двинулась по праздничным коридорчикам больницы. На стенах висели декоративные снежинки и мишура, под потолками — омела; даже маленькие пальмы нарядились в елочные игрушки. Все это безобразие сверкало, искрилось и дожидалось Рождества. Питер, которого выпускали из палаты только на процедуры, рассматривал пейзажи больницы, как туристы — древний Колизей (то есть, во все глаза). Одновременно мальчик старался не обогнать пряничного человечка и размышлял, сон ли вокруг, или приключение случилось на самом деле.

«Как-то вот непонятно».

Так они добрались до лифта. Удивительно, но на панели действительно оказалась вожделенная кнопочка — хотя мальчик отлично помнил, как ездил вчера вечером на процедуры без «восьмерок» непонятного происхождения.

«Навещаете кого-то?» — решил проявить вежливость Питер. Кабинка с громыханием дотянулась до четвертого этажа и зашуршала дверьми. Неясно, зачем, ибо ни единой души снаружи не было.

— О, нет! Дасследую дело, — посмотрел на блокнотик маленький констебль. Створки снова закрылись, вверху заскрежетали невидимые тросы. — Укдали, или хуже… Семицветика, и, я подоздеваю, не обошлось без Годчичного куста. Тем более он снова объявился в окдестностях Плимута. Опасный децидивист, скажу я тебе. С виду… А-а-пчхы! Только что не хдизантема, но так и нодовит все подгодчить.

Тем временем лифт доехал до восьмого этажа, и Питер шагнул вперед, с интересом вглядываясь в каждый предмет мебели.

«Будьте здоровы! А кто такой Семицветик?»

— Спасибо! Семицветик — цветок, кто ж еще! Соведшенно обычный цветок. Пдимус, наш скульптод, выдезал его из Севедного Сияния года три назад. Милейший был паденёк, скажу я тебе: вежливый, понимаешь, начитанный. Не чета всем этим… Задослям!

За поворотом оказался пост медсестры, где читала газету маленькая фея в форме, — до того чистенькая и хорошенькая, что Питер невольно покраснел. И тут же был вынужден отвлечься, когда мимо прошествовало пирожное «Наполеон»: гордо вскинуло подбородок, руки за спину заложило — вылитый император.

— Добдый день! — устремился к конторке мистер Шнапс и чуть приподнял лакричный цилиндр (как обычно поступали раньше джентльмены, коих уже — впрочем, как и цилиндров, — почти не осталось). — Констебль Шнапс к вашим услугам! Где находится Годчичный куст? Дело неотлагательной важности!

Фея поморгала и, пискнув «сейчас», принялась листать журнал приема.

— Палата 812: направо и по коридору, — захлопала она ресницами и пожала с видом «я — не я, принцесса не моя» прозрачными крылышками.

— Спасибо! Полицейское упдавление благодадит вас за содействие, — пряничный человечек лихо крутанул ус и направился по указанному маршруту.

Питер затопал следом, не отрывая восхищенный взгляд от крылышек феи, и не заметил, как зашел в палату.

— Привет, — весело помахал лапкой снеговичок в больничной пижаме; он по одной вытаскивал из мешка морковки и примеривал на место носа.

У Питера задергалась левая бровь, но все же мальчик поднял ладошку… и шмыгнулся в коридор, догоняя пряничного человечка.

— Добдый день! Я со своим пдостуженным носом и не заметил. А это, — пряничный человечек едва не завалился с монеткой, — клянусь всеми Имбидными Богами, Дележная Метка! Такие присылают должникам. Хмм! Так, а пдивкуса апельсинов и вина не чуешь?

Питер принюхался и кивнул.

— Глинтвейн! Стадый пдоходимец! Так, беди свой блокнот и пиши, — пряничный человечек заложил ручки за спину и принялся ходить туда-сюда, попутно дуя себе в усы. — Пункт педвый. Тэчэка. Ддова в камин бдосили недавно. Пункт втодой. Тэчэка. Пахнет Глинтвейном, а значит, он тут тоже был недавно. Тэчэка с запятэ. Глинтвейн пахнет, когда годяч, а значит, была ядостная ссода. Пункт тдетий. Тэчэка. Что общего у Глинтвейна и Пдимуса? Долги? Уммх… — мистер Шнапс почесал лакричный цилиндр. — Последнее не пиши. О! Оба они гдеют! А значит, решили «нагдеть» кого-нибудь! Оба пдохиндеи! А Семицветик узнал, и его устданили. Но как же нам найти беднягу? Пиши: надо понять, зачем Пдимус ездил в Плимут! Так, дай посмотреть.

Питер поставил блокнотик перед маленьким констеблем (высоты они оказались примерно одинаковой), и тот критически оглядел схему.

— Пдимус, Пдимус… Какой у тебя однако почедк кдасивый. Ладно, идем к утюгу, быть может, он знает.

Напарники двинулись к выходу, и вдруг Питер заметил пятнышко на косяке двери, как раз на уровне глаз. Одно движение — и на свет явилось маленькое перо.

— До-о-о-о-обдый!!! — запрыгал на месте пряничный человечек. — Добдый, так его и дастак, кдышкой об ведстак, день!!! Вот он и попался, негодяй! Так и знал: пингвин в чем-то замешан. С самого начала не доведял — и тут нате, улика! Будем адестовывать Шмигеля-Пигеля.

Мистер Шнапс толкнул было входную дверь, но, услышав «Рррр» снаружи, плавно развернулся вокруг своей оси и засеменил в спальню.

— Пожалуй, вылезем чедез окно.

Пингвин Корнелиус Шмигель-Пигель был владельцем старого дома с табличкой «Магазинчик разрушенных надежд». Не настолько чудного и загадочного, как следовало из названия, но все равно крайне странного.

Внутри оказалось темно и синевато; на десятки метров вверх и вбок от входа шли шкафы со снежными шарами (на самом деле, стеклянные, чего упорно никто не замечает) — они излучали слабое сияние и позвенькивали. От конторки с кассой тянулась длиннющая очередь: тут вам и Крампет — круглый, улыбающийся и весь из пористого, смазанного маслом и пышущего жаром (будто едва-едва из печки) теста; и пузатый Корнуэльский пирог с пастернаком, картофелем и брюквой. Были яйца Бенедикт — чинные и торжественные: верхом на обжаренных до хруста тостиках, с веерами тончайшей ветчины и шляпочками из трюфелей. И как всегда лип к благородному сообществу Голландский соус (истинный француз, как и знакомый нам уже Камберленд, но умело свое происхождение скрывающий).

Впрочем, не успел Питер подивиться интерьеру, как следом ворвался мистер Шнапс: выставил указательный палец и зарядил любимое:

— Пошто укдал Семицветика, пдоходимец?

— Какой конфуз, мон шери! — зашептала своему кавалеру Экклская слойка, напудренная и с мушками из смородины. Спутник — сладковато-пряный цилиндрик Швейцарского сыра — выпучил круглые глазки и пробухтел:

— Это совершенно фосмутительно!

— Добро пожаловать, — от голоса Корнелиуса, седоперого и благообразного пингвина в островерхой шляпе, у мальчика пошли мурашки. — Шнапс, Питер и… кактус? — Шмигель-Пигель спустил очки на кончик носа и пригляделся к Колючке, — определенно, кактус.

«Откуда он знает мое имя?»

— Господа, чем могу быть полезен?

— А-а-пчхы? — мистер Шнапс потряс карамельной тросточкой. — Па-а-а-а-пчхы! Да как ты объяснишь вот это, — протянул он перо. — Найдено на месте пдеступления!

— Какое ужасное пофедение! — снова заворчал швейцарец.

— В самом деле? — хозяин осмотрел улику. — Господа, вынужден разочаровать, но это не мое перо. Боюсь, даже не перо пингвина.

Питеру показалось, что у маленького констебля сейчас пойдет дым из ушей, — такое у мистера Шнапса было выражение личика.

— Ппдххвм!!! — издал он нечленораздельный вопль и натянул цилиндр по самый подбородок.

— Я могу быть еще чем-то полезен? — Корнелиус посмотрел на очередь. — Клиенты ждут.

— Та! — встрял опять Швейцарский сыр. — Фам слетофало бы прояфить уфашение.

Пряничный человечек по-прежнему пыхтел и бурчал, а Колючка пытался разглядеть собственные ушки, посему Питер решил воспользоваться ситуацией:

«Что это за место?» — написал он на блокнотике и даже прищурился, и расправил костистые плечи, дабы лучше соответствовать виду детектива (хотя вопрос, как легко догадаться, был продиктован чистейшим и беззастенчивым любопытством).

— Магазин разрушенных надежд, как ты, Питер, и прочитал на вывеске, — чуть улыбнулся старый пингвин и, предупредив новый вопрос, объяснил. — Я собираю мечты. Освобождаю от них людей, потерявших веру, и продаю тем, кто не научился грезить о несбыточном. Или, хотя бы, сможет все сделать правильно. Один шиллинг — и мечта твоя. Вот, смотри, — подозвал он мальчика и указал на один из снежных шаров. Колючка припрыгал следом, но почесав ножкой ухо, отправился обратно и стал разглядывать перо-улику (при этом смешно принюхивался). — Желание Дианы Гилпин из Ланкастера: купить 242 пары отменных шерстяных подштанников выпуска 57 года от ткацкой фабрики Спелсса и Шелдона. К несчастью, предприятие разорилось, и грезы Дианы растаяли как дым, — внутри игрушки все было наоборот: счастливая пожилая женщина развешивала бесчисленные подштанники на бельевой веревке. — Вот, — кивнул Корнелиус на соседний шар, — мечта Грегори Уайтхеда: стать приходским священником. Поверь, быть адвокатом у него выходит гораздо лучше, — тут молодой человек читал проповедь перед кафедрой. Лица прихожан, да и самого викария, казались до умиления одухотворенными. — А вот Энтони Хармс, лелеявший надежду изобрести умный унитаз. Сейчас он…

«Вы чудовище! Вы отнимаете у людей самое главное!» — зло чёркая бумагу, написал мальчик.

Корнелиус застыл — он, очевидно, не ждал такой реакции — и медленно поправил очки:

— Вы странные существа, люди. Любое чудо отвергаете, если оно нарушает привычный порядок вещей, но в душе тянетесь, как дети, ко всему необычному. Хотя, — горько усмехнулся пингвин, — в сущности, вы и есть дети. Только у каждого свои игрушки.

«Но мечты — не игрушки!» — Питер и сам бы не сказал, почему его так задели слова пингвина, однако не мог остановиться.

— Не игрушки. Но я помогаю людям. Забираю все, что тяготило бы и отравляло их души и отдаю нуждающимся. Ты здесь есть, кстати. Хочешь посмотреть?

Мальчик в ужасе отступил и замотал головой. И тут же возникла свербящая мысль: отныне всегда будет чего-то не хватать. Некой мечты, которую и вспомнить даже не получится, но его, Питера, родной!

«Как вы могли?»

— Позже ты поймешь. Всему свое время.

Мальчик все мотал ошарашено головой; тут из-под цилиндра мистера Шнапса раздалось:

— Постойте-ка! Есть в этом балагане Семицветик, Пдимус Падабеллум или Глинтвейн?

Кактус запрыгал на месте и поднял лапки — прямо как прилежный школьник: одну на уровень груди, а вторую — перпендикулярно вверх. Но никто, кроме Питера, не обратил на Колючку внимания.

— Было бы странно, если бы господин Парабеллум оказался на моих полках, — сложил крылышки на груди пингвин. — Он всегда хотел сына, и с появлением Семицветика мечта Примуса осуществилась. Глинтвейна тут также нет, он привык в жизни действовать сразу. А сын Примуса… — Корнелиус вздохнул и снял очки, — боюсь, с ним могло случиться несчастье, так как снежный шар цветка вчера опустел.

У Питера холодок прошел по спине, да и остальные — включая крайне возмущенного «пофедением фиситеров» Швейцарского сыра — разом смолкли.

— Ой, ой, ой! — Кактус устал прыгать и тянуть лапку, так как все равно на него не смотрели. — Ну, послушайте же меня! Я, кажется, знаю владельца пера! Подсмотрел в одной энциклопедии и с тех пор запомнил. Постоянно такую чепуху запоминаю. Непонятно зачем, ибо потом она никогда не пригождается. Или пригождается, но когда совсем не понимаешь, что вот она пригождается, и…

— Ппдхм! — донеслось из-под цилиндра мистера Шнапса.

— Ой, ой, ой, простите! Это перо…

Холодная Пустошь на деле оказалась совсем не такой холодной и пустынной, как ждал Питер: всего лишь заснеженная полянка и чахлые кустики по краям. Страусы стояли кружком на серединке и хлебали чаек:

— Хлюп!

— Плюп!

— Ом!

— Глом!

— Пошто… — маленький констебль хотел было выдать свою дежурную фразу, но его самым бессовестным образом прервали:

— Паллундра!!! — заголосила одна птица, и все они тут же повтыкали головы в снег.

— Добдый день! Неповиновение пдавосудию? Ну-ка, пдизнавайтесь, кто укдал Семицветика? Или я всех адестую! — мистер Шнапс ткнул карамельной тросточкой в небо и яростно вздыбил усы.

— Я был вчера в доме Парабеллума, но никого не крал, — раздалось из-под снега.

— Кто, я? Покажись, виновник!

Одна птичка все-таки вытащила голову наружу и затрясла ею, избавляясь от налипших хлопьев:

— И вовсе я не виновник! — глаза у страуса были разного цвета и косые (как говорится, один на вас, другой — в Гондурас).

— Тогда чем ты там занимался?

Птичка аккуратненько отпила чаю, который так и держала в правом крылышке, и поставила чашку обратно на блюдце.

— Как «что»? Забирал груз.

— Какой еще гдуз?

— Бандероль коричневая, 327 грамм. Вчера утром пришло письмо — быть в 16:32 в доме мастера Парабеллума, забрать посылку, — птица развела крылышками с видом «ну что тут может быть непонятного», — и доставить по адресу «Церемониальное графство Девон, Неторный путь, Зеро».

— Семицветика ты в доме видел? — теряя терпение, дернул себя за ус мистер Шнапс. — И как ты миновал ботинок?

Страус подул на чай и сделал малюсенький глоточек:

— Я и вас не особо вижу, — указала птичка на свои косые глаза и изящно втянула левую ножку. — Коробка лежала у двери. А… Ботинок кушал, вы знаете же, они такие милые, когда поедят.

Мистер Шнапс позеленел (что, согласимся, было крайне непросто, учитывая его пряничность), и Питер поспешил разрядить обстановку:

«Отвезешь нас туда?»

— Простите, молодой человек, буквы я плохо вижу, — птичка выпучила глазки и упорно пыталась рассмотреть написанное.

— Ой, ой, ой! Доставьте нас туда? Куда посылку доставили, — запрыгал в нетерпении кактус.

— С превеликим удовольствием, — страус пожал крылышками. — Вот только чаек до… — но тут маленький констебль так посмотрел на птичку, да так дернул ус, что пернатый икнул и продолжил: — Впрочем, я и по дороге могу…

Сцена, что разыгралась в кабинете Франсуа Безе, соучредителя выставки, выглядела так: с одной стороны француз с охраной и работниками галереи, с другой — команда мистера Шнапса и лейтенант местной полиции Макграт, широко известный благодаря огромной лысине и не менее огромному послужному списку. Офицер, как выяснилось, служил вместе с маленький констеблем в Индии.

— Эх, славные были вдемена! — замечтался при встрече пряничный человечек.

Так или иначе, сейчас две компашки активно шумели и никак не могли прийти к согласию.

— А я говодю, ваш Безе — поддедьный! Пошто он тощий какой?

— Да среди вас вообще… кактус!

— Ах так! Вы…

Питер почувствовал, как от тарарама голова начинает пухнуть и тяжелеть.

«Любопытно, любит ли Безе безе? А Бизе Безе? Охохох, так и ум за разум зайдет… Ммм, карамелькой пахнет. Или ванильным сиропом?»

Наконец лейтенант громовым рыком — от которого Додо едва не поперхнулся чаем — велел всем замолчать.

— Шнапс, ты можешь предъявить доказательства, что учредителя выставки подменили?

— А-а-пчхы! — топнул ножкой маленький констебль. — Всмысле, позвоните в больницу и скажите медсестде позвать его к телефону.

Макграт набрал номер и быстро переговорил.

— Отпросился на праздник, — сообщил офицер присутствующим.

— Ясно вам? — надулся Безе. — Я — я! — настоящий. А теперь прошу не препятствовать работе.

— Шнапс? — лейтенант посмотрел на пряничного человечка.

Тот поводил носом, аккуратно высморкался в платочек и пожал плечами.

— Дайте мне пять минут.

С этими словами маленький констебль бросился к столу и начал все тщательно осматривать. Выдвинул поочередно ящики, присел в кресло, позвонил по антикварному телефону. Простучал все стены и наконец задумчиво почесал лакричный цилиндр.

«А вдруг, настоящий? Тогда мы пошли не по тому, как же это… следу! А вдруг, время Семицветика на исходе? Ой, ой!»

Питер глазами спросил, нужна ли помощь, но напарник только покачал головой.

— Шнапс, пять минут закончились.

— Сейчас… — пряничный человечек снова плюхнулся в кресло и забегал глазами по предметам.

— Да сколько можно! — возмущенно крикнут Безе.

— Действительно, Шнапс. Без доказательств мы больше ничего не имеем права делать.

Питеру захотелось пнуть занудливого полицейского а заодно и лже-француза.

«Или уронить на них Колючку?»

— Эх, — маленький констебль вздохнул и, поднявшись, стал задвигать кресло. Тут взгляд детектива упал на сиденье. — Добдый, понимаешь, пень! Тьфу, день! Клянусь матушкой-духовкой, я знаю!!! У вас есть воск?

— Вы о чем? Хватит этот балаган! — Безе аж подрумянился от злости.

— Господа, у вас есть воск? — успокаивающе поднял руку Макграт.

— Да: свечки для люстры в главном зале. Сейчас принесу, — отозвался один из сотрудников.

— И еще спички! И поднос! — загундосил вслед пряничный человечек.

Работник вышел из кабинета и вскоре вернулся с парой коробок; ругань француза не утихала.

— Шнапс?

— Ждите.

Маленький констебль расплавил несколько свечей в подносе и вылил часть жидкости на сиденье.

— Он мебель испортит! Я буду жаловаться самому мэру! Я… — как вы поняли, Безе неистовствовал.

Мистер Шнапс вместо ответа положил на поднос бумагу:

— Пусть учдедитель сядет сюда.

— Чего?! Да никогда в жизни! Я не позволю…

— Господин Безе, — обратился Макграт, — вы даже не испачкаетесь. Сделайте, и мы на закончим. Да, Шнапс?

— Да, — кивнул пряничный человечек и свирепо дунул в усы.

Все также ворча, француз присел на новоявленное сиденье и почти сразу встал.

— Хватит? Может, повисеть на люстре?

Мистер Шнапс улыбнулся и покачал цилиндром.

— Господа, вы согласны, что это кдесло Франсуа Безе?

Присутствующие закивали головами (даже Питер, Колючка и Додо, хотя они-то и не могли знать).

— Тогда здесь, — маленький констебль отодрал с сиденья застывший воск, — отпечаток, пдостите, попы господина учдедителя. След появился за долгие годы даботы в галедее.

— Не позорьтесь! — вскинул руки француз.

— Тогда как вы объясните, — мистер Шнапс подошел к подносу и попытался вложить макет в выемку. Ничего не получалось, — что он не совпадает с вашим!

Воцарилась тишина, и только открывались один за другим рты — от удивления.

Безе округлил глаза, икнул и вдруг бросился к двери.

— Ловите его!

— Держите!

Макграт ловко сделал подножку — преступник споткнулся и с грохотом влетел в косяк, разваливаясь на кусочки отменно склеенного папье-маше.

— Вы арестованы за мошенничество и попытку кражи. Вы имеете право…

«Я дома?» — Питер, не веря, поморгал зелеными глазами. По всему выходило, что да. На стене напротив висел длинный плакат «С Днем Выздоровления», у кровати разместилась новенькая космическая станция, а рядом — на тумбочке — лежала книга с изображением анаконды. Пахло выпечкой и свежевыстиранным бельем.

— Мама? Мама! — Питер вскочил и бросился на кухню.

В тот день в доме номер 19 по Норвич стрит было много сладостей и веселья, теплого солнышка и, самую чуточку, озорства. Мальчик только под вечер вернулся в свою комнату — непривычно уставший, но очень-очень довольный.

Питер немного почитал и уже собирался лечь, как заметил вдруг фигурку на столе — в смешном цилиндре, ботфортах и с красно-белой тросточкой-зонтиком.

— Мистер Шнапс? — позвал мальчик. Игрушка не шевельнулась.

— Мистер Шнапс?

— Мистер Шнапс…

Мальчику нестерпимо захотелось вернуться в Чудной городок: жить среди пряничных человечков, отмечать круглый год Дни Нерождения и бегать от Кусачего ботинка. Или отправиться в далекое путешествие — в еще более диковинные земли с их гостеприимными, но безусловно странными жителями… С зелеными холмами, горными озерами, что отражают небо, скалы и замки; с дремучими лесами, волшебными отшельниками и отшельными волшебниками.

Питер вдруг ощутил, насколько реален сказочный мир, и комната тот же час — укутанная пляшущими тенями, с теплым огоньком ночника — стала частью этой сказки. Часы на стене зевнули и улыбнулись стрелочками, прокашлялся очаг, и даже голландский городок на гобелене зашумел деловито.

Читатель, ты помнишь последнее Рождество? Как ждал подарков, и как внутри все трепетало и урчало в предвкушении… Как перед самым празднеством взмывало ввысь сердечко, точно бабочка-шоколадница?

Вот оно — светлое детское счастье — улыбнулось маленькому мальчику в домике на Норвич стрит, 19. Теплое, радушное и столь короткое.

— Аааа-пчхы!

— Будьте здоровы, милейшой! Что вы так громко чихаете?

— Благодадю. Насмодк замучил! А какой у вас, однако, кдасивый цифедблат!

Тут мы, наверное, оставим Питера. В компании ворчливых часов и дородного камина, страуса с разными глазами и пряничного человечка с фамилией Шнапс. Оставим и пожелаем, чтобы у них все было хорошо.

Да и у нас самих тоже.