Это происходило на берегах Гаронны. В старом, полуразрушенном замке юный владелец поместья принимал гостей. Кругом все говорило о вопиющей бедности, но гасконец хвастун по природе, и повсюду виднелись старания придать этой бедности лишь вид почтительно культивируемой старины.

В теплый июльский вечер тысяча пятьсот семьдесят второго года в громадном зале старого замка собрались трое друзей, из которых старшему было не более тридцати лет, а младшему не было и девятнадцати. Последним был сам хозяин.

Они сидели вокруг стола, покрытого старой, вытертой скатертью, и занимались игрой в карты. В качестве истинных гасконцев они положили около себя свои кошельки, вместо того чтобы высыпать их содержимое на стол. Около играющих виднелись две большие, пузатые, но — увы! — пустые бутылки.

— Однако, господа, — воскликнул один из гостей, — я хочу пить! Вина, дворецкий!

К столу подошел крестьянин, наряженный в желтый казакин, и шепнул на ухо хозяину, что в погребе нет больше ни одной бутылки.

— Господа! — сказал хозяин дома. — Пандриль спрашивает, какого именно вина желаете вы?

— Ну вот еще! — ответил другой гость. — Да самого лучшего, разумеется!

— Да видите ли, в чем дело, — ответил хозяин не моргнув и глазом, — вам очень хочется пить, но… Пандриль, друг мой, — обратился он к крестьянину, довольно неуклюже разыгрывавшему роль дворецкого, — вели оседлать сейчас же мою лучшую лошадь…

— Какую? — наивно спросил Пандриль. — Черную или белую?

Владелец замка грозно и надменно посмотрел на недогадливого слугу.

— Дурак! — ответил он. — Ты должен знать, что Вельзевул черен как ночь! Ну-с, вели, значит, оседлать лучшую лошадь, то есть Вельзевула, и отправляйся на клосскую ферму. Скажи фермеру, что я приказал дать тебе бурдюк сенжакского вина, которое мой предок вывез из Испании… ну, того самого, которое еще ему подарил император Карл Пятый!

Хозяин кинул на слугу такой многозначительный взгляд, что несчастный Пандриль выскочил стремглав из комнаты, не осмелившись заметить, что о знаменитом сенжакском вине он слыхал так же мало, как и об императоре Карле V, и что клосская ферма на самом деле представляет собою полуразрушенную и необитаемую хижину, стоящую среди клочка виноградников.

Когда слуга ушел, хозяин продолжал:

— Дорогие друзья, наступили тяжелые времена для нас, дворян. У самих королей не осталось ни кола ни двора, а религиозные распри разорили самые знатные дома Франции и Наварры.

— Кому ты говоришь это, Гектор! — воскликнул один из игроков.

— По счастью, у нас имеется то, что у нас не может отнять никто, а именно наше происхождение! — отозвался третий, которого звали Лагир.

— Ты прав, клянусь прахом своих предков! — ответил хозяин дома. — И знаете что, друзья? Чтобы убить как-нибудь ожидание в течение того времени, которое понадобится Пандрилю для доставки сюда вина, не поговорим ли мы немного о наших генеалогиях? В наше время, когда развелось много всяких проходимцев и выскочек, истинным дворянам полезно восстановить в памяти свое родословное древо!

— Вот это — блестящая идея, черт возьми! — воскликнул Лагир. — Что же, начнем хоть с меня, господа! Ведь вы, конечно, знаете, времена заставили моих предков жить в качестве простых дворян, но на самом деле мы заслуживаем лучшей участи. Ведь меня зовут Лагир, и я происхожу от Валета червей!

— Как же! — ответил хозяин дома. — Лагир, спутник Жанны д'Арк, или Валет червей, был большим другом моего предка, Гектора де Галяра, Валета бубен.

— Истинная правда! — подтвердил потомок спутника Орлеанской девы.

— Ну а я, господа, — сказал третий, — происхожу из более древнего рода, чем вы оба!

— Еще чего! — сказал Гектор.

— Поди ты! — буркнул Лагир.

— А вот судите сами. Меня зовут Ожье де Левис, и мои предки были в родстве с самой Богородицей. Первый из моих предков, о котором у нас имеются хоть какие-либо точные сведения, был шталмейстером царя Давида, а потом другом и поверенным царя Соломона, который дал ему прозвище Валета пик.

— А ну тебя к черту! — крикнул Гектор де Галяр. — Ты хватил через край, голубчик!

— Да нисколько! — скромно ответил Ожье де Левис.

— Но ведь карты были изобретены всего только в царствование короля Карла Шестого.

— Извини, пожалуйста, — невозмутимо ответил Ожье, — карты изобрел Саул.

— Ты думаешь?

— Я знаю это! За тридцать девять лет и шесть месяцев до Рождества Христова карты вышли из употребления, и к ним вернулись лишь в царствование короля, о котором ты говорил.

— А, ну это другое дело! — важно ответил Лагир. — Значит, ты происходишь от Пикового валета?

— Как ты от Валета червей!

В тот момент, когда молодые люди обменивались последними фразами, дверь в зал раскрылась и в комнату вошел юный и красивый кавалер. Это был наш старый знакомый Амори де Ноэ. Он был в ботфортах, покрытых, как и платье, толстым слоем пыли.

— В таком случае, друг Ожье, — сказал Ноэ, — в сравнении со мной ты все же ничтожный дворянчик, а Гектор и Лагир просто и в счет не идут!

— От кого же ты происходишь, Амори? — совершенно бесстрастно спросил Гектор.

— Но ты можешь сам видеть это из моего имени! — ответил тот. — Я происхожу от самого патриарха Ноя! Первый из моих предков — Иафет — царствовал на берегах Ганга. Один из его потомков, по имени Ланселот, сопровождал в походах Александра Македонского, который дал ему прозвише Валет треф.

— Позволь, — сказал Ожье де Левис, — разве ты забыл, что в ту эпоху карты вышли из употребления?

— Вышли, но не в Македонии, где не переставали играть в карты! — отпарировал потомок патриарха Ноя, а затем уселся и сказал: — Ну а теперь, господа, когда мы припомнили свои родословные, угостите-ка меня стаканчиком вина, потому что я умираю от жажды!

— Погоди немного, — сказал Гектор, — мой дворецкий отправился в погреб.

— А так как этот погреб находится довольно далеко отсюда, то ему пришлось сесть на лошадь, — прибавил Лагир.

Амори де Ноэ улыбнулся, взял графин с водой, налил себе стакан этого бесхитростного напитка и сказал со вздохом:

— Это ли не насмешка судьбы! Мой предок Ной первый извлек из виноградной лозы ее сладостный сок, а его потомку приходится довольствоваться простой водой, да еще проскакав двое суток без отдыха!

— Вот как? — сказал Гектор. — Откуда же ты?

— Из Парижа, и приехал специально, чтобы повидать вас, друзья мои!

— Да полно тебе!

Ноэ сразу принял серьезный вид, и это отразилось также и на выражении лиц остальных.

— Господа, — сказал Ноэ, — я примчался из Парижа, где раздаются сдержанный ропот, мрачное потрескивание и похоронный звон. Этот ропот — ропот народа, не видящего перед собой светлого будущего. Это потрескивание — потрескивание трона Валуа, медленно, но верно идущего к разрушению и развалу. Этот похоронный звон гудит о смерти трех принцев, из которых младшему двадцать лет, а старшему — двадцать четыре, что не мешает им всем троим носить на своем челе печать близкой смерти!

Трое гасконцев уже не смеялись. Они с серьезным интересом смотрели на оратора, ожидая продолжения.

И Ноэ заговорил:

— Религиозные распри ускорили дело разрушения. Гугеноты обращают взоры к электору Палатинскому [1], католики призывают к себе на помощь лотарингских принцев и Испанию. Ни у кого нет патриотической сознательности!

Последняя фраза вызвала взрыв негодования у слушателей.

— Клянусь вечным спасением, — крикнул Ожье де Левис, — в качестве родственника Богородицы я добрый католик, но я стану гугенотом, если испанцы перешагнут через Пиренеи!

— И я тоже, — сказал Лагир.

— Черт возьми! — воскликнул Гектор. — Я гугенот, но лучше стану католиком, чем допущу этого тевтонского болвана электора вмешиваться в дела Франции!

— Да благословенно будет имя Божие! — торжественно отозвался Ноэ. — Я не ошибся в вас, и вы действительно те люди, которые мне нужны!

— Для чего?

— Выслушайте меня! Мы гасконцы, мы беарнцы, мы дети рыцарской страны, где когда-то носилась шпага самого Роланда [2]! В наших горах нет золота, но зато воздух, которым мы дышим, закаляет сердца, делая их недоступными для страха. Нас только горсточка, но короли старой Франции старались привлечь эту горсточку в свою армию, говоря, что шпага беарнца стоит сотни пик, а рапира гасконца — сотни аркебуз [3]!

— Да в чем дело-то, куда ты клонишь? — спросили хором молодые люди.

— Слушайте, только слушайте! — Ноэ встал, его жесты и звук голоса стали еще торжественнее, еще многозначительнее. — Это было около месяца тому назад. Ночью на балконе Лувра стояли двое людей, любуясь видом гигантского Парижа. Оба они были молоды, оба верили в свое будущее. Одетые в простые камзолы, они мечтали о парче. Положив руки на эфесы своих рапир, они мечтали о том, чтобы командовать целыми армиями. Один из них поднял взор к облачному ночному небу; в клочке потемневшей лазури горела одна звезда, и человек, внимательно и долго посмотрев на нее, перевел взор снова к Парижу, и его губы пробормотали: «Как знать? Быть может, когда-нибудь я все-таки буду королем Франции!» Этот человек — сын наших гор; это юный принц, который не раз спал под открытым небом с голубым эфиром нашей страны вместо покрова и с камнем под головой вместо подушки. Это — король нашей бедной страны, где властно и разгульно носится чистый ветер свободы! Этот человек — шляпы долой, господа! — этот человек Генрих Наваррский, ставший королем с тех пор, как королева Екатерина Медичи приказала отравить Жанну д'Альбрэ, его мать и нашу государыню!

— Да здравствует наваррский король! — крикнули трое молодых людей.

— Да здравствует Генрих Наваррский, король Франции! — ответил Амори де Ноэ. — Да, господа, это он, наш обожаемый монарх! А другой молодой человек — это я сам, господа! И вот тогда я вспомнил о вас и подумал: если четыре беарнца, четыре гасконца, храбрые, как Роланд, благородные, как король, обяжутся клятвой отдать не Наварру Франции, а Францию — Наварре, то сам Бог не сможет помешать им в этом!

Молодые люди вскочили со стульев и клятвенно подняли руки кверху. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Пандриль.

— Ах, ваша честь! — жалобно сказал он, обращаясь к хозяину. — Какое несчастье! Я очень торопился и нечаянно проткнул бурдюк шпорой! Все вино и вылилось на дорогу!

— Господа! — смеясь, сказал Гектор. — Господь принял нашу клятву и дал нам знак большим чудом: он просветил ум Пандриля!

В тот самый день и почти в тот самый час, когда гасконские дворянчики заключали между собой таинственный союз, за триста пятьдесят лье от замка Гектора де Галяра один юный рыцарь звонко пощелкивал шпорами по мостовой доброго старого города Нанси, резиденции герцогов Лотарингских. Он был закутан в широкий плащ, закрывавший часть лица, а широкополая шляпа была надвинута до самых глаз. Рыцарь торопливо проскользнул в боковую улочку, по которой спустился до берега Мерты, но здесь остановился в нерешительности, не зная, направо или налево ему идти.

— Чтоб черт побрал необстоятельность! — буркнул он. Посередине улочки горел фонарь. Рыцарь подошел к столбу, достал из-за пазухи маленький сверточек пергамента и при мерцающем огоньке фонаря прочел:

«Если граф Эрих де Кревкер любит по-прежнему, он придет сегодня вечером к девяти часам на берег Мерты, выйдя через улицу Святого Павла».

«Я вышел через эту улицу, спустился к берегу и все же не видел никого, — сказал себе рыцарь. — Как быть? Что же, я спущусь теперь к самой воде против улицы и буду там ждать. Но что нужно от меня и кто мог проникнуть в мою тайну? О да, я люблю по-прежнему, но объект этой любви слишком далек, чтобы я мог хоть на что-нибудь надеяться».

В этот момент послышался звук осторожных шагов, заставивший молодого человека насторожиться. Вскоре он увидел, что от улицы Святого Павла к реке спускается какая-то женская тень.

— Граф! — сказала эта женщина, подходя к рыцарю.

— Что вам угодно от меня? — спросил Кревкер, подумав тут же, что этот голос совершенно незнаком ему.

— Вы — граф Эрих де Кревкер?

— Да.

— Получили ли вы какую-нибудь записку?

— Да.

— В таком случае вы ожидаете здесь меня!

— Вот как! — сказал граф, стараясь разглядеть сквозь покрывало и густую вуаль, молода ли и хороша ли собой незнакомка.

— Граф, — продолжала женщина, — пойдемте ближе к реке, так как только на открытом месте можно быть гарантированным от шпионов!

Граф последовал за таинственной незнакомкой к самой реке. Там она сказала:

— Ведь вы — граф Эрих де Кревкер, потомок героя Кревкера, который был правой рукой герцога Бургундского, Карла Жестокого?

— Это был мой прапрадедушка.

— Вы молоды, красивы и храбры?

— Молод — да, красив ли — не знаю, храбр — наверное.

— Вы — один из богатейших синьоров Лотарингии?

— Так говорят, по крайней мере.

— И, несмотря на это, красавицы города Нанси и придворные нашего герцога уверяют, что нет рыцаря более печального и угрюмого, чем вы!

— Я болен!

— Да, вы поражены в сердце! — Граф вздрогнул от неожиданности; незнакомка продолжала: — Граф Эрих Кревкер, вы стали жертвой роковой и всепожирающей любви!

— Вы-то почему знаете это? — нетерпеливо буркнул граф.

— Я знаю все! — ответила женщина.

— Ну так назовите мне имя той, которую я люблю! — с резким хохотом предложил Кревкер.

Женщина подошла ближе, приложила свои губы к его уху и шепнула ему какое-то имя, что заставило графа вскрикнуть:

— Молчите!

— Нет, — ответила незнакомка, — я буду говорить, и вы выслушаете меня. Я расскажу вам вашу собственную историю.

— На что это вам нужно?

— Вы увидите сами!

Те, которые владеют нашими тайнами, всегда имеют над нами большую власть. Так и граф Эрих покорно склонил голову и прошептал:

— Ну что же… Если вы непременно хотите…

— Граф Кревкер, — сказала тогда незнакомка, — однажды вечером вы были в старой церкви, колокольня которой видна на десять лье из окрестностей Нанси.

— Я вообще часто бываю в церкви!

— Это было вечером, когда церковь казалась совершенно пустой. Не было ни священников, ни молящихся, только Бог незримо витал в Своем святилище. Вы опустились на колени, даже пали совсем ниц и, прижавшись пылающим лбом к холодному камню пола, шепнули: «О Господь всемогущий! Дай мне силы отказаться от этой роковой любви, которая снедает меня, к…» Тут вы произнесли некое имя, но, как ни тих был ваш шепот, он все же нашел отклик в сердце женщины, которая молилась коленопреклоненно за выступом вблизи от вас.

— Это были вы?

— Нет!

— Кто же?

«Она! Она!» — пробормотал граф, чувствуя, что от сильного волнения у него под шляпой волосы становятся дыбом.

А незнакомка продолжала:

— С того момента, как она узнала, что вы любите ее, она подумала, что вы не откажетесь служить ей, когда ей встретится нужда в вас!

— О, — пробормотал граф Эрих, — пусть она потребует у меня всю кровь до последней капли!

— Как знать?!

— Пусть она заставит меня умереть за нее, лишь бы перед смертью я увидел ее улыбку, обращенную ко мне!

— Бедный! Как вы любите ее! — сочувственно шепнула незнакомка. — О, как вы любите ее, боже мой!

— Но кто же вы, рассказывающая мне все это? — спросил граф, выпрямляясь.

— Меня послала она! — воскликнула незнакомка и, увидев, что при этих словах граф зашатался, словно его поразила молния, произнесла: — Овладейте собой, граф!.. Смелее! Смелее!

— К чему?

— Она рассчитывает на вас!

— Я готов. Что нужно сделать?

— Следуйте за мной!

Незнакомка пошла вдоль берега Мерты, сопровождаемая графом. Минут через десять они дошли до моста. Там женщина остановилась и сказала своему спутнику:

— Знаете ли вы Вертский лес?

— О, конечно! Он окружает Замок Дьявола, старые руины, о которых ходят слухи, будто они заколдованы.

— Вы суеверны?

— Нет.

— Может быть, вы боитесь призраков или домовых?

— Я христианин!

— И католик, разумеется?

— Да, я страстно ненавижу гугенотов.

— Отлично! Случалось ли вам бывать в Вертском лесу?

— Да, я не раз охотился там и знаю каждую тропинку.

— Значит, вам не нужно света, чтобы перейти через Долину Фей у подножия замка?

— Я сумею ориентироваться по камням и деревьям.

— В таком случае, граф, знайте следующее: сейчас на герцогском дворце бьет девять часов, а в полночь вы должны быть в развалинах старого замка.

— Я буду там. Что же я должен делать?

— Ждать!

— И это все, что вы приказываете мне от ее имени?

— Дальнейшие инструкции вы получите в развалинах.

— Хорошо! Я сейчас же прикажу оседлать лучшую лошадь и…

— Этого не нужно. Спуститесь под мост, и там вы найдете лодку. Через час вы спуститесь по течению реки к тому месту, где начинается Вертский лес. Вы войдете в кусты, которые называются Раздвоенным лесом, и там найдете готовую оседланную лошадь. До свиданья!

Сказав это, незнакомка знаком руки простилась с графом и быстро исчезла. Не раздумывая над странностью приключения, граф Эрих де Кревкер спустился под мост, вскочил в лодку, которую нашел там, обрубил кинжалом причал и одним взмахом весел выехал на середину реки. Мерта бежала очень быстро, но граф отлично управлялся с веслами и меньше чем через час уже был у того места, которое ему указала незнакомка. Граф выскочил на берег и собрался углубиться в кусты, когда на реке послышался плеск весел. Кревкер прислушался, но звук внезапно прекратился.

— Должно быть, я ошибся, — сказал он и вошел в кусты, направляясь к полянке, где должна была быть лошадь, обещанная незнакомкой.

Но по мере того как он шел, он слышал за собой звук чьих-то шагов, который сейчас же смолкал, как только граф останавливался и прислушивался, — совсем так же, как это было только что с веслами.

«Однако! — подумал Кревкер. — Уж не выслеживают ли меня?»

Он положил руку на эфес шпаги и снова пошел вперед. Тут невдалеке послышалось ржание лошади. Граф свернул в сторону, но звук преследовавших его шагов показал, что и неизвестный спутник тоже повернул в эту сторону. Только теперь таинственный преследователь ускорял шаги и нагонял графа. И в тот самый момент, когда граф увидел на полянке лошадь, его опередила какая-то тень, которая подскочила к лошади и схватила ее за поводья.

— Прочь, мужик! — крикнул граф. — Эта лошадь предназначена мне!

— Ступай прочь ты сам! — ответил незнакомец. — И прежде всего знай, что я дворянин!

— В таком случае позвольте мне заметить вам, что вы держите себя несколько странно для дворянина, стараясь овладеть чужой лошадью!

— Меня зовут сир д'Арнембург, и я клянусь своим незапятнанным именем, что вы ошибаетесь!

— Извините, мессир Арнембург, но я приехал на лодке из Нанси специально для того, чтобы отыскать лошадь на этой полянке!

— А я специально явился из своего замка, чтобы найти лошадь на этой самой полянке!

— В таком случае, — сказал граф, — я не вижу иного способа разрешить вопрос, кроме…

— Кроме того, что я уже хотел предложить вам сам, — ответил Арнембург, и молодые люди, скинув плащи, обнажили шпаги.

Они уже скрестили оружие, как вдруг до них донесся звук ржания. Но — странное дело! — этот звук шел слева, а лошадь, которую оспаривали молодые люди, находилась совсем близко и справа от них. Значит, была и вторая лошадь?

Молодые люди опустили оружие и посмотрели друг на друга.

— Мы с ума сошли, — сказал граф, — ведь тут имеется по лошади для каждого из нас!

— Я тоже так думаю! — отозвался сир д'Арнембург.

Лошадь заржала еще раз. Граф направился в ту сторону, откуда доносился звук, и действительно вернулся с лошадью.

— Ей-богу, мессир, — сказал он, — лошадей-то действительно две! Но только одна вороная, а другая белая. Какая же назначена для вас и какая для меня?

— Этого я уже не знаю.

— Да как же быть?

— Но пожалуйста, выбирайте! — предложил Арнембург.

— О, после вас! — любезно отклонил граф Кревкер.

— Да уверяю вас, что мне это совершенно безразлично! Лишь бы только лошадь довезла меня до Замка Дьявола, а там…

— Что такое? — сказал граф. — Куда?

— К Замку Дьявола, то есть к развалинам, которые так называются.

— Но ведь я тоже направляюсь туда!

— Да? — вспыхнув, переспросил Арнембург.

— Но ведь, насколько мне известно, развалины необитаемы, — заметил граф.

— Они станут обитаемыми на эту ночь, раз меня ждут там, — ответил Арнембург.

— Да ведь меня тоже ждут!

— Знаете что? Это начинает становиться чересчур странным! Вы приезжаете в лодке — я тоже, вас ждет одна лошадь — меня другая, вы едете в Замок Дьявола — я тоже. Что все это значит?

— Очевидно лишь то, что мы едем с одинаковой целью!

— Но я не знаю, что это за цель!

— И я тоже!

На минуту воцарилось молчание. Затем сир д'Арнембург заговорил снова:

— А все же я могу рассказать вам кое-что, что возбудит ваше любопытство!

— Пожалуйста, я слушаю вас!

— Я уже сказал вам свое имя. Прибавлю, что я родом люксембуржец и состою на службе у его светлости герцога Гиза, да продлит Господь его часы!

— Я тоже служу герцогу!

— В качестве капитана герцогских войск я стоял гарнизоном в городе Меце.

— И я тоже!

— Так вот там, в Меце, я почувствовал всепожирающую страсть к женщине, до которой мне было далеко как до луны!

— Это слово в слово то же самое, что случилось со мной!

— Я похоронил эту любовь в глубочайших недрах своего сердца, — продолжал люксембуржец, — как вдруг сегодня утром получаю записку: «Вы любите такую-то, и эта дама знает о Вашей любви».

— Простите, — перебил его граф, — как же могла эта дама узнать о вашей любви, раз эту любовь вы похоронили в «глубочайших недрах вашего сердца»?

— О, это произошло совершенно неожиданным образом. Несколько месяцев тому назад я был в церкви, где никого не было, как я, по крайней мере, думал. Там, упав ниц пред лицом Всемогущего, я…

— Там вы обратились к Богу с просьбой залечить ваше сердце от безумной роковой любви, а любимая вами дама в это время находилась за выступом вблизи вас?

— Вот-вот!

— И эта дама услыхала, как вы признавались Богу в своей любви к ней?

— Но позвольте! Кто мог сказать вам все это?

— Никто.

— Но тогда как же…

— Ваша история — точнейшее повторение моей собственной, — сказал граф.

— Что такое? — грозно крикнул люксембуржец.

— И я могу даже назвать вам имя любимой вами особы! — невозмутимо продолжал Кревкер и, наклонясь к уху люксембуржца, прошептал ему что-то такое, от чего д'Арнембург подскочил словно ужаленный.

Между тем граф, назвав Арнембургу таинственное имя, отступил с поклоном на шаг и сказал:

— Насколько я вижу, мы соперники!

— Я тоже так думаю!

— Следовательно, нам остается лишь прибегнуть к оружию!

— Но позвольте!..

— Мы должны биться насмерть!

— Погодите, сударь, — холодно прервал графа д'Арнембург. — Надеюсь, вы не заподозрите, что я способен испугаться чьей-нибудь шпаги?

— Я этого не думаю во всяком случае!

— И все же я нахожу ваше предложение решить вопрос поединком совершенно неприемлемым. Этот способ не годится, не подобает для данного случая!

— Однако позвольте! Вы только что были готовы драться из-за лошади! Значит, вы находите, что женщина не стоит того?

— Ничего подобного. Я думаю, что раз женщина, из-за которой вы хотите драться, назначила нам здесь свидание, то у нее должны были быть для этого основательные причины. Очевидно, она решила, что любовь обязывает к преданности и что если мы действительно любим ее, то подумаем не о себе, а лишь о ней. Раз она зовет нас — значит, она нуждается в нас, и не в одном только, а в обоих!

— Вы совершенно правы, — согласился граф. — Мы должны спрятать шпаги в ножны и мирно ехать вместе к развалинам, где мы узнаем, что нас ожидает.

— Отлично! — сказал люксембуржец. — В таком случае благоволите выбрать лошадь.

— Я беру черную.

— Ладно, — ответил Арнембург, садясь на белую.

— Знаете ли вы дорогу? — спросил граф.

— Нет, — ответил его спутник, — но мне было сказано, что лошадь сама доставит меня куда нужно.

— Ну а я знаю дорогу и буду руководить нашим путем!

— Отлично! Вперед!

Молодые люди дали шпоры лошадям, и граф Эрих повел своего спутника по узкой тропинке, которая шла к Долине Фей.

Оба они ехали молчаливо, погруженные в свои мысли, и оба думали почти одно и то же: «Раз нас двое — значит, ясно, что женщина, которую мы оба любим, сама не любит ни одного из нас. Но ей нужны наши шпаги, и вот она зовет нас к себе!»

Но еще другая мысль скользнула у каждого из них: «А все же, как знать? Быть может, если бы я был один, то…»

И оба они уже жалели, почему не решили вопроса смертным боем!

Когда они подъезжали к Долине Фей, над которой высились развалины старого замка, до них донесся стук чьих-то копыт и чье-то энергичное немецкое проклятие.

— Это еще что? — спросил граф Эрих.

В этот момент взошла луна, и на освещенной ею долине вырисовалась фигура всадника, который, заметив наших путешественников, направился к ним.

— Скажите, господа, — обратился он к ним, — вы здешние?

— Да, — ответил Кревкер.

— В таком случае не укажете ли вы мне, как проехать к Замку Дьявола?

— Как, — воскликнули в один голос Кревкер и Арнембург, — вы тоже едете туда?

— А разве и вы держите туда путь?

— Ну да! Нас ждут к двенадцати часам.

— Да ведь и меня тоже!

— Но если это так, — сказал граф, — то вы, наверное, не встретите никаких препятствий к тому, чтобы назвать нам свое имя?

— Меня зовут Конрад ван Саарбрюк, я вассал герцогов Лотарингских!

— А не можете ли вы сообщить нам, что заставило вас пуститься в этот путь?

— Я нашел у дверей своего замка странную записку, приколотую кинжалом.

— Ручаюсь, что записка начиналась словами: «Если Вы по-прежнему любите…» — сказал граф Эрих.

— Почему вы знаете? — удивленно воскликнул Конрад.

— И что вы любите знатную даму, до которой вам далеко как до звезд! — прибавил Арнембург.

— Но позвольте…

— И мы можем даже назвать вам ее имя!

— Ну уж это…

Граф наклонился к уху барона ван Саарбрюка и что-то шепнул ему.

— Но кто же мог сообщить вам мой секрет? — изумленно спросил барон.

— Никто, — ответили ему молодые люди. — Дело в том, что мы тоже любим эту даму.

Барон схватился за эфес шпаги. Арнембург рассмеялся.

— Полно! — сказал он. — Раз она призывает всех, кто любит ее, значит, она нуждается в них во всех!

— Вы правы, — согласился Конрад.

— Значит, нам нет основания ссориться, а будем вместе продолжать наш путь. Позвольте и мне назвать себя: я — Лев д'Арнембург.

— А я — граф Эрих де Кревкер!

— Ручаюсь, — продолжал Арнембург, — что до получения этой записки вы не знали, что ей известно о вашей любви! Как же она узнала о ней?

— Однажды мне пришлось спасти ее на охоте от разъяренного кабана, и моя тайна вырвалась у меня.

— Откровенно говоря, мне это даже нравится, — сказал Лев смеясь. — Это, по крайней мере, вносит хоть некоторое разнообразие, а то нашу любовь она открыла одним и тем же образом.

— И должен сознаться, что вы оказались смелее меня! — прибавил граф Эрих.

— Я всегда смел, когда выпью, — флегматично ответил барон.

— А в тот день вы выпили?

— Да, но немного: бурдюк рейнвейна!

— Однако! — пробормотали в ответ молодые люди.

Разговаривая таким образом, молодые люди безостановочно взбирались по холму, на вершине которого высились развалины старого замка. Среди руин только одна башня уцелела более или менее. Эрих де Кревкер, который ехал впереди всех, первый очутился на пороге и сейчас же, обернувшись к своим спутникам, воскликнул:

— Черт возьми! А вот и четвертый, господа!

Действительно, в глубине громадной башни виднелся ярко горевший огонь очага, у которого примостился молодой человек лет двадцати пяти. Услышав голос графа, он встал и положил руку на эфес шпаги. Но Эрих не обратил на это ни малейшего внимания и, не слезая с лошади, въехал прямо во внутренность башни.

— Кто вы такой? — удивленно спросил его молодой человек.

— Меня зовут граф Эрих де Кревкер, — ответил тот.

Увидев, что за графом следуют еще двое, молодой человек окончательно изумился и вскрикнул:

— Да что вам нужно здесь, господа?

— Нам назначено здесь свидание в полночь.

— В полночь?

— Как и вам, должно быть?

— Да, вы правы!

— Я уже имел честь сообщить вам, — сказал тогда граф, — что меня зовут Эрих де Кревкер.

Молодой человек поклонился.

— Вот этого господина зовут Лев д'Арнембург!

Молодой человек снова поклонился.

— А вот этот господин — барон Конрад ван Саарбрюк!

Молодой человек отдал третий поклон и сказал:

— Господа, я бургундский дворянин, и меня зовут Гастон де Люкс.

— Батюшки! — сказал граф. — Ведь вы были пажом герцога Генриха Гиза?

— Еще пять лет тому назад я был им!

— И вас пригласили сюда на свидание к двенадцати часам таинственной запиской?

— Да, все это верно.

— В таком случае, — заявил Эрих, — тут дело не обошлось без любви!

— Да вам-то какое дело до этого! — нетерпеливо ответил Гастон, вздрогнув.

Переговариваясь, прибывшие спешивались, по очереди привязывали лошадей к дереву, которое неизвестными путями пробилось сквозь развалины, и подсаживались затем к огню.

— Так вас интересует, какое нам дело до этого? — насмешливо сказал Кревкер. — Да видите ли, весьма возможно, что мы все отлично знаем ваш секрет!

— У меня имеется всего-навсего один секрет, но он затаен так глубоко в моем сердце, что лишь один Бог может знать его!

— Только Бог? Ну а она?

— Кто «она»? — крикнул Гастон, подскакивая на обрубке дерева, служившем ему сиденьем.

— Она, то есть та женщина, которую вы любите так же, как любим ее и все мы!

— Этого не может быть! — с отчаянием в голосе крикнул Гастон.

— В жизни часто случается невозможное, — ответил граф, — а в доказательство я, если хотите, могу назвать вам ее имя!

— Это совершенно излишне! — сказал сзади них звучный, красивый женский голос, заставивший их вздрогнуть и сорваться с места.

У порога остановилась женщина, сбросившая с головы капюшон и подставившая свое розовое, обрамленное золотистыми кудрями лицо красноватым отблескам горевшего костра. Она была сложена очень красиво и хрупко, но под этой хрупкостью чувствовалась стальная мощь души, заставляющая повиноваться самую грубую физическую силу. И действительно, молодые люди, которые испытали уже не одну опасность и много раз бестрепетно смотрели в лицо смерти, опустили теперь головы под ласковым, но твердым взором женщины.

— Граф де Кревкер, — заговорила женщина, — вам совершенно ни к чему произносить без нужды мое имя, потому что я сама могу сказать вам его. Да, именно я — та, которую вы все любите, и меня зовут Анна Лотарингская, герцогиня Монпансье! — Она окинула сверкающим взглядом склоненные головы молодых людей и продолжала: — Да, вот вы и все здесь, мои герои! Вот вы и здесь, четыре красавца, которым я невольно внушила страстную, пылкую любовь! Так здравствуйте, привет вам всем! Здравствуйте вы, граф Эрих де Кревкер, который однажды бросился с опасностью для жизни в волны Рейна, чтобы переплыть на противоположный берег и принести мне любимый цветок! Здравствуйте вы, сир Лев д'Арнембург, который однажды положил на месте немецкого рыцаря, осмелившегося затронуть честь моего дома! Здравствуй ты, Гастон де Люкс, прежний паж моего возлюбленного брата и товарищ моих детских игр! И вам привет, барон Конрад, которому я обязана своей жизнью! Привет вам всем, дорогие господа мои! О, я знаю, что все вы страстно любите меня, и, если бы мне пришлось выбирать между вами, я очутилась бы в страшном затруднении. Все вы одинаково красивы, храбры, благородны и честны! Я не принадлежу к числу тех принцесс, которые кичатся своими предками. Я знаю, что рыцари, подобные вам, стоят дороже, чем принцы крови, и, если бы я могла объединить вас всех вчетвером в одном человеке, я без колебаний вложила бы свою руку в его!

Крик энтузиазма покрыл слова герцогини. Поблагодарив кивком за выраженные ей чувства, она продолжала:

— Но вас четверо, и я не могу любить вас всех страстной любовью. Зато я хочу любить вас любовью нежной сестры, чтобы превратить вас из злобных соперников в любящих братьев. Я хочу объединить вас одним знаменем, одной целью, одним служением великому делу!

Все четверо с недоумением переглянулись.

— Господа, — продолжала герцогиня, — у Франции вместо настоящего короля на престоле сидит какая-то жалкая тень, лишь унижающая Францию и королевское величие. Я хочу дать Франции настоящего короля, и этим королем будет мой брат — Генрих Гиз, а люди, которым я хочу поручить, доверить это гигантское дело, это вы, господа! — При этих словах все четверо горделиво приосанились. Герцогиня закончила: — В тот день, когда мой брат Генрих Гиз будет венчан на царство короной французских королей, вы кинете между собой жребий, и победитель станет мужем Анны Лотарингской, герцогини де Монпансье.

Все четверо подняли руки и дрожащим голосом принесли, обращаясь к распятию, которое держала в руках Анна, нижеследующую клятву:

— Мы клянемся пожертвовать всей своей жизнью и пролить в случае надобности всю свою кровь до последней капли за Генриха Лотарингского, герцога Гиза, который должен стать королем Франции!

— Так за дело же, господа! — воскликнула герцогиня, голубые глаза которой метали молнии.

— Да что же это такое? — сердито пробормотал Маликан, сидя теплым августовским утром на пороге своего кабачка. — Что же это за порядки, позвольте вас спросить? Когда швейцарцы находятся на страже в Лувре, герцог Крильон приказывает запирать все ворота и калитки, а раз все луврские ворота и калитки заперты, как же будут швейцарцы ходить к Маликану за стаканчиком-другим вина? А если они это не будут делать, то, позвольте вас спросить, чем же будет жить старик Маликан? Правда, я сделал из Миетты важную даму, но… но сам я все же завишу от своего ремесла! И, как на грех, даже и со стороны-то нет ни одного клиента!

Сжалилась ли судьба на сетования старого беарнца, или, наоборот, она хотела показать ему, насколько преждевременны подобные сетования, только в этот момент по деревянному настилу прозвучали лошадиные копыта, и кабатчик увидел всадника, направлявшегося к его заведению. Этим всадником был юный Рауль, красавец паж Рауль, сумевший, как говорили в Лувре, серьезно затронуть непобедимое доселе сердечко красавицы, насмешницы и интриганки Нанси.

Рауль возвращался из Гаскони. Женившись на Миетте, наш старый приятель Амори де Ноэ почему-то почувствовал непреодолимую потребность совершить вместе с молодой женой путешествие по Наварре и, отправившись туда, взял с собой и пажа Рауля. Зачем? Это оставалось в секрете между ним, Генрихом Наваррским и Нанси. Даже сам Маликан не был посвящен в это: он знал лишь, что Рауль сопровождал чету новобрачных в ее путешествии.

— Ба, мсье Рауль! — радостно воскликнул старый кабатчик, обрадованный тем, что может узнать что-нибудь о племяннице. — Вы возвращаетесь из дальнего пути?

— Ну, ты это видишь по пыли, которая покрывает мою одежду! — ответил юноша, соскакивая с лошади. — Здравствуй, Маликан! Дай мне, пожалуйста, стакан вина! Я просто умираю от жажды!

— Войдите, мсье Рауль!

Паж привязал лошадь к одному из железных колец, приделанных с этой целью у наружной стены, и вошел в кабачок.

— Вы из Наварры? — спросил Маликан.

— Прямым путем!

— А Миетту вы видели?

— Я расстался с нею неделю тому назад.

— Как поживает господин де Ноэ?

— Пять дней тому назад, когда я покинул его, он чувствовал себя совсем хорошо.

— То есть как это? — с негодованием сказал Маликан. — Разве господин де Ноэ уже покинул свою жену?

— О, всего только на несколько дней!

— Уж не разлюбил ли он ее? — продолжал спрашивать кабатчик, нахмурившись.

Рауль искренне расхохотался, а затем сказал:

— Успокойся! Господин де Ноэ обожает свою жену не меньше прежнего, но ему было необходимо совершить какую-то поездку. Куда и зачем — этого я не знаю, и будет лучше, если ты даже не станешь расспрашивать меня об этом. Зато я надеюсь, что ты посвятишь меня во все, что произошло в это время в Париже!

Маликан взял Рауля за руку и подвел его к двери кабачка, после чего сказал, показывая на одно из окон верхнего этажа Лувра, в котором смутным пятном виднелась какая-то женская головка:

— Смотрите, если у вас зрение так же остро, как у старика Маликана, то вы узнаете в этой даме мадемуазель Нанси, ту самую, которая сумеет лучше меня, старика, посвятить вас во все происшедшее! Знаете ли, — прибавил он, хитро подмигивая правым глазом, — мы, мужчины, никогда не сравнимся в осведомленности с женщинами!

Неизвестно, обладал ли Рауль таким же острым зрением, как Маликан, или любовь является лучшим биноклем, но он сейчас же узнал белокурую Нанси, и сердце у него забилось.

— Ты прав! — сказал он, поспешно отвязывая лошадь. — Нанси должна знать многое, чего не знаешь ты!

Затем, попрощавшись с Маликаном, он вскочил в седло и галопом погнал лошадь к Лувру, у зарешеченных ворот которого постучал эфесом шпаги.

Швейцарец-часовой открыл калитку и, узнав пажа, воскликнул:

— А, мсье Рауль! Это хорошо, что вы приезжаете днем, а то с возвращением королевы Екатерины…

— Что такое? — удивленно переспросил паж.

— А то, что с возвращением королевы Екатерины ночью никто не имеет права входить в Лувр.

— Как, разве королева Екатерина вернулась?

— Да, — ответил швейцарец, пропуская пажа во двор.

Рауль въехал в двор, бросил поводья первому попавшемуся солдату и стремглав понесся вверх по маленькой лестнице, которая вела в верхние этажи Лувра, то есть в помещения пажей и камеристок.

На первой же площадке он встретил Нанси, которая, то краснея, то бледнея, ждала его. Она без всяких околичностей бросилась к нему на шею.

— Ах, милочка Рауль! Честное слово, я глубоко почувствовала твое отсутствие! — воскликнула она, после чего взяла его за руку и потащила наверх. — Скорее! Сегодня в Лувре танцевали, и все спят еще!

— А, так в Лувре танцевали?

— До утра!

— Черт возьми! — пробормотал Рауль, который связывал это обстоятельство с возвращением королевы Екатерины.

Нанси провела Рауля в свою комнату и толкнула его на табурет, тогда как сама уселась в большом кресле, где свернулась клубочком вроде хорошенькой кошечки.

— Бедный Рауль, в каком ты виде! — сказала она, оглядывая запыленную одежду пажа.

— Господи! — ответил Рауль. — В дороге мне некогда было заниматься туалетом. Надеюсь, что вы простите меня!

Нанси улыбнулась, показывая два ряда великолепных жемчужно-белых зубов, после чего спросила:

— Ну-с, как мы путешествовали?

— Да, в общем, очень хорошо, только… было очень грустно!

— Неужели?

— Ну да! Ведь я все время думал о вас!

— Гм! — сказала Нанси. — Вот уже три недели, как я жду этого ответа! Иначе, разумеется, и быть не могло!

— Вы сами отлично знаете, что я вас очень люблю, Нанси!

Камеристка королевы Маргариты слегка покраснела и не выказывала ни малейшего сопротивления, когда Рауль взял ее маленькую ручку и принялся страстно целовать ее.

— Да, вот что, Нанси, — сказал паж, когда его чувства получили некоторый исход, — неужели правда, что королева Екатерина вернулась? Ведь король торжественно заявил, что она будет сослана в Амбуаз, откуда не выйдет до самой его смерти?

— Да, он заявил это, но теперь уверен, что королева ему так нужна, что ему без нее не обойтись!

— Ну вот еще!

— В Амбуаз она и была сослана после свадьбы принцессы Маргариты, но из своего уединения не переставала следить за делами королевства. И вот однажды она открыла заговор гугенотов, о котором и сообщила королю.

— Заговор?

— Да. Во главе его стоял какой-то лимузенский дворянчик по имени де Кот-Гарди, которого и удалось арестовать по точным указаниям королевы.

— Это странно!

— Заговорщика пытали, но в Лувре усиленно говорили, что пытка была чистейшей комедией.

— Да зачем же?

— Постой! Этот господин под пыткой признался во всем, и его приговорили к смертной казни, которая должна была состояться вчера утром. Но когда пришли за осужденным, оказалось, что он таинственным образом убежал!

— Да где он был заключен?

— В Шатле.

— В Шатле? Откуда бежать нельзя? — смеясь, спросил Рауль. — А, теперь я понимаю все!

— Кто же не понимает! — ответила Нанси. — Одним словом, это открытие заговора показало королю, до какой степени ему необходима королева-мать, и указ о ссылке был отменен!

— Ну а Рене что?

— Рене по-прежнему в Шатле, и каждый день Крильон за обедом у короля повторяет: «Черт возьми, ваше величество! Парламент, по-моему, сделал большую ошибку, приговорив Рене к колесованию, так как приговор до сих пор не приводится в исполнение. Уж лучше бы парламент оправдал его: не так бы ему было зазорно!»

— А что отвечает король?

— Король испуганно смотрит в сторону и не решается взглянуть Крильону в глаза.

— А королева-мать?

— Она смотрит на Крильона уничтожающим взглядом, но тоже ничего не говорит!

Нанси хотела рассказать своему приятелю о всех выдающихся событиях, происшедших в Париже и Лувре во время отсутствия Рауля, но в этот момент бумажка, привязанная к веревке, которая выходила из-под пола, пришла в движение и зашелестела: это было условленным знаком между наваррской королевой Маргаритой и ее камеристкой.

— Постой! — сказала Нанси. — Опять какие-то новости!

— Да неужели? — воскликнул Рауль.

— Посиди здесь и подожди меня, — сказала Раулю Нанси, дернув за веревку и этим показав Маргарите, что ее сигнал понят и услышан.

— А вы долго пробудете там? — спросил паж.

— Не знаю.

— Но могу ли я уйти отсюда, если вы запоздаете?

— Нет.

— Почему?

— Да потому, что мне надо очень долго говорить с тобой, — с капризной улыбкой ответила Нанси.

— Но пойми…

— И я должна ввести тебя в курс всех луврских событий, чтобы ты не совершил какой-нибудь ошибки. Понял?

Сказав это, Нанси кинула Раулю дразнящую улыбку и скрылась, заперев влюбленного пажа на ключ, чтобы ему не пришло в голову бродить в ее отсутствие по Лувру. Затем она спустилась в помещение королевы Маргариты; к своему удивлению, она застала ее уже вставшей и притом одну: обыкновенно в этот час королева еще была в постели, и Генрих был около нее.

— Запри дверь за собой, крошка, и подойди ко мне! — сказала Маргарита, бледность и волнение которой сразу бросились в глаза камеристке.

— В чем дело, ваше величество? — спросила Нанси, исполнив приказание своей госпожи. — Вы так бледны, так расстроены! И его величества здесь нет, хотя обыкновенно…

— Тссс! — сказала Маргарита, прикладывая палец ко рту. — Тише! Знаешь ли, король Карл послал за Генрихом!

— Вероятно, он хочет поговорить с ним об охоте?

— То-то и дело, что о религии! Пойми, крошка: король Карл всю прошлую ночь работал с королевой Екатериной!

От этого сообщения у Нанси сбежал со щек весь румянец и глаза беспокойно забегали по сторонам.

— Знаешь ли, — продолжала Маргарита, — вчера за ужином, то есть после этой «работы», король Карл ни с того ни с сего вдруг заявил, что он желает, чтобы в его королевстве все исповедовали одну веру. Ну а сегодня он вдруг присылает Крильона за Генрихом…

При этом известии лицо Нанси просветлело.

— А, — сказала она, — значит, за его величеством приходил Крильон? Это меня успокаивает! Ведь если король задумает лишить своего покровительства наваррского короля, то первым делом его немилость коснется герцога Крильона, а потом уже всех остальных. Раз же Крильон по-прежнему находится при его величестве, значит, враждебная нам сторона еще не восторжествовала!

— Ты думаешь? — спросила Маргарита.

— Ну конечно! Кто ежедневно твердит королю Карлу, что Рене надо казнить? Крильон! Кто готов пуститься на что угодно, лишь бы Рене не был казнен? Королева Екатерина! С чьей стороны может ждать беды король Генрих? Со стороны королевы Екатерины! Милость или немилость к Крильону служит верным признаком степени влияния королевы, а следовательно, и безопасности короля Генриха. Первым признаком того, что королева-мать овладеет прежней полнотой влияния и власти, явится освобождение Рене из тюрьмы. Но само собой разумеется, что одновременно с этим пострадает Крильон. Значит, раз сегодня Крильон еще на службе, то сегодня королю Генриху еще ничто не грозит!

— Сегодня? Ну а завтра? — тревожно спросила Маргарита.

— Гм! — ответила Нанси. — Что касается завтрашнего дня, то после того, что произошло в Лувре, я ни за что не ручаюсь!

— А что же произошло? — испуганно спросила Маргарита.

— На первый взгляд — пустяки, но если смотреть в глубь вещей, то…

— Да что именно?

— Ее величество королева Екатерина приняла вчера вечером графа Эриха де Кревкера!

— Кревкера? — переспросила Маргарита. — Ну и что же? Ведь это, кажется, стариннейший дворянский род в Лотарингии?

— Совершенно верно, — подтвердила Нанси. — Но вашему величеству должно быть хорошо известно, что я сама тоже родом оттуда и что этим-то и объясняется мое имя Нанси. Таким образом, я хорошо знаю Эриха и могу себе представить, что означает его визит к королеве Екатерине. Надо сказать вашему величеству, что я еще девочкой часто встречала графа и убедилась, что он любит какую-то даму без надежды на взаимность…

— Ну да, — перебила ее Маргарита, — по крайней мере, этой любовью объясняют необычайную мрачность и задумчивость графа Эриха! Безнадежная любовь располагает к мрачности.

— Совершенно верно, — согласилась Нанси, розовея от неизвестной причины, — как любовь разделенная располагает к излишней жизнерадостности. Но подумайте сами, ваше величество, какая любовь может быть безнадежной в положении графа Эриха? Он молод, красив, богат. Трудно предположить, чтобы он не мог снискать любовь своей дамы. Однако он ни за кем не ухаживает, потому что иначе было бы известно, кто именно та непреклонная красавица, которая отказывается увенчать любовь Кревкера. А ведь заметьте, ваше величество, что о любви графа Эриха известно только то, что эта любовь существует, но больше ничего. Из этого всякий проницательный человек может заключить, что Кревкер сгорает страстью к какой-нибудь такой особе, которая недостижима для него по своему рангу.

— Допустим, что так. Что же из этого следует?

— Очень многое, если подумать над этим, ваше величество! Кревкеры — знатнейший род в Лотарингии. Кто выше их? Только принцы крови. Только принцесса и может представлять собой объект недостижимых мечтаний графа Эриха!

— А, так ты думаешь, что граф де Кревкер влюблен в герцогиню Монпансье?

— Нет, ваше величество, — ответила хитрая камеристка, — я не думаю, а уверена в этом! Ну посудите сами. Граф Эрих был мрачен, задумчив и избегал с некоторых пор посещать двор своего принца. Вдруг я встречаю его здесь и вдобавок совершенно преобразившимся. Он сияет надеждой, его взор горит ожиданием счастья. Затем, что ему здесь делать? Если бы он явился по собственной воле, то ему нечего было бы скрывать свое посещение, однако, когда я остановила его на лестнице, он поспешил сказать мне: «Не говори никому, крошка, что ты видела меня здесь!» Значит, он явился не просителем, явился не затем, чтобы исходатайствовать себе какое-нибудь придворное положение при французском дворе, а прибыл в качестве посла от герцога Гиза к королеве Екатерине. Но прежде он избегал двора Гизов. Прежде он был мрачен, а теперь вдруг сияет и берет на себя поручения от Гиза.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что герцогиня подарила графа взаимностью?

— Ну вот еще! Герцогиня — достаточно ловкая женщина, чтобы суметь ограничиться одними неясными обещаниями. Но теперь примите во внимание, ваше величество, что при дворе герцога Гиза половина молодежи смертельно влюблена в герцогиню Анну. Что, если эта хитрая женщина обещает в далеком будущем свою любовь каждому из них в награду за услугу, которую они окажут ей теперь? Ведь у герцогини окажется тогда в распоряжении целый отряд храбрецов, готовых ради голубых глаз герцогини на все! Между тем ее всегдашней мечтой было видеть своего брата Генриха как можно ближе к престолу Франции, если только не на самом престоле. Преображение графа де Кревкера заставляет меня думать, что герцогиня уже начала свою кампанию, а тайный визит графа к королеве-матери внушает мысль, что Гизы хотят заручиться ее содействием, рассчитывая на гнев и возмущение властолюбивой женщины, влияние которой вдруг упало. Ну а как Гизы, так и ее величество одинаково ненавидят вашего супруга. Вот почему я и говорю, что теперь ни за что ручаться нельзя!

Маргарита не успела ответить что-либо хорошенькому политику, как в дверь постучали и знакомый голос Генриха сказал:

— Это я!

Маргарита сейчас же вскочила, подбежала к двери, впустила мужа и с боязливостью спросила:

— Ну что?

Юный король обнял жену и сказал:

— Успокойтесь, дорогая моя, пока еще мы не совсем рассорились с возлюбленным братом Карлом!

— Пока еще?… — в ужасе повторила Маргарита.

— Но это не заставит себя ждать! — продолжал Генрих смеясь. — Представьте себе, вчера королева Екатерина напрягла все усилия, чтобы король отправил нас в Наварру, и, как мне рассказывал Крильон, мой возлюбленный брат Карл был готов исполнить просьбу своей матушки; но она испортила все дело большой неловкостью: вздумала просить об освобождении Рене. Ну, король рассердился, и королева ушла ни с чем! Помимо того, вчера случилось еще много всякой всячины!

— А именно? — спросила Маргарита.

— Сейчас узнаете, — ответил Генрих, усаживаясь.

Что же произошло у короля?

Играя с Пибраком и Крильоном в ломбр, король, страдавший в последнее время припадками меланхолии, неожиданно шлепнул картами о стол и сказал:

— Знаете ли, господа, ведь в последнее время я положительно лишился сна!

Королевские партнеры тоже положили свои карты на стол. Пибрак, как истинный дипломат, стал выжидать, чтобы король яснее выразил свою мысль, но Крильон, поддерживая свое реноме человека без страха, небрежно ответил:

— Ну что же, тут нет ничего удивительного, государь!

— Ах вот как! Вы так думаете? — язвительно спросил король.

— Ну конечно! Теперь стоят очень жаркие ночи, и Лувр кишит комарами [4], укол которых очень болезнен!

— Друг мой Крильон, — добродушно ответил король, — ты все-таки изрядный болван!

Крильон вспыхнул, его ноздри раздулись, но он, смеясь, сказал:

— Черт возьми, государь! Только вы один во всем мире и можете безнаказанно говорить со мной таким образом, потому что будь это…

— Ну-ну! Не сердись, мой честный Крильон! — сказал Карл IX. — Я в очень плохом настроении, а в такие моменты готов ругать без всякого повода всех и каждого!

— Ну так и не будем говорить об этом, государь! — сказал Крильон, удовлетворенный извинениями короля. — Итак, ваше величество оказали мне честь сообщить, что вы в последнее время спите плохо и в этом, очевидно, виноваты не комары…

Губы короля искривились страдальческой улыбкой.

— Ну нет! — сказал он. — Комары действительно немало мешают мне спать, но только бескрылые, настоящие комары, вроде герцога Гиза и его братцев!

— Ну что же, — буркнул Крильон, — это и на самом деле немаловажная причина!

— А кроме того, тут еще этот наваррский королишка…

— Наваррский король — верный подданный вашего величества! — напрямик отрезал Крильон.

— Но он глава гугенотов! — крикнул Карл.

— Ну так что же из этого? Сам я католик, и если защищаю короля Генриха, то уже никак не в качестве сообщника. Да и когда лгал или обманывал герцог Крильон? Так вот, ваше величество, поверьте слову Крильона, что если Франции будет грозить враг, то сто тысяч вооруженных гугенотов явятся с предложением услуг своему законному повелителю, королю Франции!

Слова Крильона произвели прекрасное впечатление на Карла IX, но не успел он углубить и укрепить это впечатление, как в дверь постучали.

Осторожный Пибрак, конечно, смолчал и тут, но Крильон с обычной грубоватой прямотой выругался:

— Чтобы черт побрал ту надоеду, которая лезет сюда!

Дверь открылась, и на пороге показалась «надоеда». Это была королева Екатерина. Она была разодета и так и сыпала во все стороны благожелательными улыбками.

«Гм!» — подумал Пибрак.

«Черт!» — внутренне выругался Крильон.

Ведь оба они отлично знали, что хорошее настроение и улыбка Екатерины Медичи не предвещают ничего хорошего!

— Доброго вечера, ваше величество! — сказал король, вставая. — Уж не хотите ли вы принять участие в нашей игре?

— С большим удовольствием, — сказала королева, присаживаясь.

Карты были розданы на четверых.

— Вы отлично делаете, ваше величество, что развлекаетесь теперь! — сказала королева, взяв в унизанные кольцами пальцы сданные ей карты.

— А почему именно теперь, матушка?

— Потому что вскоре вам будет не до того!

— Что вы хотите сказать этим? — спросил король, вздрогнув.

Екатерина вздохнула:

— Увы, государь, мы живем в плохие времена!

Король нетерпеливо бросил карты на стол, и его взор загорелся раздражением.

— Уж не собираетесь ли вы сообщить мне о новом заговоре? — спросил он.

Ответом ему был новый вздох королевы-матери.

Крильон, который словно сделал своей жизненной задачей поддразнивание Екатерины, резко сказал:

— Ручаюсь, что ваше величество собирается опять говорить о гугенотах!

Екатерина попыталась уничтожить дерзкого солдата молниеносным взглядом, но, когда она лишний раз убедилась, что ее взоры не способны поселить трепет в бесстрашной душе герцога, сказала:

— Да, пора уже вашему величеству знать всю неприкрашенную истину! Сир де Кот-Гарди бежал из тюрьмы.

— Но ведь мы это уже давно знаем, ваше величество, — с обычной бесцеремонностью перебил ее Крильон.

— Да, но король еще не знает, что заговор сира де Кот-Гарди — сравнительно пустяки.

— Господи! — снова перебил ее Крильон. — Что касается меня, то я никогда не придавал серьезного значения этой комедии!

Екатерина прикусила язык; поборов мгновенное замешательство, она продолжала:

— В настоящий момент гугеноты разрабатывают новый заговор и волнуются более, чем обыкновенно!

— Неужели? — заметил король.

— Но это так понятно, раз их глава — король Наварры.

— Полно, ваше величество! — с досадой сказал король. — Согласитесь, что вы достаточно помучили меня, прежде чем я согласился сделать его своим зятем!

Екатерина снова прикусила язык; волей-неволей ей пришлось сделать диверсию и зайти с другой стороны.

— Ах, ваше величество, — сказала она, — авось Господь откроет вам глаза в свое время, и авось это время не замедлит настать!

— Что вы хотите сказать этим?

— Существует несчастный слуга монархии, которого ненависть к гугенотам довела до эшафота, однако…

Королеве сегодня не везло: она затронула снова такой вопрос, которого лучше было бы не касаться.

Король вскочил с кресла и крикнул:

— Я знаю, о ком вы говорите! О Рене?

— Да, государь!

Король изо всей силы хлопнул по столу кулаком.

— Ну так скажу вам, что я слишком долго щадил его! Мне это надоело! Господин герцог, — сказал он, обращаясь к Крильону, — потрудитесь распорядиться, чтобы казнь была совершена завтра!

— В котором часу, государь? — спросил Крильон, торжествуя.

— В полдень!

Королева хотела что-то сказать, но король остановил ее повелительным жестом.

— Ваше величество, — сказал он, — после того как вашего милого Рене колесуют, я с удовольствием выслушаю все ваши разоблачения гугенотских козней. А теперь до свиданья! Я хочу спать! — И, боясь, чтобы королева-мать не стала приставать к нему дальше, король немедленно скрылся в спальню.

Королева Екатерина ушла, бросив грозный взгляд на Крильона. Герцог беззаботно взял под руку Пибрака и пошел с ним к выходу.

— Ах, господин герцог! — пробормотал осторожный Пибрак. — Вы играете в опасную игру!

— Ну вот еще! — ответил ему Крильон. — Я просто поклялся, что отвезу Рене на Гревскую площадь, и стараюсь исполнить свою клятву. Кстати, необходимо сейчас же отдать распоряжение. Не хотите ли пройтись со мной к Кабошу?

Пибрак с удовольствием избавился бы от этой прогулки, но не решился отказать герцогу Крильону, и они отправились вместе.

Королева-мать возвращалась к себе в состоянии неизъяснимого бешенства. Она уже так хорошо подстроила все, вернула себе расположение короля и большую часть прежнего влияния на дела, как вдруг все это полетело прахом: король назло ей ускорил казнь Рене и поручил это дело человеку, от которого нечего было ждать пощады. Правда, завтра еще едва ли успеют поспеть с этой казнью, и, по всей вероятности, она состоится не ранее как через два дня, так как различные формальности помешают расправиться с несчастным парфюмером в такой короткий срок. Конечно, с другой стороны, королевское слово стоит больше всяких формальностей… Но не все ли равно, что завтра, что через два дня? Королевское распоряжение дано, и, судя по тону, которым оно было отдано, мало надежды на его отмену.

Мы уже не раз говорили, что Рене был единственным существом на свете, которого (если не считать второго сына королевы — Генриха, ставшего королем Польским) любила Екатерина. Но такой страстный человек, как Екатерина Медичи, не умела делать ничего вполовину, и если уж она любила Рене, то любила его до самозабвения, до готовности принести ради него любые жертвы. Кроме того, в самом факте помилования или казни Рене для нее символизовалась степень ее влияния в государстве. Таким образом, нечего удивляться, если королева, пораженная в своих нежных чувствах и в своем самолюбии, готова была рвать и метать от того оборота, который приняло дело Флорентинца.

В этих мрачных думах она возвращалась к себе, как вдруг у входа в ее апартаменты ее остановил паж.

— Ваше величество, — сказал он, — прибыл какой-то чужеземец, которому необходимо видеть ваше величество по весьма нужному делу. Я проводил его в комнату вашего величества.

Екатерина была мало расположена видеть кого бы то ни было в данный момент, но неизвестный уже поджидал ее, и ей не оставалось ничего, как принять его.

В своей комнате она застала красивого молодого человека, стоявшего около ее письменного стола.

— Кто вы? — спросила она.

— Эрих де Кревкер, ваше величество!

Екатерина слишком интересовалась лотарингскими делами, чтобы не знать имен видных представителей старинных родов этой области.

— В таком случае, — сказала она, — я вижу пред собой посланника герцога Генриха Гиза?

Граф Эрих поклонился в ответ.

— С некоторого времени наши лотарингские родственники выказывали нам пренебрежение! — сказала она, силой воли заставляя себя забыть о мучившем ее деле Рене.

— Но мне кажется, что его высочество еще недавно был в Париже… незадолго до свадьбы ее величества королевы Наваррской! — улыбаясь, ответил граф.

Тон, которым он это сказал, и улыбка, которой он сопровождал свои слова, показали Екатерине, что она имеет дело с человеком, посвященным во все секреты герцога Гиза.

— Принц Генрих — просто неблагодарный человек! — сказала она.

— Он бесконечно предан вашему величеству! — ответил граф.

— Но он стал избегать французского двора!

— Но к этому его вынудили враги, и, если бы принц остался долее при дворе, его убили бы!

— Я не знаю при всем французском дворе ни одного человека, кроме короля Наварры, который мог бы желать зла герцогу!

— Совершенно согласен с мнением вашего величества!

— Но если наваррский король ненавидит герцога Гиза, зато я очень люблю герцога и могла бы уравновесить зловредное влияние Генриха Наваррского!

— Герцог надеется на это, ваше величество!

— Значит, вы посланы им? Да? Вы имеете от него письмо?

— Нет, ваше величество, его высочество находит, что не надо пользоваться компрометирующими документами, раз можно обойтись и без них. К тому же просьба герцога очень несложна, и мне поручено передать ее на словах: его высочество просит ваше величество согласиться на свидание с ним!

— Если у вас нет письма, то, наверное, герцог дал вам какой-нибудь знак, по которому я могу увериться, что вы явились действительно от него?

— Да, ваше величество, и этот знак — вот!

С этими словами граф Эрих показал королеве кольцо, которое Екатерина сразу узнала. Когда-то это кольцо принадлежало Маргарите, получившей его от отца. В минуту нежности она подарила это кольцо своему возлюбленному, Генриху Гизу. Раз оно очутилось теперь на пальце графа де Кревкера, значит, он действительно послан Гизом!

— Хорошо, я слушаю вас! — сказала Екатерина.

— Ваше величество, — промолвил тогда граф, — герцогу известно, что вы являетесь истинным столпом католицизма, имеющего верного слугу также и в моем государе. Делу католицизма в настоящее время многое угрожает, по крайней мере в самой Франции. Раз же и вы, ваше величество, как и герцог, оба одинаково прилежите сердцем и душой одному и тому же делу, то вам обоим было бы полезно свидеться, чтобы выработать совместный план действий!

— Ну, это, конечно, зависит от обстоятельств. Но я и сама готова верить, что при данном положении вещей нам полезно увидеться. Вернитесь в Нанси, граф, и скажите герцогу, что я готова тайно увидеться с ним.

— Его высочество не в Нанси. Он в Париже и ждет ответа от вашего величества!

— Но ведь вы только что сказали, что герцог опасается покушения на его жизнь со стороны наваррского короля?

— Что же, ваше величество, если вы не согласитесь на свидание с герцогом, то завтра утром он будет уже за пределами досягаемости!

— Ну что же, пусть он придет сюда!

— О нет, ваше величество! — улыбаясь, ответил граф Эрих. — Герцог дал обет не переступать порога Лувра до тех пор, пока не увидится с вашим величеством!

— В таком случае как же герцог рассчитывает повидаться со мной, если он не хочет прийти в Лувр сам? — надменно спросила королева.

— Его высочество рассчитывает, что вы посетите его в том доме, где он нашел временный приют!

— Да вы с герцогом совсем с ума сошли, если думаете, что французская королева будет бегать по ночам по Парижу для свидания с каким-то герцогом Гизом! — гневно крикнула Екатерина.

— Простите, ваше величество, — холодно ответил граф, — мне приходилось слышать, что французская королева не раз бегала ночью по Парижу, чтобы спасти жизнь дорогому ей человеку. Поэтому-то я и надеюсь, что раз вашему величеству будет обещано спасение этого близкого человека, то вы не откажетесь последовать за мной, но только в полном одиночестве, без сопровождения кого бы то ни было из придворных!

— Хорошо, — сказала королева, — я последую за вами! Потрудитесь вернуться тем же ходом, которым вы прошли сюда, а я выйду потайным. Мы встретимся с вами на набережной Сены у Лувра. Ступайте!

Королева накинула на себя плащ с капюшоном и направилась потайным ходом к потерне. Граф Кревкер вышел по большой лестнице; там он встретился с Нанси и обменялся с нею несколькими фразами.

В условленном месте он застал королеву. Взяв предложенную ей руку, она вместе со своим спутником направилась в город. Но не успели они сделать и пятидесяти шагов, как от угла одного из домов отделилась какая-то тень, и Екатерина увидела кавалера, закутанного в плащ и в шляпе, глубоко надвинутой на лоб. Этот человек подошел к ним и занял место по другую сторону королевы. Последняя невольно вздрогнула и теснее прижалась к графу.

— О, не беспокойтесь, ваше величество, — сказал ей тогда Кревкер, — это наш человек! Он, так же как и я, состоит на службе у герцога Гиза, его зовут сир Лев д'Арнембург!

Они пошли дальше. Через несколько улиц от угла дома вновь отделилась тень, и к ним присоединился третий кавалер, одетый совершенно так же, как Кревкер и Арнембург.

— Не пугайтесь и этого, ваше величество, — сказал тогда граф. — Это тоже из наших, барон ван Саарбрюк к услугам вашего величества!

— Однако, господа! — гневно воскликнула королева. — Подобный эскорт был бы очень почетен, если бы не напоминал скорее шествие арестованного!

— Ваше величество, — ответил граф, — мы должны были гарантировать себя на всякий случай!

Королева прикусила губу и промолчала. Они вошли теперь в глухой переулок, как вдруг из одного дома послышались какое-то рычание и стоны.

— Боже мой, что тут происходит?! — в ужасе сказала королева.

Королева Екатерина прислушалась, и вдруг ей показалось, что голос, моливший о пощаде, знаком ей.

— Боже мой, — сказала она, — можно бы поклясться, что это голос Паолы!

— Паолы? — удивленно переспросил граф Эрих.

— Да, это дочь Рене…

— Ах, так-так! Я уже слыхал об этой истории. Ее обесчестили уличные разбойники Парижа!

— Да, — грустно ответила Екатерина, — и я никак не могу найти ее!

В этот момент крики и стоны усилились.

— Господа! — робко сказала королева. — Нельзя ли помочь несчастной, которую здесь мучают? Быть может, это действительно Паола!

— Если вашему величеству угодно, то для нас это сущие пустяки, — ответил граф, дав знак своим товарищам.

Барон Конрад подошел к окну и постучал эфесом шпаги в дверь. В доме послышалось какое-то движение, затем одно из окон открылось, и показавшаяся в нем отвратительная голова спросила:

— Ты это, что ли, Герцог Египетский?

— Болван! — ответил ему Саарбрюк. — С тобой говорит истинный дворянин, который проткнет тебя насквозь шпагой, если ты сейчас же не откроешь двери!

— Плевать мне на дворян! — ответил оборванец, закрывая окно.

Барон ван Саарбрюк флегматически навалился плечом на дверь, та затрещала и поддалась. Граф Эрих и Лев стали за ним, королева осталась в нескольких шагах на улице.

Когда дверь распахнулась, странное зрелище представилось им. К столбу, подпиравшему покосившийся потолок, была привязана обнаженная женщина, окруженная четверыми людьми. Трое из них — оборванные мужчины — сидели и пили вино. Это были Шмель, Одышка и Волчье Сердце. Четвертая — растрепанная женщина в оборванной юбке и расстегнутом лифе — узловатой веревкой хлестала привязанную к столбу женщину. Истязательницей была Фаринетта, истязуемой — Паола. Ее лицо носило следы глубоких страданий, глаза были совершенно мутны, на губах выступала кровавая пена, и вся кожа была испещрена кровавыми рубцами.

— Это Паола! — крикнула королева.

Тогда граф обнажил шпагу, сделал несколько шагов вперед и крикнул:

— Эй вы, негодяи! Сейчас же отвязать эту женщину! Ну!

— Проваливай, молодчик! — ответил ему пьяный голос Шмеля.

Тогда граф и его товарищи выступили вперед. Товарищи мстительной Фаринетты тоже приняли оборонительную позицию. Одышка и Волчье Сердце обнажили ножи, Шмель вооружился большим каменным горшком. Но тут на авансцену выскочила Фаринетта и прикрикнула на негодяев:

— Погодите вы, скоты! Я и без вас столкуюсь с господами!

— Вот и хорошо! — ответил граф Эрих. — Девчонка очень зла, но красива, и мы выслушаем ее!

— Господа! — обратилась к ним красивая хулиганка, как теперь назвали бы Фаринетту. — Меня зовут Фаринеттой, и я королева Двора Чудес. Как только истечет срок траура по моему первому супругу, Король Цыганский возьмет меня в жены. Вы должны были слышать имя моего первого мужа. Его звали Гаскариль, и он был повешен за вину негодяя-отравителя Рене. Эта женщина, которая снискала ваше сожаление, дочь Рене, и я должна выместить на ней безвинную кончину моего возлюбленного мужа. Это единственный способ достойно оплакать смерть достойного человека, и я надеюсь, господа, что теперь, когда вы узнали, в чем дело, вы не будете мешать мне и пойдете спокойно своей дорогой!

— Так! — сказал граф Эрих. — Ну-с, мы тебя выслушали! А теперь, милочка, отвяжи-ка эту девушку, накинь ей что-нибудь на плечи, и мы возьмем ее с собой!

— Да кто вы такие? — с бешенством крикнула Фаринетта.

— Мы? — ответил граф. — Да мы друзья Рене!

Вопль бешенства был ему ответом на эту фразу. Фаринетта с диким воем кинулась к Паоле; Шмель, Волчье Сердце и Одышка снова надвинулись на молодых людей.

— А, так вы хотите взять от меня Паолу? — прохрипела Фаринетта. — Ну, так вы получите ее только мертвой! — И с этими словами она впилась пальцами в горло Паолы.

Товарищи достойной Фаринетты выдвинули в виде прикрытия стол, но граф Эрих одним прыжком перескочил через эту баррикаду, и Фаринетта, получив сильный удар шпагой плашмя, была принуждена выпустить шею Паолы. В тот же момент Шмель пустил в Эриха горшком. Но горшок разбился о столб, не причинив графу ни малейшего вреда, и в тот же миг колосс грузно рухнул на землю, сраженный пистолетным выстрелом Арнембурга. Что представляли собой ножи Волчьего Сердца и Одышки против трех шпаг и пистолетов?! Мудрено ли, что бродяги тут же запросили пощады.

— Ну так вон отсюда, дурачье! — крикнул им Эрих, и негодяи поспешили выбежать за дверь.

Арнембург отвязал девушку и накинул на ее обнаженное тело свой плащ.

— Дитя мое, наконец-то я нашла тебя! — сказала королева, подходя к Паоле.

Девушка искоса взглянула на королеву и засмеялась каким-то странным смехом: истязания свели ее с ума.

Через несколько минут королева-мать, трое лотарингских дворян и дочь Рене двинулись в путь. Они прошли еще сетью переулков, пока граф Эрих не остановился перед какой-то гостиницей. У ее запертых ворот он свистнул, и тогда калитка приоткрылась, и человек, просунувший голову через отверстие, спросил:

— Это вы?

— Да, это я! — ответил граф.

Калитка раскрылась, но ни единого луча света не блеснуло оттуда.

— Ваше величество, соблаговолите взять мою руку и разрешите проводить вас! — сказал граф.

— Но к чему эти потемки? — пугливо спросила королева.

— Никто не должен видеть лицо герцога, кроме вас и нас!

Екатерина почувствовала, что ею одолевают дурные предчувствия, но ей было уже поздно отступать. Она взяла графа за руку и пошла за ним в этот дом, производивший впечатление настоящей западни.

В сопровождении графа Эриха Екатерина сделала шагов тридцать по какому-то мрачному коридору, и тут показался слабый просвет. Это была дверь. Эрих постучал в нее.

— Войдите, — крикнул в ответ голос, который королева сейчас же узнала: это был голос Генриха Гиза.

Герцог, сидевший верхом на скамейке, при появлении королевы почтительно вскочил и низко поклонился ей. Граф Эрих вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Стараясь веселой улыбкой замаскировать охватившую ее жуть, Екатерина Медичи сказала:

— Согласитесь, многоуважаемый родственник, что вы обращаетесь со мною в достаточной мере свободно и без всякого стеснения!

— Простите меня, ваше величество, — ответил герцог, придвигая королеве кресло, но сам оставаясь стоять, — только осторожность диктовала мне этот образ действий, который при всяких других обстоятельствах был бы совершенно непростительным!

— Но чего же вам было опасаться с моей стороны, герцог? — спросила Екатерина.

— Ну, ваше величество, если мы обратимся к прошлому, то… Словом, я подумал, что совершу большую ошибку, если доверю себя вашему величеству…

— Вы с ума сошли, герцог!

— И вот что я придумал: а что, если я похищу вас из Парижа?

Королева в ужасе вскочила.

— Сделать это не так уж трудно, — спокойно продолжал герцог Гиз. — У Монмартрской заставы меня поджидают оседланные лошади, заставным караулом командует преданный мне душой и телом немецкий офицер, а меня сопровождают трое таких молодцев, которые стоят целого полка. Таким образом, доставить вас в Лотарингию было бы пустяковым делом, ну а раз уж вы будете там, то мне станет много легче столковаться с вами о важных интересующих меня вопросах!

Королева окинула герцога надменным взором и направилась к двери. Тогда герцог хлопнул в ладоши, дверь открылась, и Екатерина увидела, что на пороге стоят с обнаженными шпагами молодые люди, проводившие ее сюда.

— Это подлое предательство! — в бешенстве крикнула королева.

— Полно, ваше величество, — спокойно ответил герцог, — это честная, открытая война. Но мы могли бы столковаться и здесь, без всякого насилия.

— Иначе говоря: вы хотите продать мне мою свободу?

— О нет, я просто хочу гарантировать свою собственную!

— Так говорите!

Герцог подал знак, и дверь снова закрылась. Снова королева осталась наедине с Гизом.

— Государыня, — начал он, — наши интересы тесно связаны между собой. У нас один и тот же политический враг в лице партии гугенотов и один и тот же личный враг — наваррский король.

— Это правда!

— Ну вот, и стоит нам столковаться сегодня, как участь наших врагов будет решена. Только я хотел бы знать заранее, что вы дадите тому, кто избавит вас от врагов.

— Но… я не знаю. Скажите сами!

— Вы, ваше величество, не захотели выдать за меня принцессу Маргариту. Конечно, вы сами видите теперь, какую ошибку вы сделали, так как наваррский король оказался вовсе не таким простачком, как вы думали!

— Ну да, — перебила его Екатерина, — я согласна, что ошиблась в этом браке, и уже раскаиваюсь, но это раскаяние пришло слишком поздно!

— Римский папа легко расторгнет брак с еретиком!

— Да, но Маргарита любит мужа, вот в чем беда!

Эти слова заставили Гиза болезненно поморщиться.

— Ах, ваше величество! — сказал он. — Какие жестокие вещи говорите вы подчас!

— Простите меня, и перейдем к гугенотам, — ответила ему королева.

— Хорошо, — сказал герцог. — Так вот, стоит вашему величеству захотеть, и во Франции меньше чем через месяц не останется ни одного гугенота!

— Ни одного? Даже считая самого наваррского короля?

— Даже и его!

— Что же, разве вы собираетесь окрестить его?

— Да, но не водой, а железом!

Королева вздрогнула.

— Ваше величество, — продолжал герцог, — примите во внимание, что я в Париже больше дома, чем вы думаете!

— О, я знаю, — с горечью возразила королева, — я хорошо знаю, что Лотарингский дом умеет находить себе приверженцев во всех странах!

— У меня имеется тайная армия, сорганизованная в самом Париже. Достаточно одного знака, чтобы эта армия вдруг выросла словно из-под земли с криком: «Да здравствует месса! Долой проповедь!»

— Когда же вы дадите этот знак?

— Его дам не я, а вы сами, ваше величество!

— Но ведь вы вождь этой армии!

— Нет, ваше величество, официально этим вождем явитесь вы. Наши роли должны быть распределены. Я человек дела, я руки, но вы должны стать головой!

Королева задумалась, не решаясь дать ответ.

— Поторопитесь, ваше величество! — сурово сказал ей Гиз. — Время не терпит, и я должен покинуть Париж до наступления дня. Если вы не дадите мне положительного согласия, то я буду принужден увезти вас в Лотарингию, чтобы там докончить наш разговор!

— Но, герцог… Ведь вы обещали мне спасти Рене.

— Я спасу его!

Королева увидела, что раздумывать ей не о чем: у нее не было выбора.

— Ну что же, — сказала она, — раз интересы государства требуют этого, то я согласна!

— В таком случае остается только назначить день. Сегодня у нас четырнадцатое августа. Что вы скажете, если мы назначим этот великий день на двадцать четвертое, день святого Варфоломея?

— Мне все равно, — нерешительно ответила королева.

Герцог принес и поставил перед королевой небольшой столик, на котором были заготовлены письменные принадлежности и пергамент, и произнес:

— В таком случае, ваше величество, соблаговолите написать под мою диктовку нижеследующее: «Герцог Гиз действовал в ночь двадцать четвертого августа по моему приказанию».

— Но позвольте, герцог, — сказала Екатерина, — ведь вы можете зайти слишком далеко и потом сослаться на мое приказание!

— Ну что же, если вы боитесь этого, вам остается только последовать за мной в Лотарингию и бросить Рене на потеху палачу, — сказал герцог.

Екатерина взяла перо.

— Что же делать, — сказала она, — приходится покоряться!

Она написала требуемое, подписала и вручила пергамент герцогу Гизу.

В то время как Екатерина Медичи с герцогом Гизом решала участь гугенотов, герцог Крильон после разговора с Кабошем возвращался в Лувр в весьма задумчивом настроении духа.

Его задумчивость объяснялась двумя обстоятельствами. Во-первых, Кабош отказался верить, что Рене действительно будет казнен, и выразил твердую уверенность, что королева Екатерина выкинет какой-нибудь фокус для спасения своего фаворита. Во-вторых, на обратном пути он наткнулся на растрепанную Фаринетту, которая с воплями рассказала ему, что три неизвестных ей дворянина, сопровождавшие замаскированную даму и назвавшиеся друзьями Рене, отбили у нее Паолу.

Крильон сразу подумал, что этой дамой не мог быть никто, кроме королевы-матери. Но почему она отправилась ночью по улицам Парижа, да еще в самом глухом уголке города, в сопровождении каких-то друзей Рене? Явно было, что тут что-то затевалось, и это «что-то» надо было обязательно заранее предупредить и парализовать. Но как предупредить то, чего еще не знаешь?

— Утро вечера мудренее! — решил Крильон и, повалившись одетым на свою постель, сейчас же разразился богатырским храпом.

В этом отношении король был совершенно прав, когда говорил, что любой из его подданных наслаждается большими жизненными благами в смысле сна и аппетита, чем он, монарх. Действительно, в то время как Крильон издавал носом великолепнейшие рулады, король беспокойно метался на своем роскошном ложе. Хоть он и сказал, что хочет спать, но, улегшись, не мог сомкнуть глаз: слова матери произвели свое действие на его подозрительный ум. Правда, под самое утро он задремал, но ему приснился такой страшный сон, что он поспешил проснуться: ему приснилось, что сир де Кот-Гарди вместе с Генрихом Наваррским старается задушить его. С трудом вырвавшись из власти кошмара, король позвонил и приказал вбежавшему пажу позвать Крильона.

— Дорогой герцог, — сказал он, когда тот явился, — я решил покончить с гугенотами!

Крильон удивленно раскрыл глаза и спросил:

— Разве ваше величество изволили еще раз видеться с королевой-матерью?

— Нет, — мрачно ответил король, — но дело не в ней. Дело в том, что гугеноты строят заговоры и наваррский король тоже!

— Ну, за этого-то я ручаюсь, ваше величество! — ответил Крильон.

— А вот поди позови-ка мне его! — приказал король.

Генрих Наваррский в это время еще спал в супружеской кровати, однако Крильон поднял его и повел к Карлу IX. Король тем временем успел встать и пройти в кабинет. Уверенный тон Крильона произвел свое действие на ум этого неустойчивого монарха, и он принял Генриха гораздо ласковее, чем ожидал сам.

— Мой бедный Анри, — обратился к нему король, — нравится ли тебе жить в Лувре?

— Ну конечно, государь!

— Неужели же ты не скучаешь о своем королевстве и о своих подданных? А ведь мне рассказывали, что Нерак прелестное место. К тому же наступает время сбора винограда и оливок, сопровождаемого танцами и празднествами, а это так интересно, говорят!

— Но все, что вы говорите, может означать, что вы, ваше величество, хотите отделаться от меня! — ответил Генрих с тонкой улыбкой.

— Полно, — возразил король. — Просто я подумал, что у тебя здесь могут быть неприятности и что Марго никогда не бывала в Наварре… Тебе следовало бы свозить ее туда!

— О, я не прочь бы, ваше величество, но…

— А, так ты хочешь поставить какие-то условия?

— Только одно, ваше величество: я хочу одновременно увезти с собой и жену, и ее приданое. Таков обычай!

Карл IX подскочил на месте и издал какой-то неопределенный звук.

— Ну да, — улыбаясь, продолжал Генрих, — мне обещали в приданое за Маргаритой город Кагор и сто тысяч экю. Я нуждаюсь в данный момент в деньгах, ну а Кагор округляет мои владения!

Крильон наклонился к уху короля и шепнул:

— Человек, который способен требовать напрямик свои деньги, не может быть заговорщиком, ваше величество!

Наступила минута общего молчания. Наконец король заговорил:

— А, так ты хочешь вступить во владение приданым?

— Но мне кажется, что это вполне естественное желание, ваше величество, тем более что я нуждаюсь в деньгах. У меня имеются долги…

— Когда женишься, всегда имеешь долги, — сентенциозно заметил король.

— Кроме того, — продолжал Генрих, — мне приходилось слышать от покойной матушки, что нам, наваррским королям, Кагор необходим так же, как воздух птицам или вода рыбам!

— Вот как? Ну а если бы ты не женился на моей сестре?

— Тогда мне пришлось бы забрать Кагор с оружием в руках! — ответил Генрих с хитрой улыбкой.

Карл IX покатился со смеху, которому вторил Крильон. Давно уже прошли для Франции те времена, когда какой-нибудь суверенный королишка мог отобрать такую первоклассную крепость, как Кагор…

— А ведь наваррский король действительно способен сделать это, ваше величество! — задыхаясь от смеха, сказал герцог Крильон.

— Ну, по счастью, в этом не представляется никакой надобности, — продолжал Генрих, — так как вы, ваше величество, отдадите мне Кагор добровольно.

— Ты думаешь? — ответил Карл IX. — Гм… Надо тебе сказать, что Кагор нужен мне самому!

— Да, но вы, ваше величество, обещали мне его, — спокойно возразил Генрих, — и я настолько верю монаршему слову, что готов терпеливо ждать здесь, пока вашему величеству будет благоугодно сдержать свое обещание.

С этими словами Генрих простился и ушел.

— Ну-с, — сказал тогда король, обращаясь к Крильону, — что ты думаешь об этом, герцог?

— Я думаю, государь, что наваррскому королю придется долго прожить в Париже и что вы не будете в состоянии уговорить его отправиться восвояси, пока…

— Да что ты мелешь, Крильон! Где же мне, по-твоему, взять те сто тысяч экю, которые ему обещаны?

Крильон не успел ответить, как вошел паж Готье.

— Ваше величество, — сказал он, — ее величество королева-мать просит ваше величество принять ее величество!

— Пусть войдет! — приказал Карл.

— Ах, черт возьми, государь, — сказал тогда Крильон, — а я-то хотел без помехи сообщить вашему величеству кое-что относительно Рене!

— Не беспокойся, герцог, на этот раз я не уступлю!

Екатерина вошла в комнату бледная и грустная. Она ласково поздоровалась с Крильоном, и последний подумал: «Черт возьми! Я предпочел бы взгляд, полный злобы! Когда королева настроена добродушно, значит, она уверена в победе!»

— Ваше величество, — сказала королева, — я очень счастлива, что мне удалось открыть ваши глаза на истинных врагов монархии и трона. Теперь же, когда я не нужна вам более, я пришла просить разрешения вернуться в замок Амбуаз.

— Что такое? — удивился король, заподозривший, что за этим что-то должно крыться.

— Я имела смелость просить ваше величество выслать наваррского короля из Франции. Теперь я вижу, что была не права, и почтительнейше прошу ваше величество не чинить королю Генриху никаких неприятностей!

— Полно, ваше величество, — сказал король, — играйте-ка со мной лучше в открытую! Вы хотите добиться помилования Рене, не так ли?

— Нет, ваше величество, я отказываюсь долее защищать Рене. Мне пришлось случайно убедиться, что, в сущности говоря, я одна только и защищаю его, и я подумала, что, быть может, меня ослепляет личная привязанность. Монарх не может следовать голосу сердца вопреки желанию всего народа. Поэтому-то я и решила предоставить Рене его участи.

— Мне кажется, вы совершенно правы, действуя так, ваше величество, — сказал король. — Значит, решено: Генрих остается в Лувре, а Рене будет колесован!

— Вы единственный хозяин во Франции, ваше величество, — покорно ответила Екатерина.

— Великолепно, — сказал король, — это дает мне экономию в сто тысяч экю плюс еще первоклассную крепость!

Королева не поняла ничего в этом восклицании и хотела попросить объяснения, однако король продолжал:

— Вы же, государыня, останетесь возле меня, так как я нуждаюсь в ваших советах!

«Я был прав! — мрачно подумал Крильон. — Королева что-то затеяла и рассчитывает на успех. Будет произведена отчаянная попытка спасти Рене. Ну, смотри, Крильон, держи ухо востро!»

Мы оставили пажа Рауля запертым в комнате Нанси. Сначала он терпеливо дожидался возвращения девушки, но потом ему стало скучно. От нечего делать он решил понаблюдать за королевой Екатериной и с этой целью вывернул знакомый ему квадратик паркета и лег на пол, чтобы приникнуть глазом к потайному отверстию.

С первого взгляда ему показалось, что комната королевы Екатерины совершенно пуста, но, приглядевшись повнимательнее, он заметил, что в углу съежилась какая-то человеческая фигура. Это была полуобнаженная женщина с распущенными черными волосами и дико блуждающими глазами. Приглядевшись повнимательнее, Рауль узнал Паолу.

— Готов держать пари, что Нанси ничего не знает об этом! — пробормотал он.

Послышался треск отпираемого замка, и в комнату вошла Нанси.

— Вот любопытный! — сказала она.

— Тише! — остановил ее паж.

Нанси засмеялась и сказала:

— Вот и видно, что ты вернулся из провинции! Иначе ты знал бы, что королева Екатерина переселилась в соседнюю комнату, так как ей было слишком жарко в этой летом!

— Очень возможно, а все-таки посмотрите-ка! — ответил Рауль.

Нанси опустилась на колени и посмотрела в отверстие. Хотя она и знала от Крильона, что прошлой ночью три неизвестных кавалера в сопровождении замаскированной дамы вырвали у бродяг дочь Рене Флорентинца, но ее поразила смелость королевы, решившейся припрятать девушку в самом Лувре. Тем не менее она затаила в себе удивление, взяла Рауля за руку, оттащила его от смотрового отверстия, закрыла последнее и важно сказала:

— Рауль, ты просто неопытный паж, маленький мальчишка, и никогда не будешь в курсе политики двора, пока за это дело не возьмется Нанси.

— Но я только и жду, чтобы вы просветили меня! — ответил паж, глядя на девушку влюбленным взором.

— Ну-с, слушай! Я уже сказала тебе, что королева открыла несуществующий заговор, и это помогло ей вернуть прежнюю милость короля. Однако эта милость была недостаточна для спасения Рене, и вчера его величество приказал Крильону распорядиться казнью. Сегодня королева явилась к его величеству и заявила, что согласна на казнь своего фаворита. Теперь подумай: король приказывает, Крильон сгорает желанием исполнить приказание, королева-мать дает свое согласие. Значит, это приказание исполнено не будет и Рене не будет колесован! Ведь это так очевидно! Однако, когда я сообщила об этом наваррскому королю, он рассмеялся мне прямо в лицо. Вообще никто, решительно никто не хочет верить, что Рене будет спасен!

— Вы ошибаетесь, Нанси! — сказал паж.

— Что такое? И ты?

— Вы ошибаетесь, что никто не верит вам: я держусь того же мнения, что и вы!

— Ах ты, льстец! — сказала Нанси, розовея.

— Нет, я просто люблю вас! — ответил паж, набираясь храбрости и обвивая гибкую талию девушки одной рукой, а другой взяв ее за руку.

— Однако! — смеясь, сказала Нанси. — Ты сделал большие успехи во время путешествия! Ты стал смелее, мой мальчик!

— Только потому, что люблю вас! — повторил паж.

— Браво, браво! — не переставая смеяться, воскликнула Нанси.

Тогда паж крепко прижал к себе девушку и запечатлел на ее розовых щечках два сочных поцелуя. Он хотел повторить эту приятную операцию, но Нанси ловко вывернулась из его объятий, подбежала к двери, открыла ее и сказала:

— Эге! Вы становитесь чересчур предприимчивы, сударь! Ну-с, проваливайте!

Ввиду того что Рауль совершенно не выказывал желания расставаться с Нанси на самом интересном месте их разговора, она взяла его за плечи и бесцеремонно вытолкала в коридор.

Рауль отправился восвояси, думая то об очаровательной Нанси, то о Рене, которого, по мнению Нанси, непременно спасут. В этом отношении он был далеко не единственным человеком, думавшим о Рене: весь Лувр был занят мыслями о том, действительно ли королева допустит казнь своего любимца и как она решится пойти наперекор прямому желанию короля.

А тот, о котором думало столько умов, мрачно сидел в подземелье неприступного Шатле. Нам уже приходилось говорить, что губернатор Шатле, сир де Фуррон, был, подобно Крильону, неподкупным служакой и непреклонным рабом долга, которого не удавалось запугать никакими угрозами, что еще более уменьшало шансы Рене на спасение. Тем не менее губернатор с нетерпением ожидал, когда его избавят от такого опасного и беспокойного узника. Нечего и говорить, что он с чувством громадного облегчения прочел нижеследующее письмо короля, врученное ему во время завтрака пажом короля.

Губернатор взял четки и, кончив завтракать, лично понес их осужденному.

Рене содержался в одном из мрачнейших подземных отделений тюрьмы. Волосы фаворита королевы побелели, и с некоторого времени его члены день и ночь были охвачены нервной дрожью. Немудрено было и совсем лишиться разума в такой ужасающей обстановке. Рене знал, что его казнь решена, и мог каждый момент ожидать, что за ним придут; вот это-то ожидание действовало еще сильнее, чем любые физические мучения, и каждый раз, когда слышалось скрипение заржавленного замка камеры Рене, он впадал чуть не в обморочное состояние, думая: «Боже мой! Неужели пришли за мной?»

И теперь приход губернатора поверг его в бесконечно мучительное состояние мрачного ожидания.

— Рене! — обратился к нему сир де Фуррон. — Я пришел объявить вам, что час вашей расплаты за грехи близок!

Рене ничего не ответил, только его дрожь усилилась.

— Рене! — повторил губернатор. — Завтра в полдень вас поведут к собору Богородицы для публичного покаяния. Сама королева-мать отступилась от вас, но, желая придать вам бодрость, она посылает вам эти четки. Вот, возьмите!

Рене схватил четки и с трудом подавил крик радости. В то же время он сразу перестал дрожать.

Что же это были за четки, способные оказать такое магическое действие?

В первый раз они вторглись в жизнь Рене тогда, когда он еще только начинал свою карьеру придворного парфюмера-отравителя королевы. Однажды к нему явился монах и принес ему четки с просьбой наполнить одно из зерен, имевшее потайное отверстие, ядовитым порошком. Монах не скрыл, для чего ему нужно это: существует особа, завещавшая весь свой громадный капитал монастырю, но зажившаяся на этом свете чересчур долго. Поэтому монастырский капитул и решил ускорить ее соединение с праведниками в раю. Для этой цели ей будут вручены эти четки, и если в тайное отверстие одного из зерен будет насыпан ядовитый порошок, то мало-помалу он войдет через поры в кровь особы и она незаметно умрет. Ввиду того что в награду за помощь монах дал Рене изрядную сумму авансом и такую же обещал после удачного результата, парфюмер не стал долго раздумывать и сейчас же исполнил просьбу. Монах ушел, а Рене весело взялся за приготовление требуемого яда. Как это иногда бывает, с момента появления четок в его руках парфюмеру решительно во всем повезло. Дня через два монах снова явился и получил свой заказ. И словно с четками ушло все счастье: наступила полоса неудач! Рене решил, что эти четки имеют какое-то мистическое влияние на его судьбу, и стал думать, как бы ему завладеть ими. Через некоторое время монах-отравитель явился снова к парфюмеру и заявил, что приготовленный им порошок оказался великолепным; поэтому он принес Рене обещанную половину суммы. «Вот что, ваше преподобие, — сказал Рене монаху. — Лучше возьмите обратно свои деньги, но подарите мне эти четки, которые теперь, наверное, не нужны вам». «Ну что же, — ответил монах, — если ты думаешь, что эти четки принесут тебе счастье, то владей ими!» И с этими словами монах ушел, не взяв, однако, принесенных денег. А через несколько дней четки были вручены парфюмеру при посредстве старика нищего. В то время в Париже гремела гадалка-цыганка, поражавшая точностью своих предсказаний. Рене обратился к ней, и вот что она сказала ему: «Орудие смерти для других станет источником спасения для тебя. Оно — твой амулет! Но благотворная сила амулета будет действовать только до тех пор, пока он будет находиться в твоих руках или в руках человека, искренне преданного тебе!» Выслушав это предсказание, Рене отнес четки королеве-матери и доверил ей тайну полого зерна.

Теперь, получив от губернатора эти четки, Рене сразу проникся уверенностью, что королева нашла средство спасти его и что в полом зерне должно находиться какое-нибудь указание. Едва оставшись один, он развернул известное ему зерно и достал оттуда свернутый в комочек обрывок пергамента. Развернув этот обрывок, Рене увидел там ряд цифр, условленных между ним и королевой для секретной переписки. Расшифровав эти знаки, Рене прочел: «Тебе объявят о близости казни, но не бойся ничего, я спасу тебя!»

Рене окончательно успокоился и стал ждать. Всю ночь он ни на секунду не сомкнул глаз. Вероятно, освобождение состоится ночью, так как днем оно было бы гораздо затруднительнее. Но ночь проходила, забрезжили первые дневные лучи, а спасителей все не было.

Рано утром к узнику пришел монах для исповеди. Рене воспрянул духом, надеясь, что под рясой монаха скрывается истинный спаситель, но оказалось, что монах был самым настоящим, ровно ничего не ведавшим черноризцем, не состоявшим ни в каких отношениях с королевой-матерью. Рене приуныл.

Но вот в одиннадцать часов замок снова заскрипел, и в камеру вошли два человека в красных рубашках. При виде их Рене задрожал всем телом: он узнал помощников Господина Парижского — палача Кабоша.

— Ну-с, — сказал один из них, — поднимайтесь, мессир, и благоволите следовать за нами!

— Куда? — растерянно спросил осужденный.

— На веселую комедию, которая разыграется на Гревской площади и главным актером которой будете вы сами, мессир Рене! — цинично ответил помощник палача.

«Кончено! Королева не смогла ничего сделать!» — подумал Рене и в полной прострации отдался во власти суровых рук палачей.

Те потащили его из тюрьмы.

Накануне того дня, когда Рене с таким трепетом ждал обещанной ему помощи, через заставу Святого Якова в Париж въехал юный всадник и направился по улице того же имени. Остановившись перед гостиницей, где когда-то проживал сир де Коарасс, всадник, спешившись, сказал выбежавшему к нему навстречу хозяину:

— Я голоден!

— Издалека ли изволили прибыть, ваша честь? — спросил хозяин гостиницы Лестокад, взяв лошадь под уздцы.

— Из Гаскони.

— А в Париж, ваша честь, изволили прибыть для того…

— Чтобы узнать новость об одном из моих предков!

— О том самом, который любил карты? — спросил гасконец, подмигивая с хитрым, знающим видом.

— Я Валет бубен!

— Так-так! — ответил Лестокад. — Вас ждут, мессир!

— А кто здесь?

— Валет пик, приехавший часа два тому назад.

— А Валет треф?

— Он проезжал здесь в полдень и предупредил меня о вашем прибытии.

С этими словами Лестокад передал поводья конюху, а сам почтительно распахнул пред Валетом бубен дверь в зал гостиницы, где за столом восседал Ожье де Левис, с видом знатока потягивавший старое вино.

Молодые люди сердечно пожали руки, затем Гектор де Галяр скинул с себя плащ, положил шпагу на скамейку и уселся против Ожье.

— Ты давно приехал? — спросил Гектор.

— Часа два тому назад.

— Ты уже видел Ноэ?

— Нет еще, я жду его с минуты на минуту!

В этот момент дверь снова открылась.

— Ага! — заметил Гектор. — Когда говорят о волке, он тут и есть!

Действительно, это был Ноэ. Он встретил наших героев следующей фразой:

— Однако, господа, надо согласиться, что вы очень точны!

— Во всяком случае, за исключением нашего друга Лагира!

— Ну, если Лагир прибудет до наступления ночи, то он все же окажется аккуратнее всех нас, — ответил Ноэ. — Ведь вы ехали прямым путем, господа, а Лагиру пришлось ехать через Шартр, что составляет порядочный крюк!

— Так, — сказал Гектор. — А зачем понадобилось посылать его через Шартр?

— Главным образом, чтобы вы приехали в Париж поодиночке, не возбуждая ничьего внимания, — ответил Ноэ. — Ну-с, а теперь поговорим. Эй, Лестокад! У тебя в гостинице сейчас есть кто-нибудь?

— Ровно никого, кроме вас!

— Ну так последи, чтобы нам не помешали. Пусть сюда никто не входит, кроме Червонного валета да еще одного господина… Впрочем, ты должен знать его в лицо: это герцог Крильон!

— Я знаю герцога!

— Ну и отлично. Ступай теперь!

— Как? — в один голос воскликнули молодые люди по уходе Лестокада. — Ты поджидаешь сюда Крильона?

— Да, господа, герцог предан королю Генриху Наваррскому душой и телом, а нам крайне нужны преданные люди. В последнее время дела в Лувре приняли несколько мрачное течение. Не буду пересказывать вам сейчас все, что произошло в последние дни, для этого у нас слишком мало времени. Ограничусь пока следующим. В данный момент речь идет не о том, чтобы обеспечить нашему королю французский трон, а чтобы сохранить ему хотя бы жизнь, которой угрожает опасность со всех сторон. Тем не менее король Генрих упорно не желает уехать из Лувра. Наш король — гугенот, а в данный момент короля Карла стараются изо всех сил восстановить именно против гугенотов, и весьма возможно, что дело не обойдется без кровавой схватки, в которой постараются покончить главным образом с вожаком этой партии — нашим повелителем, Генрихом Наваррским.

— Я католик, — сказал Ожье де Левис, — и религиозные споры совершенно не касаются меня, но я подданный наваррского короля и как таковой готов пролить всю свою кровь за него!

— У короля Генриха, — продолжал Ноэ, — имеются два смертельных врага: королева-мать и герцог Гиз. Этого достаточно, чтобы постоянно была опасность нападения на него из-за угла, и, если мы не будем стоять на страже, это может кончиться печально для нашего повелителя!

— Ну, так мы будем стоять на страже!

— Это не так-то просто, друзья мои: ведь наш король — рыцарь до чертиков, и стоит ему заметить, что его оберегают, как он постарается обратить в ничто все наши усилия. Вот поэтому-то нам предстоит трудная задача: быть постоянно около короля, оставаясь в то же время невидимыми!

В дверь постучали: это вошел Крильон. Пытливо посмотрев на молодых людей, сидевших с Ноэ, герцог сказал:

— Черт возьми! Эти горбатые носы, черные волосы, загорелые лица и белые зубы кажутся мне добрым предзнаменованием! Здравствуйте, господа!

— Ваша светлость, — сказал Амори де Ноэ, — позвольте мне представить вам моих друзей — Ожье де Левиса и Гектора де Галяра!

— Черт возьми! Вот это я называю добрыми старыми именами! Могу поручиться, что эти господа и являются нашими сообщниками в том деле, о котором мы говорили с вами сегодня.

— Да, эти и еще один, который прибудет позднее!

Крильон занял предложенное ему место и заговорил:

— Господа, завтра должна состояться казнь опаснейшего преступника — парфюмера-отравителя королевы-матери. Я уверен, что будет произведена попытка отбить его у палача, но если эта затея удастся, то многим грозит гибель, так как негодяй Рене способен отравить самого Бога и Его святых. Правда, я сам буду эскортировать преступника с отрядом всадников, но на них плоха надежда: при первом же натиске они разбегутся во все стороны, так как кому же охота навлекать на себя гнев мстительной Екатерины Медичи! Ну а один я не смогу сделать ничего. Вот почему мне нужны на завтрашний день несколько добрых молодцов, на которых можно положиться и которые не поддадутся страху перед королевой!

— Ну так что же, герцог, — сказал Ноэ, — не беспокойтесь, пожалуйста! Вы увидите, что мы не из тех, которые способны трусить, когда ими командует сам неустрашимый герцог Крильон!

— Браво! — воскликнул герцог.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Лагир.

— Ну-ну, господа! — сказал он. — Должен сказать вам, что мне было-таки трудненько попасть к назначенному часу, так как из-за этого пришлось бросить самую очаровательную женщину во всей Франции и Наварре!

Все с любопытством посмотрели на статного Лагира.

Вот что случилось с Лагиром.

Рассчитывая часы пути Червонного валета, Ноэ не учел его беспокойной, страстной натуры, которая не позволяла юноше ехать спокойным, деловым шагом. С первого момента Лагир так погнал лошадь, что в Шартр прибыл накануне утром. Правда, его лошадь была в самом плачевном состоянии, но зато юноша за тридцать шесть часов до срока был всего в пятнадцати лье от Парижа. Он остановился в гостинице, пообедал и, выменяв с небольшой приплатой свою лошадь на свежую и крепкую, отправился на ней далее. Вечер еще не успел наступить, как он уже завидел шпили собора Богородицы и въезжал в Медон.

На выезде из Медона он встретил конные носилки, видимо, следовавшие из Парижа. Кожаные занавески были отдернуты, и Лагир мог видеть, что внутри сидит какая-то женщина. Она, по обычаю путешественниц того времени, была замаскирована, но это не помешало Лагиру разглядеть, что волосы незнакомки отличались дивным золотым оттенком.

«Черт возьми! — подумал Лагир, бывший большим любителем приключений такого рода. — Меня ждут в Париже только завтра, так почему бы мне не воспользоваться свободным временем по своему вкусу?»

Подумав это, он без всякого колебания повернул лошадь обратно и поехал вслед за носилками. Путешественница бросила на всадника рассеянный взгляд, в котором сейчас же загорелся некоторый интерес.

Лагир отлично сидел на лошади и был, кроме того, очень красивым, статным парнем, что у женщин считается немалой добродетелью. Этот взгляд ободрил его, и он ревностно пустился вслед за экипажем, что, впрочем, не представляло никакого труда, так как носилки двигались очень умеренным шагом.

Прошло около часа. Замаскированная дама высунулась из окошка и, должно быть, отдала приказание, так как носилки остановились. Лагир, ехавший в десятке шагов, остановился тоже. Постояв минутку, носилки снова двинулись в путь. Дама опять высунулась из окна и могла снова убедиться, что юноша по-прежнему следует за экипажем. Тогда носилки остановились снова; к Лагиру подъехал берейтор, эскортировавший носилки, и сказал:

— Дама, находящаяся в носилках, хотела бы переговорить с вами!

Лагир дал лошади поводья и подъехал к экипажу, отвесив изысканный поклон.

— Не имела ли я удовольствия встретиться с вами на дороге из Медона в Париж? — прелестным голосом сказала дама. Лагир поклонился в ответ. — Значит, вы направлялись в Париж? Так не могу ли я узнать, что заставило вас так внезапно изменить направление?

— Но в Париже меня ждут только завтра, — улыбаясь, ответил Лагир.

— Ну и?…

— Я заметил, что у вас удивительно красивые волосы!

— Благодарю за комплимент!

— И что ваши глаза блестят под маской слишком ярким блеском, чтобы не быть красивейшими глазами во всем свете! — докончил Лагир.

— Иначе говоря, — заметила замаскированная дама, — вам пришла в голову фантазия следовать за мной?

— Вот именно, и я не намерен отказываться от такого удовольствия!

— Однако! — сказала дама, улыбаясь и показывая из-под маски два ряда ослепительных зубов. — Но ведь может оказаться, что я еду очень далеко!

— Ну так что за важность?

— На край света.

— Свет покажется мне слишком маленьким!

— Но вы даже не знаете, кто я!

— Мне достаточно догадки, что вы красивы!

— Однако вы дерзки на редкость! — раздраженно заметила замаскированная дама.

— Простите, — ответил Лагир, — но мне двадцать два года, и я родом гасконец!

— А, так вы гасконец! Может быть, вдобавок и гугенот тоже?

— И не думал быть им!

— Тем лучше! Вы любите короля?

— Которого? — наивно спросил Лагир. — Французского или наваррского? Вашего или моего?

— В самом деле, я и забыла, что вы, как беарнец, подданный Наварры… Но я надеюсь, что вы не намереваетесь заводить эту шутку с проводами дальше?

— Клянусь вам, что я вовсе не шучу!

— Так вы собираетесь следовать за мной все время?

— Наступает ночь, мы въезжаем в густой лес, а ведь во Франции развелось слишком много бродяг и разбойников.

— Я не боюсь их!

— И все же вам придется примириться с тем, что я поеду за вами! Как знать, что может случиться!

Незнакомка погрозила ему пальцем.

— Берегитесь! — сказала она. — Вы можете сильно ошибиться! А вдруг я уродлива?

— О, этого не может быть!

— А если я замужем?

— Ну так что же? Согласитесь, что ваш муж ведет себя так плохо, что его не следует принимать в расчет!

— Это почему?

— Но господи! Раз ваш супруг допускает, чтобы вы ехали одна такой опасной дорогой, да еще ночью, то он заслуживает…

— Еще раз предупреждаю, что мне ехать очень далеко!

— Ну что же, значит, и мне придется ехать далеко!

— Так вы все еще настаиваете?

— Более, чем когда-либо!

— Ну, так хорошо же! Но…

— Пожалуйста, оставьте свои условия, я принимаю их заранее! — сказал Лагир, видя, что незнакомка остановилась в нерешительности.

— Когда мы доедем до дверей моего дома, вы сейчас же повернете обратно!

— Не получив даже надежды увидеть вас когда-нибудь опять?

Лагир произнес эти слова с таким чувством, что незнакомка внимательно поглядела на него и спросила:

— Храбры ли вы?

— Испытайте!

— А если я и в самом деле вздумаю подвергнуть испытанию вашу храбрость?

— Я жду этого!

— Ну так вот что, — сказала незнакомка, — Садитесь ко мне в носилки и отдайте свою лошадь берейтору. Мы поговорим.

Лагир проворно соскочил на землю, отдал поводья берейтору и уселся рядом с замаскированной дамой, которая сейчас же заговорила:

— Быть может, я окажусь совсем другой, чем вы воображаете!

— У вас голос ангела!

— И дьявольская злоба на сердце! Существует на свете человек, которого я смертельно ненавижу, и мне нужен друг, способный отомстить за меня!

— Ну так позвольте мне стать этим другом, — ответил Лагир с рыцарственностью своих двадцати двух лет.

— Берегитесь! Этот человек очень могуществен!

— Ну вот еще! — беззаботно ответил гасконец. — Я смеюсь над его могуществом! У меня добрая шпага, и стоит вам сказать мне его имя…

— О нет, не сейчас еще! — ответила незнакомка. — Сначала нам надо как следует познакомиться!

Она принялась расспрашивать Лагира о его семье, о родине и о мотивах путешествия в Париж. Но Лагир ответил ей на последнее:

— Не спрашивайте меня об этом, это — не моя тайна!

Незнакомка осталась, видимо, очень недовольна этим ответом, но все же поспешила согласиться:

— Вы правы, надо всегда беречь чужую тайну!

Тем временем носилки следовали извилистой лесной тропинкой, которая вдруг расширилась, и, несмотря на сгущавшуюся тьму, Лагир мог увидеть довольно обширную полянку, на которой блестела какая-то светлая точка. Приглядевшись, Лагир увидел, что этот свет исходил из щели ставен одного из окон белого дома, красовавшегося на полянке.

Тогда незнакомка сказала Лагиру.

— Выходите!

— Вы прогоняете меня? — с мольбой в голосе спросил Лагир.

— Пока еще нет! Ведь было бы безжалостно прогнать вас в такой поздний час!

— О, как вы добры! — И Лагир осмелился поднести к своим губам маленькую руку незнакомки.

Однако она высвободила свою руку и прибавила:

— Кроме того, я не гоню вас еще потому, что вы обещали мне…

— О, я буду вашим рыцарем и дам убить себя за вас!

— Но я должна принять некоторые меры предосторожности!

— А!

— Вы выйдете из носилок и усядетесь там в стороне, на пне.

— Ладно!

— Видите вы свет в том окне? Ну так сидите, не отрывая взора от этого света, пока он не погаснет. Тогда идите прямо в дверь.

Лагир вышел из носилок и уселся на пне. Носилки двинулись дальше и скрылись среди деревьев.

Лагир стал ждать. Прошло около часа, но огонь еще горел.

«Уж не стал ли я жертвой мистификации?» — подумал наш герой.

Вдруг он услышал стук копыт быстро мчащейся лошади, и вскоре со стороны дома показался всадник, который полным карьером промчался мимо него. В тот же момент огонь погас.

— Наконец-то! — сказал Лагир. — Ну что же, пусть все это имеет очень странный вид, но я пойду до конца!

Он дошел до дома, поднялся на две ступеньки крыльца и толкнул дверь. Из потемок высунулась маленькая рука, которая взяла его за рукав, а в то же время гармоничный голос незнакомки прошептал:

— Идите и старайтесь не шуметь!

Лагир был осторожен, поэтому свободную руку он положил на эфес шпаги.

Подчиняясь руководительству незнакомки, Лагир сделал добрый десяток шагов в совершеннейшей тьме. Наконец его спутница толкнула какую-то дверь и в лицо Лагиру брызнул яркий свет.

Они вошли в небольшую комнату, сверкавшую роскошью и уютом убранства. Посредине комнаты стоял стол, накрытый тонкой скатертью и уставленный серебряными блюдами со всевозможными деликатесами. Стены комнаты были завешены тяжелой шелковой материей, повсюду виднелись произведения искусства и стояли жардиньерки с редкими цветами, источавшими чудесный аромат. Над столом висела итальянская лампа в виде алебастрового шара, распространявшая мягкий, чарующий свет, ласковыми отблесками ложившийся на художественно расписанный плафон.

— Где я? — пробормотал Лагир. — У принцессы или у феи?

— Быть может, у обеих сразу! — сказала незнакомка, улыбаясь и не выпуская руки Лагира. Затем она подвела его к оттоманке, усадила рядом с собой и продолжала: — Признайтесь, что вы не ожидали такого приема?

— Мне кажется, что я грежу! — ответил Лагир.

— Вы совершили длинный путь, устали, проголодались, и я сочла христианским долгом покормить вас. О вашей лошади можете не беспокоиться: вы найдете ее сытой и отдохнувшей завтра утром.

Последние два слова заставили нашего героя вздрогнуть.

«Гм! — подумал он. — Это обещает мне кое-что!»

Незнакомка, которая по-прежнему оставалась в маске, пригласила Лагира снять плащ и отцепить шпагу. Затем она уселась за стол, указав ему место возле себя, и промолвила:

— Займемся подкреплением своих сил!

— Но позвольте, — заметил Лагир, — разве вы собираетесь кушать не снимая маски?

— Конечно!

— Как это жестоко!

— Но зато предусмотрительно!

— Помилуйте, — обиженно заметил Лагир, — я дворянин!

— Но я и не сомневаюсь в вашей порядочности, — ответила дама в маске. — Дело лишь в том, что мое лицо принадлежит к числу тех, которые никто не должен видеть. Позднее, когда вы узнаете, чего я хочу от вас, вы поймете, что я не могу поступить иначе.

— Ну так приказывайте!

— Сначала выпьем! — ответила она, наливая гостю кубок жгучего хереса.

Если бы Лагир принадлежал к числу сильных мира сего, быть может, он остерегался бы выпить залпом налитый ему кубок. Но кому нужна была его жизнь? К тому же он чувствовал сильный голод и жажду. Поэтому он без всяких опасений ел за четверых и пил за десятерых, время от времени повторяя:

— Но скажите же мне, что вы прикажете мне сделать?

— Потом! — каждый раз отвечала ему дама, наливая вина в быстро пустевший кубок.

Лагир был молод и пылок, а херес грел сердце и кидался в голову, так что к концу ужина наш гасконец смелел все больше и больше. Он то и дело подносил к своим губам розовую руку незнакомки, уговаривая ее снять маску.

Он дошел в своих мольбах даже до того, что упал пред нею на колени и обвил сильной рукой тонкий стан дамы в маске. Но она, словно уж, сейчас же вывернулась из его объятий и пересела от него на противоположный край стола.

— Вы ребенок! — сказала она ему. — Я сейчас расскажу вам восточную сказку, которая покажет вам ваше безумие!

— А потом вы снимете маску?

— А вот увидите! Слушайте!

И, откинувшись в кресле и поигрывая золотым кинжалом, незнакомка принялась рассказывать:

— Жил-был в Индии король по имени Намун, отличавшийся такой красотой, что в него безумно влюбилась одна из фей. День и ночь плакалась несчастная на суровый закон, который запрещал феям любить простых смертных; наконец король фей сжалился над ее страданиями и разрешил ей принимать каждую ночь в гости Намуна, но под непременным условием, чтобы она не показывала ему своего лица. Счастливой фее это условие вовсе не показалось тяжелым. Она выбрала красивую полянку, и тут по мановению ее волшебной палочки вырос богатый и уютный дворец. В тот же вечер Намун заблудился на охоте и был привлечен тайными чарами на лужайку, где красовался дворец феи. Он вошел во дворец, и тут его встретила хозяйка дома. Она была в маске, но белоснежные, словно точеные, руки и плечи, изящный бюст, распущенные белокурые волосы, белые зубы и блеск глаз, сверкавший сквозь маску, достаточно ясно свидетельствовали о ее красоте. Принц полюбил ее и каждый вечер стал навещать свою милую: маска не мешала им искренне любить друг друга. Но случилось так, что однажды принц захотел во что бы то ни стало увидеть лицо своей возлюбленной. Напрасно она молила его не делать этого: принц все же сорвал с нее маску. В тот же момент земля задрожала, стены заколебались, и Намун очутился в одиночестве под деревом на полянке, где уже не было ни дворца, ни феи!

Окончив свой рассказ, незнакомка поглядела на Лагира.

— Ну что же, — сказал гасконец, — Намун похож любопытством на меня, но вы-то не фея.

— Как знать!

— И потому эта сказочка…

— Постойте, — перебила его незнакомка, — выслушайте сначала меня хорошенько! Вы здесь наедине со мной, вы любите меня, и я… я тоже люблю вас!

У Лагира вырвался страстный крик радости.

— Вы обещали дать мне клятву, что по первому моему знаку убьете моего врага!

— Я готов дать эту клятву! Кто он?

— О, — ответила она, — еще не настал день назвать вам его имя. Но однажды — быть может, это будет завтра, быть может, много позднее — вы получите ящичек, в котором будет шпилька, похожая вот на эту, воткнутую в мои волосы. На шпильку будет надет кусочек пергамента, на котором вы прочтете имя того, кого вы должны будете убить. Ну что же, вы готовы дать клятву?

— Я уже даю вам ее! — пылко воскликнул юноша, снова хватая незнакомку в свои объятия. — Но только пощадите! Ведь вы не фея, вы можете показать мне свое лицо!

— Нет, я не фея, — ответила незнакомка, — и потому предлагаю вам на выбор: если вы хотите остаться здесь, я не сниму маски, если же вы потребуете, чтобы я сделала это, или если вы сами покуситесь сорвать с меня маску, то мне стоит только позвонить, как сюда прибегут мои слуги, которые выбросят вас вон из дома. Выбирайте!

— Я был бы сумасшедшим, если бы стал колебаться в выборе, — ответил Лагир. — Принц Намун был просто дураком!

Он упал на колени перед незнакомкой и снова покрыл поцелуями ее руки. В этот момент лампа несколько раз вспыхнула и погасла, оставляя Лагира и незнакомку в полной тьме.

Что произошло затем в эту таинственную ночь? Лагир сам не мог ясно припомнить это. Он помнил только, что после жарких ласк заснул тяжелым сном в объятиях замаскированной дамы.

Он проспал часов двенадцать и проснулся… в лесу, под открытым небом! Вместо роскошного будуара его окружали деревья, вместо пышных волос незнакомки его изголовьем служил собственный плащ, а вблизи от него стояла лошадь, мирно пощипывая траву.

— Да что я, во сне это видел, что ли? — крикнул Лагир.

Он вскочил верхом на лошадь и понесся по тропинке, надеясь отыскать дом, послуживший ему таким сладким приютом в эту ночь. Но напрасно колесил он вправо и влево; казалось, что в Медонском лесу никогда не было никакого дома.

— Я начинаю верить в реальность истории принца Намуна! — растерянно пробормотал Лагир, припоминая все, что случилось с ним.

Вспомнив о встрече с замаскированной дамой, он не мог не вспомнить, куда и зачем он ехал, когда произошла эта встреча.

— Тысяча молний! — крикнул он. — Любовь заставила меня забыть о долге! Ведь меня ждут в Париже!

И вместо того чтобы продолжать свои бесполезные поиски, Лагир стрелой понесся к Парижу, куда и прибыл в тот момент, когда Крильон сговаривался с его товарищами об охране Рене от попыток королевы-матери спасти своего любимца.

Итак, казнь Рене была назначена на следующий день после прибытия в Париж четырех «валетов». В одиннадцать часов утра за Рене пришли палачи; они сняли с осужденного оковы и раздели его. По приговору парламента осужденный должен был идти на эшафот босым, в покаянной рубашке, с веревкой на шее и с шестифунтовой свечой в руках.

У дверей своей камеры Рене застал двойную цепь солдат, среди которых ему бросилось в глаза знакомое лицо Ноэ. Направо от Ноэ стоял Ожье де Левис, против них — Лагир и Гектор де Галяр. Рене понял, что означало это появление горбоносых, темноволосых, смуглых незнакомцев: это были гасконцы, а следовательно, друзья наваррского короля и враги его, Рене. Приходилось действительно оставить в стороне всякую надежду!

Рене провели коридором в маленькую пустую комнату, где его уже поджидал Кабош с рубашкой и веревкой. Палач посадил трепещущего Рене на скамейку и приказал помощникам разуть осужденного, а сам стал надевать на него рубашку. В это же время он поспешно шепнул ему:

— Не теряйте духа! Вас спасут!

— Это невозможно, — шепнул в ответ Рене, — ты хочешь просто обмануть меня.

— Пусть меня Бог накажет, если я лгу, — ответил Кабош. — Но тише! Не выдавайте меня и себя! Вас спасут!

Туалет осужденного был закончен. Помощники палача взяли Рене под мышки и повлекли его к выходу. Там уже дожидалась телега, на которой осужденному предстояло совершить свой последний жизненный путь. Телега была окружена конными швейцарцами под командой герцога Крильона.

Кабош уселся на телегу и взял вожжи в руки. Помощники палача взвалили Рене на телегу; рядом с ним поместился монах, громко читавший отходную. Ноэ и три гасконца разместились справа и слева от телеги. Перед тем как двинуться в путь, Крильон подъехал к Ноэ и тихо сказал ему:

— Улицы полны народа. Я уверен, что будет произведена попытка освободить Рене. Конечно, мне очень хотелось бы, чтобы этот негодяй не ушел от мук, но во всяком случае…

— Во всяком случае я предпочту прострелить ему голову, чем дать возможность скрыться живым! — договорил Ноэ.

— Это как раз то, о чем я хотел просить вас! — сказал Крильон и занял свое место во главе отряда, а затем взмахнул шпагой, и процессия тронулась в путь.

Как только телега двинулась, монах повернулся к Кабошу и слегка приподнял край своего капюшона. Впрочем, чтобы объяснить, почему это лицо произвело впечатление на Кабоша, мы должны вернуться к событиям, происшедшим несколько дней ранее.

Читатель помнит, что Крильон после назначения королем дня казни отправился к Кабошу, чтобы лично приказать палачу заняться приготовлениями. Не прошло минуты после того, как Крильон ушел, как в дверь к палачу снова постучались.

«Наверное, герцог забыл сказать мне что-нибудь!» — подумал Кабош и пошел открыть дверь.

Однако он был очень удивлен, когда перед ним оказался не герцог, а совершенно незнакомый ему человек.

Незнакомец — это был Гастон де Люкс, четвертый поклонник принцессы Анны Лотарингской, — сказал:

— Мне нужно поговорить с вами, господин Кабош. Закройте дверь и выслушайте меня. Вам придется казнить Рене Флорентинца? — спросил он, когда палач исполнил его приказание.

— Да, послезавтра. Хотел сделать это завтра, но…

— Ведь сначала вы завезете его в собор? Да? Ну а каким путем направитесь вы от площади?

— Но, мне кажется, дорога только одна: через улицу Кат-телери и мост…

— Вы сделаете большую ошибку, если направитесь этим путем. На вашем месте я поехал бы улицей Каландр.

Кабош кинул на юношу удивленный взор; вместо ответа и пояснений тот достал из-под плаща объемистый кожаный мешочек и поставил его перед палачом.

— Но я все-таки не понимаю…

— Ну, если вам мало вот этих доказательств, — Гастон хлопнул рукой по кожаному мешочку, который издал приятный для слуха металлический звон, — тогда представьте себе, что на улице Каландр живет дама, которой хочется видеть кортеж. Это — во-первых. Во-вторых, имейте в виду, что у Рене осталось много друзей, которые могут засесть на улице Каттелери и пожелают пустить в вас несколько залпов из аркебуз или пистолетов. Нет уж, послушайтесь моего доброго совета и поезжайте улицей Каландр!

Сказав это, незнакомец удалился.

Кабош меланхолически посмотрел на мешочек с деньгами, а когда ознакомился с его содержимым, то вопрос о направлении кортежа был окончательно решен в желательном для щедрого незнакомца смысле.

Теперь, когда монах приподнял край своего капюшона, Кабош сразу узнал своего ночного гостя. Но Рене никогда не видел юноши, а потому лицо монаха ничего не сказало ему. Тогда Гастон быстро распахнул и запахнул рясу, но Рене увидел, что из-за пояса этого странного монаха торчат эфес шпаги и рукоятки пары пистолетов. Теперь в нем блеснула некоторая надежда: значит, действительно королева приняла свои меры! Но он не стал расспрашивать монаха, так как это было бы опасно ввиду того чрезвычайного интереса к узнику, который выказывали четыре гасконца, окружавшие телегу.

По всему протяжению пути следования телеги стояла густая толпа народа, из которой то и дело неслись проклятия отравителю и высказывалось убеждение, что с ним уже давно надо было покончить. Телега подъехала уже к собору, а все еще Рене повсюду видел одних только врагов!

Крильон больше всего боялся, чтобы в соборе не устроили искусственной давки, во время которой было бы легко похитить осужденного. Но Ноэ с товарищами окружили осужденного и, стоя на коленях и подпевая покаянному псалму, не отрывали рук от эфесов шпаг и рукояток пистолетов. Однако им не пришлось пустить в дело оружие, так как и здесь не было сделано ни малейшей попытки освободить Рене.

Когда после службы в соборе кортеж снова двинулся в путь, Крильон облегченно вздохнул.

— Ну слава Тебе, Господи! — сказал он. — Самый худший конец пути пройден!

Но он ошибался: самое главное было еще впереди.

В то время как в соборе шла установленная служба, на соборную площадь выехали через улицу Каттелери два тяжелых воза сена; с ними, очевидно, что-то случилось, так что оба воза застряли и заперли выход. Благодаря этому у улицы собралась громадная толпа людей, рассчитывавших пройти впереди кортежа именно по этой улице.

Крильон сразу почувствовал, что возы с сеном не случайно застряли там, а потому двинулся прямо на толпу, размахивая шпагой и громовым голосом крича: «Прочь! Прочь!» В то же время Кабош натянул вожжи и резко повернул в другую сторону, направляясь по улице Каландр.

— Что ты делаешь, негодяй? — крикнул Ноэ.

— Я разрушаю планы спасителей Рене! — ответил палач. — Уж, наверное, за возами притаились молодцы, которые надеются отбить у нас нашу добычу, а мы тем временем проедем другим путем!

Это рассуждение показалось Ноэ вполне убедительным, и он ответил:

— Ну так подхлестни лошадей и ступай живее!

Улица Каландр была настолько узка, что в ней могли с большим трудом разъехаться лишь два всадника. Поэтому Ноэ и Ожье выехали вперед телеги, а Гектор и Лагир поместились сзади: по бокам не было места. Крильон был очень удивлен, когда увидел, что кортеж сворачивает. Но он решил, что Кабош следует лишь распоряжению Ноэ, и поспешил догнать телегу. Однако узкая улица была так запружена народом, что герцогу лишь с большим трудом удалось протиснуться до самых задних рядов конвоя.

Вдруг посредине улицы лошади, везшие позорную колесницу, неожиданно наткнулись на какое-то незримое препятствие и рухнули наземь. В тот же момент из окна верхнего этажа того дома, у которого остановилась телега, упала веревка. Монах охватил одной рукой Рене за талию, а другой схватился за петлю веревки, и последняя стала быстро подниматься кверху.

— Проклятье! — закричал Ноэ, который сейчас же выхватил пистолет и прицелился в поднимавшегося все выше Рене. — Ну так, по крайней мере, ты не получишь его живым!

Читатели, наверное, уже догадались, каким образом произошло это таинственное похищение. Дом, из окна которого была выброшена спасительная веревка, принадлежал некоему темному дельцу Бигорно и был приобретен за крупную сумму утром в день назначенной казни Эрихом де Кревкером по приказанию герцога Гиза. Сумма, которую вручили Бигорно, была настолько велика, что делец поспешил скрыться, сейчас же предоставив дом в распоряжение покупателя.

Как только Бигорно скрылся, Кревкер высунулся в окно и свистнул. Сейчас же в дом вошли Арнембург и Саарбрюк, дожидавшиеся неподалеку условного сигнала. Тогда Кревкер запер за ними дверь, и они втроем отправились на розыски. Эти розыски показали, что дом был хорошо известен молодым людям со всеми своими тайниками и потайными ходами. Но именно потому, что герцог Гиз через преданных ему людей мог тщательно ознакомиться с расположением этого дома, именно потому, говорим мы, дом Бигорно и был куплен!

Действительно, молодые люди сейчас же убедились, что сведения, сообщенные герцогу Гизу, совершенно точны. Пятая половица зала нижнего этажа оказалась подъемной, и за ней открылась каменная лестница, ведшая в погреб. Молодые люди спустились туда, вооружившись предварительно фонарем, и нашли, согласно указаниям, в левом углу пустую бочку. Они откатили эту бочку прочь, и за бочкой снова открылась дверь, которая вела к коридору, выходившему на берег Сены.

Кревкер добрался до берега и там снова свистнул. Сейчас же из-под ближнего моста показалась рыбачья лодка, в которой сидел безобидный на вид рыбак. Последний подъехал к тайному выходу из дома Бигорно и бросил графу Эриху причал, с помощью которого лодку удержали на месте. Тогда рыбак откинул рогожу, прикрывавшую снасти, из-под которой достал толстую веревку и связку оружия.

— Хорошо! — сказал Эрих, принимая пакеты. — Смотри же, не отъезжай далеко и будь готов по первому сигналу подъехать сюда!

Отдав все нужные распоряжения, молодые люди снова поднялись наверх и стали выжидать.

Улица Каландр была очень пустынна вообще и особенно теперь, когда все зеваки направились на площадь смотреть на кортеж. Но вдруг у начала улицы послышался какой-то шум, и обитатели, поспешно высовывавшиеся из окон, с удивлением обнаруживали, что на этот раз почему-то кортеж направляется по их улице. Кортеж все близился и близился. Наконец произошло то, что мы уже рассказали в предыдущей главе: Кабош умело передернул вожжами так, что лошади свалились в указанном ему мнимым монахом месте, затем монах, или — вернее — Гастон де Люкс, охватил за пояс Рене и ухватился за петлю спущенной ему Арнембургом и Эрихом веревки, которую они затем быстро втянули наверх при помощи силача Конрада.

Гастон с Рене были уже совсем близко от окна, но в этот момент в воздухе свистнула пуля, и на покаянной рубашке Рене проступило кровавое пятно. Однако поклонники герцогини Монпансье работали быстро и ловко, так что не успел Ноэ повторить выстрел, как монах с потерявшим сознание Рене скрылся в амбразуре окна.

Парфюмера втащили в комнату, Гастон и Кревкер подняли его на плечи и быстро потащили вниз через обследованный потайной ход, а Арнембург и Конрад ван Саарбрюк вскинули мушкеты и выстрелили по Ноэ с товарищами, которые пытались высадить дверь.

— Молодцы! — похвалил их Лев. — Приятно иметь дело с достойными противниками!

— Ну, нам будет нетрудно продержаться добрый часок! — заметил с обычной немецкой флегмой барон Конрад.

— А затем мы подожжем дом и сами скроемся! — договорил Арнембург, снова прицеливаясь в осаждавших.

В то время как Арнембург и Саарбрюк стойко выдерживали осаду, Гастон и Эрих стащили бесчувственное тело Рене в погреб и оттуда вынесли его на берег Сены. По свисту Кревкера сейчас же подъехал лодочник — это был на самом деле шталмейстер графа Эриха, — который и помог взвалить Рене на лодку. Но тут между Гастоном и Эрихом поднялся спор.

Хотя молодые люди отважно содействовали спасению Рене, но это вовсе не значило, что они делали это из симпатии к парфюмеру. Наоборот, все они чувствовали бесконечное отвращение к подлому отравителю и находили, что казнь вполне заслужена им. Однако по политическим мотивам Рене надо было спасти, и, как истые солдаты, молодые люди не стали рассуждать. Но другое дело было решить, кому сопровождать его по реке и кому остаться в доме для задержки неприятеля. Остаться в доме и отстреливаться одному против сотен было геройским делом, приходившимся совершенно по сердцу нашим молодцам, но сопровождать Рене, вступать в тесное соприкосновение с отравителем… фи! Это никому не нравилось!

Между Кревкером, Арнембургом и Саарбрюком вопрос был решен в самый последний момент перед похищением простой жеребьевкой, которая и указала оставаться в доме Льву и Конраду, а Эриху пришлось с брезгливостью подчиниться необходимости тащить Рене. Но о Гастоне они как-то совсем забыли, между тем лодка поднимала только троих, и с Рене и шталмейстером мог ехать лишь кто-нибудь один. Кто же мог ехать и кто остаться?

Каждому хотелось остаться, и каждому не хотелось ехать. Молодые люди обменялись рядом аргументов, но аргументы Гастона оказались сильнее: монашеское платье, в которое был одет де Люкс, легко могло выдать его и открыть путь преследователям; кроме того, Эрих понимал кое-что во врачевании и мог быть полезнее раненому, чем Гастон.

— Ну что же делать! — с глубоким вздохом сказал Кревкер. — Оставайтесь, а я поеду!

Гастон вернулся наверх, а Эрих сел в лодку; последняя повернула и поплыла вверх по течению, пользуясь попутным ветром. Под тенью широкого паруса Кревкер принялся исследовать рану Рене, не приходившего до сих пор в чувство.

Он вскоре убедился, что, как ни страшна была эта рана, она отнюдь не представляла опасности для жизни Рене. Парфюмер был ранен в плечо повыше ключицы; это было очень мучительно, но и только.

Кревкер зачерпнул воды, промыл рану, полил ее особым бальзамом, который всегда был при нем на случай ранения, и перевязал рану полосками, нарезанными кинжалом из рубашки Рене.

Тем временем лодка продолжала подвигаться вперед, направляясь к видневшемуся впереди причудливому зданию, бывшему монастырем босоногих монахов-кармелитов. Тут лодка остановилась, и шталмейстер свистнул. Сейчас же дверь монастыря, выходившая к реке, раскрылась, и оттуда показалась группа монахов, предводительствуемая молодым аббатом.

— Ну что, удалось? — спросил последний.

— Удалось, да не вполне, — ответил шталмейстер, — потому что Флорентинец смертельно ранен!

— Успокойтесь, батюшка, — сказал тогда Кревкер, — рана не опасна, он не умрет!

Монахи сделали из весел и дощечек импровизированные носилки и на них бесчувственного Рене унесли в монастырь. Граф Эрих опять вскочил в лодку, лжерыбак свернул парус, и лодка быстро понеслась обратно по течению.

Между тем Рене внесли в монастырь, а монахи принялись приводить его в чувство. Через четверть часа их старания увенчались успехом — раненый открыл глаза. Очутившись так неожиданно в совершенно незнакомой ему обстановке, видя вокруг себя незнакомые ему лица, Рене в первый момент почувствовал сильный испуг, сейчас же отразившийся на его лице.

— Вы спасены! — сказал ему аббат. — Ваша рана совершенно не опасна, и не пройдет двух недель, как вы будете на ногах!

— Кто же спас меня? — спросил Флорентинец.

— Друзья королевы!

Эти слова успокоили Рене, и он стал припоминать все случившееся с ним. Но воспоминания не шли далее того момента, как вместе с лжемонахом он взвился на воздух. Однако аббат, знавший от Кревкера все детали похищения, рассказал парфюмеру, что было вслед за тем, как пуля Ноэ лишила его чувств. Затем аббат сказал:

— А теперь, господин Рене, не можете ли вы немного приподняться?

— Что вы хотите от меня? — спросил Флорентинец.

— Чтобы вы написали несколько слов королеве!

— Хорошо, я попытаюсь, хотя и чувствую бесконечную слабость!

Монахи принесли Рене кусок пергамента и перо, другие взяли его под мышки и осторожно посадили на кровать. Тогда Рене написал королеве: «Я спасен».

— Подпишите! — сказал аббат.

Рене кое-как вывел свою подпись.

— Ее величество через час получит эту записку! — сказал аббат.

— Она, наверное, придет навестить меня! — прошептал Рене.

Аббат только таинственно улыбнулся в ответ.

Действительно, не прошло и часа, как под окнами Лувра раздался призыв:

— Не забудьте вашими благотворениями монастырь босоногих кармелитов!

Услышав этот призыв, королева бросила монаху серебряную монету. Но монах все же не ушел и повторил свои слова еще два раза.

Тогда королева поспешно направилась через потерну к берегу, и тут монах с низким поклоном передал ей кусок пергамента. Королева взглянула на написанные там слова, и в ее взгляде сейчас же отразилось торжество.

— Герцог сдержал свое слово! — пробормотала она. — Ну, так берегись же, Генрих Бурбонский, король Наварры! Ты будешь иметь дело с нами двоими, и тебе никогда не стать королем Франции!

В то же время на улице Каландр шел жаркий бой.

В первый момент, когда Рене вместе с монахом взвились в воздух, все до такой степени растерялись, что не приняли никаких мер, чтобы помешать похищению. Только один Ноэ выказал достаточное присутствие духа и успел выстрелить в Рене. Если бы остальные последовали его примеру, то, наверное, одна из пуль попала бы в монаха и ему пришлось бы выпустить из рук или веревку, или Рене. В обоих случаях осужденный не ушел бы от Крильона. Но хотя Рене и был ранен, все-таки Гастону удалось, как мы уже знаем, втащить его в окно. Увидев, что доверенный их охране человек ускользает от них, четыре гасконца издали бешеный вопль и бросились к дому. Обыкновенно в той же повозке, в которой ехал осужденный, везли орудия казни. Ноэ и Гектор кинулись к телеге, схватили один — тяжелую железную полосу, а другой — топор и ринулись к дому. В то же время Ожье де Левис и Лагир влезли на телегу. Ожье подставил свою спину, а Лагир вскочил на нее, пытаясь таким образом взобраться на окно, через которое исчезли монах и Рене. Но в то время как Лагир ухватился за подоконник, Арнембург изо всей силы ударил его прикладом по голове, и юноша тяжело рухнул на землю.

В это время Крильону удалось растолкать густую толпу народа и пробраться к самой телеге.

— Тысяча чертей! — гаркнул он. — Я должен найти Рене живым или мертвым! Вперед, швейцарцы!

Но швейцарцев было трудно собрать: толпа своим напором разъединила их и расстроила их ряды. Тогда, не раздумывая долго, Крильон решил повторить попытку Лагира.

Крильон добрался до окна, но здесь его встретил Лев. Арнембург схватил свою аркебузу за дуло и нанес Крильону прикладом по голове такой же удар, который только что свалил с ног Лагира. Но был ли шишак герцога лучшей закалки, чем у Лагира, или просто голова Крильона была крепче, только герцог лишь пошатнулся и сейчас же вскочил в окно. Там перед ним со шпагами в руках очутились Арнембург, барон Конрад и Гастон де Люкс.

— Сдавайтесь, мессир! — сказал Конрад. — Трое против одного — слишком неравная партия!

— Тише, мои львята, тише! — ответил герцог. — Должно быть, вы не знаете, что меня зовут Крильон!

С этими словами герцог прижался к стене и принялся творить чудеса своей шпагой. В каких-нибудь пять минут Крильон нанес восемь ударов и получил три. Арнембург и Гастон получили раны в плечо и в руку, барон Конрад получил удар шпагой в шею. Но Крильон все же был один, к тому же Лев нанес ему глубокую рану в грудь. Кровь лилась по доспехам герцога, но он обращал очень мало внимания на это и продолжал отчаянно наступать на противников.

— Ага, господа! — кричал он, с молниеносной быстротой вращая шпагой. — Я покажу вам, что такое значит Крильон!

Как ни храбры были поклонники герцогини Монпансье, они не могли устоять перед противником такой нечеловеческой силы, как Крильон. Волей-неволей им пришлось отступать, пока Крильон не прижал их к стене. Тут он смелым и сильным выпадом ринулся на Конрада. Если бы шпага герцога коснулась тела барона, то пронзила бы его насквозь — так силен и стремителен был удар. Но Саарбрюк успел податься в сторону, и шпага Крильона разлетелась вдребезги, встретив твердую каменную стену.

Крильон испустил крик бешенства: он был безоружен!

По счастью, в этот момент в окно вскочило еще два человека: Ожье и Гектор, которые отказались от попытки взломать дверь и последовали примеру Крильона.

— Ко мне, господа! — крикнул им герцог.

Но тут поклонники герцогини Анны с быстротой молнии выполнили неожиданный маневр: они быстро выбежали за дверь и заперли ее на прочный засов изнутри. Затем они бросились бежать дальше, повсюду запирая за собой двери, пока не дошли до того зала, где имелся потайной ход в полу. Они спустились по потайной лестнице, тщательно прикрыв за собой люк, и через погреб вышли к реке.

Это было самое время! Ноэ уже успел взломать дверь топором и бежал по главной лестнице с отрядом швейцарцев, Гектор и Ожье высадили ту дверь, которую противники заперли у них под самым носом. Но все это мало помогло розыскам: все комнаты были пусты и нигде не было видно ни малейшего следа беглецов!

Все остановились в недоумении. Крильон, слабевший от потери крови, неустанно испускал проклятия, Ноэ усердно помогал ему в этом, божась, что попал в Рене и что кровь, показавшаяся на рубашке вслед за выстрелом, наверное помешала парфюмеру скрыться далеко. Но все же нигде не было видно ни малейших следов!

— Вот что, господа! — сказал Крильон. — Очевидно, здесь имеются тайники, где и попрятались лисицы. Ну так мы их выкурим!

Он приказал Ноэ расставить вокруг дома цепь швейцарцев, а сам схватил факел и кинул его в кровать служанки Бигорно. Занавески сейчас же запылали, и огонь быстро стал распространяться по комнате.

Но тут герцог почувствовал, что силы оставляют его. Он упал, успев крикнуть:

— Ко мне!

Его подхватили на руки и вынесли из дома, который вскоре был объят пламенем.

В то же время Гектор отправился разыскивать тело Лагира, упавшего в самом начале атаки. Но все его поиски были безрезультатны: Лагир бесследно скрылся!

Куда же он девался?

Как раз против дома Бигорно был дом, принадлежавший одному из агентов герцога Гиза. Этот дом не был удобен для похищения, и потому приобрели дом Бигорно, но для наблюдения за всем происходящим первый подходил как нельзя лучше. В этот дом за час до похищения забралась герцогиня Монпансье вместе со своим шталмейстером — тем самым, который сопровождал ее во время встречи с Лагиром. Поместившись у окна так, что ее не было видно, герцогиня Анна принялась наблюдать. Она видела, как граф Эрих вытурил из дома Бигорно и занял там с товарищами вооруженную позицию. Затем она видела кортеж осужденного и, к своему ужасу, узнала в числе конвоиров, а следовательно, в числе ближайших приверженцев партии наваррского короля, своего недавнего гостя — «прекрасного принца Намуна» — Лагира.

«Так вот зачем он ехал в Париж! — подумала она. — Боюсь в таком случае, что ему будет трудненько сдержать свою клятву!»

Затем она видела, как Рене взвился на воздух, как Ноэ выстрелил в него и как Лагир пытался со спины товарища взобраться в окно.

Удар, полученный им от Арнембурга, и его падение вырвали у нее крик отчаяния.

— Боже мой! — простонала она. — Неужели он погиб? Но нет, это невозможно, и я спасу его!

Она отдала приказание шталмейстеру, и, в то время как внимание всех зрителей было привлечено самим домом, шталмейстер незаметно поднял бесчувственного Лагира и внес его в дом.

Удар, нанесенный Арнембургом, причинил Лагиру довольно значительную рану и вызвал глубокий обморок. Когда он очнулся, то совершенно не мог отдать себе отчет в том, сколько времени был без сознания. Он стал припоминать, и вдруг в его памяти как живое встало лицо человека, нанесшего ему страшный удар.

«Отлично! — подумал Лагир. — Я никогда не забуду этого лица и узнал бы его хоть через десять лет!»

Затем он стал оглядываться по сторонам. Прежде всего его поразило, что постель, на которой он лежал, как-то странно и равномерно колебалась. В то же время из-за оконной занавески на него дул свежий ветер.

«Да где же это я, черт возьми?» — подумал Лагир.

Он приподнялся, чтобы удобнее осмотреться, и убедился, что лежит в носилках. Тогда, пренебрегая своей слабостью, он выглянул в окно и осмотрелся по сторонам.

Стояла полная ночь, но это была одна из тех осенних ночей, когда, несмотря на мрак, предметы получают какую-то особенную прозрачную рельефность. Лагир увидел, что носилки, в которых его везут, лежат на спинах двух мулов, что спереди и сзади едут вооруженные наездники, а около носилок с каждой стороны держится по пажу.

«Однако! — подумал Лагир. — Меня везут словно принца!»

Затем он тщательно освидетельствовал самого себя.

Его голова была обложена перевязками. Ни шпаги, ни кинжала за поясом не оказалось. Последнее обстоятельство убедило нашего героя, что он находится не у друзей, так как тем не пришло бы в голову отобрать оружие.

Но если он в плену, если он у врагов, зачем же тогда эти удобства, доказывающие заботливость? Да, в этом было много непонятного. Во всяком случае, раз он в плену, то должен попытаться бежать.

Лагир высунулся в окно до половины, чтобы изловчиться и незаметно выпрыгнуть. Но в тот же момент к нему подъехал один из пажей.

— Здравствуйте, господин Лагир, — приветливо сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Но… кажется, ничего себе!

— Да, да, доктор, перевязывавший вашу рану, так и сказал, что вы, господин Лагир, скоро оправитесь!

— Послушайте, друг мой, — несколько нетерпеливо заметил Червонный валет, — раз уж вы знаете мое имя, то позволите, надеюсь, справиться сначала и о вашем тоже?

— Меня зовут Серафин!

— Хорошенькое имя! Ну-с, надеюсь, вы не откажетесь ответить мне еще на несколько вопросов?

— Я с удовольствием отвечу вам на все, что могу!

— Прежде всего: каким образом я очутился здесь?

— Некая госпожа увидела вас плавающим в луже крови и из сожаления подобрала вас.

— Так-с. Ну а кто эта госпожа?

— Это я не могу вам сказать!

— Ну а можете ли вы сказать мне, кто эти люди, конвоирующие меня?

— Два шталмейстера — Жермен и Лоран — и Антуан, паж, как и я.

— Ну-с, теперь скажите мне, что произошло на улице Каландр?

— Рене похитили неизвестные заговорщики.

— Это я знаю, но надеюсь, что герцогу Крильону удалось все-таки отбить его у похитителей?

— Нет, Рене и его похитители бесследно скрылись. Когда дом сожгли, то обнаружили, что там был тайный выход к реке. Очевидно, что этим выходом и воспользовались заговорщики.

— Теперь скажите мне, что с моими товарищами?

— Они все ранены в схватке, но их раны неопасны. Тяжелее всех ранен герцог Крильон, но и тот отделается двумя-тремя неделями лежания в постели.

В этот момент носилки, ехавшие по лесу, свернули в сторону, и Лагиру показалось, что он узнает это место: это была та самая тропинка, по которой он недавно ехал вместе с замаскированной дамой. Действительно, вскоре показалась полянка.

— Господин Лагир, — сказал Серафин, — к сожалению, я должен проститься с вами. Я с Антуаном возвращаюсь обратно.

— Ну что же, прощайте, друг мой! — ответил ему Лагир.

— Прощайте или, надеюсь, до свиданья, господин Лагир!

Оба пажа повернули обратно, и Лагир решил, что настал удобный момент для нового покушения бежать. Но пажей сменили шталмейстеры, которые заняли их места по бокам носилок. Таким образом, приходилось пока что отказаться от этого намерения.

Прошло еще немного времени, и Лагир увидел перед собой знакомый ему беленький домик. Дверь этого дома открылась, и в лицо Лагиру брызнул яркий свет. Последний исходил от факела, который держала в руках замаскированная дама.

Лагир сейчас же узнал ее и подумал: «Дама, которая держит пажей, шталмейстеров и тому подобное и вообще напускает такой шик, должна быть по крайней мере принцессой!»

В то время как люди герцога Гиза приготавливались исполнить отданный им приказ спасти Рене от казни, в Лувре шли деятельные приготовления для присутствия при ней. Для большинства придворных это было просто забавным зрелищем, да и сам король видел в казни Рене лишь способ позлить королеву-мать. Но далеко не так относились к этому Генрих и Маргарита: для них казнь фаворита королевы была законным возмездием за отравление Жанны д'Альбрэ; для них присутствие при этой казни было священным долгом перед тенью безвинно убиенной!

— Наконец-то! — с выражением мрачной радости сказал Генрих Наваррский, заслышав колокольный перезвон, возвещавший о начале покаянной службы для осужденного. — Наконец-то!

— Если казнь убийцы и не может вернуть жизнь его жертве, то, по крайней мере, она смягчает скорбь оплакивающих эту жертву! — сказала Маргарита, ласково взглянув на взволнованное лицо мужа.

— Но казнь еще не совершилась! — пробормотала Нанси, оканчивавшая в это время туалет своей госпожи.

— Ну, — сказала Маргарита, — на этот раз Рене не ускользнет от нас!

— Как знать?

— Да ты просто с ума сошла! — воскликнул Генрих. — Да разве ты не видишь, что все уже готово и что…

— Это просто злопророчица какая-то! — заметила и Маргарита.

— Да, да, ваше величество, — ответила на это «злопророчица» Нанси, — я все время остаюсь в положении Кассандры, пророчествованиям которой никто не хочет верить!

Генрих пожал плечами, накинул плащ, пристегнул шпагу и сказал жене:

— Пойдем, однако, король ждет нас!

Действительно, на луврском дворе все было готово, и король уже садился в свои носилки. Он предложил Маргарите сесть рядом с ним, а наваррский король поехал верхом. Пибрак с обнаженной шпагой в руке повел отряд дворцовых гренадеров, предназначенных для очистки пути королевскому кортежу.

Последний вначале следовал вполне благополучно, но, подъезжая к Понт-о-Шанж, был вынужден остановиться из-за массы народа, куда-то бежавшего и взволнованно о чем-то говорившего. То, что взволновало народ, сейчас же перекинулось на королевский кортеж и достигло слуха короля Карла. Этим волнующим известием было:

— Рене спасся бегством!

При этом известии с королем сделался такой припадок ярости, что его пришлось отвезти домой. Он, что называется, рвал и метал. С пеной у рта он клялся, что Кабош будет повешен, что Рене все равно будет найден живым или мертвым и что королева-мать, без участия которой, наверное, не обошлось похищение, сгниет в Венсенской тюрьме.

Когда же взрыв бешенства прошел, то королем овладело состояние физического и нравственного оцепенения и он притаился в своих комнатах, не желая никого видеть.

— Да! — сказал осторожный Пибрак. — Если Крильон не убит в этой перепалке, то ему лучше всего будет не возвращаться в Лувр, так как теперь его кредит упал окончательно!

Вообще, во всех заинтересованных кругах царило прескверное настроение, и не лучше было оно в той комнате гостиницы Лестокада, где приютились Ожье и Гектор.

У Ожье рука была на перевязи, и Гектор страдал от пули, засевшей в бедре. Помимо того, они были очень огорчены исходом дела на улице Каландр и исчезновением Лагира.

— Очевидно, он не умер; ведь иначе мы нашли бы его труп, — сказал Ожье.

— Можно предположить только одно, — задумчиво сказал Гектор, — какая-нибудь добрая душа сжалилась над ним и приказала подобрать его тело.

— Но ведь это значит, что в его теле была искра жизни! — заметил Ожье.

В этот момент в комнату вошел Лестокад и сказал:

— Господа, пришла какая-то старуха; она желает видеть друзей господина Лагира!

— Ну так веди ее скорее! — крикнули молодые люди.

Женщина, пожелавшая видеть их, была так стара, что с трудом шла, опираясь на палку. Она объяснила, что ее остановил на улице какой-то господин, которого она не знает, дал ей пистоль и приказал разыскать в такой-то гостинице двух гасконских дворян, друзей господина Лагира. Этот господин велел ей передать высоким господам, чтобы они не беспокоились об участи Лагира, который находится в хороших руках, на пути к полному выздоровлению. Больше старуха ничего не знала. Но зато наши герои могли хоть успокоиться за жизнь товарища, и это настолько улучшило их настроение, что они почувствовали аппетит и приказали Лестокаду дать им поесть.

— Ну что же, — сказал Гектор, когда стол был накрыт, — раз с Лагиром ничего особенного не случилось, то скоро он будет с нами. Поэтому пока что мы смело можем выпить за его здоровье!

— Ну что же, выпьем, — согласился Ожье. — Правда, первый же день нашего пребывания в Париже завершился поражением, но мы еще возьмем реванш!

— Да, черт возьми, мы возьмем его! — подтвердил на пороге чей-то голос: это был Ноэ, возвращавшийся из дворца, куда он ходил «нюхнуть политики», как он говорил, то есть поразведать тамошнее настроение.

— А, вот и ты! — встретили его приятели. — Ну, присаживайся и рассказывай!

— Я с плохими вестями, друзья, — сказал Ноэ, усевшись. — Король Карл хотел сегодня утром расправиться со всеми виновниками неудачи казни Рене, а теперь все переменилось. Он уже обедал вместе с королевой-матерью, а Кабош объяснил в свое оправдание, что поперек улицы была протянута веревка, о которую и запнулись лошади.

— Но это неправда!

— Я и сам знаю, что это неправда, однако король поверил этому! Но это еще не все. Уж не знаю, что произошло между королем и его достойной матушкой, но только его величество снова позвал к себе наваррского короля и предложил ему путешествие по Наварре.

— Ну и что же? Король уедет?

— Нет, он хочет взять с собой приданое жены и ключи от Кагора.

— Что же, он прав!

— Нет, он неправ! Друзья мои! Назревают важные события, и жизнь нашего государя в большой опасности. Мы должны грудью встать за него, оградить его своими жизнями. Но это — трудная задача: нас все же слишком мало!

— Ну что же, — ответили Гектор и Ожье на эту тираду Ноэ, — каждый из нас сделает что может, а там…

Итак, мы расстались с Червонным валетом в тот момент, когда его ослепил свет факела, бывшего в руках замаскированной дамы.

— Ах! — сказала она, протягивая Лагиру свою крошечную розовую ручку. — Если бы вы знали, сколько я перестрадала! Ведь я случайно видела все! Но мы поговорим об этом потом!

По приказанию герцогини оба шталмейстера подбежали к носилкам и помогли Лагиру выбраться. Очутившись на крыльце, он не пожелал иной помощи, кроме той, которую так охотно предлагала ему розовая рука замаскированной дамы.

Когда они очутились в той самой комнате, где еще недавно Лагир пережил блаженные минуты, она сказала ему:

— Ах, как я измучилась! Вы не можете представить себе, что я испытала, когда увидела, как вас ударили… А ведь я твердо решила никогда более не встречаться с вами! — И, отвечая на укоризненный вздох Лагира, вырвавшийся у него после этого признания, она сказала: — Дорогое дитя мое, вы даже не представляете себе, какая пропасть разделяет нас!

— О, я знаю! — с горечью ответил он. — Ведь я вижу, что вы важная дама, а я бедный гасконский дворянчик.

— Вы молоды, храбры и красивы! — сказала она. — Да, именно поэтому я и не хотела видеть вас больше, так как чувствовала, что способна безумно полюбить вас. Но судьба решила иначе! Я хотела в последний раз повидать вас и для этого за дорогую цену сняла помещение на улице Каландр.

— Позвольте! — перебил ее Лагир, у которого при этих словах блеснуло смутное подозрение. — Но ведь кортеж совершенно не должен был пройти этой улицей!

Замаскированная дама на краткий момент замялась, но сейчас же сказала:

— Господи, да ведь это помещение выходит окнами и на площадь, и на улицу. Сначала я смотрела из окон, выходивших на площадь, но, когда кортеж завернул на улицу Каландр, я перебежала к другим окнам… Но вы не можете себе представить, что я испытала, когда увидела, как вы падаете, сраженный ударом приклада.

— О, не беспокойтесь! — перебил ее Лагир. — Этот человек…

— Вы знаете его?

— Нет, но я постарался запомнить его лицо! Этот человек жизнью поплатится за нанесенный мне удар!

Лагир не видел, какая загадочная улыбка скользнула по лицу замаскированной дамы в ответ на эту фразу.

— Вы не можете себе представить, — продолжала она, — что я испытала, когда увидела, как вы упали! Забыв всякую осторожность, я распорядилась, чтобы мои люди подобрали вас, и таким образом вы очутились здесь. По счастью, доктор сказал, что ваша рана неопасна.

— В самом деле, я не испытываю никаких страданий!

— И вам нужен только отдых в течение недели!

«Так! — сказал себе Лагир. — Отсюда следует, что она будет любить меня целую неделю!»

— Эту неделю, — продолжала замаскированная дама, — вы проведете здесь, и я буду навещать вас каждый вечер!

— Как! — воскликнул он. — Разве вы не будете со мной все это время?

— Какой вы ребенок! — ответила она, и так как он хотел протестовать, то, закрыв ему рот рукой, она продолжала: — Замолчите и выслушайте меня! Вы останетесь здесь. Тут вы можете чувствовать себя как дома, но во имя тех чувств, которые высказала я вам, прошу дать мне слово, что вы не выйдете отсюда раньше недели!

— А вы будете навещать меня?

— Каждый вечер!

— Но…

— Я не могу дать вам другие объяснения!

Герцогиня открыла одну из дверей и провела молодого человека в соседнюю комнату, оказавшуюся кокетливо убранной спальней.

— Вот ваша комната! — сказала она.

— И я не должен выходить отсюда?

— Раньше недели — нет!

— Но у меня остались друзья в Париже, которые будут беспокоиться!

— Они уже предупреждены, что вы находитесь в надежном месте!

— То есть в плену! — с тонкой усмешкой заметил Лагир. — Недаром же у меня отобрали шпагу и кинжал!

— Дитя! — ответила герцогиня, видимо, ждавшая этого замечания. — У вас отобрали оружие потому, что раны в голову очень часто вызывают приступы горячечного бешенства, когда больной может наделать беды!

— А, это другое дело, — согласился Лагир.

— Я приставлю к вам одного из своих пажей, — продолжала герцогиня. — Доктор, делавший вам перевязку, дал ему все инструкции, так что он отлично выходит вас!

— Как, разве вы уже покидаете меня?

— Так нужно, но завтра мы увидимся!

Чтобы избежать дальнейших расспросов, герцогиня позвонила, и в комнату через дверь, существования которой Лагир никогда не заподозрил бы, вошел прехорошенький паж, почтительно приветствовавший больного.

— До свидания! — сказала герцогиня и быстро скрылась.

Тогда Лагир обратился к пажу:

— Как вас зовут, милый?

— Амори, к вашим услугам, месье!

— Вы будете ухаживать за мной?

— Да, и вообще исполнять все желания вашей милости в пределах возможности. Таково предписание моей госпожи!

— Ну так мое первое желание: узнать имя вашей госпожи!

— Ваша милость смеется надо мной! — ответил паж. — Но шутки в сторону! Вам необходимо сейчас же улечься спать, так как доктор приказал дать вам немедленный отдых!

— Вы хотите уложить меня без ужина?

— Что же делать, но сегодня вы должны соблюсти диету!

— Ну что же, в сущности говоря, я даже и не голоден!

— И перед сном должны принять лекарство!

— Я приму все, что ты хочешь!

С этими словами Лагир разделся и улегся в кровать, мягкие пуховики которой заманчиво обещали самый сладкий сон. Тогда Амори принес какой-то флакон и часть содержимого его отлил в бокал; поставив последний на столик у кровати, он сказал:

— Выпейте это!

— Сию минуту, милый, — произнес Лагир. — Я привык сначала помолиться, ложась в кровать, а для этого должен быть один!

— В таком случае покойной ночи, господин Лагир!

Паж ушел.

— Черт возьми! — сказал тогда гасконец. — Два раза меня не заставят пить снотворное в одном и том же доме! Я должен узнать, что здесь происходит! — И с этими словами он выплеснул содержимое бокала за кровать.

Отделавшись от снадобья, в котором он заподозрил снотворное средство, наш герой удобно расположился в кровати; но дверь снова растворилась, и в комнату вошел паж.

— Ну-с, — сказал он, — вы помолились? А лекарство приняли? Не нужен ли я вам?

— Нет, голубчик, ты мне не нужен, так как я, вероятно, сейчас же засну… В самом деле, что за странную микстуру подсунул ты мне? У меня сразу отяжелела голова, и веки слипаются сами собой… А в груди так горит, так горит!

— О, это пустяки, господин Лагир! Зато вы отлично выспитесь под действием этого лекарства и завтра будете совсем здоровы!

«Так! — подумал гасконец. — Значит, я не ошибся!»

— Во всяком случае, — продолжал паж, — если вы проснетесь ночью и почувствуете себя плохо, то позвоните в звонок, который я поставил около вашего изголовья. Я сплю в соседней комнате и сейчас же прибегу к вам!

— Хорошо, спасибо вам, господин Амори, — ответил Лагир, делая вид, будто бессилен бороться с одолевшей его сонливостью. — Пожалуйста, потушите огонь!

Паж взял факел и опорожненный бокал и ушел, оставляя Лагира в полной темноте. Наш герой принялся размышлять над происходящим, терпеливо дожидаясь, пока не приподнимется хоть краешек завесы.

Прошло около часа. Дверь снова открылась, и в комнату вошел Амори с факелом в руках. Лагир сейчас же закрыл глаза и тихо захрапел. Паж подошел к кровати, посмотрел на больного и затем направился к противоположной двери. Приоткрыв ее, он сказал:

— Он спит!

— Отлично! А он все выпил? — спросил голос, заставивший Лагира вздрогнуть: это был голос замаскированной дамы.

Значит, она не уехала? Значит, ему действительно дали по ее приказанию снотворное питье? Но к чему же это нужно? Очевидно, что здесь должно произойти что-нибудь, что не должен был видеть он, Лагир!

Послышалось легкое шуршание шелкового платья. Лагир почувствовал, что незнакомка подошла к кровати и смотрит на него.

«Эх! — подумал он. — Дорого бы я дал, чтобы иметь возможность приоткрыть глаза хоть на секунду, потому что готов держать любое пари — моя незнакомка теперь без маски!»

— Ну что же, — сказала она тем временем, — раз он выпил весь бокал, то ему хватит по крайней мере на два часа такого сна, из которого его не разбудит даже главный колокол собора Парижской Богоматери! Воспользуйся этим временем и отвези письмо в Париж. У въезда на полянку ты увидишь Льва; он уже давно ждет там. Ты скажешь ему, что он может войти сюда. — Послышался удаляющийся шелест платья, затем тот же голос сказал: — Помни, Амори, что я прикажу запороть тебя до смерти, если ты скажешь хотя словечко о том, что случилось третьего дня и сегодня!

— Ваше высочество! — ответил мальчик. — Вы отлично знаете, что я готов умереть за вас!

— Благодарю на добром слове!

Затем дверь закрылась с легким шумом. Лагир открыл глаза и увидел, что дверь, захлопнувшись, сейчас же подалась немного назад, так что образовалась узенькая щелочка. Заинтригованный всем слышанным, Лагир поспешил осторожно соскочить с кровати и приникнуть к щелочке.

Он увидел перед собой изысканно обставленный будуар, где за столиком сидела белокурая незнакомка, писавшая что-то. Ее лицо было скрыто от наблюдателя, но Лагир видел, что она без маски, и решил терпеливо ждать, пока она не повернется к нему.

Наконец незнакомка кончила писать и запечатала свернутое письмо, предварительно обвязав его шелковой ленточкой. Лагир напряг зрение, чтобы разглядеть герб печати, но за дальностью расстояния это ему не удалось.

— Ну вот, — сказала незнакомка, подавая пажу письмо, — отвези это герцогу!

— Его высочество по-прежнему у Ла-Шенея? — спросил мальчик.

— Ну конечно! — ответила незнакомка, поворачивая голову так, что свет факела упал на ее лицо.

Лагир едва-едва удержался от крика восторга, едва-едва не выдал себя! Никогда еще не видывал он до сих пор такого очаровательного личика!

Паж Амори ушел, а красавица снова уселась по-прежнему. Лагир продолжал терпеливо сторожить на своем наблюдательном посту. Он надеялся, что незнакомка еще раз обернется к нему и даст ему возможность получше рассмотреть свое лицо. Кроме того, Лагир слышал, что должен прийти какой-то таинственный Лев. И он стал ждать.

Прошло минут десять. Дверь, через которую ушел Амори, снова открылась, и в комнату вошел какой-то мужчина. Его лицо было скрыто глубоко надвинутой шляпой и плащом, но по звучному голосу и легкому немецкому оттенку произношения Лагир понял, что это должен быть молодой человек, родом лотарингец или брабансонец.

— Наконец-то! — с нетерпением сказала дама.

— Я ждал, пока вашему высочеству не заблагорассудится принять меня!

— Что нового привезли вы?

— Его высочество герцог приказал мне передать, что он нашел возможность еще раз увидеться с Маргаритой. Подробности герцог лично сообщит вашему высочеству!

— Но к чему это? Ведь Маргарита не любит его более, она любит своего мужа!

— Герцог знает это, но рассчитывает, что наваррский король… — При этом имени Лагир почувствовал страшное сердцебиение. Какое отношение мог иметь наваррский король ко всей этой таинственной истории? — что наваррский король, — продолжал Арнембург, — отличающийся страстью к любовным приключениям, заведет себе какую-нибудь связь, о чем можно будет сейчас же известить королеву, а тогда уж не так трудно будет добиться воскрешения ее любви к герцогу!

— Это отличная мысль; но на чем именно думает герцог поймать наваррского короля?

— Его высочество рассчитывает, что графиня Коризандра де Граммон…

— Ну вот еще! — перебила его незнакомка. — Охота поднимать такую старую историю! Нет, для этой цели я могла бы предложить кое-что получше! Приходилось ли вам слышать о некоей красавице ювелирше, крещеной еврейке, мужа которой убил Рене?

— Да, да! Об этом много говорили, и ходила молва, что наваррский король принимал далеко не платоническое участие в судьбе этой вдовы. Но где она теперь?

— В настоящий момент этого никто не знает, но отыскать красотку еврейку будет все же нетрудно. Ну да я сама возьмусь за это дело! Вот что: герцог проведет всю ночь у Ла-Шенея?

— Да, ваше высочество!

— Вот и отлично! Я поеду вместе с вами в Париж. Подите на конюшню и оседлайте там для меня лошадь — одна еще есть там, а остальные в разгоне.

— Как, ваше высочество? Разве вы совершенно одна в этом доме?

— Совершенно.

— И вы не боитесь провести ночь в такой глуши?

— Мне нечего бояться! Однако не теряйте времени на праздные расспросы и ступайте займитесь моей лошадью. Через десять минут я выйду!

Лев поклонился и, поворачиваясь к выходу, случайно попал лицом в полосу яркого света. Лагир чуть-чуть не упал от неожиданности: перед ним был один из похитителей Рене, и именно тот, который ударил его, Лагира, прикладом по голове!

Арнембург вышел из комнаты. Лагир с трудом успел добраться до кровати и принять там позу безмятежного спящего человека, как в спальню вошла красавица блондинка. Она подошла с факелом в руке к кровати и некоторое время смотрела на лицо Лагира, причем прошептала:

— Как он красив! Но вот что: можно ли оставить его одного? Э, Амори успеет вернуться, пока он проснется!

Герцогиня Монпансье ушла. Прошло четверть часа, и Лагир услышал стук лошадиных копыт по настилу. Он проскользнул тогда к окну и, осторожно отодвинув занавески, стал смотреть на залитую лунным светом полянку. Он увидел, как Арнембург вывел лошадь, как красавица блондинка легко вскочила в седло и как затем, вскочив в свою очередь на свою лошадь, Лев поехал вместе с дамой, углубляясь и исчезая в лесной дорожке.

Тогда Лагир сказал себе: «Однако! Думал ли я когда-нибудь, что, оставив кровлю предков, сразу попаду в такие заманчивые приключения! Но раз они уже представились мне, то мне остается только с честью выпутаться из создавшегося положения. Первым делом надо подумать, как скрыться отсюда. Конечно, отчасти это будет нехорошо по отношению к моей красавице, которая любит меня и спасла мне жизнь, но она имеет ошибку заниматься политикой, которая, судя по всему, идет вразрез с политикой моего короля. Она принимала участие в похищении Рене — это ясно. Затем, она плетет какие-то ковы вокруг Генриха Наваррского… В чем тут дело, это мне объяснит Ноэ, более опытный в делах такого рода. Мое же дело — удрать отсюда. Впрочем, сначала осмотримся в доме — быть может, мне удастся узнать, кто та очаровательная фея, которая вторично дает мне приют в своем доме!»

Лагир высек огонь и зажег свечу, поставленную ему на столике предупредительным Амори. Затем он обошел все комнаты, но нигде не нашел ни малейших указаний на фамилию очаровательной блондинки. Его внимание привлек массивный железный шкаф, снабженный замком хитрой итальянской работы, но шкаф был слишком массивен, чтобы его можно было взломать, и слишком тяжел, чтобы унести с собой. Между тем Лагир прекрасно понимал, что если и имеются в этом доме важные документы и большие секреты, то они находятся именно в этом шкафу!

После безрезультатного осмотра жилых комнат наш герой прошел в небольшой внутренний дворик, где помещалась конюшня. Последняя была пуста, но в углу ее была громадная охапка сена, в которой мог свободно спрятаться человек. Лагир сейчас же учел это обстоятельство. Ему совершенно не улыбалось странствование по образу пешего хождения, а другой лошади не было, и потому он решил забраться в эту охапку сена и обождать там прибытия пажа.

Прошло около часа. Наконец послышался топот лошадиных копыт, затем в конюшню вошел паж, ведя на поводу лошадь. Он пустил лошадь, а сам ушел в дом за фонарем. Лагир сейчас же вскочил в седло, быстро осмотрев седельные кармашки. Убедившись, что там торчит пара пистолетов, он подумал: «Пара пистолетов стоит шпаги!» — а затем дал лошади шпоры и стремглав выехал через оставшуюся открытой дверь конюшни на двор и лужайку.

Было самое удобное время для бегства: луна зашла, но утренней зари еще не было.

«Ну-ка, попробуй поймать меня теперь кто-нибудь!» — подумал Лагир, несясь полным карьером.

На следующее утро наш старый приятель Амори де Ноэ, имевший помещение в Лувре в качестве лица, состоявшего в распоряжении наваррского короля, был немало удивлен, увидев, что к нему в комнату входит Лагир.

У последнего был ужасный вид. Растрепанное платье было покрыто пылью и грязью, голова по-прежнему обвязана окровавленными перевязками. Он тяжело опустился в кресло и пробормотал:

— Уф! Все это так необычайно, что одно время я думал, будто у меня кошмар!

Переведя дух Червонный валет стал рассказывать свои диковинные приключения.

Когда он кончил, Ноэ посмотрел на него и произнес:

— Ну-с, а теперь разберемся во всем этом. Ты говоришь, что твоя незнакомка — голубоглазая блондинка, что у нее большой штат прислуги и пажей, титулующих ее «ваше высочество»?

— Да еще с какой почтительностью!

— Хорошо! Затем, она интересуется делами какого-то герцога, которого тоже зовут «высочеством» и который хочет снова повидать какую-то Маргариту?

— Я понял, что они имеют в виду нашу королеву!

— Хорошо! А больше ты ничего не понял? Нет? Ну, знаешь ли, друг мой, ты гораздо сильнее в генеалогии, чем в вопросах этикета. Неужели ты не знаешь, что существуют герцоги различного калибра? Одни делаются герцогами по избранию, по письменным патентам от короля. Другие обладают герцогством. Первых называют «господин герцог» или «ваша милость», «ваша светлость», а вторых — «ваше высочество». Последняя порода герцогов состоит из государей, связанных узами родства с Французским королевским домом. В настоящее время я знаю только двух таких герцогов: Бурбонского и Гиза. Первый — кардинал, которому нет никакого дела до королевы Маргариты. Второму двадцать пять лет; он красив, храбр, и втихомолку говорили, будто до брака наваррская королева…

— Слышал! Понимаю!

— Следовательно, твоя незнакомка могла писать только герцогу Гизу, и больше никому!

— Но кто же она сама в таком случае?

— Раз ее титулуют «ваше высочество», значит, она владетельная принцесса. Ну а я знаю только одну красивую, белокурую, голубоглазую принцессу: это сестра герцога Гиза, герцогиня Монпансье!

— Как! — удивленно вскрикнул Лагир. — Так я имею честь быть любимым…

— Болван! — перебил его Ноэ, презрительно пожав плечами. — Мне придется окончательно разочаровать тебя! Ты отважно последовал при встрече за герцогиней Анной; сначала твоя смелость удивила ее, затем ее заинтриговал твой гасконский акцент. Прими во внимание, что ни королева Екатерина, ни Рене Флорентинец, ни сам герцог Гиз не питают все, вместе взятые, такой адской ненависти к нашему королю, как эта нежная, хрупкая, немного горбатая и прихрамывающая особа!

— Ну вот еще! Хромая и горбатая! Я бы заметил!

— Полно, ведь любовь слепа! Но слушай дальше! Узнав, что ты гасконец, она поняла, что ты едешь в Париж для службы наваррскому королю. Тогда она приласкала тебя, чтобы под гнетом своих сладких чар вырвать у тебя обещание. Это обещание — убить того человека, которого она тебе укажет. Так знаешь ли ты, кто этот человек? Она не сказала тебе этого пока, но зато я скажу тебе это: ты дал клятву убить наваррского короля!

— Я просто идиот и подлец! — бледнея, сказал Лагир.

Между молодыми людьми воцарилось молчание, но его сейчас же прервал повторный вопль Лагира:

— Я просто подлый идиот!

— Полно! — сказал ему Ноэ. — Ты просто увлекся вследствие неопытности, молодости и пылкой южной крови!

— Но ведь я дал клятву, а так как не могу исполнить ее, то я заранее обесчещенный человек!

— Ну вот еще! Однажды герцог Крильон тоже дал неосторожную клятву, которую никак не мог выполнить. Тогда он нашел средство устроиться так, что и клятву ему не пришлось сдерживать, и обесчещенным он не стал.

— Как же он устроился?

Послышался стук в дверь.

— Я потом скажу тебе это, а сейчас пройди вот в этот кабинетик и не шевелись! Это стучит король!

Ноэ втолкнул Лагира в соседнюю комнату и затем открыл дверь, в которую раздался стук. Действительно, это был Генрих Наваррский.

— Ты все еще не расстаешься со своей мрачностью? — сказал он, увидев грустное лицо Ноэ. — Эх, друг мой! Прошло то время, когда мы с тобой только и делали, что соперничали в веселости. Я начинаю думать, что супружество дурно подействовало на твой характер!

— Нет, ваше величество, тут виной политика, в которую я ушел с головой ради блага моего государя!

— Как тебе не стыдно, Ноэ! — с упреком сказал Генрих. — С каких это пор ты и наедине начал звать меня «государем» и «величеством»? Разве я не по-прежнему твой добрый друг Анри?

— О, конечно, но…

— Полно, мой друг! То положение, которое занимаю в настоящее время я, слишком ничтожно для таких церемонных, громких титулов. Погоди лучше сначала! Вот когда настанут дни торжества и этот титул будет уже не одним только пустым звуком, тогда можешь титуловать меня как тебе угодно!

— Я боюсь, что мне придется слишком долго ждать этого, — ответил Ноэ, — ведь так часто не сбываются самые лучшие мечты!

— Как, ты начал сомневаться в моих силах?

— Ну вот еще! Просто я думаю, что королевская кожа не прочнее кожи простого смертного и шпага так же легко пронизывает ее, как и последнюю!

— Что ты хочешь сказать этим?

— То, что в данный момент вопросом о вашем устранении с лица земли заняты особенно серьезно!

— Полно! Ты вечно твердишь одно и то же. Но я не верю этому. Конечно, теперь, когда Рене снова удалось спастись…

— Я имею в виду вовсе не Рене!

— Я отлично знаю, что королева-мать…

— Королевы-матери следует опасаться, но дело не в ней!

— Как? Значит, ты опасаешься не Рене или Екатерины Медичи, а кого-то другого? Но кого же?

— Государь, — ответил Ноэ, — в настоящее время я боюсь гасконского дворянина, давшего в любовном угаре клятву убить вас!

— Да ты с ума сошел! — ответил Генрих, покатываясь со смеху.

— Не смейтесь, Анри, а лучше выслушайте! — сказал Ноэ и в кратких словах передал наваррскому королю все случившееся с Лагиром.

Генрих, спокойно выслушав его рассказ, пожал плечами, а затем спросил:

— Кто же эта язвительная пташка?

— Но я уже сказал вашему величеству: это хрупкая, красивая блондинка с голубыми глазами.

— Постой, ты скажи мне сначала: у меня было с нею что-нибудь?

— Нет, здесь дело не в ревности.

— Так в чем же?

— Тут, главным образом, играют роль старые личные счеты, а кроме того, нежная преданность человеку, которому ваша смерть может пойти на пользу.

— Именно?

— Герцогу Гизу!

— Да полно тебе! Герцог спокойно сидит у себя в Нанси и даже не думает обо мне!

— Нет, ваше величество, герцог очень беспокойно сидит в Париже у Ла-Шенея, мнимого суконщика, а на самом деле банкира и агента лотарингских принцев!

— Вот если бы это знала королева-мать!

— Она отлично знает, так как Рене спасли приверженцы герцога Гиза. Ну а что касается голубоглазой блондинки…

— Это, конечно, герцогиня Монпансье?

— Ну конечно.

— Ну а что это за неосторожный гасконец?

Ноэ открыл дверь соседней комнаты и крикнул:

— Лагир!

Лагир вошел и бросился к ногам Генриха.

— Так вот как! — добродушно сказал наваррский король. — Вы дали клятву убить меня?

— Нет, ваше высочество, я лишь дал клятву убить человека, которого мне укажут, а так как Ноэ доказал мне, что этим человеком можете быть только вы, ваше величество, то по данному моей красавицей знаку мне придется проткнуть ваше величество шпагой!

— Ну, — заметил Генрих, — в данный момент вам незачем торопиться. К чему вы будете платить долг до срока? Погодите, пока опять увидитесь с герцогиней! А потом, вообще будет недурно, если сначала вы придете ко мне посоветоваться. Знаете ли, мне приходят иногда в голову совсем недурные мысли! Кстати, расскажите-ка мне все это происшествие пообстоятельнее!

Добродушие короля так успокоительно подействовало на Лагира, что он вскоре совершенно оправился и с истинным гасконским юмором передал королю подробности своих забавных приключений.

— Ну-с, — сказал король, обращаясь к Ноэ. — Что ты думаешь об этом, мой ворчун?

— Ваше величество, — ответил Ноэ, — я возвращаюсь к тому, что уже неоднократно повторял: король чувствует себя лучше всего только в своем государстве, а никак не в чужом!

— Полно, другой мой! — воскликнул Генрих. — Неужели ты до такой степени не веришь в предопределение? Нет, а вот я так твердо верю в свою звезду, а вследствие этого и в то, что никакие ухищрения всей этой низкой клики не смогут устранить меня! — Он повернулся к выходу и, закрывая за собой дверь, сказал: — Я в Париже и останусь здесь, пока это будет возможно!

Когда король ушел, Ноэ сказал:

— Ну что же, раз король не желает принимать никаких мер к ограждению своей безопасности, то этим должны заняться мы! Нашим первым шагом на этом пути должно быть следующее: раз герцог Гиз скрывается у Ла-Шенея, то надо узнать, что он там делает!

— Ну что же, узнаем! — ответил Лагир.

Вечером того же самого дня Лев д'Арнембург, выходивший из маленького домика на улице Ренар-Сен-Савер, где у него, очевидно, было какое-то таинственное дело, столкнулся нос с носом с каким-то дворянином, который приветствовал его:

— Здравствуйте, господин Лев!

Арнембург был так поражен, что отступил на шаг и схватился за эфес шпаги.

— Как, вы меня знаете? — спросил он.

— О да, — вежливо, но с явной насмешкой ответил незнакомец, — я имел честь дважды видеть вас. Во второй раз…

— Позвольте, вы начинаете с конца!

— Я имею для этого свои основания. Итак, во второй раз я видел вас в Медонском лесу, в маленьком белом домике, выстроенном на лесной полянке и обитаемом…

— Довольно! — раздраженным голосом крикнул Арнембург. — Вы знаете такие вещи, которые не доведут вас до добра!

— Полно! — ответил Лагир (потому что это был, конечно, он). — Сначала я расскажу вам, где я вас видел в первый раз.

С этими словами он подошел к фонарю и показал Арнембургу свое лицо.

— Черт! — пробормотал тот, узнав лицо гасконца, которого он благословил ударом приклада. — Я готов был бы поклясться, что убил вас!

— Да нет же, — ответил Лагир. — Хозяйка белого дома приняла все меры к тому, чтобы выходить меня!

От изумления Лев д'Арнембург вторично отступил на шаг. Можно было бы сказать, что его поразила молния, — так он был растерян и удивлен.

Несколько оправившись от волнения, Арнембург сказал:

— Меня удивляет спокойствие, с которым вы нагло лжете!

— Полно! — ответил Лагир. — Согласитесь, что мы сошлись с вами не для обмена словами, а потому позвольте не отвечать вам в данный момент так, как вы того заслуживаете. Лучше соблаговолите выслушать те детали, которые я сообщу вам относительно белокурой особы, являющейся хозяйкой белого домика! Вчера ночью вы были там. Вы долго ждали на полянке, пока паж Амори не передал вам позволения войти в дом, а вскоре после того, как вы вошли туда, вы уже мчались обратно в сопровождении самой герцогини!

— Так вы, значит, просто шпион! — крикнул Лев.

— Ну вот еще! Просто я иногда люблю подсмотреть в щелку, что делается в таком таинственном доме!

— И вы, дворянин, хвастаетесь тем, что тайком забрались в чужой дом?

— Тайком? Ну вот еще! Меня доставили туда с помпой, в носилках, с пажами и конюшими. Часть дороги я даже пролежал в обмороке, потому что, надо признаться, вы наградили меня здоровенным ударом!

— Кто же доставил вас туда?

— Слуги герцогини, по ее приказанию!

— Вы лжете! Почему ей пришло в голову…

— Почему? Но это очень просто! Накануне я имел счастье провести там с вечера до утра несколько восхитительных часов… Знаете ли, когда человек молод, хорошо сложен и не урод с лица, то понравиться женщине вовсе не такая уж хитрая история!

— Это слишком! — крикнул Арнембург, задыхаясь от ревнивого бешенства. — Вы лжец!

Он обнажил шпагу, Лагир последовал его примеру и произнес:

— Ну что же, здесь так здесь! Фонарь светит премило, и я, по крайней мере, убью вас при полном освещении! Ну а пока мы занимаемся фехтованием, не хотите ли, чтобы я для развлечения рассказал вам о всех приятностях, испытанных мною в беленьком домике?

Эта фраза вырвала у Арнембурга крик неизъяснимого бешенства.

— Ты лжешь! — крикнул он, отчаянно наступая на Лагира. — Ты лжешь! Негодяй! Негодяй!

— Ну конечно, — ответил Лагир, искусно парируя бешеные удары люксембуржца, — я понимаю, что вам трудно поверить в это! Недаром же герцогиня так заботливо приказывала пажу Амори не рассказывать о происшедшем между нами вам и вашим товарищам!

— Ты лжешь, негодяй!

— Ну еще бы! Конечно! Наша белокурая, стройная герцогиня способна втереть очки всем святым, а не то что такому влюбленному дураку, как вы!

Арнембург с рычанием сделал страшный выпад, но Лагир, бывший настороже, успел отскочить в сторону и избежать страшного удара.

— Несчастная любовь плохо действует на вас! — насмешливо заметил он.

Новое рычание бешенства было ему ответом.

В этот момент на противоположном углу улицы послышались шум и звук размеренных шагов.

— Черт возьми! — сказал гасконец. — Это идет обход, который напомнит нам о существовании закона Карла Девятого, запретившего дуэли!

— Наплевать мне на законы и на самого короля! — рявкнул люксембуржец, ослепленный дикой яростью.

— Ну что же, ваше дело! — ответил Лагир. — Я хотел предоставить вам хоть этот шанс к спасению, но раз вы не хотите… — И он сделал выпад.

Арнембург покачнулся, вскрикнул, выпустил из рук шпагу и схватился за стену, чтобы не упасть.

— Квиты! — сказал Лагир, пускаясь наутек.

А тем временем, пока все это происходило на улице Ренар-Сен-Савер, в нескольких шагах отсюда сидели в кабачке три поклонника герцогини Анны — граф Эрих де Кревкер, Гастон де Люкс и барон Конрад ван Саарбрюк.

Саарбрюк и Люкс играли в кости. Немцу не везло, он проигрывал ставку за ставкой.

— Черт побери!.. — буркнул он, снова проигрывая. — Ну уж и не везет же мне!

— Кто несчастлив в картах, тот счастлив в любви! — ответил Люкс.

Эта банальная поговорка заставила вздрогнуть графа Эриха.

— Что же, быть может, и так! — язвительно сказал он. — Ведь женщина — существо изменчивое, и легко может случиться, что нашей богине придет в голову осчастливить кого-нибудь из нас еще до срока и вне поставленных условий. Так почему же этим счастливцем не быть Конраду?

— Если это случится, я сейчас же брошу службу у герцога! — сказал Гастон де Люкс.

— Я тоже, — ответил Конрад, — если только… счастливцем действительно не окажусь я сам!

— А я все равно останусь служить ей, — тихо сказал Эрих, поникая головой.

— Дурачье! — сказал с порога чей-то тихий, страдальческий голос.

Все трое с удивлением обернулись и увидели Льва д'Арнембурга, который стоял на пороге бледный, залитый кровью.

— Ты ранен? — крикнул Эрих.

— Да! — ответил Лев. — Шпага врага нанесла мне тяжелую рану, и я с чрезвычайным трудом дополз до вас! Поддержите меня, прикройте мне рану хоть ладонью, чтобы унять адское кровотечение. Если моя рана смертельна, то я еще успею рассказать вам все, что нужно, если же она не смертельна, то вы успеете наложить перевязку, но главное — вы должны выслушать меня сначала!

Друзья подхватили его, усадили на скамейку и зажали ему рану.

— Эх вы, дурачье! — сказал тогда люксембуржец. — О чем вы только что говорили? О том, что наша госпожа может до срока и без жребия выбрать себе кого-нибудь из нас? Ну а подумали ли вы, что она может преспокойно забавляться с кем-нибудь, не принадлежащим к нашему кружку, даже с нашим врагом?

— Да ты с ума сошел! У тебя бред! — крикнули молодые люди.

— Я больше в уме, чем все вы, — ответил Арнембург и рассказал все подробности своего столкновения с гасконцем, тем самым, который был в числе нападавших на дом Бигорно.

Лев кончил; но не успели молодые люди оправиться от чувства первого изумления, как в дверь постучали и в комнату вошел паж Амори.

— Ага! — прохрипел д'Арнембург. — Сам ад посылает тебя к нам в этот момент! Друзья, схватите-ка его! Ну а теперь расскажи нам, — обратился он к пажу. — Ведь ты был все эти дни в белом доме, что же там происходило и какой такой почетный гость был у нашей госпожи? Но помни, что мы добьемся истины, даже если бы пришлось для этого сжечь тебя в огне камина или четвертовать! О, друзья мои, перевяжите мою рану! Я хочу еще до смерти узнать истину!

Эрих де Кревкер разорвал рубашку и кое-как наложил перевязку с тампоном на рану товарища. В то же время Гастон запер дверь, а Конрад схватил мальчика.

Вначале Амори с честью сопротивлялся попыткам узнать от него что-либо. Но ведь, в конце концов, он был ребенком, да еще изнеженным, выхоленным, а обозленные рыцари не задумались разуть его и сунуть пятками поближе к огню. Подчиняясь действию адской боли, Амори рассказал все, что знал.

— Ты хорошо сделал, что рассказал нам все это, — слабо пробормотал д'Арнембург, когда паж кончил.

— Ну да! — плаксиво отозвался мальчик. — А ее высочество запорет меня насмерть!

— Нет, — утешил граф Эрих, — я возьму тебя под свое покровительство! А теперь скажи, по какому поводу ты явился сюда?

— Я принес вам письмо!

— Мне? — спросил граф Эрих. — Ну так давай же его!

Он поспешно вскрыл конверт. Внутри было только одно слово: «Приезжайте!» Эрих прочел его вслух.

— Ну что же, — спросил его д'Арнембург, — неужели ты последуешь этому любезному приглашению?

— Да, — ответил Эрих, — я последую ему! Я спрошу у герцогини, не слыхала ли она чего-нибудь новенького о господине Лагире!

— Ага! — грубо захохотал Конрад. — Это будет недурной местью!

— Где сейчас твоя госпожа? — спросил паж Эрих.

— В Медоне.

— Значит, она вернулась туда? Одна она?

— Кроме камеристки Марион, там никого нет!

— Ну так хорошо же, я еду! — сказал граф Эрих.

В этот момент д'Арнембург с глухим шумом упал со скамьи на пол, окончательно обессиленный большой потерей крови. Гастон и Конрад бросились к нему, говоря:

— Если ты умрешь, мы отомстим за тебя!

Тем временем граф Эрих несся к Медонскому лесу. Что же нужно было от него герцогине?

Накануне, вернувшись домой, Анна Монпансье застала на пороге дома пажа Амори. Он плакал горькими слезами и сквозь всхлипывания рассказал ей, как обошел его Лагир, удрав на его же лошади.

Это известие поразило герцогиню. Снотворное средство не могло не подействовать, если же Лагир не заснул, значит, он не принял его. Она поспешила пройти в комнату и осмотреть постель. Лужа на полу и мокрые концы балдахина открыли ей, что Лагир не выпил, а вылил поднесенное ему питье.

Герцогиню охватила холодная дрожь. Если Лагир поступил так, значит, он заподозрил что-нибудь, если же он заподозрил, то, наверное, принял меры проверить свои подозрения. Значит, он видел ее лицо, знает, кто она такая, и предаст ее?

Но тут же она горделиво подняла голову. Нет, таких женщин, как она, и таких ласк, какими осыпала она своего случайного дружка, не забывают! Лагир действительно полюбил ее и еще вернется, а тогда уж она справится с ним!

Но напрасно ждала герцогиня весь день до вечера — Лагир не возвращался. Тогда Анна послала Амори за графом Эрихом. Она решила открыть графу часть истины, то есть рассказать, что она задумала сделать из Лагира тайного шпиона и сообщника при наваррском короле, но он предал ее, и граф Эрих с товарищами должны убить его.

Амори ускакал, а Анна уселась под окном и стала ждать. В скором времени она услышала стук копыт.

«Неужели же это едет граф Эрих? — подумала она. — Не может быть! Это было бы слишком скоро!»

Но вот всадник выехал на полянку, и Анна узнала Лагира, который возвращался на лошади, взятой накануне у пажа Амори.

Увидев его, герцогиня почувствовала глубокое сожаление, что она поторопилась вызвать Эриха.

«Граф сейчас приедет… Боже мой, что же произойдет между этими двумя храбрецами?» — подумала она и, поспешно надев на лицо бархатную маску, позвала камеристку.

— Сейчас подъехал синьор Лагир, — сказала она, — проведи его ко мне!

Марион вышла навстречу Лагиру и сказала ему:

— Доброго вечера, господин Лагир! Остались ли вы довольны лошадью пажа Амори?

— Очень доволен, — ответил гасконец, с удовольствием оглядывая стройную фигурку белокурой Марион. — Между прочим, я совсем забыл заглянуть ей в зубы. Сколько ей лет?

— Ей семь лет, господин Лагир. Амори очень любит ее и был очень огорчен, думая, что ему не придется видеть ее больше!

— Фи, дитя мое! — ответил Лагир. — Ты принимаешь меня за конокрада, кажется?

— Нет, но вы странно взяли ее взаймы.

Лагир подошел к камеристке поближе и, взяв ее за подбородок, сказал:

— А знаешь что, милочка? Ведь твои волосы не хуже волос твоей хозяйки, да и вообще ты такая…

— Да и вообще моя госпожа ждет вашу милость! — ответила девушка, насмешливо приседая и указывая Лагиру рукой на дверь.

— Ну что же, пойдем к ней, — сказал наш гасконец.

Когда Лагир вошел в будуар, герцогиня сидела в турецком кресле, подобрав ноги и опираясь на целую гору подушек.

— А, вот и вы, мой прелестный беглец! — насмешливо сказала она. — Издалека ли вы?

— О нет!.. — ответил Лагир, непринужденно кланяясь и нагибаясь, чтобы поцеловать белую руку герцогини. — Я только ездил в Париж за шпагой и кинжалом!

— Разве вам это так было нужно? — насмешливо спросила она.

— А кроме того, мне стало скучно. Ведь вы оставили меня совсем одного!

— Это правда, но…

— А главное, у меня остался неуплаченным один долг.

— Какой же?

— Я был должен удар шпаги некоему сиру Льву!

— Что это за сир Лев? — с видом глубокого безразличия спросила Анна.

— А это тот самый господинчик, который благословил меня ударом приклада по голове в деле на улице Каландр!

— А, так это он?

— Он самый. Насколько я знаю, он состоит на службе герцога Гиза…

Анна вздрогнула.

— И до безумия любит ваше высочество! — договорил Лагир.

Герцогиня вскочила и с криком отбежала в сторону:

— Что такое? «Высочество»?

— Разве я имею честь говорить не с ее высочеством герцогиней Монпансье? О, не бойтесь, ваше высочество! Я дворянин и умею быть благородным…

— Но позвольте…

— Когда нужно, я умею быть молчаливым. Тем не менее не скрою, мне пришлось сделать кое-какое сообщение этому сиру Льву, которого я видел в этой комнате через щель в дверях!

— Как? — крикнула герцогиня. — Ты осмелился, негодяй… — Но она тут же сдержалась и заговорила сухим, повелительным голосом: — Будем играть в открытую! Вы вылили питье за кровать и, вместо того чтобы спать, подглядывали?

— И подслушивал, ваше высочество!

— Значит, вы проникли в мои секреты?

— Более или менее.

— И сюда вы явились затем, чтобы продать мне свое молчание?

— Быть может…

Герцогиня презрительно смерила Лагира надменным взглядом и затем сказала:

— Бедные гасконцы из всего извлекают деньги!

— О нет, ваше высочество, в данном случае дело обстоит не совсем так! Разрешите мне представить вашему усмотрению небольшое рассуждение.

— Говорите.

— О каком именно молчании идет у нас речь? О тех событиях, которые произошли в этом самом домике?

— Конечно!

— Ну так вот, ваше высочество, прошу вас: забудьте первая о том, что здесь произошло, тогда забуду и я обо всем!

— Что вы хотите сказать этим?

— Я хочу сказать, что в этом самом доме ваше высочество связали меня необдуманной клятвой. Освободите меня от нее, и я буду нем как рыба!

— Да, — ответила Анна Лотарингская, — но раз вы посвятили в это сира Льва…

— О, не беспокойтесь, в этот час сир Лев, наверное, умер!

— Вы убили одного из самых верных моих слуг, да еще чуть ли не хвастаетесь этим! А кроме того, если Лев еще не умер, то он мог сказать обо всем… другим…

«Эге! — сказал себе Лагир. — Да тут, кажется, устроено целое сообщество пижонов, безнадежно влюбленных в красавицу герцогиню!»

В этот момент послышался топот быстро скачущей лошади.

— Боже мой! — в ужасе крикнула герцогиня. — Это Эрих!

— Какой Эрих?

— Да это… друг Льва! Бегите, спасайтесь! Быть может, он уже знает все!

— Тем лучше для вас, герцогиня, потому что тогда вам ничего не будет стоить доказать ему, что гасконец Лагир сущий болван, которого легко мистифицировать! Разрешите мне действовать по-своему, и все будет улажено!

Это действительно был Эрих; он вошел в комнату — бледный, готовый скрежетать зубами в муках невыразимого ревнивого бешенства.

— Здравствуйте, милый граф, — с улыбкой сказала ему герцогиня. — Вы очень быстро ехали, спешили? Ну, так присаживайтесь ко мне на диван!

— Я был очень удивлен, получив приглашение вашего высочества, — сквозь зубы ответил Эрих. — Я был уверен, что мои услуги не нужны больше!

— Господи, да как вы могли подумать это?

— Мне рассказывали, что у вас завелся новый слуга по имени Лагир.

— Вот как? Разве вам уже успели рассказать? Кто же?

— Лев.

— Разве Лев знает его?

— Вчера утром Лев свалил его ударом приклада по голове на улице Каландр, а сегодня вечером они дрались на дуэли, и Лев получил тяжелую рану.

— Как странно, что Лагир ничего не сказал мне об этом!

— Как? Разве вы видели его?

— Да, он здесь.

— Здесь?!

С графом сделался такой припадок бешенства, что он, задыхаясь, схватился за шпагу.

— Да что с вами, граф? — удивленно спросила его герцогиня.

— Ваше высочество! — с трудом выговорил Кревкер. — Я знаю, что я — только вассал… Конечно, расстояние, отделяющее нас… Я все понимаю… Но… но в тот день, когда вы насильно вырвали из моего сердца тайну любви к вам, вы дали мне этим право ревновать вас!

— Ревновать?

— Да, потому что этот Лагир, этот гасконец, этот бродяга, осмелился…

— Но договаривайте же до конца, граф!

— Ну… этот субъект осмелился уверять, будто три дня тому назад…

— Вы не решаетесь договорить до конца? Ну так я договорю за вас! Три дня тому назад я ехала к себе домой, и Лагир, ехавший в Париж, повстречался со мною. Хотя я и была замаскирована, но ему понравились мои волосы, и он с истинно гасконской дерзостью увязался за мной… Ну и… Я оставила его в доме!

— А, так вы сами признаетесь, сами признаетесь! — со страданием крикнул Эрих.

— Этот бедный Лагир! — с холодным сожалением продолжала герцогиня. — Ведь он воображает, будто он любим, как никто! Бедняжка не знает, что ночью все кошки серы… Идите за мной, я покажу вам интересную картину!

Она взяла графа Эриха и осторожно повела его в соседнюю комнату. Там она шепотом сказала ему, чтобы он прижался ухом к замочной скважине.

Эрих прислушался, и до него донесся страстный шепот:

— Анна, дорогая моя Анна! Я боюсь, что у меня не хватит крови в жилах, чтобы достаточно пролить ее на службе тебе! Анна, моя жизнь, моя любовь! Я люблю тебя, обожаю!

— Теперь посмотрите! — шепнула герцогиня.

Эрих заглянул в скважину и увидел при неверном свете лампы Лагира, стоявшего на коленях пред белокурой женщиной, одетой и причесанной как герцогиня и тоже замаскированной. Это была камеристка Марион.

Эрих вскрикнул и упал на колени с жалобным шепотом:

— Простите! О, простите!

Герцогиня поторопилась отвести графа подальше от двери, как бы опасаясь, чтобы Лагир не услышал их. Этот маневр еще более убедил Кревкера, насколько он виноват в своих подозрениях.

— Ах, герцогиня, герцогиня! — бормотал он, чуть не рыдая. — Найдете ли вы когда-нибудь возможность простить нас?

Герцогиня провела его обратно в будуар и, заперев двери, сказала:

— Ну а теперь поговорим! Дорогой мой граф! Знаете ли вы, что за народ гасконцы?

— Еще бы! Это хвастуны, фаты…

— Да, да, но зато они храбры!

— Ну вот еще!

— И очень верны и неизменны в преданности. Вот я и захотела сделать себе верного раба из этого Лагира. Нам необходимо иметь своего человека в свите наваррского короля, тогда мы всегда будем осведомлены. Но вдруг мне пришло в голову, что у вас с Лагиром могут быть свои счеты из-за схватки на улице Каландр. Вот я и послала Амори за вами, чтобы предупредить вас о Лагире. Я боялась, чтобы у вас не произошло столкновения… Но — увы! — я спохватилась слишком поздно! Боюсь теперь, как бы этим досадным столкновением не было испорчено все дело. И так тут разыгралась драма ревности…

Граф Эрих опять рассыпался в извинениях. Герцогиня продолжала:

— Да, но вы ведь сказали мне, что Лев опасно ранен?

— Быть может, теперь он уже умер!

— Боже мой! Такой верный слуга! Но поезжайте же поскорее в Париж и возвращайтесь обратно сюда, чтобы сообщить мне, как его здоровье!

Герцогиня была умелой комедианткой, а Кревкер — слишком влюбленным человеком, чтобы не поверить ее искренности. Поэтому, смущенно пробормотав еще несколько извинений, он поспешил вскочить на лошадь и стрелой умчался к Парижу…

Когда топот его лошади замер вдали, Анна отправилась в ту комнату, где Лагир сидел с Марион.

— Долой маску! — сказала она камеристке. — Ступай вон, комедия сыграна!

Затем она знаком приказала Лагиру следовать за ней в будуар. Здесь он спросил ее:

— Так что же, герцогиня, комедия удалась?

— Вполне. Он поверил всему!

— Какие глупцы — мужчины! — пробормотал Лагир. — Итак, ваше высочество, дело сделано, я сдержал свое обещание. Для сира Льва и его друзей я — обмороченный дурак, а вы — целомудреннейшая из женщин!

— Да, вы сдержали свое обещание, но ведь я тоже сдержала свое, освободив вас от клятвы!

— Да, прошлым мы поквитались, ваше высочество, а будущее…

Анна вспыхнула.

— Что такое? — крикнула она. — Уж не осмелитесь ли вы ставить мне новые условия за свое молчание в будущем?

— Фи! — с негодованием ответил Лагир. — Право же, я гораздо лучше, чем вы думаете обо мне! Поверьте, светлое воспоминание о вашем высочестве будет с признательностью сохраняться моим сердцем!

Анна Лотарингская ответила ему лишь пренебрежительным жестом. Он продолжал:

— О, к чему между нами встала эта проклятая политика, которая невольно разъединила нас! Я был бы так счастлив служить вам, как обожаемому светлому ангелу, но это несовместимо с моим долгом подданного наваррского короля.

— Значит, вы очень любите своего государя? — спросила Анна.

— Это мой долг.

Герцогиня окинула его своим магическим взором и тихо сказала:

— А если бы я попросила вас избрать себе другого повелителя? Ах, вы вообразили себе, что я женщина без сердца, способная отдаваться лишь сухому политическому расчету… А ведь как знать! Быть может, я, несмотря ни на что, не буду в силах забыть проведенные с вами часы.

Говоря это, Анна была хороша как никогда; быть может, и искренна она была в этот момент тоже как никогда.

— Герцогиня! — задыхаясь, сказал Лагир. — Во имя Неба, заклинаю вас: не говорите со мной так!..

Она продолжала взволнованным, нежным голосом, обдавая пылкого гасконца магнетизирующим, одурманивающим взглядом:

— Да и почему бы вам не служить мне? Разве я недостаточно молода и хороша для этого? И какие узы могут существовать между вами и наваррским королем, чтобы ради него вы чуть не предали меня, неблагодарный?

— Я родился его подданным.

— Ну так что же? — Герцогиня вложила свою руку в руку Лагира, и тот жадно поднес ее к своим губам. — Вы скажете еще, что у вас имеются родина и родное гнездо… Воображаю себе его! Это какая-нибудь хижина, сквозь крышу которой свободно проходят дождь и ветер и стены которой разваливаются от малейшего прикосновения! Дайте мне увезти вас в Лотарингию, и там я дам вам замок, настоящий замок, опоясанный лесами, пашнями и лугами!

Слова герцогини вызвали неожиданный результат: напоминание о родине и родной кровле вырвало Лагира из состояния морального оцепенения, в которое его погружала обольстительная речь Анны. Он встал и со спокойной гордостью сказал:

— Ваше высочество! В тот день, когда мой король не будет больше нуждаться во мне, я встану на колени пред вашим высочеством и скажу: «Мне не нужно ни замков, ни лесов, ни пашен, ни лугов. Дайте мне лишь такую службу, где бы я мог с пользой пролить всю свою кровь за благо вашего высочества!»

У герцогини вырвался скорбный возглас.

— Ну что же, — грустно сказала она, — уезжайте! Уезжайте и никогда более не возвращайтесь сюда! Но сначала дайте мне клятву, что для всего остального мира то, что произошло здесь, будет лишь сном.

— Райским сном, герцогиня!

Анна дала ему для поцелуя руку, он преклонил пред ней колено.

— Уезжайте! — повторила она. — Я вижу, нам суждено стать врагами!

— Прощайте, ваше высочество, — со скорбно бьющимся сердцем ответил Лагир. — Бог милосерд. Он, быть может, позволит, чтобы настал день, когда я получу возможность умереть за вас!

С этими словами красавец гасконец ушел.

— Боже мой, боже мой! — простонала Анна Лотарингская. — Четыре храбрых, красивых, благородных юноши любят меня до фанатизма, готовы в любой момент пролить за меня всю кровь, а мое сердце остается равнодушным к ним… Между тем, когда этот искатель приключений ушел, мне показалось, будто вместе с ним у меня оторвалось что-то от сердца!

Слеза молчаливой скорби жемчужиной выступила на глазах герцогини, повисла на пушистых ресницах и медленно скатилась по щеке.

А Лагир тем временем с бешеной скоростью мчался в Париж. Прибыв туда, он направился прямо в Лувр, в комнаты Ноэ.

— Ну что? — спросил его Амори.

— Я дрался с Львом и положил его на месте!

— Он умер?

— Вроде этого!

— Славное дельце!

— Кроме того, я нашел средство уладить дело с клятвой.

— Каким образом?

— Это мой секрет, и, прошу тебя, не старайся проникнуть в него. Кроме того, помни: прошлое должно умереть навсегда — такова цена моего освобождения от клятвы! Во всяком случае, с тебя достаточно знать, что отныне моя шпага всецело в распоряжении нашего короля!

— Браво!

— Только помни вот еще что: если ты задумаешь какую-нибудь скверную проделку против герцогини, то для выполнения ее выбирай себе других помощников, а не меня!

Ноэ не успел ответить на эту фразу, как в дверь постучались, и сейчас же показалась хорошенькая головка пронырливой Нанси.

— Наваррский король должен сегодня же собраться в путь, или это, может, никогда не удастся ему! — сказала она.

— Почему?

— Рене в Лувре!

Ноэ нахмурился.

— Я согласен с тобой, милочка, — сказал он, — парижский воздух становится вреден для нас! Наступает время сбора винограда, и нам было бы лучше заняться осмотром бродильных чанов!

— Аминь! — торжественно сказал Лагир.

Мы оставили Рене в монастыре на попечении монахов. После того как монастырский врач сделал ему перевязку и дал успокоительное питье, Рене сносно проспал ночь и на следующее утро проснулся в значительной степени бодрым.

Аббат, придя навестить его утром, спросил:

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Значительно лучше, — ответил Рене.

— Могли ли бы вы встать с постели?

— Мне кажется — да!

По приказанию аббата монахи одели Рене. Ему дали поесть и угостили парой стаканов старого вина, от которого кровь быстрее забегала по жилам раненого. Когда Рене кончил есть, ему принесли монашеское платье.

— Это зачем? — спросил он.

— Вы отправитесь в Париж!

Рене поспешно надел монашеские одежды и глубоко надвинул на глаза капюшон. В те времена монашеская одежда служила лучшей защитой, так как сам начальник полиции не осмелился бы приподнять капюшон, даже если бы и имел достоверные основания предполагать, что под этим капюшоном скрывается голова присяжного разбойника. Поэтому Рене чувствовал себя сравнительно спокойно в этом одеянии.

Когда с маскарадом было кончено, монахи вывели Флорентинца на берег Сены и посадили в лодку; она быстро поплыла по течению. Путники остановились в самом центре, почти у Шатле, вид которого вызвал у Рене жуткую дрожь. Выйдя на берег, монахи повели Рене на улицу Ренар-Сен-Савер, а там сдали его с рук на руки Ла-Шенею, тайному агенту герцогов Лотарингских. Ла-Шеней с низкими поклонами провел Рене в большой зал.

«Где я?» — думал парфюмер, дико озираясь по сторонам.

Вдруг одна из дверей открылась, и на пороге показался высокий мужчина.

— Ваше высочество! — с удивлением вскрикнул Флорентинец.

Это был в самом деле Генрих Гиз.

— Здравствуй, Рене! — сказал он. — Известно ли тебе, что это я спас тебя?

— Ах, ваше высочество! — ответил Рене. — Я должен был с самого начала знать, что больше никто не мог бы сделать это!

— Я был в долгу перед тобой и хотел погасить этот долг! — сказал герцог. — Кроме того, ты нужен мне!

— О, ваше высочество, я догадываюсь, что у нас одни и те же враги! — сказал Флорентинец с мрачной ненавистью.

— Да, — ответил Гиз, — по-видимому, это так. Могу ли я рассчитывать на тебя?

— Вполне, ваше высочество!

— Ну так слушай! Я заключил союз с королевой Екатериной! Если ты присоединишься к нам, то мы втроем составим такую силу, которая раздавит наваррского короля. Но королева иной раз склонна к излишней медлительности. Я вернул тебе жизнь и вправе рассчитывать на твою помощь. Так помни же: в тех случаях, когда королева будет колебаться, ты должен толкать ее вперед!

— Положитесь на меня, ваше высочество!

— Да, я положусь на тебя, Рене, потому что тебе невыгодно будет предать меня! Люди, которые так отважно вырвали тебя из лап палача и теперь ворчат, что я заставил их сделать дурное дело, жестоко накажут тебя за первую же попытку изменить! Ты видел их в работе и должен знать, на что они способны! Ну, теперь ты предупрежден и можешь идти в Лувр. Королева ждет тебя. Помни же, я рассчитываю на тебя!

Рене с низкими поклонами пошел к двери.

Герцог, смотря ему вслед, пробормотал:

— Двадцать четыре без пятнадцати будет девять. Значит, у меня только девять дней, и нельзя терять время.

Было 4 декабря 1576 года. На башенке королевского замка в Блуа пробило десять часов, когда король Генрих III кончил ужинать в обществе своих миньонов — Келюса, Можирона, д'Эпернона и Шомберга. Ужин отличался большой веселостью: вкусно ели, много пили, злословили о женщинах и превозносили мужчин.

— Господа, — сказал наконец король, — я очень скучаю здесь, в Блуа. Кто из вас мог бы развлечь меня?

Не успел никто ответить, как дверь раскрылась, и в комнату вошел человек. Указывая на него, Можирон сказал:

— Могу сказать одно, государь, что развлечь вас может кто угодно, только не этот господин!

— Господин де Можирон, — просто ответил вошедший, — я служу своим королям и в случае нужды проливаю за них свою кровь, но никогда не рассчитывал отбивать хлеб у шутов!

Миньоны принялись смеяться, однако король остановил их.

— Здравствуйте, Крильон! — сказал он, протягивая руку этому истинному рыцарю «без страха и упрека», начальнику дворцовой стражи.

— Вашему величеству было угодно призвать меня?

— Да, Крильон, друг мой… ведь вы мой друг, не так ли?

Герцог Крильон, очевидно, не нашел в этом обращении ничего особенно лестного для себя, так как ответил с наивным простодушием:

— Государь, я всегда был другом французских королей, из которых служу уже пятому, да сохранит его Господь!

— Ну так вот, друг мой Крильон, я в самом деле позвал вас. Вы были мне нужны, но это было тогда, когда я еще был королем Франции, то есть до ужина. Я хотел отдать вам распоряжения относительно собрания государственных штатов, которое должно состояться в Блуа через два дня. Но, черт возьми, после ужина и особенно после этого журансонского вина я совершенно не могу вспомнить, что такое я хотел сказать вам!

Крильон и бровью не повел, продолжая молчать, хотя Генрих сделал короткую паузу.

Увидав, что герцог и не собирается отвечать что-либо, король продолжал:

— Я скучаю, милый мой Крильон, скучаю до смерти.

Крильон продолжал хранить молчание.

— Вы только посмотрите, — продолжал Генрих, — все эти молодые люди осыпаны моими милостями, я наполняю их карманы и делю с ними корону, но ни один из них не способен развлечь меня!

— Ну уж извините, государь! — воскликнул Можирон. — Как раз в тот момент, когда герцог вошел, я собираюсь развлечь ваше величество!

— Каким это образом? — жадно спросил король.

— О, это целая история, государь!

— Так выкладывай ее, и, если она позабавит меня, я сделаю тебя кавалером ордена Святого Михаила!

— Велика штука! — пробормотал Эпернон. — Теперь этот орден болтается у всякого встречного! Орден Святого Духа, это я еще понимаю!

— Господин д'Эпернон, — сказал Крильон, делая шаг к разряженному и раздушенному придворному, — орден Святого Духа жалуют лишь тем, кто понюхал пороха и от кого не разит так мускусом, как от вас!

— Ох уж этот мне Крильон, — со злобной усмешкой сказал король. — Он всегда бьет наверняка! Помолчи, д'Эпернон, я сделаю тебя рыцарем ордена Святого Духа после первой битвы!

— Значит, еще есть время подождать, — ответил Крильон и, видя, что никто не предлагает ему стула, взял табурет и спокойно уселся.

— Историю! Где история? — с детским нетерпением крикнул король.

— Вот извольте! — ответил Можирон. — В Блуа есть улица, которая поднимается в гору…

— Они все поднимаются! — заметил Келюс.

— Пусть! На этой улице имеется дом…

— На всякой улице имеется дом! — заметил в свою очередь Шомберг, который был остроумен и весел, как чистый понедельник.

— В этом доме живет девушка, прекрасная, как день!

— Сравнение неудачно, — заметил король. — Сегодняшний день, например, печален, туманен и способен навеять на душу самую черную меланхолию.

— Я имею в виду весенний день, государь! Эту девушку стережет какой-то старик — слуга, как говорят одни, отец, как уверяют другие. Девушка выходит лишь по воскресеньям, да и то всегда под густой вуалью… Словом, красавицу держат, что называется, под семью замками. Вот я и подумал… В бытность польским королем его величество наш государь нередко производил по ночам веселые скандальчики, выбегая с друзьями на улицы Варшавы и учиняя дебоши разного рода…

— О, как я тогда веселился! — со вздохом сказал Генрих III.

— Ну, так почему же не представить себе, что Блуа — та же Варшава! Уже в девять часов здесь дают сигнал тушения огня, а патрули уходят спать в десять.

— А теперь сколько времени? — спросил король. — Около двенадцати? Значит, патрули уже спят?

— Давно уже, и мы можем без всякого риска заняться похищением таинственной красавицы!

— Эге! — сказал король. — Такое приключение мне нравится. Конечно, сама по себе красотка мне ни на что не нужна, но зато само похищение… Ну а со стариком мы что сделаем?

— Государь, не разбив яиц, яичницы не сделаешь!

— Это очень верное замечание! — согласился король и обратился к Крильону: — А вы, друг мой, как полагаете?

— Не знаю, государь, — ответил герцог, — я не специалист в поварском деле.

Король прикусил губу и молча позвонил. Вошедшему на звонок пажу он приказал подать плащ, шпагу и бархатную маску, а затем, обращаясь к миньонам, сказал:

— А вы, красавчики мои, можете надеть маски, если хотите, но для вас это, конечно, вовсе не так обязательно, как для меня, потому что гугеноты поднимут крик, если станет известно, что король Генрих Третий пускается в ночные приключения!

— Государь! — сказал Келюс. — Гугеноты дурачье!

— Я тоже так думаю, — ответил король, — но надо же сделать что-нибудь и для дурачья! А вы, герцог, — продолжал он, обращаясь к Крильону, — отправитесь с нами?

— Я, государь?

— Ну да, вы, мой друг Крильон!

Герцог встал, ударом ноги опрокинул табуретку и, кинув на миньонов сверкающий ненавистью взгляд, воскликнул:

— Вашему величеству угодно шутить, что вполне понятно, так как все Валуа отличаются остроумием!

— Что такое? — надменно сказал король, нахмурившись.

Крильон и бровью не повел, продолжая:

— Потому что, наверное, ваше величество шутите!

— Объяснитесь, герцог! — сказал король, голос которого выдавал раздражение.

— Это будет нетрудно, государь. Мне было пятнадцать лет, когда я стал пажом короля Франциска Первого. Однажды вечером король сказал мне: «Вот письмо, отнеси его, милочка, к моей дивной подруге Диане де Пуатье». Я посмотрел на короля сверху вниз, и он понял. «Этот ребенок не создан для роли любовного посредника!» — сказал он и позвал другого пажа.

— Ну-с? — крикнул Генрих III шипящим голосом.

— Ну-с, а тридцать лет спустя король Карл Девятый вздумал поручить мне скверное дело, достойное палача, а не дворянина. Я обнажил шпагу и сломал ее о свое колено. Тогда государь, ваш покойный брат, вспомнил, что меня зовут Крильоном, и извинился передо мною.

— Да неужели? — сказал Генрих, губы которого судорожно скривились.

— Я не требую извинений от вашего величества, потому что вы, государь, еще слишком мало знаете меня, — наивно сказал Крильон. — Я только умоляю разрешить мне отправиться спать.

Король не проронил ни слова. Он повернулся спиной к Крильону и обратился к миньонам:

— Ну, вы готовы, господа?

Король вышел первым, за ним Келюс и Шомберг, Эпернон и Можирон. Крильон смотрел им вслед, не говоря ни слова. Казалось, он был погружен в мрачную, тревожную задумчивость. Вдруг он вздрогнул, выпрямился и бросился к двери.

— Нет, нет! — пробормотал он. — Я должен спасти честь короля. Честь короля Франции и Крильона — это одно и то же! — И он побежал вслед за ушедшими.

Улица, о которой говорил Можирон, и в самом деле шла в гору. Узкая, извилистая, вымощенная речными камешками, окаймленная черными бесформенными домиками, она казалась пережитком из Средних веков. И тем страннее представлялась среди них массивная каменная стена, сравнительно новой постройки, с величественными дубовыми воротами. За стеной виднелись деревья, маскировавшие какое-то здание из красных кирпичей — не то замок, не то мещанский дом.

Несмотря на поздний ночной час, из-под ставен одного из окон просвечивали полоски света. В комнате первого этажа перед прялкой сидела за работой молодая девушка. Ей было не более шестнадцати лет, она была очень бела и русоволоса, а ее голубые глаза своей бесконечной нежностью напоминали глаза газели.

В то время как она прилежно работала, склонившись над пряжей, дверь бесшумно отворилась и в комнату вошел старец, до такой степени высохший и исхудалый, что казался скорее тенью, чем живым человеком.

Девушка подняла голову и, улыбаясь, сказала:

— Добрый вечер, дедушка!

Старик подошел к девушке, поцеловал ее и недовольно произнес:

— Добрый вечер, дорогая Берта! Но к чему ты сидишь так поздно за работой? Тебе пора отдохнуть!

— Но, дедушка, разве сегодня не четвертое декабря?

— Да, четвертое.

— Канун собрания штатов?

При этих словах тусклый взгляд глаз старца загорелся гневным огоньком.

— Да, — сказал он, — скоро король Генрих Третий — да проклянет Господь его душу! — соберет всю свою знать и соединится с Лотарингским домом на гибель тех несчастных, что слушают проповедь [5]!

— Дедушка! — с ласковой улыбкой ответила Берта. — Вы знаете, что Господь бесконечно добр, праведен и служит лучшим щитом верных. Он не допустит, чтобы мне и вам был причинен какой-нибудь вред. Да и кто захочет напасть на слабого старца и беззащитную женщину?

Взор старца снова вспыхнул.

— Да! — сказал он. — Я очень стар — мне около ста лет, и уже моя рука давно не обнажала шпаги. Но если на тебя нападут… О! Старый сир де Мальвен вспомнит, как некогда он сражался рука об руку с Баяром, рыцарем без страха и упрека!

Берта обеими руками обняла шею старика и воскликнула:

— Дорогой дедушка! Не бойтесь, полно вам! Этот дом затерян на пустынной улице. Никто и не думает о нас. А потом, разве вас не любят, не уважают?

— Жители Блуа — да, но чужеземцы… О, эти лотарингцы, подлые наемники на жалованье у Гизов, убийцы наших братьев! — Он помолчал и затем сказал другим тоном: — Уже поздно, наверное, дворянин от наваррского короля не прибудет сегодня!

Не успел он договорить, как Берта насторожилась.

— Стучат! — сказала она и высунула белокурую головку из окна, прислушиваясь к ночным шумам.

Действительно, кто-то стучал в ворота, в то время как чей-то голос провозглашал:

— Как хорошо!.. И как жарко греет солнце по ту сторону Гаронны!

— Это он! — воскликнул старик. — Это пароль, обозначенный в извещении. Пойди открой ему, Берта, и пусть будет благословен приход того, кто является от наших братьев!

Девушка накинула на себя плащ с капюшоном, взяла лампу и сняла с пояса связку ключей. Затем она вышла в сад в сопровождении старика, но он скоро отстал от нее.

Прежде чем отпереть, Берта опустила смотровое оконце и спросила дрожащим голосом:

— Кто там?

— Гасконь и Беарн! — ответил снаружи звучный, свежий голос.

Берта вложила ключ в замочную скважину, повернула его, и ворота раскрылись, пропуская высокого, стройного человека, который на мгновение замер на месте, ослепленный красотою личика Берты, освещенного светом лампы.

Не прошло и часа, как молодая девушка прониклась безграничным доверием к незнакомцу. Она никогда не видала его, не знала и теперь, кто он такой, но все же была уверена, что на этого человека вполне можно положиться. Когда она провела его в комнату, предназначенную для приезжих, у нее невольно вырвался возглас при виде того, как незнакомец отстегивал шпагу:

— Ах, давно уже в нашем доме не видно было шпаги!

Незнакомец с улыбкой посмотрел на девушку и ответил:

— Ну что же! Эта, по крайней мере, не имеет другого назначения, кроме служения вам защитой!

Берта подняла на незнакомца взор своих больших грустных глаз и отозвалась:

— Теперь я не боюсь!

— Значит, до этого вы порою боялись, милочка?

— О да! По крайней мере, последние два дня… Наш город теперь переполнен приезжими… стало так шумно, неспокойно… а вдобавок еще… в свите короля ужасно много нахалов.

— Вот как! — заметил незнакомец, грозно нахмуриваясь.

— Да вот, — продолжала Берта, проникаясь к незнакомцу все большим и большим доверием, — не далее как вчера… Только не говорите дедушке!.. Вчера на улице возле нашего дома бродили два замаскированных дворянина и внимательно рассматривали ворота, дом. Мне удалось уловить несколько слов из их разговора, который они вели шепотом. Один сказал: «А ведь крошка-то хороша на славу!» — Берта конфузливо опустила глаза. — Тогда другой ответил: «Ну что же! Давай похитим ее!»

— Негодяй!

— Я поскорее вбежала в ворота, заперлась. Всю ночь я дрожала как лист, вскакивала при малейшем шуме. Когда же настал день, я поблагодарила Господа за то, что со мною ночью ничего не случилось, и просила Его послать нам с дедушкой защитника и покровителя!

Говоря это, Берта подошла к окну и выглянула в него. Вдруг она вскрикнула и поспешно отскочила назад.

— Что с вами? — спросил гасконец.

— Смотрите! Смотрите! — Ее зубы стучали от ужаса, и голос дрожал.

Гасконец подошел к окну и тоже выглянул.

— Ого! — сказал он затем. — По-видимому, я явился очень вовремя!..

Действительно, на стену вскарабкался какой-то мужчина и уселся верхом на ней.

— Это они! — пробормотала Берта.

— Не бойтесь! — ответил гасконец и потушил лампу. В комнате воцарилась тьма, но Берта расслышала сухой треск взводимых курков у пары пистолетов. Когда ее глаза несколько свыклись с тьмой, она разглядела, что незнакомец засовывает пистолеты за пояс и оправляет на себе пристегнутую вновь шпагу.

— А теперь оставайтесь здесь и позвольте мне устроить все дело, — сказал он. — Черт возьми! Посмотрим, испугают ли сына моей матери похитители благородных девиц, хотя бы разбойников было целых десять тысяч!

Тем временем король с миньонами вышел из замка через маленькую боковую дверцу, так что никто не заметил их исчезновения. Сначала они шли очень тихо, соблюдая осторожность, но, когда замок остался далеко позади, миньоны подняли шумный разговор.

— Значит, ты влюбился в эту крошку, Можирон? — спросил король.

— И да и нет, государь!

— То есть как же это, милочка?

— Но, господи… «да», если вы, государь, не найдете ее по своему вкусу!

— Ну вот еще! — отозвался король. — Уже давным-давно женщины не представляют для меня ни малейшего интереса. А как по-твоему, Келюс?

— Я, государь, больше склоняюсь к дружбе — она не так обманчива, как любовь женщины!

— Итак, милый мой Можирон, крошка нравится тебе ровно настолько, насколько ее рожица мне не понравится?

— В том-то и дело, государь, я ужасно боюсь, как бы она вам не понравилась!

— Посмотрим! — сказал король. — Но тише! — сзади нас слышатся какие-то шаги. Потрудитесь избегать титулов, господа!

— Ладно! — согласился Можирон. — Впрочем, мы пришли.

— А, так это — в этой уличке?

— Да. Вот видите там высокую стену? Дом за стеной!

Тем временем Келюс сказал Эпернону:

— Можирон очень хитер. Он похитит девочку якобы для короля, а так как королю женщины глубоко безразличны, то хитрец воспользуется добычей для самого себя!

— Да, но она мне тоже нравится, — сказал Шомберг.

— Ну, так возьми ее! — рассмеялся Келюс.

— А если она понравится и мне? — спросил д'Эпернон.

Келюс рассмеялся:

— Однако, господа, видно, женщины представляют интерес для всех вас, кроме меня и короля!

— Ты ее еще не видал!

— Фу! Из-за женщин я глупостей не наделаю. Я иначе смотрю на вещи.

— Да, но король?

— Король вполне разделяет мое мнение. Он находит, что самая прекрасная девушка на свете не стоит вазы, наполненной вареньем.

— Аминь! — пробормотал Шомберг. — Но, клянусь тебе, Келюс, Можирон не получит красавицы без боя!

— Ах, ребята, ребята! — вздохнул Келюс. — Вот уж права пословица, которая говорит, что достаточно одной курицы, чтобы все петухи передрались! Все мы друзья, а теперь вы хотите драться из-за какой-то смазливой рожицы!

— Черт возьми, — буркнул Эпернон, — я не желаю отказываться от своей части!

— Ну, как хотите, — беззаботно отозвался Келюс. — Только в таком случае нам с королем совершенно ни к чему было мешаться в эту историю!

В этот момент послышался недовольный голос короля:

— Но ты совсем с ума сошел, Можирон! Эти ворота способны выдержать какую угодно осаду!

— Ваше величество, не беспокойтесь из-за таких пустяков! — ответил Можирон. — Я нарочно познакомился вчера с пономарем, а он припас мне лестницу и рассказал кое-какие подробности. По-видимому, изнутри эти ворота заперты просто железным брусом. Мне достаточно будет влезть на стену, спрыгнуть вниз, сбить замок и…

— И ты нам откроешь изнутри ворота!

— Точно так, государь! — С этими словами Можирон исчез во мраке и скоро вернулся с переносной лестницей.

Эту лестницу быстро приставили к стене, и Можирон взобрался по ней на стену. Король и трое миньонов остались внизу. Взобравшись, Можирон оглядел сад и затем сказал, свесившись к улице:

— Света нет, сад пуст, даже собаки не видать… голубка спит на голубятне!

— Тем лучше! — отозвался снизу король. — Соскакивай скорее в сад и открой нам, а то чертовски холодно!

Можирон исчез, и вскоре глухой шум падения известил короля, что его любимец соскочил на землю. Некоторое время Можирон просидел слегка оглушенным на земле, но затем вскочил и подбежал к воротам. Здесь он обнажил шпагу и вставил кончик ее в замочную скважину, чтобы отпереть ворота.

— Да поторопись ты! — крикнул ему король через ворота. — Адски холодно.

Однако Можирон не имел времени ответить, так как в этот момент его оглушил сзади страшный удар рукояткой шпаги по затылку. Можирон был так изумлен этим неожиданным нападением, что даже не крикнул. Но, увидав, что на него наступает с обнаженной шпагой какой-то человек, он отскочил в сторону, прижался к воротам и в свою очередь обнажил шпагу.

— Чудак! — сказал незнакомец. — Как верно то, что я — дворянин, а ты — мерзкий скандалист, так я пригвожу тебя шпагой к этим воротам!

— Ко мне! — крикнул Можирон.

Шпаги обоих противников скрестились, и звон оружия донесся до короля и миньонов.

— Господа, — сказал Генрих III, — крошку-то, оказывается, стерегут! Что делать, по-вашему?

— По-моему, следует идти спать! — ответил Келюс, не понимавший, как можно рисковать жизнью из-за любовного приключения.

Эпернон, как осторожный человек, промолчал. Только Шомберг крикнул:

— Идем ему на помощь!

— Ладно! — отозвался король, зевая во весь рот. — По крайней мере, таким путем можно будет согреться, а то ужасно холодно.

Шомберг уже лез по лестнице. Тем временем Можирон и защитник Берты Мальвен ожесточенно бились. Уже два раза шпага незнакомца касалась груди миньона, но последний стойко продолжал сражаться, будучи учеником Генриха III, которого называли лучшим фехтовальщиком Франции.

— А! Шпагой-то ты умеешь владеть! — крикнул гасконец. — Ну да мы посмотрим! — И, изловчившись, он отвел выпад Можирона, после чего нанес ему вторично такой удар эфесом по голове, что миньон без сознания рухнул на землю.

В этот момент на стене показался Шомберг.

— Вот как? — сказал гасконец. — Значит, их было двое?

Шомберг соскочил на землю. На стене появился третий враг.

— Да этими молодцами просто дождит! — воскликнул гасконец. — Ну, черт возьми, мне придется сыграть роль солнца и прекратить дождь! — И, говоря это, защитник Берты прислонился в свою очередь к стене и встал в позицию с уверенностью истинного мастера шпаги.

Шомберг был очень храбр, но той слепой, животной, дурацкой храбростью, которой вообще отличаются тевтоны. Он мало понимал толка в рыцарских обычаях и бросился на противника Можирона без всяких актов вежливости, обычных для французской дуэли, и даже без необходимого парада.

— Вам незнакомы даже азы нашего благородного искусства, и я мог бы убить вас, как цыпленка! — насмешливо заметил ему гасконец и, сделав резкое движение шпагой, сразу выбил оружие из рук остолбеневшего Шомберга.

Заметив это, защитник Берты Мальвен произнес:

— Перейдем к другому!

В то время как Шомберг смущенно подбирал свою шпагу, гасконец обратился к вновь появившемуся противнику.

Последний тоже соскочил со стены; он был замаскирован.

— Вот как? — захохотал гасконец. — Вам угодно сохранить инкогнито? — И он поднес кончик шпаги к его лицу.

Но король — это был он — сейчас же встал в позицию, и гасконец сразу увидел, что имеет дело с мастером шпаги.

— Тем лучше! — сказал он. — Это гораздо забавнее!

Шомберг, подобрав свою шпагу, кинулся на помощь королю, но тот крикнул:

— Оставайся на месте! Пусть увидит, нужен ли мне помощник, чтобы убить какого-то бедняка, клянусь собачьим хвостом!

«Где я уже слышал это выражение?» — подумал гасконец.

Шомберг повиновался и отошел в сторону.

— Ну-с, сударь, поторопимся! — сказал король. — Стоит собачий холод, и я хочу скорее убить вас, чтобы согреться.

Гасконец расхохотался и сделал выпад в терцию, что в данном положении было совершенно необычным парадом.

— Ваша милость еще жалуется, тогда как я поставлен в еще худшее положение! — сказал он при этом и перешел в очень изящную кварту.

— Каким это образом? — спросил король, удивленный парадом.

Гасконец, не переставая играть шпагой, ответил насмешливым тоном:

— На моей родине не боятся, когда стынут ноги или кончики пальцев.

— А чего же там боятся в таком случае? — спросил король, заметивший, что противник достоин его.

— На моей родине пьют доброе вино, отчего кончик носа краснеет.

— А, значит, там много пьют?

— Необыкновенно много — ведь вино недорого. Поэтому кончик нашего носа бывает очень чувствителен к холоду, как лоза в плохой год!

— Вы очень остроумны, — сказал король, — но это еще не объясняет мне, почему я счастливее вас.

— Да ведь нос вашей милости прикрыт маской, тогда как мой беззащитен от мороза! — И с этими словами гасконец новым неожиданным выпадом коснулся плеча короля.

Прикосновение железа вызвало крик у Генриха III. Тогда Шомберг бросился к двери и принялся с отчаянием трясти за железный брус с воплями: «К нам! К нам!» В конце концов петли не выдержали, и под железными руками Шомберга брус выехал, открывая ворота. Келюс и Эпернон вбежали в сад, наступив на бесчувственное тело Можирона.

— Так-с! — пробормотал гасконец. — А я думал, что дождь уже кончился!

Заметив, что все трое хотят прийти на помощь его противнику, защитник Берты Мальвен сделал неожиданный прыжок в сторону, так что король, сделавший очень резкий выпад, ткнулся шпагой в пространство, подался вперед и упал на одно колено. Пользуясь этим, гасконец крикнул, доставая пистолеты из-за пояса:

— Эй, вы, господа! Я с удовольствием убью вас друг за другом, но если вы вздумаете вчетвером наброситься на меня, то, клянусь всеми святыми рая, я двоих из вас отправлю ко всем чертям пистолетными пулями. А дальше мы уже посмотрим!

Эта угроза остановила миньонов.

Тем временем король встал и сказал им:

— Господа, запрещаю вам сделать хоть шаг мне на помощь! Этот господин принадлежит мне!

— Вот это значит говорить по-дворянски! — отозвался гасконец, засовывая пистолеты обратно за пояс.

Король снова двинулся к нему, высоко подняв шпагу.

— Вы ранили меня! — сказал он.

— Такова моя привычка! — хихикнул в ответ гасконец.

— Но я убью вас!

— Вот это было бы удивительно!

— Клянусь собачьим хвостом, мы посмотрим…

— Черт возьми, там видно будет.

Обменявшись этими восклицаниями, противники снова вступили в бой. Однако он оставался безрезультатным, так как оба фехтовали на диво. Самые неожиданные выпады, самые резкие удары, самые искусные финты встречали умелый парад.

— Клянусь собачьим хвостом, — воскликнул король, задыхаясь, — вы отлично фехтуете!

— Ваша милость очень снисходительны! — ответил гасконец.

— Не желаете ли вы отдохнуть на минутку?

— С удовольствием! — вежливо согласился гасконец и воткнул шпагу в землю.

Король последовал его примеру.

В этот момент на улице послышались торопливые шаги, и на театре сражения появилось новое лицо. Это был Крильон.

Миньоны даже вздрогнули от удовольствия при виде его. Они боялись, что королю придется плохо и они будут вынуждены отомстить за него смелому гасконцу. В этом случае знаменитая шпага Крильона могла бы очень пригодиться!

Хотя было так темно, что лицо было трудно разглядеть, но король сразу узнал герцога по его манерам.

— А, это, должно быть, Крильон! — сказал он.

— Да, это я! — отозвался Крильон. — Я вижу, что прибыл вовремя на помощь вашей милости.

Крильон еще больше других боялся нарушить инкогнито своего государя.

Король продолжал:

— Вот здесь дворянчик с берегов Гаронны, который фехтует на славу!

— Надо делать, что можешь! — отозвался гасконец.

При звуке его голоса Крильон вздрогнул.

— Что с вами, герцог? — спросил король.

— Ничего… о, ничего! — И герцог сделал шаг вперед, стараясь разглядеть лицо гасконца.

— Здравствуйте, герцог! — сказал тот.

— Тысяча бомб! Это он! — воскликнул Крильон.

— Так вы знаете этого господина? — спросил король.

— Еще бы! — ответил герцог.

— Я думаю! — отозвался гасконец.

Крильон склонился к уху короля:

— Государь, если тридцать лет верной службы престолу составляют что-нибудь в ваших глазах, то вы отошлете прочь этих лакеев, наряженных дворянами, этих миньонов, разящих мускусом, этих…

— Тише, герцог, — недовольно остановил его король, — это мои друзья!

— Не такие, как я, государь! Я прошу вас исполнить мою просьбу во имя монархии!

— Ох уж этот мне Крильон! — буркнул король. — Всегда-то он заставляет плясать под свою дудку! Ступайте домой, милые мои, — обратился он к миньонам, — я сейчас нагоню вас.

— Мне это очень по душе! — сказал Келюс.

— А мне и подавно! — отозвался Эпернон.

Только Шомберг обратил внимание на бесчувственного Можирона и сказал:

— А с ним что нам делать?

Крильон пихнул тело Можирона ногой и сказал:

— С этой падалью? Ее закопают где-нибудь в углу!

— Вы ошибаетесь, герцог, — сказал гасконец, — я уверен, что этот господин жив!

— Ну, так уберите его!

Шомберг взвалил бесчувственное тело товарища к себе на плечи и ушел вслед за Келюсом и Эперноном.

Тогда Крильон сказал королю:

— Заклинаю вас именем ваших предков, спрячьте шпагу в ножны!

— Да кто же этот господин? — с удивлением воскликнул король.

— Единственный, кроме меня, искренний друг вашей милости!

— Да что вы говорите, Крильон? — воскликнул гасконец. — Я даже не знаю этого господина!

Тогда Крильон снял шляпу и ответил:

— Этого господина зовут французским королем!

Гасконец отступил, вскрикнул от изумления и затем отбросил далеко от себя шпагу.

Грубая откровенность Крильона пришлась королю не по вкусу. Он очень любил творить всякие бесчинства, но при условии сохранения инкогнито. Поэтому он с негодованием крикнул:

— Да вы с ума сошли, Крильон!

— Нет, государь!

— Кто же этот господин?

Гасконец подошел к королю и преклонил колено.

— Раз вы, ваше величество, оказались столь великодушным, чтобы скрестить со мною шпагу, то доведите ваше великодушие до конца. Я прибыл издалека. Я явился в Блуа специально затем, чтобы испросить себе аудиенцию у вашего величества, так как у меня имеется поручение к вашему величеству!

— А кто вам дал это поручение?

— Покойный король Карл Девятый на смертном одре! — ответил гасконец взволнованным, торжественным тоном.

— Мой брат? — вздрогнув, крикнул Генрих. — Вы его знали?

— Я целовал его царственную руку, государь!

— В таком случае, государь, кто бы вы ни были, я разрешаю вам исполнить свое поручение!

— Государь, вы только что жаловались на холод…

— Вы правы. Ну, так пойдем в замок.

— Только не сегодня, государь!

— Это почему, сударь?

— Да потому, что здесь имеются два беззащитных существа — старик и девушка, — против которых фавориты вашего величества питают дурные замыслы и которых я взял под свое покровительство!

— Да кто же вы такой, что беретесь защищать кого бы то ни было?

— Клянусь назвать вашему величеству свое имя во время аудиенции, которую вам благоугодно будет дать мне!

— А если я желаю знать сию минуту?

При этом гневном возгласе короля в разговор вмешался молчавший дотоле Крильон:

— Я очень надеюсь, что вы, государь, не откажете в этой просьбе человеку, за которого я отвечаю душой и телом!

— А если я откажу?

— Тогда я посоветую этому господину молчать и подождать, пока ваше величество прикажет пытать его!

— Крильон! Вы позволяете себе разговаривать со своим королем слишком свободно!

— Государь, если бы все подданные вашего величества брали с меня пример, вы стали бы величайшим монархом в мире. Ведь у вас и сердце, и голова на месте, не то что у этих лизоблюдов, которые ползают у ваших ног!

На этот раз Крильон попал в самую точку.

— Хорошо! — сказал король. — Разрешаю этому господину умолчать пока о своем имени и жду его завтра в замке в своей спальне на утреннем приеме!

Гасконец снова преклонил колено.

— Недаром вы, ваше величество, внук короля-рыцаря! — сказал он. — Благодарю вас!

— До завтра! — ответил король. — Идем, Крильон! Бр-рр… Что за собачий холод!

— Простите, государь! Позвольте мне сказать на прощание два слова этому господину! — попросил Крильон, подходя к гасконцу.

Тот взял герцога за руку и шепнул:

— Молчание!

— К чему вы приехали сюда? — спросил герцог.

— Я хочу присутствовать на собрании Генеральных штатов.

— Вы?

— Да, я!

— Но ведь это значит подставить грудь под удары всех кинжалов, находящихся на содержании у Гизов!

— Ах, Крильон, — ответил гасконец, рассмеявшись, и, внезапно переходя на «ты» с герцогом, продолжал: — Мне кажется, ты начинаешь стариться! Как? Ты думаешь, что моя грудь, которую не смогла пробить шпага французского короля, послужит ножнами для лотарингских принцев? Да полно тебе!

— Но вы хоть не один здесь?

— Со мною моя «фламандка».

— Что это за «фламандка»?

— А вот эта самая шпага, которой сражался мой дед во Фландрии!

— Нет такой доброй шпаги, которая не ломалась бы!

— Здорово! Крильон начинает трусить! Это даже забавно! Покойной ночи, Крильон. Король прав — стало очень холодно. Я иду спать!

Через четверть часа после того, как гасконский дворянчик имел счастье скрестить шпагу с самим королем Франции, ворота домика снова были тщательно заперты и таинственный незнакомец вернулся в комнату, где Берта Мальвен жарко молилась. Увидев гасконца, она радостно вскрикнула:

— Вы спасли меня! — но, заметив его улыбку, немного смутилась; однако она тотчас оправилась и продолжала: — Их было четверо, но я нисколько не боялась. Я чувствовала, что с вами не справиться и целой армии!

Гасконец взял руку девушки и, почтительно поцеловав ее, воскликнул:

— Дорогая барышня, я знал, что Господь не оставит меня, так как Он поручил мне вашу защиту!

Затем они уселись рядком — молодой человек с орлиным взглядом, насмешливой улыбкой и львиным сердцем и хрупкая, вспугнутая голубка. И они принялись болтать так, как болтают в двадцать лет, краснея и волнуясь близостью друг друга.

Молодой гасконец много рассказывал о Наварре, о тамошних нравах и обычаях, о патриархальных порядках наваррского двора и т. п. В заключение он сказал:

— Дорогая Берта, милочка вы моя, не оставайтесь в Блуа, куда французский король заезжает так часто в сопровождении своих бесстыдных миньонов! Если вы хотите, я увезу вас с дедушкой в Наварру. Сир де Мальвен спокойно окончит там свои дни, а для вас мы подыщем подходящего муженька!

При последних словах Берта покраснела еще больше, и гасконец не утерпел, чтобы не поцеловать ее. Вдруг в этот момент послышался сильный стук в садовые ворота.

— О боже мой! — пробормотала Берта. — Это опять пришли они!

— Нет, — успокоил ее гасконец, — не бойтесь, эти люди — ночные птицы, боящиеся дневного света! — И он, прицепив шпагу, вышел открыть ворота.

Это пришел Крильон в сопровождении двух вооруженных дворян из королевской гвардии.

— Вот, — сказал он, — я пришел сменить вас. Мы трое останемся здесь, и миньоны уже не сунутся сюда!

— Это очень хорошо, спасибо вам, герцог, — ответил гасконец, — тем более что мне надо прогуляться по городу. Кстати, когда прибудет герцог Гиз?

— Его ждут утром.

— А герцогиня Монпансье?

— Мне кажется, она прибыла втихомолку этой ночью! — ответил Крильон, подмигивая.

Гасконец представил герцога Берте, сказав:

— Я оставлю вас под охраной герцога Крильона. Это лучшая шпага в мире.

Крильон поклонился и наивно возразил:

— После вашей — возможно!

Гасконец накинул плащ и надвинул на самый лоб шляпу.

— Куда вы? — спросил Крильон.

— Пройтись по городу и подышать воздухом, — с тонкой улыбкой ответил гасконец.

Гасконец направился к уединенной уличке, спускавшейся прямо к Луаре. Он внимательно осматривал дома и вдруг воскликнул: «Ну конечно, это здесь! Вот и ветка остролистника!» — и с этими словами троекратно постучал в дверь.

В доме ничто не шевельнулось в ответ, но стук привлек внимание старухи-соседки; она высунулась в окно и спросила:

— Вам что нужно, барин?

— Здравствуйте, добрая женщина, — ответил гасконец, — я приезжий и ищу гостиницу для постоя.

— Но вы ошибаетесь, барин, — ответила старуха, — этот дом принадлежит прокурору, мэтру Гардуино, которому никогда и в голову не приходило пускать постояльцев!

— Но что значит в таком случае вот это? — спросил гасконец, показывая на ветку остролистника. — Это знак, которым во всех странах указывают на гостиницу.

— Ах, господи боже, — воскликнула старуха, — вы правы, бариночек! Но пусть я лишусь Царства Небесного и стану гугеноткой, если я тут хоть что-нибудь понимаю! Чтобы мэтр Гардуино, этот глухой скряга, стал держать гостиницу?… Это невозможно!

— Однако вы видите, что это так!

— Уж не обошлось здесь дело без вмешательства дьявола, если только в последнюю неделю — надо вам сказать, бариночек, что меня целую неделю не было дома и я вернулась в город только этой ночью, — ну так вот, если только мэтр Гардуино не умер и его дом не купил кто-нибудь другой!

— Все это очень возможно, добрая женщина! — отозвался гасконец и постучал с новой силой.

Внутри дома послышался шум, затем дверь приоткрылась, и юношеский голос спросил:

— Кто стучится и что нужно?

— Гасконь и Беарн! — ответил ранний визитер.

Тогда дверь распахнулась; на ее пороге показался молодой человек лет двадцати двух и почтительно поднес руку гасконца к своим губам.

— Здравствуй, Рауль! — сказал гасконец.

— Здравствуйте, монсеньор, — ответил юноша.

Гасконец проскользнул в дом, и Рауль — это был уже знакомый нам бывший паж короля Карла IX, красавец Рауль, о котором день и ночь мечтала пронырливая Нанси и который в течение минувшего времени пережил много приключений, — поспешил запереть дверь.

— Теперь поговорим, Рауль, друг мой! — сказал гасконец, усаживаясь верхом на скамейку. — Прежде всего не титулуй меня монсеньором.

— А как же прикажете называть вас?

— Зови меня сир де Жюрансон. Позволяю даже называть меня просто де Жюрансон.

Рауль в ответ молча поклонился.

— Давно мы с тобою не виделись, милый Рауль! — продолжал гасконец.

— Целых два года! Но я употребил это время с пользой, как видите… и проложил себе дорогу…

— В сердце герцогини? — улыбаясь, спросил гасконец.

— Ну вот!.. — скромно ответил Рауль. — Как знать?… Может быть…

— Иначе говоря, ты изменил Нанси?

— О нет, я по-прежнему люблю Нанси!

— В таком случае?

— Я служу вам, ухаживая за герцогиней.

— А, это другое дело! Но поговорим серьезно. Когда вы прибыли?

— Вчера вечером. Старый Гардуино был предупрежден, он вывесил ветку остролистника.

— И герцогиня приняла его дом за гостиницу?

— Она ни минуты не сомневалась в этом!

— Ну а как она нашла самого Гардуино?

— Она далека от мысли предположить, что он — один из деятельнейших вождей гугенотов.

— Отлично! Как велика свита герцогини?

— Мы прибыли вдвоем с нею. Герцогиня никого больше не взяла, так как хочет пробыть в Блуа так, чтобы никто не подозревал о ее присутствии. Вечером у нее назначено совещание с герцогом Гизом, который должен прибыть сегодня утром.

— Значит, кроме тебя, никого нет при ней?

— Да, если не считать маленького пажа, которого граф Эрих де Кревкер с друзьями подверг жестоким истязаниям.

— Он, должно быть, очень любит их?

— Ненавидит, как я!

— А где герцогиня?

— Наверху. Она спит.

— Если бы я был уверен, что она не проснется, — улыбаясь, сказал гасконец, — я поднялся бы к ней, чтобы посмотреть на нее во сне.

— Она очень чутко спит!

— Но я пришел сюда, во всяком случае, не для этого. Мне нужно повидать Гардуино!

В этот момент в глубине комнаты открылась одна из дверей и из нее показался маленький, сухощавый, сгорбленный старичок, вся жизнь которого, казалось, сосредоточилась лишь в глазах. И действительно, его взор горел совершенно юношеской энергией.

Не говоря ни слова, старик подошел поближе и стал внимательно всматриваться в гасконца. Когда же тот достал из кармана половинку золотой монеты, распиленной особенным образом, старик — это и был сам Гардуино — почтительно поклонился и сказал:

— Не угодно ли вам будет последовать за мною, чтобы убедиться в наших средствах?

— Пойдем! — ответил гасконец.

Гардуино провел его через целый ряд помещений, каждый раз тщательно затворяя за собою двери, и наконец спустился в хорошо замаскированный подземный тайник. Когда железные двери последнего, скрипнув, распахнулись, гасконец так и ахнул: весь пол тайника был покрыт кучами золота и серебра.

На больших часах замка Блуа пробило десять. Приемная королевских покоев была переполнена придворными, ожидавшими пробуждения Генриха III.

В одной из оконных ниш шептались между собой Келюс и Шомберг.

— Это животное Можирон навлек на нас неприятность, — сказал Шомберг. — Король лег спать в отвратительном расположении духа, повернувшись спиной ко всем нам!

— Король совершенно прав, — небрежно ответил Келюс. — Надо быть такими идиотами, как Можирон, д'Эпернон и ты, чтобы оторвать порядочных людей от приятного ужина и повести их в туман и мороз на неприятное приключение!

— А знаешь ли, этот бешеный гасконец убил бы нас всех друг за дружкой!

— Не исключая короля! Этим и объясняется для меня его дурное расположение духа: король не любит встречать людей, владеющих шпагой не хуже его самого!

— А Можирона ты видел сегодня?

— Он провел дурную ночь; его лихорадит, а голова распухла, словно тыква.

— А этот дьявол Крильон, которого нам уже совсем удалось было отодвинуть в тень, опять сразу вошел в милость короля!

В то время как миньоны разговаривали таким образом, в приемной послышался серебристый звук колокольчика, которым Генрих III обыкновенно оповещал пажей о своем пробуждении.

Среди ожидавших началось сильное движение, а два камер-пажа, сидевших у дверей спальни на скамеечке, сейчас же вскочили и бросились к королю. Келюс, на правах первого камердинера короля, последовал за ними.

При входе его король отложил в сторону молитвенник, по которому читал утренние молитвы, и сказал:

— Здравствуй, Келюс! Как ты спал?

— Плохо, государь.

— Я тоже, вернее сказать, я вовсе не спал. Я провел ночь в размышлениях!

— Вот как? — сказал Келюс, который никак не мог понять, в хорошем или дурном расположении теперь король, настолько было непроницаемо лицо Генриха.

— Да, — продолжал последний, — я много размышлял, милый мой, и, кажется, нашел секрет бедствий, терзающих человечество, всех несчастий, нарушающих спокойствие государства!

— Черт возьми! — отозвался Келюс. — Неужели вы нашли этот секрет, государь?

— Да! Первая причина всех бедствий человечества — женщина!

— Вот золотые слова!

— Не правда ли, милый? Это слабое, хитрое, изменчивое, скрытное, наглое, бесстыдное существо, женщина, словом, — причина всех наших бед!

— Это правда, государь!

— И вот рассуди и трепещи! Что могло случиться прошлой ночью! Проклятый гасконец чуть-чуть не убил меня… он попал мне в плечо, и если бы на мне не было ладанки, предохраняющей меня от всех бед, то…

Келюс не мог упустить такой прекрасный случай ввернуть льстивую фразу и сказал:

— Ну вот еще! Неужели вы думаете, государь, что Провидение не оглянется несколько раз, прежде чем позволить убить французского короля?

Генрих III милостиво улыбнулся и продолжал, приказав сначала пажам отойти в дальний угол комнаты:

— Допустим, я хорошо отделался. Но опасность быть убитым — еще пустяки! А ты подумай, что поднялось бы, если бы на шум прибежал дозор? Я был бы узнан, и можешь себе представить, что бы тут поднялось!

— В самом деле, государь!

— И все это — боже мой! — из-за женщины… из-за самой обыкновенной женщины, до которой мне нет никакого дела, как и тебе тоже!

— Я думаю!

— Я хочу издать указ против всех женщин вообще! Я начну с королевы, которую сошлю в какой-нибудь дальний замок. Когда при дворе не будет больше женщин, ты увидишь, как мы станем забавляться!

— Во всяком случае, это чудная мысль, государь!

— Ну а пока одень меня! Прежде всего я покажу достойный пример. Я подвергну опале Можирона!

— Вот как?

— Да, и ты передашь ему это от меня. Кроме того, я подвергну опале и Шомберга тоже, потому что оба они с Можироном — вконец испорченные люди, недостойные моей дружбы, так как ухаживание за женщинами представляет для них большую прелесть.

— Ну а д'Эпернон? — спросил Келюс, начинавший опасаться также и за свою участь.

— Гм… Разве тебе не показалось, что д'Эпернон последовал за нами вчера с большим неудовольствием?

— Так же, как и я, государь!

— Ну, так оставим д'Эпернона. Ах да, я вспомнил о гасконце.

— Надеюсь, вы попросту повесите его, государь?

— Нет, он мне нравится; это ловкий фехтовальщик. Кроме того, этот дьявол Крильон взял его под свою защиту!

— А, это другое дело, ха-ха-ха! Ну-с, так что же будет с этим гасконцем?

— Он должен прийти.

— Куда?

— Сюда.

— Сюда?!

— Да, я назначил ему аудиенцию утром.

— Государь! Какой-то искатель приключений…

— Та-та-та! Его вид заслуживает полного доверия! Но тише, я слышу чьи-то шаги, кто-то стучит!

Около королевской кровати была маленькая дверца, замаскированная драпировками и выходившая во внутренние переходы замка. Вот в эту-то дверь и стучался кто-то.

— Открой! — сказал король Келюсу.

Келюс открыл дверь и очутился лицом к лицу с толстым седым мужчиной, которого король приветствовал в следующих выражениях:

— Батюшки! Да ведь это мэтр Фангас, конюший герцога Крильона!

— Он самый, государь! — ответил тот.

— А что нужно от меня герцогу в такую рань?

— Лично ничего, государь, но мне поручено провести к вашему величеству некоего гасконского дворянина.

— А! Отлично, знаю, знаю!.. — Король соскочил с кровати, обулся, накинул камзол. — Где же этот гасконец?

— Там, в коридоре, государь!

— Так пусть войдет!

— Простите, государь, но меня просили напомнить вашему величеству, что гасконцу обещана секретная аудиенция!

— Да, это правда! Келюс, милочка моя, выйди и, кстати, скажи там, что сегодня приема не будет!

Келюс вышел, строя кислую гримасу и думая: «Что же это за гасконец?»

Когда он вышел, Фангас откинул драпировку дверцы, и гасконец вошел в королевскую спальню.

Генриху III очень интересно было посмотреть на своего противника при дневном свете. Гасконец очень понравился королю, и последний милостиво сказал ему:

— Мсье, если ваша речь будет продолжительна, то возьмите стул и присаживайтесь. Сегодня я в отличном расположении духа и с удовольствием выслушаю вас.

— Ваше величество изволили бесконечно почтить меня, — ответил гасконец, оставаясь на ногах, — но я постараюсь быть кратким, так как вашему величеству и без того будет достаточно хлопот сегодня!

— Что вы хотите сказать этим, мсье?

— Если бы вашему величеству благоугодно было приотворить на минутку окно или — вернее — приказать мне сделать это…

— Это зачем?

— Тогда вы увидите, государь, что улицы переполнены народом. Вы услышите звуки труб, приветственные крики и выстрелы из аркебузов, которыми народ выражает свой восторг!

— А из-за чего такое ликование?

— Из-за того, что его высочество герцог Генрих Гиз собирается наравне с вашим величеством присутствовать на собрании Генеральных штатов [6]!

В тоне гасконца звучала явная насмешка. Король нахмурился.

— Мсье! — резко сказал он. — Герцог Гиз обязан сначала подождать моего разрешения на въезд в город!

— Это правда, государь! Да ведь герцог ждет, терпеливо ждет, потому что он лучше кого-либо другого знает справедливость пословицы: «Кто умеет ждать, тот дождется всего»!

Король сделал нетерпеливый жест, но все же подошел к окну, раскрыл его и высунулся наружу.

Гасконец сказал правду: улицы были переполнены ликующим, радостным народом, который широким потоком стремился к берегам Луары.

— Посмотрите, государь, — сказал гасконец, ставший за спиной короля, — там, на верховьях Луары, виднеется лодка герцога!

Действительно, Генрих III увидел громадную лодку, разукрашенную лотарингскими флагами и величественно спускавшуюся по течению в сопровождении тучи маленьких лодок.

— У герцога огромная свита! — шептал гасконец. — Вот поистине королевский эскорт!

Король хмурился все больше и больше.

— А там, на дороге, которая тянется вдоль реки, — продолжал гасконец, — солнце сверкает на доспехах рыцарей и полированных частях аркебузов. Это тоже свита герцога.

Король топнул ногой.

— Да что же это, в самом деле? — крикнул он. — Смеется надо мною герцог, что ли? Да ведь его сопровождает целая армия!

— Во всяком случае, свита герцога сильно напоминает армию, государь!

Генрих с силой захлопнул окно.

— В конце концов, — продолжал гасконец, — герцог совершенно прав, если хочет доказать вам, государь, что в случае нужды он может выставить массу хорошо вооруженных людей. Это отличная лотарингская армия, и если в один прекрасный день она соединится с армией испанского короля…

— Да что вы болтаете тут! — крикнул король.

— Господи! — насмешливо отозвался гасконец. — Как-никак, а испанский король — добрый католик.

— Мне-то какое дело до этого?

— Он столь же добрый католик и даже, может быть, еще более пламенный, чем лотарингские принцы. Ведь штаты, созванные вашим величеством, имеют целью укрепить католическую церковь?

— Ну да!

— И истребить гугенотов?

— До последнего!

— Так вот все это чрезвычайно на руку испанскому королю и герцогу Лотарингскому!

— Это каким же образом?

— Что касается испанского короля, то вот… Там, на юге, имеется высокая цепь гор, вершины которых теряются в синеве неба. У подножия этих гор, в ущельях, живет бедный маленький народ, всего какая-нибудь горсточка; но эта горсточка предохраняет Францию от вторжения Испании, и, пока эта кучка храбрецов живет там, испанский король не перейдет границы. К сожалению, эти горцы — гугеноты, а ваше величество мечтает об уничтожении их. Следовательно, уничтожив их, вы, государь, сыграете на руку испанскому королю. Но и герцог Гиз тоже не останется без выгоды. Испанскому королю слишком жарко в Мадриде, ведь он по происхождению немец и не любит солнца. В Бордо или Тулузе ему будет гораздо более по себе…

— Ну-ну! Бордо и Тулуза принадлежат французскому королю!

— Пока — да! Ну-с, а герцог Гиз, наоборот, ужасно теплолюбив. В Нанси так холодно, и Мерта ежегодно покрывается льдом. Мозельское вино кислит… Не помышляя о гасконском небе, герцог Гиз все же хочет иметь побольше солнца, и то, которое светит в окно Лувра, ему придется по душе…

— Да вы с ума сошли! Вы бредите!

— Хотел бы я, государь, чтобы это было так! Но — увы! — то, что испанский король не сможет выполнить один, на что не решится герцог Гиз один, вместе они сделают с большим успехом!

Король вскочил со стула и гневно закричал:

— Да кто же вы такой, что смеете говорить со мною таким образом?

— Кто я? А ведь когда-то мы встречались с вами, государь! Но если вы не помните меня, то не соблаговолите ли припомнить большой портрет, висящий в большом зале замка Сен-Жермен-ан-Ле?

— Но это — портрет… наваррского короля Антуана?

— Совершенно верно!

— Что же между вами общего?

— Взгляните на меня, государь!

Генрих III впился взглядом в лицо гасконца и вдруг отшатнулся…

— Но… может ли это быть?

Гасконец сразу изменил манеры; он надел шляпу на голову и, усевшись на табурет, сказал:

— Если правда, кузен, что все дворяне равны, будь они какими-нибудь мелкопоместными или владетельными герцогами, то о королях можно сказать то же самое. Меня зовут Генрих Бурбонский, я — наваррский король. Хотя наши владения весьма различны, потому что ваше огромное, а мое — крошечное, но мы все же можем подать друг другу руку!

Генрих III все еще не мог прийти в себя.

— Значит, вы — Генрих Бурбонский?

— Да, государь!

— Мой кузен и брат?

— Да, государь!

— Муж моей бедной Марго?

— Ах, ну зачем напоминаете мне про нее, государь!

— То есть… почему?

— Да потому, что это может завести нас в обсуждение весьма щекотливых вопросов!

— Вы хотите сказать, что приданое сестры все еще не выплачено вам?

— Ну, мы поговорим об этом после штатов, государь!

— Почему не сейчас?

— Потому что в данный момент я хотел бы поговорить с вами не о своих, а о ваших делах! — Генрих Наваррский подошел к окну и в свою очередь распахнул его. — Черт возьми! Однако у нашего кузена Гиза — славная армия, и, если ему вздумается пойти приступом на Блуа и взять в плен ваше величество, я ни за что не поручусь…

Генрих III вздрогнул и инстинктивно ухватился за эфес шпаги.

Чтобы читатель мог понять весь смысл этого разговора двух Генрихов, нам необходимо вернуться в наполненный золотом погреб, куда мэтр Гардуино свел своего утреннего посетителя.

Как мы уже говорили, золотые и серебряные монеты буквально устилали весь пол тайника. Тут находились монеты разных эпох и стран, а в четырех углах погреба стояли четыре бочки, наполненные не вином, а слитками. Никогда жители Блуа не могли бы думать, чтобы убогий прокурор являлся обладателем таких сокровищ!

Заперев за собою дверь, старик поставил свечку на одну из бочек. Генрих Наваррский уселся на другую и сказал:

— Ну-с, любезный Гардуино, поговорим теперь немного. Вы догадались, кто я?

— О, конечно! — ответил старик. — Вы один из приближенных короля Генриха… может быть, граф Амори де Ноэ, о котором так много говорили…

— Нет!

— Де Гонто?

— Нет!

— Ну, так де Левис?

Генрих улыбнулся и фамильярно потрепал старика по плечу, говоря:

— Ах, бедный Гардуино! Должно быть, вы плохо видите или память вам изменяет! Как, будучи другом моего отца, вы не узнаете сына, который так похож на него?

Прокурор протер глаза, присмотрелся, и вдруг перед ним мелькнул образ Антуана Бурбонского, помолодевшего лет на тридцать.

— Ваше величество! Простите! — смущенно пролепетал он и, преклонив колено, приложился высохшими губами к руке юного короля; затем, еще раз поглядев на него, он восторженно воскликнул: — Но ведь вы действительно живой портрет своего августейшего батюшки!

— Поговорим, добрый мой Гардуино! — сказал Генрих. — Какую сумму представляет собою, по-твоему, это сокровище?

— Восемьсот тысяч турских ливров [7], государь. Это сокровище гугенотов, накопленное за двадцать лет.

— Которое позволит нам выдержать войну!

— Увы, я слишком стар, чтобы увидеть ее результаты!

— Как знать!.. Но вот что еще: мало еще иметь эти деньги, надо ухитриться вывезти их!

— О, увезите их поскорее, государь, потому что с тех пор, как Блуа переполнен приезжими, я дрожу, чтобы не открыли наших сокровищ. Я никак не могу понять, с какой целью вашему величеству вздумалось превратить мой дом в гостиницу, да еще такую, где должна была остановиться герцогиня Монпансье, наш злейший враг!

— Дорогой друг мой, я еще в детстве слыхал историйку, как король Людовик Одиннадцатый приговорил кого-то из дворян к смертной казни и как судья Тристан напрасно искал его по всей Франции, тогда как осужденный спокойно жил в Париже и благополучно дожил там до самой смерти короля.

— Значит, Тристан был плохим судьей, государь!

— О нет! Он все перевернул вверх дном, но ему в голову не пришло послать стражников с обыском к себе самому в дом, а именно у Тристана в доме и снял себе квартиру осужденный. Теперь сообрази, добрый мой Гардуино. Я знаю наверное, что католики пронюхали о наших сбережениях, а герцог Гиз имеет сведения, что наши сокровища укрыты где-то в Блуа. Значит, лотарингцы начнут рыскать и вынюхивать везде, кроме твоего дома, потому что в нем остановилась герцогиня Монпансье!

— Это правда, государь!

— Теперь ты понимаешь, почему твой дом превратился в гостиницу? Никому не придет в голову искать здесь наши сокровища, и мы успеем увезти их в Наварру!

— Но ведь это — очень большой груз! Как нам незаметно вывезти его?

— Я уже все обдумал. Следующей ночью ты достанешь несколько таких же бочек, как вот эти. Затем с помощью обоих пажей герцогини, которые преданы мне душой и телом, ты наполнишь бочки золотом.

— Все это легко, но как провезти это сокровище через всю Францию?

— Об этом ты уж не беспокойся, все будет сделано!

С этими словами Генрих встал с бочки, служившей ему сиденьем, и направился вместе с Гардуино из кладовой. Когда они пришли в комнату прокурора, последний сказал:

— Теперь я должен сделать вам признание. Я совершил кражу! — И в то время, как король с изумлением смотрел на старика, последний продолжал: — Вам, конечно, известно, что герцогиня помещается совсем близко от этой комнаты.

— Но в таком случае будем говорить тише!

— Это ни к чему. Вчера вечером я усыпил ее очень сильным наркотиком. Она спит глубоким сном и проспит еще час или два. Так вот, когда она заснула, я вошел в ее комнату через потайную дверь, так как мне хотелось узнать, что за письмо принес ей накануне рейтар из армии герцога Гиза. Вот это письмо! — И Гардуино достал из шкафа сверток пергамента.

Просмотрев письмо, Генрих воскликнул:

— Ах, черт возьми! Моя прелестная кузина — тонкий политик, но мы будем держать ее под надзором! Возьми это письмо, Гардуино, и положи его на прежнее место. Вечером во время ее ужина ты подсыплешь ей новую порцию наркотика; около десяти часов я приду, и тогда мы припрячем ваше сокровище в верное место. А теперь прощай, мне пора! — И Генрих отправился на аудиенцию к королю Генриху III, начало которой мы изобразили в предыдущей главе.

Итак, при словах наваррского короля Генрих III инстинктивно ухватился за эфес шпаги, причем воскликнул:

— Неужели вы можете думать, кузен, что герцогу Гизу придет в голову взять приступом мой замок?

— Нет, государь, этого я не говорил. Я сказал только, что «если» ему придет в голову подобная мысль, то ее легко осуществить, имея свиту, похожую на целую армию!

— Так что же! Мы будем защищаться!

— Ну, свита вашего величества очень малочисленна… Конечно, у вас имеются рейтары и швейцарцы, но… Словом, в данном случае вовсе не важен конечный результат, а важно лишь то, что вы хотите идти рука об руку с герцогом Гизом, в могуществе которого для вас таится большая опасность, против маленького народа, абсолютно вам не страшного. Позвольте мне подробнее развить эту мысль, государь! Вы сказали, что охотно выслушаете меня, а ведь легко понять, что я явился к вам вовсе не в своих интересах, а в ваших собственных…

— Говорите, говорите, милый кузен!

— Так вот, кузен, если вы хоть немного знаете Наварру, то поймете, что я беспокоюсь отнюдь не о ее судьбе. Наши поля не отличаются плодородием, и каждый хлебный злак, прорастая, сдвигает с места камушек. Но наши долины покрыты роскошной травой, наши девушки красивы, наше вино веселит сердце, а вы знаете, что люди, живущие поближе к Богу, презрительно относятся к богатству. Наша бедность вовсе не в тягость нам, и мы мало заботимся о королевстве Франции! Только, видите ли, на хребтах наших гор, у подножия наших ледников, при входе в каждый горный проход, на берегах всех наших горных речек понастроено много крепостей, редутов, бастионов. Когда клич пронесется по долине, я возьму свой рог, затрублю, и в ответ на этот призыв с каждого утеса, с каждой борозды, из-за каждого кустарника появится солдат, вооруженный с ног до головы и готовый умереть за отечество!

— Неужели? — насмешливо переспросил Генрих III.

— Да, ваше величество, — продолжал, не смущаясь, наваррский король. — Вы мечтаете об истреблении до последнего всех гугенотов, ну, так если вы хотите иметь успех в этом предприятии, вам надо будет войти в союз с испанским королем, герцогом Гизом и еще с несколькими властителями, так как наваррский королишка и его сермяжное войско не сдадутся без ожесточенного сопротивления!

— Однако вы разговариваете довольно-таки гордо! — заметил король.

— Государь, — ответил Генрих, — тут нечего удивляться, так как в моих жилах течет та же кровь, что и в ваших! Теперь разрешите мне продолжать. Я уже заметил с самого начала вашему величеству, что говорю отнюдь не в своих интересах, а в ваших. Ведь это только так кажется вам, государь, будто вы будете председательствовать на Генеральных штатах и будто целью их собрания является истребление гугенотов. Собранием будет руководить настоящий король Франции — герцог Гиз; он задумал истребление гугенотов лишь с целью ослабления вашего величества, корону которого он уже давно примеряет!

— Да вы с ума сошли! — крикнул король, топнув ногой.

— К сожалению, нет, государь! Могу даже сообщить вашему величеству, что герцогиня Монпансье уже сделала очень хорошее приобретение: она запаслась прелестными золотыми ножницами, которыми король Генрих Третий будет пострижен в тот момент, когда священная лига объявит его лишенным трона, провозгласив королем Генриха Лотарингского, герцога Гиза!

Король вскрикнул и с явным ужасом отступил на шаг назад. В тоне наваррского короля было что-то, что внушало его кузену доверие, и Генриху Валуа уже казалось, что его волос касается холодный металл ножниц герцогини.

Генрих Наваррский взял его за руку и продолжал в тоне глубочайшей убежденности:

— Подумайте сами, государь: я, гугенот, явился сюда, в самый центр католицизма, полагаясь лишь на благородство потомка святого Людовика, нашего общего предка. И такой явной опасности я подверг себя лишь для того, чтобы предупредить ваше величество о грозящей вам неминуемой опасности. Неужели даже после этого я не заслуживаю доверия? Нет, государь, если вы дорожите троном, вы не захотите оттолкнуть от себя маленький, но храбрый народ, с помощью которого вы будете в состоянии осадить лотарингцев и испанцев! А теперь прощайте, государь, или — вернее — до свидания! Вашему величеству известно, где я остановился; если вам угодно будет еще раз увидеться со мною, только дайте знать, и я сейчас же явлюсь. А пока я хочу дать вам возможность обдумать мои слова на досуге! — И, поцеловав королевскую руку, Генрих Наваррский удалился через ту же потайную дверь, через которую его провел конюший Фангас.

Оставшись один, Генрих III принялся размышлять. Неужели кузен все-таки сказал правду? Неужели дело действительно обстоит так?

Шум чьих-то осторожных шагов заставил короля оторваться от дум и поднять голову. Перед ним был Келюс.

— А, это ты! — сказал Генрих.

— Да, государь.

— А где ты был?

— Вот за этой дверью.

— Значит, ты слышал?

— Все, потому что интересы вашего величества — мои интересы!

— Значит, ты знаешь?

— Я знаю, что только что ваше величество осмелился интриговать этот еретический король без королевства, этот наглый гасконец, осмеливающийся добиваться французской короны!

— Как! Он?

— Господи, да это так ясно!.. И если бы вы, государь, захотели проявить истинную государственную мудрость, то приказали бы сегодня же вечером арестовать его и отправить в одну из камер Венсенской крепости!

— Что ты говоришь!

— Да ведь это — гугенот! Неужели вы, государь, хотите поставить на карту спасение своей души?

При этих словах король задрожал как осиновый лист и схватился за ладанку, висевшую у него на шее.

«Наваррский король проиграл свою партию! — подумал Келюс. — А герцог Гиз обязан мне очень многим за этот ловкий выпад!»

Генрих III продолжал дрожать.

— Он прав, я могу быть осужден за это на вечные муки! — наконец произнес он.

— Возлюбленный мой Рауль, — сказала герцогиня Монпансье, — знаешь ли ты, что такое любовь?

— Ваше высочество, — ответил экс-паж короля Карла IX, — любовь — нечто такое, что каждый оценивает со своей точки зрения.

— Это слишком туманное определение!

— Я постараюсь доказать вашему высочеству свою правоту!

Этот разговор происходил в тот самый день, когда король Генрих Наваррский получил чрезвычайную аудиенцию у короля Генриха Валуа, и в том самом доме прокурора Гардуино, который по капризу Генриха Наваррского был превращен в гостиницу.

Наступил мрачный, темный декабрьский вечер, и с Луары надвигался густой туман; однако в комнате, где сидела Анна Лотарингская, уютно горел жаркий огонь в камине и беседовалось очень приятно.

Но как случилось, что Рауль, давний обожатель пикантной брюнетки Нанси, вдруг превратился в рыцаря сердца сестры герцога Гиза? Это очень длинная история, о которой в данный момент мы скажем лишь несколько слов.

После страшной Варфоломеевской ночи Генрих Наваррский убедился, что его безопасность можно гарантировать лишь тем, чтобы при Гизах был постоянно человек, умевший стяжать их доверие, но всей душой преданный наваррскому королю. Этот человек должен был держать Генриха в курсе всех замыслов его врагов. Выбор пал на Рауля, за которого говорили его красота, молодость, изящество и ловкость. Генрих поговорил с ним, и в результате герцогиня Монпансье однажды заметила на мосту Святого Михаила молодого дворянина, который горько плакал. Анна остановилась около Рауля (это был он) и с участием спросила, о чем он горюет.

— Сударыня! — ответил Рауль. — Во время побоища гугеноты убили мою невесту, и теперь я неутешен!

Рассказывать красивой женщине о своей любви к ней — значит иметь девяносто шансов, что не будешь выслушан. Но заявлять ей о безутешности своей любви к другой — значит иметь сто шансов на ее внимание и интерес.

Горе юноши тронуло герцогиню; к тому же она сама старалась забыть красавца Лагира, изменника-гасконца, и встреченный юноша показался ей удобным средством для этого. Поэтому она увезла Рауля с собой в Нанси, и разговор, которым началась эта глава, достаточно ясно показывает, что расчеты Анны на утешение, по-видимому, оправдались.

Итак, Рауль заявил, что он постарается доказать своей собеседнице правоту выставленного им тезиса.

— Но, — предупредил он, — если вашему высочеству угодно, чтобы я мог сделать это вполне, благоволите запастись терпением, так как моя речь будет продолжительна!

— Говори, милочка мой Рауль, говори! — ответила герцогиня и, взяв юношу за руку, притянула его к себе, после чего усадила на скамеечку у своих ног.

— Любовь, — продолжал тогда Рауль, — это прежде всего дело воображения, это болезнь, которая выражается самыми разнообразными симптомами и которую нельзя лечить одним и тем же средством.

— Вот как?

— Я знавал при дворе покойного короля некоего дворянина, который с уверенностью твердил, что больше всего любят ту женщину, которая хуже всего обращается с вами и заставляет вас терпеть тысячу мук…

Герцогиня кинула на юношу взгляд, красноречиво говоривший: «Неблагодарный!».

Однако Рауль спокойно продолжал:

— Если вы страстно любите женщину, она перестает любить вас; если женщина страстно любит вас, она становится для вас невыносимой!

— Да неужели, милый Рауль!

— Любовь не может процветать на широкой проезжей дороге, где нет препятствий и измен. Для ее процветания требуются затруднения, страдания, измены, тысячи мук; иначе она чувствует себя как рыба, вытащенная на берег, или как птица, брошенная в воду…

— Но, милый Рауль, знаешь ли ты, что твой портрет любви отвратителен?

— Отвратителен, — может быть, но зато правдив, и, если ваше высочество разрешите мне, я докажу, что это так.

Не отвечая, Анна Лотарингская кинула на юношу взгляд, полный властных чар. Тогда Рауль встал со скамеечки, преклонил колени и взял герцогиню за руку. Анна не отдернула руки и даже бровью не повела, когда смелый юноша поцеловал эту руку.

— Ну-с, я слушаю вас, прекрасный рыцарь! — сказала она улыбаясь.

— Ваше высочество! — заговорил Рауль. — Вам угодно было с благосклонностью взглянуть на меня, смиренного и ничтожного, и возвести до себя. Здесь мы одни, здесь принцесса уступает место женщине. — И с этими словами Рауль, обняв герцогиню, поцеловал ее.

— Далее?

— Да, здесь вы любите меня. Но завтра или даже сегодня вечером улицы наполнятся народом, и во главе блестящей свиты, окруженный изящнейшими и благороднейшими синьорами, прибудет герцог Гиз. Все с приветствиями преклонятся пред герцогиней Анной, благородной дочерью лотарингских герцогов, внучкой Людовика Святого, и никто не обратит внимания на мелкого дворянчика, который тут же отойдет в тень!

Герцогиня взяла обеими руками голову юноши и вернула ему поцелуй, который он осмелился дать ей перед тем.

— Ну так вот, — продолжал Рауль, — обволакивать вас взглядом, тайно обожать вас, когда все будут выражать вам свой восторг и преклонение, — это мука, это ад, но в то же время это счастье…

— Ну, так будь счастлив! — ответила герцогиня, снова целуя его.

Рауль собирался продолжать свою теорию любви, но в этот момент в дверь постучали. Это явились слуги мэтра Гардуино с ужином.

— Друг мой Рауль, — шепнула герцогиня, — чтобы доказать тебе, что любовь, приравниваемая к пытке и аду, иной раз может стать раем, приглашаю тебя отужинать со мною!

Рауль радостно вскрикнул. Затем, заперев дверь, он придвинул накрытый столик к креслу герцогини, сам уселся против нее и стал ухаживать за нею, не переставая весело болтать.

— Позволите налить вам? — спросил он, взяв графин с белым вином.

— Это что за вино?

— Белое луарское! Я люблю его больше всех других!

— Ну, так и пей его сам на здоровье. Я же предпочитаю жюрансонское! — И с этими словами Анна взяла графин названного вина и налила себе полный стаканчик.

Они ужинали очень нежно, весело и мило. Не переставая слушать остроумную болтовню пажа, герцогиня время от времени прихлебывала вино. Вдруг она сказала:

— Как странно!.. Меня клонит ко сну!

— Тут нет ничего удивительного, — возразил Рауль, — ваше высочество еще не отдохнули от нашего продолжительного путешествия!

Однако с каждой минутой Анна Лотарингская становилась все более утомленной, а через час спала глубоким, непробудным сном. Тогда Рауль вышел из комнаты и отправился к мэтру Гардуино. Тот при виде юноши коротко спросил:

— Ну?

— Она спит!

— Значит, теперь мы можем впустить наваррского короля!

Тогда Рауль спустился к входной двери и отпер ее.

Весь день король Генрих III не видал Крильона, зато прибыл герцог Гиз и выказал такую почтительность, такую преданность, что король окончательно встал на точку зрения Келюса и решил, что Генрих Наваррский — просто интриган!

Оставшись наедине с Келюсом, король сказал, положив локти на стол:

— Ну-с, друг мой Келюс, что ты думаешь о моем кузене?

— Я думаю, государь, что было большой ошибкой не арестовать этого наваррского королишки, который старается поссорить ваше величество с лучшими друзьями!

— Неужели ты думаешь, что это легко сделать?

— Арестовать наваррского короля? Господи! Для этого достаточно трех ландскнехтов и гвардейского капитана.

— А Крильон?

— Ну вот еще! Можно, кажется, разок обойтись и без благословения Крильона! Да ведь герцога нет в данный момент в Блуа.

— Разве? Где же он?

Келлюс принял таинственный вид и стал врать без зазрения совести:

— Он отправился в Орлеан; там у него имеется на примете богатая вдова, на которой он собирается жениться.

— Вот как? Это забавно!.. Значит, он мне не помешает! Гм… все это очень важно, очень… Но что я с ним сделаю, если даже решу арестовать?

— Да отправите его в Венсенскую крепость, только и всего!

— Сбежать можно отовсюду, и только положение значительно ухудшится. Покойный брат-король посадил Генриха Наваррского однажды в эту самую Венсенскую крепость, а он преспокойно скрылся оттуда.

— Ну, в таком случае проще всего было бы втихомолку отделаться от этого королишки! О, я знаю, что вы, государь, не любите мешаться в такие дела! — поспешил сказать Келюс, заметив, с каким отвращением король отшатнулся от него. — Но к чему же тогда иметь верных, преданных друзей? Эти друзья вовсе не обязаны знать, что данный субъект — именно наваррский король. Мало ли какие ссоры происходят в темноте!.. И если в Луару будет спущено одним трупом больше, то что за беда, особенно если обо всем этом никто не узнает!

— Но о каких друзьях ты говоришь? Кто они?

— Во-первых, я сам, потом Эпернон и Шомберг!

— Но я сослал Шомберга!

— Так-то так, но это так скоро не делается, и едва ли Шомберг уже уехал.

— Если он не уехал, пусть остается. Я прощаю его… Но все же вас будет только трое, а этого слишком мало!

— Вы только дайте мне все полномочия действовать, государь, а там я уже справлюсь! Можно будет обратиться за содействием к лотарингцам. Да вообще вашему величеству не о чем беспокоиться: я все устрою, со всеми переговорю, все подготовлю.

Генрих III некоторое время колебался. И наконец сказал:

— Да уверен ли ты, что наваррский король действительно злоумышляет против меня?

— Господи! Да разве можно сомневаться в этом!

— В таком случае поступай как хочешь. Я умываю руки!

— Что же, — ответил повеселевший Келюс, — опрятность — не последняя добродетель! Однако раз браться за дело, так уж браться! — И с этими словами он поспешно направился к выходу.

Выйдя на замковый двор, Келюс увидел фигуру какого-то человека, плотно закутавшегося в плащ. Миньон сразу узнал в нем герцога Гиза и, вежливо поклонившись ему, сказал:

— Не соблаговолит ли ваше высочество уделить мне минуту внимания?

— С удовольствием, — ответил тот. — В чем дело?

— Я должен рассказать вещи, очень интересные для вашего высочества. Но сначала отойдем ближе к середине; мы стоим у самой стены, а ведь «и у стен порой бывают уши»!

Гиз согласился с этим.

Они отошли на середину двора, и здесь Келюс продолжал:

— Я могу оказать вашему высочеству большую услугу!

— Вот как? Ну, так говорите, мсье Келюс!

— Вашему высочеству, наверное, было бы чрезвычайно приятно одним ударом восторжествовать над злейшим политическим врагом?

— Что вы хотите сказать этим?

— Разве я выразился недостаточно ясно? Ну, так скажите мне в таком случае, как вы смотрите на наваррского короля?

— Как на своего злейшего врага, которого я ненавижу от всего сердца!

— Значит, вашему высочеству было бы приятно узнать о его кончине?

— Разве он умер? — поспешно спросил Гиз, задрожав от радости.

— О, пока еще нет, но… этого очень недолго ждать, если только мы сторгуемся с вашим высочеством!..

— Ах, да бросьте вы это нелепое титулование! Говорите лучше толком: вы хотите предложить мне какое-нибудь соглашение?

— Вот именно, и притом такое, которое я не мог бы предложить наваррскому королю. У него мошна слишком жидка!

— А, значит, вам нужны деньги, мсье Келюс?

— Вот именно, герцог! Я в долгу как в шелку, и мне непременно надо раздобыть сто тысяч турских ливров, чтобы вырвать имения из рук жидов.

— Сто тысяч турских ливров?

— Господи! Разве жизнь наваррского короля не стоит этого?

— Скажите мне сначала, какая связь между этой суммой и наваррским королем?

— Та, что если я получу эту сумму, то завтра… завтра ваше высочество услышите, что с вашим кузеном Генрихом Бурбонским приключилась беда.

— Разве он в Блуа?

— Я думаю!

— Значит, он скрывается где-нибудь у гугенотов?

— Вполне возможно, герцог!

— Но в таком случае, дорогой мсье Келюс, если мне так важно отделаться от кузена, то…

— То вы сможете обойтись и без меня?

— Да ведь подумайте сами, дорогой мсье Келюс: сто тысяч турских ливров — хорошенький капиталец!

— Который вы хотите сэкономить? Это будет большой ошибкой с вашей стороны, потому что, если я не вмешаюсь в это дело, наваррский король успеет покинуть город!

— Ну, город так мал, что если поискать как следует…

— Что же, поищите! Даже если вы найдете, в чем я сомневаюсь, то вам будет мало радости: король Генрих Третий будет страшно разгневан, и вы испортите все дело!

— А разве против вас он ничего не будет иметь?

— Дорогой герцог, раз я берусь за это дело, значит, я тщательно исследовал почву под собою!

— Значит, вы так-таки хотите получить сто тысяч?

— О, в данный момент мне будет достаточно, если ваше высочество дадите мне слово…

— Даю вам его!

— И еще…

— Как? Это еще не все?

— И еще полдюжины рейтаров, из тех, что считают за честь умереть за ваше высочество!

Герцог кликнул своего пажа и приказал ему позвать Теобальда. Появился громадный, зверского вида гигант; Гиз сказал ему несколько слов, и он, поклонившись Келюсу, ушел.

Через четверть часа после этого по улицам Блуа тихо крался небольшой отряд в девять человек. Все они были в масках, и встречные при виде их говорили:

— Вот дворянское отродье, отправляющееся искать приключений!

Этот отряд, под предводительством Келюса, отправился прямо к дому старого сира де Мальвена, но постучал не в ворота старца, а в окно к его соседу. При первом же стуке окно распахнулось, и оттуда высунулась голова псаломщика.

— Где он? — спросил Келюс.

Псаломщик, вероятно, знал, о ком идет речь, потому что сейчас же ответил:

— Он ушел под вечер и не возвращался.

— Ты выследил его? Да? Значит, можешь вести нас?

Псаломщик сейчас же вышел из дома и повел отряд Келюса в купеческий квартал. Здесь он остановился перед домом Гардуино, сказав:

— Вот тут!

— Но ведь это — гостиница!

— Может быть, не знаю, я редко бываю в этой части города.

— Значит, он там?

— Да, я видел, как он вошел сюда.

— Ладно! Теперь проваливай! Вот получи!

Келюс кинул псаломщику золотую монету, и тот пошел восвояси.

Тогда миньон обернулся к своим приятелям и Теобальду и сказал им:

— Надо сначала постучать и попробовать хитростью пробраться в дом. Если вам не откроют, тогда употребим силу. Только бы Крильон не подвернулся, а там уж мы живо обстряпаем это дело! — И Келюс, сказав это, постучал.

За час до этого наваррский король шел той же дорогой в сопровождении как раз того человека, которого так опасался Келюс, то есть герцога Крильона.

— А я все-таки не думаю, государь, — тихо сказал Генриху герцог, — что вы, подвергаясь такой опасности, прибыли в Блуа только для того, чтобы попытаться направить короля Генриха на путь истинный. Конечно, ваши речи должны были произвести на него сильное впечатление.

— О, я уверен, что он о них и не думает больше, а если и было какое-нибудь впечатление, то герцог Гиз уже давно рассеял его.

— Но в таком случае…

— В таком случае вот что: я обещал королю Карлу Девятому, находившемуся уже при смерти, что постараюсь отговорить его преемника от той же политической ошибки, которую сделал, или — вернее — в которую вовлекли его самого. Я исполнил свое обещание, хотя и не верил в то, что мои речи увенчаются желанным результатом. Но раз я все равно приехал в Блуа…

— Да я вовсе не знаю, для чего же вы приехали сюда? Не для того, надеюсь, чтобы повидать герцогиню Монпансье?

— Нет, хэ-хэ-хэ! Герцогиня по-прежнему от всей души ненавидит меня! Впрочем, от ненависти до любви — один шаг, и даже меньше, так что я надеюсь… Но, конечно, у меня была цель посерьезнее, чем забавное любовное приключение! Выслушайте меня, герцог! Наверное, вы слыхали, что в течение сорока пяти лет вожди гугенотов прикапливали грош за грошом, надеясь образовать из этих сбережений фонд на случай войны.

— Да, я слыхал об этом, а также о том, что «сокровище гугенотов», которое представляется мне мифическим, достигло громадных размеров.

— Это сокровище существует на самом деле, герцог, и находится оно здесь, в Блуа!

— Ну-ну! Я предпочел бы, чтобы оно сберегалось в более надежном месте!

— Вот за этим я и приехал сюда! — И Генрих рассказал своему спутнику все то, что читатели уже знают из предыдущих глав.

— Хорошо! — сказал тогда Крильон. — Но неужели вы думаете, что в бочках золото будет сохранено надежнее?

— Нет, но… бочки путешествуют иногда!

— Как это, государь?

— По Луаре ходят большие барки, так называемые шаланды, служащие для перевозки сена. Я приобрел одну из таких шаланд. Ее команда состоит из моих приближенных, переряженных матросами. Таким образом, мне будет очень легко сплавить золото на этой шаланде. Но вот перетащить его из дома на барку гораздо труднее, и тут я уже рассчитываю на вас.

— Приказывайте, государь!

— Ну, так слушайте внимательно. Вы пойдете вот по этой улице до самого конца, затем свернете налево и выйдете на береговой откос. Так вы увидите уединенный дом. Это большая харчевня под вывеской: «Гостиница „Добрый Сеятель“».

— Я ее знаю.

— Несмотря на полицейский час, она открыта всю ночь. Вы постучите в дверь, а когда трактирщик выйдет к вам, спросите у него, прибыло ли его божансийское вино. Если он ответит, что да, вы войдете и застанете там компанию знакомых, которых и приведете ко мне.

Крильон отправился выполнять поручение. Указания Генриха Наваррского отличались большой точностью, и Крильон указанным путем скоро добрался до гостиницы. Сказав хозяину условленный пароль и получив надлежащий ответ, Крильон вошел в общий зал гостиницы, где за уставленным бутылками столом сидело с полдюжины матросов.

Впустив Крильона, трактирщик нерешительно остался сам на пороге, с крайним недоверием посматривая на посетителя. Но один из матросов крикнул:

— Ба, черт возьми, да ведь это — герцог Крильон! Запри дверь, друг мой Трепассе, этот господин из наших!

Трепассе запер дверь, а Крильон в полном недоумении подошел к окликнувшему его матросу.

— Да ведь это граф де Ноэ! — воскликнул он наконец.

— Он самый, герцог!

Крильон посмотрел на другого матроса и с удивлением воскликнул:

— А вот и мсье Лагир!

— Ну разумеется!

— А эти господа?

— Это все наши друзья… наши и «его». А вы, наверное, тоже пришли от «него»?

— Да. Шаланда прибыла?

— Прибыла. А бочки?

— Их наполняют. Дело за вами!

Ноэ обратился к трактирщику и сказал:

— Друг мой, Трепассе, запряги поскорее в телегу трех лошадей — мы отправимся за вином, которое должны свезти по назначению.

Трактирщик вышел.

Тогда Ноэ сказал:

— Не правда ли, герцог, вы не рассчитывали встретить нас в таком наряде?

— Нет! — ответил Крильон.

— Но если мы и сняли дворянский костюм, зато шпаги остались при нас! — И Ноэ показал пальцем на шесть добрых шпаг, укромно стоявших в углу.

Придя к Гардуино, Генрих Наваррский первым делом осведомился, что с герцогиней. Узнав, что она крепко спит, он решил заняться бочками, в которые тем временем Гардуино и Рауль уже ссыпали сокровище гугенотов. Теперь Генрих с помощью Рауля стал вытаскивать их наружу. Но как раз во время этого занятия на улице вдруг послышался шум.

Услышав его, Генрих с молниеносной быстротой погасил лампу и, приказав Раулю и старику хранить тишину, стал прислушиваться. Он услышал шум шагов, затем голос, сказавший: «Вот тут!» — и ответ Келюса.

«А! — подумал наваррский король. — Этот голос я как будто слыхал сегодня утром в замке!»

Затем он отвел в сторону Гардуино и шепотом спросил:

— Мэтр, найдется у тебя добрая аркебуза?

— Найдется целых две!

— Они заряжены? Да? Ну, так пойдем! — И он повел Гардуино и Рауля во внутренние комнаты как раз в то время, когда снаружи раздался первый стук в дверь.

Вскоре они вошли в кабинет прокурора.

Тогда Генрих сказал:

— Теперь я все понимаю, друзья мои! Король Генрих Третий, осыпавший меня сегодня утром ласками, теперь хочет отделаться от меня. Будем защищаться! Ты, Гардуино, поди достань свои аркебузы, а я пока пойду на стражу.

Генрих спустился к выходной двери и приник там к крошечному смотровому оконцу, которое было замаскировано и невидимо снаружи.

Келюс, троекратно постучав в дверь, держал теперь совет.

— Псаломщик обманул тебя! — сказал д'Эпернон. — Если бы это была гостиница, нам давно открыли бы!

«Эге! — подумал Генрих Наваррский. — Вот еще голос, который хорошо знаком мне! Это — д'Эпернон!»

— Надо постучать посильнее! — сказал Шомберг.

«Великолепно! Знаю и этого!» — подумал Генрих.

— А если двери все-таки не откроют?

— Ну, так мы высадим ее!

— Гм… Она кажется очень солидной и окована на славу!

Генрих, не отрывая глаз от смотрового отверстия, увидел, что к двери приближается гигант Теобальд.

— Вы уж не беспокойтесь, господа, — сказал он, — как бы солидна и хорошо окована ни была эта дверь, передо мною она не устоит! Не раз приходилось мне высаживать дверь единым напором плеча!

Келюс обнажил шпагу и снова постучал в дверь эфесом, крикнув:

— Эй, вы, негодяи! Откроете ли вы наконец людям короля?

Ответа не последовало. Тогда Шомберг сказал:

— Да ну же, Теобальд, продемонстрируйте-ка свой «единый напор плеча»!

— Ладно! — сказал рейтар и уперся в дверь спиной так, что его поясница пришлась как раз против смотрового отверстия.

«Что поделаешь! У всякого человека — своя судьба!» — подумал Генрих Наваррский, и так как спина рейтара закрывала ему вид, то Генрих обнажил шпагу и ткнул ее в смотровое отверстие.

Теобальд с силой напер на дверь, но вдруг вскрикнул и упал. Келюс и его товарищи подумали, что от напряжения у гиганта лопнул какой-нибудь сосуд; однако они поняли ошибочность своего предположения, когда один из рейтаров, приподнявший начальника, вдруг закричал:

— Кровь! Кровь!

— Тише! — прикрикнул Келюс, услышав шум телеги, заворачивавшей в улицу.

Генрих Наваррский, тоже услышав этот шум, подумал: «Теперь наши силы будут равны, так как мои добрые друзья-матросы спешат мне на помощь!»

Возглас рейтара, приподнявшего Теобальда и сейчас же бросившего его вновь, удивил Келюса с товарищами.

— Кровь? — повторил миньон.

— Ну да, смотрите сами! — ответил рейтар, показывая окровавленные руки.

Действительно, из широкой раны на спине Теобальда бежала кровь, хотя до этого не было слышно ни малейшего шума и дверь не открывалась.

— Кровь! Кровь! — повторил Келюс, никак не бывший в состоянии понять происшедшее.

Но тут телега, шум которой они слышали перед тем, въехала в улицу, и д'Эпернон сказал:

— Стойте-ка, господа, сначала пусть эта телега проедет, а потом мы уж примемся за обследование двери, которая убивает одним прикосновением. Только пусть телега проедет! Не будем связываться с горожанами, а то поднимется такой шум, что хоть святых вон выноси!

Все согласились с этим и прижались к стене. Но оказалось, что телега вовсе не собиралась проезжать далее; наоборот, она остановилась как раз перед домом.

Келюс был немало удивлен. Что могло понадобиться здесь этим людям?

— Проезжайте своей дорогой, друзья мои! — сказал он. — Полицейский час давно пробил, и теперь не время болтаться по улицам!

В ответ на это насмешливый голос произнес:

— Мы и не болтаемся, барин, а остановились, приехав, куда нам надо.

— Проезжай! — в бешенстве крикнул Келюс.

Он обнажил шпагу и двинулся к телеге, товарищи и рейтары последовали за ним.

— Вот как? — продолжал тот же голос. — Я вижу, что вы в большой компании, сударь!

— Проезжай! — крикнул в свою очередь Шомберг, стараясь схватить одну из лошадей под уздцы.

Но в то же время в первом этаже дома одно из окон открылось, и оттуда послышался голос гасконца, крикнувшего:

— Эге! Да это Ноэ!

— Я здесь! — ответил тот, который вступил в препирательства с Келюсом.

— Слава богу! Ноэ, милочка, я сосчитал их — их девять. Одного я убил, осталось восемь. А вас сколько?

— Семеро! — ответил Ноэ.

— Значит, на четыре больше, чем нужно, чтобы разогнать весь этот сброд! Мы с Гардуино очень заняты, избавьте нас от этих господ!

В то время как Генрих говорил это, блеснула молния, послышался звук выстрела, и мимо уха Генриха просвистела пуля.

— Вы ужасно неуклюжи, господин д'Эпернон! — насмешливо крикнул наваррский король. — Стреляя так неловко, не выслужишь орденочка!

— Это он! Это гасконец! — заревел Шомберг.

— За дело, друг мой Ноэ! Задай им трепку и прогони их пинками до самого замка!

Но приказ был излишен: Ноэ, Лагир и остальные юные гасконцы уже спешили с обнаженными шпагами навстречу отряду Келюса. Остался на месте только седьмой из спутников Ноэ, величественно восседавший на козлах. По-видимому, он спокойно ожидал момента, когда его товарищам понадобится подкрепление.

Несмотря на свою изнеженность, Келюс мог быть при случае храбрым. Только один Крильон внушал ему бесконечный ужас, но ведь и то сказать — Крильон не знал себе соперника в то время и пользовался к тому же чрезвычайным авторитетом. Поэтому теперь он спокойно поджидал натиска Ноэ с товарищами.

Рейтары, увидев приближавшихся гасконцев, встретили их залпом. Но они поторопились, плохо прицелились, и из среды противников выбыл из строя только один. Вторично зарядить аркебузы рейтары не успели, и им пришлось вступить в рукопашную.

Келюс, д'Эпернон и пятеро рейтаров сцепились с гасконцами, но те в первый же момент выбили из строя двоих рейтаров. Поэтому сразу установился парный бой, в котором не принимали участия со стороны гасконцев кучер, а со стороны миньонов — Шомберг. Последний от нечего делать занялся высаживанием двери дома Гардуино.

Заметив это, возница медленно слез с козел и, подойдя к Шомбергу, сказал: «Простите, сударь, но я вижу, что вы не заняты, а потому…» — и он обнажил шпагу.

Шомберг взглянул на него и испуганно вскрикнул:

— Это Крильон!

Келюс, храбро выдерживавший натиск Амори де Ноэ, услышал этот возглас, испуганно обернулся и… пал, пораженный прямым ударом шпаги Ноэ в грудь!

Лагир и Эпернон бились с ожесточением, не уступая друг другу ни пяди земли. Поэтому Ноэ отправился на помощь к самым младшим товарищам, сражавшимся с рейтарами.

Тем временем Шомберг довольно прилично держался против Крильона, который был в отличном расположении духа.

— Дорогой мсье Шомберг, — сказал он, — не скрою, что я очень доволен вами: вы фехтуете на славу!

— Для меня большая честь — возможность скрестить оружие с вами, герцог! — насмешливо ответил Шомберг.

— Поэтому я хочу на некоторое время пощадить вас, чтобы мы могли поболтать друг с другом.

— Убейте меня, если можете, герцог, но не щадите! — сердито ответил Шомберг.

— Какого черта вам здесь нужно, собственно говоря?

— А вам?

— Я пришел на помощь друзьям!

— Вот и я тоже!

— Вот как? Ну, будем продолжать!

Но продолжать им не удалось: шум битвы разбудил весь околоток, и крики горожан, высунувшихся из окон, привлекли внимание дюжины рейтаров, пьянствовавших в соседнем кабачке и сейчас же бросившихся на помощь соотечественникам.

— Черт возьми! — сказал тогда Крильон. — Это настоящее сражение! Надо кончать!

Он сделал выпад, и Шомберг рухнул на землю, как перед тем Келюс.

Эпернон, получивший от Лагира уже три изрядные раны, собирался удрать с поля битвы, но появление рейтаров придало ему храбрости. Вдруг в верхнем этаже дома Гардуино распахнулись два окна и в них показались наваррский король и Рауль с аркебузами на прицеле. Грянуло два выстрела, и два рейтара рухнули на землю. В тот же момент послышался громовый голос Крильона, гаркнувшего:

— А, канальи! Значит, вы забыли, что меня зовут Крильон?

Через десять минут после этого шесть трупов лежали на улице. Шомберга и Келюса, которые еще дышали, перенесли в соседний дом, а Эпернон, в сопровождении уцелевших рейтаров, обратился в бегство.

Тогда Крильон сказал Генриху Наваррскому:

— Поспешим, государь, потому что французский король способен послать на нас целую армию, когда узнает о смерти своих миньонов!

— Друг мой Крильон, — ответил Генрих, — я сам хотел бы как можно скорее покинуть Блуа, но… мы должны взять с собою старого Мальвена и его внучку Берту!

— Вот как? — улыбаясь отозвался Крильон. — Готов поручиться, что тут уже…

— Как всегда, добрый мой Крильон; как мое ухо чутко прислушивается с радостным трепетом к звону скрещиваемого оружия, так и сердце вечно будет биться навстречу новой страсти! Но и помимо того опасность…

— Да ведь мои родственники охраняют ее, с нею ничего не случится, государь!

— Сегодня да, но завтра? Нет, Крильон, ступай за нею и приведи ее прямо на шаланду!

Крильон поклонился и отправился исполнить поручение. Тогда Генрих приказал вытаскивать бочки с золотом и нагружать их на телегу, что было делом четверти часа. Теперь можно было уже двинуться в путь, но в самый последний момент Генриху пришла в голову новая мысль.

— Вот что, господа, — сказал он, — я решил раздобыть для вас пропуск, который проведет нас через все католические армии мира!

— От кого же будет этот пропуск? — спросил Лагир.

— А вот увидите! — ответил Генрих и, отведя в сторону Гардуино, сказал ему: — Я убедился, что твой снотворный порошок отлично действует; несмотря на страшный шум, герцогиня не проснулась; но хватит ли действия этого наркотика еще на некоторое время?

— Смотря на какое, государь. Что вы, собственно, предполагаете?

— Я хочу закутать герцогиню в плащ, взвалить на плечи и перенести на шаланду!

— О, государь! Вот это — мысль!

— Не правда ли? Ну, так не проснется ли она прежде, чем мы перенесем ее?

— Нет, государь, действие порошка продлится еще по крайней мере часа три!

— В таком случае за дело! — И, подозвав Ноэ, Генрих посвятил его в свой план.

Последний встретил полное одобрение гасконца.

Герцогиня спала глубоким сном, у ее изголовья дежурил паж Амори, который воспылал смертельной ненавистью к друзьям Анны и потому был верным помощником Рауля.

Остановившись около спящей, Генрих некоторое время смотрел на ее прекрасное лицо и затем сказал:

— Она удивительно красива, Ноэ!

— Это красота тигра, государь!

— Да, но тигр — очень красивое животное, милочка!

— Ах вот как! Я ведь и забыл, что сердце вашего величества отличается завидным простором и способно вместить еще одну страстишку!

— Гм… гм… Как знать, чего не знаешь, милый друг мой?… Потом как-никак, а герцогиня — моя двоюродная сестра, и мне приходит в голову целая куча разных мыслей…

— Одна разумнее другой!

— Во-первых, надо обратить герцогиню в протестантство, а для этого прежде всего надо изолировать ее от растлевающего влияния католицизма. С этой целью мы и похитим ее! Расстели-ка на полу свой плащ, Ноэ!

Ноэ повиновался. Тогда наваррский король, с лица которого не сбегала улыбка, навеянная последней шутливой фразой, взял Анну за голову, а Рауль — за ноги, и они осторожно положили ее на плащ.

— Друзья мои! — сказал затем Генрих, не изменяя своей шутливости даже в такой серьезный, полный опасностей момент. — С принцессой Лотарингской нельзя обращаться как с какой-нибудь женщиной низкого звания! Надо быть принцем крови, чтобы иметь право дотронуться до нее, а потому я сам займусь этим делом! — И, сказав это, он осторожно завернул герцогиню в плащ, взвалил ее себе на плечо, после чего скомандовал: — Вперед!

Гардуино запер дом, поручил его Божьему милосердию и королевскому гневу и через пять минут уже шел по направлению к Луаре, сопровождая Генриха, несшего герцогиню Монпансье. Шествие замыкали Лагир и Рауль, следовавшие с обнаженными шпагами.

— Ах, что это за очаровательная женщина! — вздыхая, сказал Рауль. — К несчастью, я люблю Нанси…

— Все еще?

— Более, чем когда-либо, мсье Лагир!

— А я, к сожалению, люблю больше всего своего государя, — вздохнув, ответил Лагир, — потому что без этого… без этого я последовал бы за нею на край света!

— Ну, теперь вы можете последовать за нею в Наварру!

— Разве вы думаете, что король отвезет ее туда?

— Еще бы! Это — славный залог!

— Значит, я буду иметь возможность снова попытать у нее счастья, дорогой Рауль!

— Вы очень наивны, дорогой Лагир!

— Наивен?

— Ну еще бы! Если кто-нибудь будет иметь счастье у герцогини, то это…

— Конечно, вы?

— О нет! Я люблю Нанси!

— Так кто же в таком случае?

— Король Генрих!

— Ну вот еще! Наш король ненавидит герцогиню не меньше, чем герцогиня его!

— Да, но от ненависти до любви — один шаг, да, кроме того, вспомните — король любит забавные приключения!

— Аминь! — сказал Рауль, снова вздыхая при воспоминании о том, что гордая герцогиня была для него когда-то простой влюбленной женщиной.

Забрезжили первые лучи рассвета, и на тусклом декабрьском небе выступили гребни прибрежных холмов. Блуа уже давно скрылось из вида, и шаланда быстро неслась по течению.

Посредине палубы устроили палатку, где на кушетке положили герцогиню Монпансье. Старый сир де Мальвен и Берта сидели на корме, провожая взорами края, которые они покидали навсегда. Гасконцы, по-прежнему одетые матросами, направляли движение шаланды, Амори и Рауль сидели около герцогини, сторожа ее пробуждение, а Генрих и Ноэ прогуливались взад и вперед, разговаривая о происшедшем.

— Возлюбленный государь, — сказал Ноэ, — я все еще не понимаю, о каком пропуске говорили вы перед нашим отъездом из Блуа?

— Этот пропуск — герцогиня, друг мой Ноэ!

— Как это?

— До тех пор, пока она будет у нас на шаланде, нас всюду пропустят. Ну, да ты этого не поймешь, это уж мое дело! Скажи-ка лучше, сколько теперь времени, ты ведь у нас немного астроном?

— Теперь около семи часов. А что?

— Если Гардуино не ошибся, герцогиня проспит еще час, в течение же этого времени мы пройдем Сомюр! А ты ведь знаешь, что в Сомюре устроена судовая застава, охраняемая людьми герцога Франсуа, моего прелестного кузена, который ненавидит меня от всей души.

— И прикажет повесить вас, если вы попадете к нему инкогнито в руки, государь!

— Да, но, по счастью, я хорошо ориентирован. Капитан, заведующий заставной стражей, — лотарингец; он отлично знает герцогиню и… Но ты уж увидишь!

Вскоре в утреннем тумане показались строения Сомюра, а Луару, казалось, перерезывала какая-то коса. Это и был заставный мост; от него при приближении шаланды сейчас же отъехала небольшая лодка, в которой сидели четыре матроса и толстый капитан.

Последний поднялся на борт шаланды и потребовал капитана. Генрих сейчас же подошел к нему с приветствием на чистейшем немецком языке.

— Кто вы? — спросил капитан.

— Люди герцога Гиза! — ответил Генрих.

— Куда вы следуете?

— В Нант.

— С каким грузом?

Генрих улыбнулся и ответил:

— Вы слишком любопытны, дорогой капитан!

— Что такое? — заревел тот. — Да знаете ли вы, молодой человек, что перед вами сам капитан Герман, состоящий на службе у его высочества герцога Анжуйского и имеющий право знать все!

— Я это знаю, но знаю также, что прежде вы были на службе у Лотарингского дома…

— Совершенно верно, но…

— И следовательно, должны знать герцогиню Монпансье?

— Еще бы! Ведь я состоял в ее личной гвардии!

— Ну, так подойдите и посмотрите! — И с этими словами Генрих на цыпочках подвел толстяка к палатке, откинул полог и показал капитану пальцем на спящую принцессу.

Капитан заглянул туда, испуганно отшатнулся и с низким поклоном поспешил к лодке, чтобы скорее распорядиться пропуском шаланды.

Когда снова двинулись в путь, Генрих сказал Ноэ:

— Ну, видишь сам теперь, что мой пропуск надежен? Не будь у нас на борту герцогини, нам трудно было бы отделаться так легко!

— Да, но что вы собираетесь делать с герцогиней? — спросил Ноэ.

— В данный момент ей надо прежде всего приготовить сносное помещение! — ответил Генрих. — Возьми-ка Рауля и займись с ним убранством одной из кают. В трюме найдется кое-какая мебель, а у Рауля — недурной вкус; он изучил привычки герцогини, да и в свое время Нанси немало побилась над ним, чтобы отшлифовать его! Ну, за дело, милый мой, времени не так-то много!

Ноэ последовал приказанию своего государя, и благодаря этому случилось так, что Анна Лотарингская, проснувшись, с изумлением заметила, что находится в каком-то очень уютном, очень красиво и богато обставленном, но — увы! — совершенно незнакомом гнездышке.

— Да где же это я? — с изумлением пробормотала она, протирая глаза и озираясь по сторонам.

Луч солнца ворвался в каюту сквозь шторку, и это отвлекло мысли Анны. Она поспешно откинула шторку и увидела перед собою широкую водную гладь.

Герцогиня провела рукой по лбу и вдруг отчаянно закричала:

— Рауль! Ко мне! Ко мне, Рауль!

Произнеся это имя, Анна Лотарингская поступила по традиции, общей для всех женщин: когда женщина в опасности или предполагает, что она в опасности, она обязательно должна иметь на устах имя последнего мужчины, которого любила!

Но Рауль не ответил на ее призыв. Тогда Анна кинулась к двери, однако дверь оказалась запертой. Напрасно она стучалась, напрасно призывала Рауля, напрасно в припадке бешенства царапала выхоленными ногтями дверь, никто не отзывался на ее неистовство!

Когда бешенство герцогини несколько стихло, она уселась и стала рассуждать.

— Очевидно, — сказала она себе, — раз моим сном воспользовались, чтобы перенести сюда, то отнюдь не для того, чтобы считаться с моей волей. Значит, всякий открытый протест ни к чему не приведет. Надо ждать и стараться ориентироваться! С врагами, нападающими исподтишка, в открытую не борются!

Она снова прислонилась к окну и стала осматривать его. Нет, оно было слишком тесно, чтобы через него можно было пролезть. Зато из него отлично можно было видеть берег, покрытый холмами, чахлой травой, пожелтевшими деревьями, но совершенно лишенный каких-либо признаков жилья. Берег не движется, значит, они были на месте. Но где?

«Чтобы мне стать гугеноткой, если я что-нибудь понимаю!» — подумала Анна.

В то время как она с недоумением смотрела в окно, пол вдруг поплыл из-под ее ног, и герцогиня чуть не упала: это шаланда снова двинулась в путь.

— Значит, я нахожусь на судне, которое еще не прибыло на место назначения! — сказала себе герцогиня. — Но что это за судно и куда оно идет? Ну да ничего, рано или поздно, а я уж увижу своего похитителя! Э, — она улыбнулась тщеславной женской улыбкой, — как знать? Может быть, это дело рук не врага, а влюбленного? — Она подошла к зеркалу полированной стали и занялась приведением в порядок прически. — Другая женщина уже давно потеряла бы голову, а я думаю о том, чтобы быть во всеоружии красоты!

Приведя себя в порядок, она опять стала рассуждать. Что сталось с Раулем? Человек, который не предпочтет умереть на пороге дома любимой женщины, — не дворянин, Рауль — дворянин и любил ее, значит, его убили, потому что иначе она не была бы здесь!

Анна Лотарингская глубоко вздохнула, две слезинки повисли на ее пушистых ресницах. Но этим и ограничилась дань памяти верному любовнику: любопытство женщины заставило Анну думать теперь о том таинственном незнакомце, который стал ныне господином ее судьбы.

Вдруг сердце герцогини отчаянно забилось: около двери послышался шум чьих-то шагов, затем скрипнул ключ в замке, и дверь открылась. В каюту вошел молодой красивый юноша, при виде которого Анна Лотарингская сразу почувствовала себя помолодевшей на четыре года.

— Это вы… вы? — в полном изумлении пролепетала она, узнав в вошедшем Лагира, того самого смелого гасконца, с которым она пережила когда-то чудную сказку любви, окончившуюся печальным разочарованием.

— Да, герцогиня, это я! — ответил Лагир, преклоняя колено и дерзко целуя взятую им ее руку.

Но Анна отдернула руку и сверкнула на дерзкого молниеносным взглядом.

— Так это ты, предатель! — сказала она. — И ты осмелился…

— Что же делать, герцогиня! Я не могу иначе…

Это было сказано с такой бесконечной печалью, что Анна поняла все. Ну конечно, этот юноша все еще любит ее, не может забыть… Наверное, он получил наследство и воспользовался им, чтобы похитить ту, без которой для него нет жизни.

— Где мы? — строго спросила герцогиня.

— На Луаре.

— Куда мы едем?

— Не знаю.

Если бы бомба разорвалась у ног Анны, так и то это меньше поразило бы герцогиню. Как!.. Лагир похитил ее и не знает, куда везет?

— Да как же ты не знаешь? — воскликнула она.

— Не знаю, потому что капитан шаланды не посвятил меня в свои планы.

— Что? Капитан?… Так, значит, это… не вы?

— Нет, герцогиня!

— Но в таком случае что вам нужно?

— Я пришел по поручению капитана!

Анна кинула на гасконца презрительный, уничтожающий взгляд и воскликнула:

— Извините! Я ошиблась… Что же нужно от меня вашему капитану?

— Он хочет представиться вашему высочеству.

— Его имя?

— Я не уполномочен сказать его.

— И вы осмеливаетесь…

— Герцогиня! — холодно возразил Лагир. — Я получил приказание, исполнил его, вот и все! Угодно будет вам принять капитана?

— Пусть войдет!

Лагир поклонился и вышел.

Тогда лицо герцогини исказилось. Она закрыла его руками и с бешенством прошептала:

— Он уже не любит меня больше!

Она стала ждать с трепетом и боязнью. Наконец у дверей послышался снова шум шагов, и в каюту со шляпой в руках вошел человек, который, улыбаясь, сказал:

— Здравствуйте, прелестная кузина!

При виде этого человека герцогиня в ужасе отскочила назад и, закрывая лицо руками, подумала: «Я погибла, да и все мы тоже! Этот неотесанный горец хитрее нас всех!»

Перед тем как появиться у Анны, Генрих тщательно занялся своим видом. Теперь он был причесан, надушен и приодет так, как это сделало бы честь любому миньону короля Генриха III. Герцогиня, несмотря на все свое изумление и ужас, не была бы женщиной, если бы сразу не заметила этого. Войдя в каюту, Генрих продолжал:

— Прелестная кузина, не морщите своих бровок и не кидайте на меня таких убийственных взглядов. Ей-богу, когда вы узнаете, как все это…

— Уж не собираетесь ли вы оправдываться в учиненном насилии?

— Вот именно! Но сначала, если вы так же добры, насколько прекрасны, позвольте мне поцеловать вашу ручку!

— А затем?

— А затем вы приступите к допросу и увидите, что я вовсе не так виноват, как об этом можно подумать!

Наваррский король держался так мило, так добродушно и галантно, что герцогиня сменила гнев на милость. Она протянула ему руку, к которой нежно приник Генрих, и затем сказала:

— Теперь я жду, что вы скажете мне, где мы находимся!

— На Луаре!

— В каком месте?

— Между Сомюром и Анжером.

— Отлично! А откуда мы едем?

— Из Блуа, где вы заснули.

— Должно быть, я очень крепко спала на этот раз, хотя обычно сплю чрезвычайно чутко!

— О да! Но Гардуино знал это…

— Кто это — Гардуино?

— Субъект, дом которого вы приняли за гостиницу. Так вот Гардуино подмешал в ваше вино наркотик.

Герцогиня хлопнула себя по лбу.

— Значит, Рауль предал меня? — воскликнула она.

— Что же делать? Он повиновался мне. Но в данный момент это несущественно. Поговорим лучше о нас самих. Наверное, вы воображаете, что я похитил вас потому, что вы — признанная душа католической партии?

— Вам трудно будет иначе объяснить этот насильственный акт!

— А между тем истина находится очень далеко от этого! Вам угодно будет дослушать меня до конца? Да? Благодарю вас! — Генрих снова взял руку герцогини, вторично поцеловал ее и продолжал: — До вас, наверное, доходили слухи, что гугеноты прикопили порядочные средства, которые должны были послужить фондом для неизбежной войны? Вы слыхали об этом? Да? Ну а известно ли вам, где было спрятано это «сокровище гугенотов»?

— Нет, это никому не известно! Король и мои братья долго искали его, но…

— И король, и ваши братья, герцогиня, не нашли этого сокровища только потому, что оно было слишком близко от них! Ведь наше золото было припрятано в самом Блуа, и притом у того самого Гардуино, у которого вы остановились! Но, разумеется, надо было вывезти оттуда наши средства, и вот…

— Вы явились за этим в Блуа?

— Совершенно верно!

— Но при чем же здесь я? Почему…

Генрих кинул на Анну нежный взгляд и сказал:

— Поверите ли вы мне, если я сделаю вам искреннее признание?

— Но это смотря по тому, как…

— Слушайте. Перед тем как покинуть дом Гардуино, я не мог противостоять искушению еще раз взглянуть на вас. И вот я зашел в вашу комнату. Вы спали и показались мне такой очаровательной, что… что во мне всплыли детские воспоминания…

— Какие «детские воспоминания»?

— Мальчиком лет четырнадцати я был однажды в Сен-Жерменском замке, где присутствовал король Франциск Второй со всем двором. Среди прекрасных дам там была девочка приблизительно моих лет, с голубыми глазами, с золотистыми волосами. Это были вы…

— Да неужели! — насмешливо кинула герцогиня.

— О, в те времена религиозные и политические страсти еще не успели зажечь темные молнии в безмятежной лазури этих прекрасных глаз. Ваше сердце еще не знало бурь, зато мое сразу было ранено.

— Да вы никак собираетесь по всей форме объясниться мне в любви, дорогой кузен? — насмешливо спросила Анна.

— Вот именно, прекрасная кузина!

— Как? Вы меня любите?

— Боюсь, что это так!

— И в доказательство своей любви вы похитили меня? — продолжала спрашивать герцогиня, не переставая смеяться.

— О, только ради этого!

— Да вы с ума сошли!

— Пусть! Но я люблю вас! — И с этими словами Генрих опустился на колени перед герцогиней, взял ее руки и покрыл их страстными поцелуями.

Шаланда продолжала быстро спускаться вниз по течению Луары.

Рауль и Лагир сидели на палубе шаланды и доверчиво болтали.

— Да, друг мой, — сказал последний, — если бы вы знали, как она любила меня!

— Меня тоже, милый мой!

— Но не так, как меня!

— Рассказывайте!

— Да неужели вы думаете, что женщина может любить несколько раз? Я согласен, что у женщины бывает много капризов, но истинная любовь всегда едина.

— И, разумеется, эта «единая истинная любовь» герцогини принадлежала вам, милый Лагир?

— Мне так казалось по крайней мере.

— Да вы просто наивны! Полно! В этом отношении женщины совершенно похожи на нас. А мы, мужчины, можем не только любить нескольких женщин подряд, но даже способны питать страсть одновременно к нескольким женщинам сразу!

— Со мною этого никогда не бывало! Но неужели герцогиня, по-вашему…

— По-моему, герцогиня одновременно с вами дарила своей «единой искренней любовью» графа Эриха Кревкера!

— Этого не может быть! — гневно крикнул Лагир.

— Уж не ревнуете ли вы к прошлому? — насмешливо спросил Рауль.

— Да, вам обоим несравненно целесообразнее ревновать ее к настоящему! — произнес вдруг сзади них чей-то иронический голос.

Лагир и Рауль обернулись и увидели Ноэ; он подсел к ним и продолжал:

— Да, добрые друзья мои, Бог мне свидетель, что я пламенно люблю наваррского короля и готов в любой момент отдать за него свою жизнь, но все же должен признаться, что теперь он немало сердит меня!

— В самом деле? Что же он сделал такого? — в один голос спросили молодые люди.

— Он у ног герцогини!

— То есть, иначе говоря, он смеется над нею?

— Нисколько! Он обожает ее…

— Ну уж пожалуйста! — вспыхнул Рауль. — Я много видел на свете необычного, но чтобы наваррский король мог полюбить герцогиню Монпансье, своего злейшего врага, этого…

— Э, полно, друг мой, вы еще увидите, что сама герцогиня окажется очень восприимчивой к нежным чувствам нашего короля!

Рауль взглянул на Лагира и сказал:

— Знаете что? По-моему, опасно оставлять долее команду в руках мсье Ноэ! Он бредит!

— Мсье Рауль, — возразил Ноэ, — я не из тех, которые обижаются на шутку, потому что всегда могу отплатить той же монетой. Но я с удовольствием придержу вам сотенку пистолей на пари, что не пройдет и двух дней, как герцогиня полюбит нашего короля!

— Гм… — ответил Рауль, — в конце концов она всегда отличалась капризами и причудами!

— А я готов биться с вами на сто пистолей! — подхватил Лагир, не находя в себе силы допустить, чтобы герцогиня Анна была способна любить кого-нибудь другого, кроме него.

— А я готов придержать пятьдесят за то, что наш король никогда не полюбит герцогиню! — сказал Рауль.

— Господа, ваши пари приняты! — с комической торжественностью объявил Ноэ.

Тем временем Генрих Наваррский все еще был на коленях перед Анной Лотарингской.

Хотя герцогиня не без основания считалась самым выдающимся политиком в Европе, но все же была женщиной, а потому не могла остаться нечувствительной к ухаживанию красивого, ловкого человека, хотя бы то и был ее враг. А Генрих в этот день показался Анне особенно очаровательным. Прежде ей как-то не приходилось присматриваться к нему, но теперь она с удивлением видела, что Генрих был далек по виду от грубого мужика, одетого в сермягу, пахнущего чесноком и кожей, каким обыкновенно его изображали. И Анна рассыпала перед ним все чары своего кокетства.

— Да, прекрасная кузина, — продолжал между тем Генрих, — вот уже во второй раз мне приходится жалеть, зачем я родился принцем! В первый раз это было в пятнадцать лет, когда я влюбился в цветочницу Флеретту и хотел жениться на ней, чему, разумеется, воспротивилась моя матушка, а во второй раз…

— А во второй раз, кузен?

— Теперь!

Герцогиня, улыбаясь, взглянула на Генриха и сказала:

— Разве ваше происхождение отдаляет вас от меня?

— Конечно! Нас разделяют политические интересы.

— Ну вот еще! — с очаровательной гримасой возразила Анна. — Похоже, что вы мало заботитесь о политике, раз вы похитили меня!

— Но это потому, что я люблю вас, кузина!

Герцогиня принялась отчаянно хохотать.

— Хотите доказательство? — спросил Генрих.

— А ну-ка!

— Вот видите, шаланда остановилась. Видите ли вы на правом берегу селение?

— Вижу.

— Ну, так мы сойдем на берег и остановимся в единственной гостинице, имеющейся там. Вы ведь считаете себя пленницей, не правда ли? Ну, так вы ошибаетесь! Вы спросите себе экипаж и лошадей в деревушке и вернетесь в Блуа.

— Но разве вы забыли, что вы — наваррский король? — с удивлением спросила Анна.

— В данный момент я помню лишь об одном: что я люблю вас! — ответил Генрих.

Анна задумалась, затем сказала:

— Пока еще я не желаю свободы, поэтому будем продолжать наш путь!

Рассчитывал ли Генрих на такой ответ? Был ли он уверен в своем обаянии? Это неизвестно, только он не выказал ни малейшего удивления и удовольствовался кратким ответом:

— Пусть будет так, как вам угодно, кузина!

— Значит, вы меня любите? — спросила Анна.

— Да, я люблю вас!

— Вы, наваррский король, счастливый супруг Маргариты Валуа?

— Полно! Королева первая разлюбила меня! По отношению к ней у меня нет никаких угрызений совести!

— Но подумали ли вы, дорогой кузен, что наши семьи находятся в беспрестанном соперничестве и что мои братья…

— Лучше не будем говорить о них! — Генрих снова поцеловал руку герцогини и продолжал: — Я хочу сделать вам два предложения — одно сердечное, а другое — политического характера!

— Начнем с последнего!

— О нет, тут положение несравненно более запутанно, тогда как сердечное соглашение, по-моему, крайне просто.

— Ну, так говорите, кузен, я слушаю вас!

— В то время как ваш брат остановился в королевском замке, вы предпочли поселиться в маленькой гостинице. Значит, вы не рассчитывали официально появиться на собрании штатов?

— У меня были для этого свои основания!

— Хорошо! Так вот вам пришел в голову каприз, и вы покинули Блуа…

— Немного против собственного желания, кажется!

— Ах, кузина, нехорошо, что вы так говорите! Вспомните, я только что предлагал вам свободу, а вы…

— Вы правы. Продолжайте, кузен!

— Скоро мы прибудем в Бретань. Там у меня много друзей, и мне уже мало дела до французского короля и до герцогов лотарингских. Кроме того, там живет в собственном замке некий сир д'Энтраг, старый друг моего отца. Там, если хотите, мы остановимся с вами на несколько дней, тогда как мои друзья поведут барку далее.

— Но куда же идет ваша шаланда?

— В Гасконию, кузина. Она спустится до Пенбефа и отправится далее морем.

— А мы с вами остановимся у сира д'Энтрага?

— Да. Замок расположен за Ансени, и туда мы прибудем завтра на восходе солнца.

— Ну а дальше?

— Дальше? Господи! Когда мы будем любить друг друга, мы посмотрим, не найдется ли средство примирить политику наших родов!

В этот момент с палубы послышался голос Ноэ, окликнувший Генриха.

— Что тебе? — спросил король.

— Шаланда остановилась, я жду приказаний! — произнес Ноэ.

— Хорошо, я сейчас поднимусь на палубу! — ответил ему Генрих и, обращаясь к герцогине, сказал: — Значит, вы предпочитаете провести ночь на шаланде?

— Ну разумеется, — ответила Анна. — Разве таким образом мы не доберемся скорее до сира д'Энтрага?

— Вы правы. В таком случае, быть может, моя прелестная кузина соблаговолит пригласить меня к ужину?

— Вы очаровательны! Ступайте же распорядитесь и возвращайтесь поскорее!

Генрих встал с колен с любезным вздохом.

— Кстати, — остановила его Анна, — в вашей свите имеется некий гасконский дворянин по имени Лагир? Да? Так будьте любезны не посылать его ко мне.

Генрих прикусил губу, чтобы не улыбнуться, и сказал:

— Вероятно, вы предпочтете пользоваться услугами вашего шталмейстера Рауля?

— А, так он тоже здесь? Этот предатель, допустивший, чтобы меня похитили?

— Господи! — добродушно ответил Генрих. — Конечно, Рауль немножко любил вас, но меня-то он любил еще больше.

— Ну, так избавьте меня от счастья видеть его! — с гневной вспышкой во взоре сказала Анна.

— В таком случае я прикомандирую к вам кого-нибудь другого из моих гасконцев, а через четверть часа вернусь сам! — И с этими словами Генрих Наваррский вышел из каюты, оставив Анну в глубокой задумчивости.

Через некоторое время легкое сотрясение шаланды оповестило, что она снова двинулась в путь. Почти вслед за этим в дверь каюты раздался осторожный стук, и вошли два гасконца, которые принесли накрытый на два прибора столик. Один из гасконцев сейчас же удалился, а другой с почтительным поклоном подошел к герцогине, ожидая ее приказаний. Это был голубоглазый, темноволосый юноша высокого роста. Он был очень красив меланхолической, мечтательной красотой, и выражение его лица говорило о нежности и сентиментальности его характера. Но в то же время сразу чувствовалось, что этот юноша способен на самую пламенную, огневую страсть, на самое беззаветное самопожертвование любви!

Анна захотела испытать на этой девственной натуре победное обаяние своей красоты. Она вышла из своего темного уголка и стала так, что лучи заходящего солнца осветили ее лицо.

Гасконец взглянул и… замер в восхищении! Никогда еще, даже в самой страстной грезе, ему не приходилось видеть такое дивное создание!

«О, как она прекрасна!» — подумал он.

Заметив произведенное ею впечатление, Анна Лотарингская заговорила, придавая своему голосу особо обольстительные нотки. Недаром же еще в Нанси говорили, что вовсе не нужно видеть герцогиню Монпансье, чтобы потерять от нее голову: достаточно услышать звук ее голоса.

— Не вас ли, мсье, наваррский король прикомандировал к моей особе? — спросила она.

Гасконец поклонился, смущенный и взволнованный.

— Как вас зовут?

— Гастон, ваше высочество.

— У вас прелестное имя, мсье, и оно мне очень нравится!

При этих словах гасконец покраснел, при виде чего герцогиня подумала: «Не пройдет и суток, как этот юноша будет безгранично влюблен в меня!»

Однако вслух она сказала:

— Вы, конечно, состоите в свите наваррского короля?

— Да, ваше высочество.

Анна отпустила его знаком и милостивой улыбкой, прибавив:

— Попросите же наваррского короля ко мне, если он хочет ужинать со мною!

Гастон вышел, окончательно завороженный, герцогиня же подумала:

«Ну а теперь — поборемся, мой прелестный кузен!»

Была глубокая ночь. Поужинав с герцогиней, наваррский король ушел к себе. Шаланда продолжала спускаться. Анна Лотарингская лежала на кушетке в своей каюте и, кутаясь в медвежью шкуру — охотничий трофей Генриха Наваррского, думала свои думы. Однако последние касались не столько Генриха, сколько его бочек с золотом.

«Красавец кузен, — думала она, — говорит, как по писаному, о своей любви ко мне, но я-то отлично понимаю, что ему нужно только одно: доставить в надежное место свое золото. Я же, со своей стороны, страстно хотела бы, чтобы это сокровище не попало в руки гугенотов, которых да поможет нам Бог истребить всех до единого! Но как сделать это? Как предупредить это несчастье? Для нас ведь будет настоящим несчастьем, если гугеноты получат в свое распоряжение такие громадные суммы! Он уверен, что в Бретании и он сам, и его сокровища будут в безопасности. Это правда. Бретань кишит гугенотами, но зато там найдется также достаточно католиков, не говоря уже о том, что гарнизоном в Ансени командует офицер, всецело преданный королю. Достаточно предупредить этого офицера, чтобы шаланда была арестована. Но как это сделать?»

Герцогиня не могла более лежать; она вскочила и подошла к окну. Ночь была очень светла и ясна; по характеру берегов Анна поняла, что шаланда находится в данный момент где-нибудь около границы Анжу и Бретани.

«Замок сира д'Энтрага расположен за Ансени, а там, как и в Сомюре, имеется мостовая застава. Если бы удалось предупредить офицера, командующего заставной стражей, то шаланду можно было бы задержать. Но как сделать это?»

Анна, думая это, высунулась из окна и кинула взор на палубу. У руля стояла одинокая высокая фигура. Герцогиня пригляделась и узнала в ней Гастона.

«Вот мое орудие!» — с торжеством подумала она и, накинув на плечи плащ, осторожно вышла из каюты.

Действительно, у руля стоял Гастон. Весь вечер его неотступно преследовал образ прекрасной герцогини, и юноше все более и более хотелось стяжать ее любовь, тогда как воображение подсказывало, что тут нет ничего невозможного. Он ведь молод, красив, пылок, и хотя происходит из незнатного дворянства, но и герцогиня Анна тоже до сих пор выказывала не особенно щепетильную разборчивость. И чем больше думал и мечтал юноша, тем больше опьянялся мечтой.

В таком настроении застал его Ноэ, явившийся сменить рулевого и поставить на этот важный пост Гастона. При этом граф сказал юноше:

— Около трех часов утра мы прибудем в Ансени. Когда ты издали увидишь очертания города, то позовешь меня!

— Хорошо, — ответил Гастон.

— Но еще до этого ты увидишь на левом берегу мельницу. Постарайся провести шаланду как можно дальше от левого берега, потому что в этом месте летом начали постройку плотины, выворотили со дна реки массу громадных камней, да так и оставили пока. Если шаланда напорется на эти камни, то пойдет ко дну.

— Хорошо, я буду настороже, — ответил Гастон.

Ноэ ушел, а юноша опять погрузился в свои мечты.

«В самом деле, почему герцогине и не полюбить меня, — думал он. — Ведь любила же она Лагира и Рауля… А уж я, по крайней мере, не предам ее так подло, как это сделал Рауль! Нет, я отдал бы ей за любовь и тело, и душу и последовал бы за нею на край света!»

В то время как он думал так, на палубе послышался легкий шум осторожных шагов. Гастон обернулся и чуть было не крикнул от изумления: перед ним была героиня его грез!

Но Анна успела зажать ему рот рукой и поспешно сказала:

— Тсс! Меня измучила бессонница, и я вышла подышать свежим воздухом.

Сердце Гастона сильно забилось. Анна Лотарингская уселась на сверток каната около руля и продолжала:

— Вы уже давно стоите у руля, мсье Гастон?

— Около часа, герцогиня.

— А вы только один стоите на страже?

— Да, герцогиня, мы все сторожим по очереди.

— Почему вы с таким напряжением всматриваетесь вперед?

— Я стараюсь вовремя заметить мельницу.

— Какую мельницу?

Гастон рассказал герцогине то, что ему сообщил Ноэ.

— Вы умеете плавать?

— Как рыба, герцогиня!

Адская мысль промелькнула в голове герцогини. Если шаланда потерпит крушение, бочки с золотом пойдут на дно; потом можно будет достать их оттуда, а если даже и нет, то, во всяком случае, и гугеноты их тоже не достанут… Значит, авария будет весьма на руку.

— Ах, боже мой! Следите же хорошенько! — с хорошо разыгранным испугом сказала она Гастону. — Если мы потерпим крушение…

Юноша окинул ее взглядом, полным любви и беззаветного восхищения, и затем сказал:

— Не бойтесь ничего, герцогиня, что бы ни случилось, я спасу вас!

Анна подошла вплотную к юноше и ласково многозначительно спросила:

— Бывали ли вы когда-нибудь в Париже, мсье?

— Никогда в жизни!

— Боже мой! Значит, вы не имеете понятия о жизни двора?

— Увы! Нет.

— Но ведь только там и может сделать карьеру такой красивый и храбрый дворянин, как вы.

Гастон вздрогнул.

— И только там он может… быть любимым… по-настоящему! — совсем тихо прибавила герцогиня.

Гастон страстно взглянул на Анну: она была хороша, как демон искушения!

Расставшись с герцогиней, Генрих Наваррский сначала вышел на палубу шаланды. Ноэ, Рауль и Лагир все еще были там. Лагир сказал:

— Нет, невозможно, чтобы герцогиня полюбила наваррского короля!

— Но женщины капризны, как знать! — прибавил Рауль.

— Поживем — увидим! — покачав головой, буркнул Ноэ.

— Друзья мои, — сказал Генрих, подошедший в это время, — Ноэ произнес золотые слова: «Поживем — увидим!» Но, чтобы жить, надо пить, есть и спать. Поэтому, так как вы поужинали, я рекомендую вам отправиться спать.

Лагир и Рауль откланялись и ушли, а Ноэ остался с Генрихом.

Последний сказал ему:

— Ты держишь слишком много пари, друг мой Ноэ!

— Почему, государь?

— Потому что ты можешь проиграть их!

— Как? Вы, ваше величество, думаете.

— Я думаю только об одном: как бы доставить в целости наши бочки с золотом!

— А в ожидании этого точите лясы с герцогиней?

— Надо же убить как-нибудь время! А кроме того, моя кузина уж очень хороша!

— Красива и лицемерна!

— Так что же! Око за око… Но я хочу во что бы то ни стало добиться любви герцогини!

— Да сами-то вы не полюбите ее?

— Друг мой, если бы я стал любить всех женщин, которые в меня влюблены, у меня не осталось бы времени больше ни на что!

— В добрый час!

— Но я хочу, чтобы герцогиня любила меня хоть один только час. Это не каприз, это вполне входит в мои политические расчеты… Ты поражен, широко открываешь глаза? Ну, так слушай же внимательно! Сколько бы времени ни любила меня герцогиня, остаток своих дней она будет смертельно ненавидеть меня. Наши семьи слишком сталкиваются в интересах, чтобы эта ненависть могла когда-нибудь совершенно заглохнуть. Поэтому, когда любовь стихнет, ненависть проснется с новой силой. Но ненависть, опирающаяся на оскорбленное самолюбие, полна слабости и нерешительности. Герцогиня Анна будет ненавидеть наваррского короля еще больше, чем прежде, но у нее уже не будет той твердости руки, той уверенности взгляда, как прежде. Понимаешь ли ты? Встретясь со мною в бою, она станет бледнеть и краснеть, думая: «Я была его рабыней… игрушкой его каприза… его узницей», — и… Но неужели ты все еще не понимаешь?

— Как вам сказать? — ответил Ноэ. — Я порядочный невежда в вопросах политики и еще более — в тайнах женского сердца. Поэтому единственное, что я понимаю здесь…

— Ну, что?

— Вы позволите дать мне вам добрый совет?

— Говори!

— Мы отвезем герцогиню в Наварру, ведь так? Ну так я вспомнил, что у нас в По есть башня, стены которой имеют в толщину двенадцать футов, а двери покрыты тройной броней…

— Ну, дальше что?

— Вот я и запер бы туда герцогиню Анну, а сам написал бы лотарингским братцам и поставил бы им кое-какие условия…

— Что же, может быть, твой совет и пригодится, — сказал Генрих и отвернулся от Ноэ.

Постояв еще несколько минут на палубе, он спустился во вторую каюту, которая была отведена сиру де Мальвену с Бертой.

Старик скоро заснул, а Генрих с Бертой продолжали сидеть, ведя нежный, оживленный разговор. Генрих держал в своих руках крошечные руки Берты, которая дрожала от пугливого волнения и не смела поднять взор на красивого дворянина, своего спасителя и короля, как она знала теперь.

— Дорогая моя Берточка, — сказал Генрих, — знаете ли вы, почему я остановился в Блуа именно у вас?

— Сам Господь внушил вам эту мысль, государь!

— Может быть! Но у меня были свои основания, милочка. Я хотел сдержать клятву, которую дал вашему батюшке…

— Моему отцу?

— Да, дитя мое! Он умер в страшную Варфоломеевскую ночь у меня на руках и перед смертью поручил мне позаботиться о вас.

Берта высвободила свои руки, почтительно взяла руку короля и поднесла ее к губам.

«Она очень красива, — думал тем временем Генрих, — и если бы я не был супругом Маргариты, то… Но нет, нет… нечего и думать соблазнить эту девушку!»

— Теперь я увезу вас в Наварру, — продолжал он вслух, — там ваш дедушка в мире кончит свои дни, а вас мы выдадим замуж за какого-нибудь храброго, красивого дворянина!

Берта покраснела и опустила глаза.

— Что вы думаете, например, о Лагире? — продолжал Генрих.

— Я даже и не видела его, — наивно ответила Берта. — Я не заметила ни одного из сопровождающих вас мужчин. Но почему вы спрашиваете меня об этом, государь?

Наваррский король собирался ответить Берте, однако в этот момент с палубы послышался отчаянный крик старика Гардуино:

— Ко мне! Ко мне!

— На помощь! — послышался также испуганный голос Ноэ.

Генрих бросился вон из каюты и побежал на палубу. Испуганная Берта последовала за ним.

Лагир и остальные гасконцы старались остановить шаланду, которую со страшной быстротой влек сильный поток.

— Да в чем дело? — спросил Генрих.

— Мы погибли! Гастон, стоявший у руля, заснул и проглядел мельницу, так что мы мчимся прямо на подводные камни.

Не успел Гардуино окончить эти слова, как страшный толчок сотряс шаланду, и она быстро стала тонуть.

— Спасайся, кто может! — крикнул Генрих и, взяв Берту на руки, прибавил ей: — Не бойтесь, я отлично плаваю!

После ухода Келюса король Генрих III позвонил и приказал вошедшему пажу подать чашку шоколада и справиться о здоровье Можирона. Затем он открыл окно и, высунувшись, стал смотреть на двор.

Он увидел, как Келюс вышел вместе с каким-то высоким мужчиной и стал разговаривать с последним. Король пригляделся, и ему показалось, что он узнает в высоком герцога Гиза.

— Вот это было бы ловко! — сказал он. — Если Келюс замешает в дело моего лотарингского кузена, то я останусь совершенно в стороне… Ну да как бы там ни было, если только Келюс избавит меня от наваррского королишки, я умываю руки! Генрих Наваррский обладает большим даром чаровать и завлекать сладкими речами, но счастье еще, что Келюс вовремя открыл мне глаза!

Вернувшийся паж принес чашку шоколада; король опорожнил ее в три глотка, а затем спросил:

— Ну, видел ты Можирона?

— Я здесь, государь! — ответил миньон, показываясь в этот момент на пороге королевской комнаты.

Можирон был очень бледен и пошатывался на ходу, его лоб был перевязан.

— А, милый мой! — встретил его король. — Да ты похож на покойника!

— Я уже сам думал, что стал им, государь! Когда я очнулся от обморока, то спрашивал себя, уж не нахожусь ли я на том свете!

— Да, милый мой, твое счастье, что ты не очутился там! Тебя ведь на том свете ждала бы очень суровая встреча за твои пороки и распутство… Рисковать жизнью из-за женщин, этих проклятых, греховных созданий! Ужас!

— О, государь, в это время я много пораздумал над случившимся и…

— И раскаялся? Отлично! Не хочешь ли чашку шоколада?

— Я предпочел бы стаканчик крепкого вина, государь. Я чувствую такую слабость, что вокруг меня все вертится!

Король приказал пажу подать вино и сказал:

— Но, как бы ты ни был слаб, ты все же можешь сыграть со мною партию в шахматы!

— О да, государь, но… я так плохо играю…

— Что делать, друг мой? По пословице, на безрыбье и рак — рыба!

— А где же Келюс? Ведь он отлично играет!

— Келюса нет в замке.

— А Шомберг?

— Ни Шомберга, ни Эпернона.

— Так где же они, государь?

— Это я скажу тебе потом, а теперь сыграем!

В течение доброго получаса король не открывал рта, будучи всецело поглощен партией. Только закончив игру блестящим матом, он с жестокой иронией сказал:

— Да ты даже вовсе не защищаешься, бедный Можирон! Совершенно так же, как ты делаешь, когда сражаешься с гасконцами.

— Государь!

— Да, надо признаться, что у гасконца, с которым мы столкнулись прошлой ночью, рука — не промах!

— О, если бы только мне встретить когда-нибудь этого проклятого гасконца!

— Ты его не встретишь!

— Почему, государь?

— Это я объясню тебе потом! — И король, снова открыв окно, прислушался. Ночь была очень темна и безмолвна; ни единого звука не доносилось из города до замка. — Да чего же они мямлят? — с досадой пробормотал король, как вдруг из нижней части города раздался звук выстрела. — Ага! — с радостью воскликнул король. — Началось!

— Да что началось, государь?

— Потом узнаешь, а пока что сходи позови мне кузена Гиза. Если он еще не лег спать, скажи ему, что я хочу сыграть с ним партийку в шахматы. Вот это — серьезный противник!

Можирон пошатываясь направился к двери, тогда как король, по-прежнему опираясь на подоконник, пробормотал вполголоса:

— У этого наваррского королишки масса амбиции, и, сколько уступок ему ни сделай, он все равно стал бы претендовать на большее, так что лучше уж так… Вот теперь, например, он высказывает претензии на Кагор, обещанный ему в приданое за Марго покойным братом Карлом. Но обещания брата меня отнюдь не касаются, я же ровно ничего ему не обещал!

В этот момент в комнату вошел герцог Гиз, и одновременно со стороны города опять послышались звуки выстрелов.

— Доброго вечера, кузен! — сказал король. — Слышите вы этот шум?

— Какой шум?

— Да там, в городе. Разве вы не слыхали звуков выстрелов?

— О, это, наверное, опять поссорились швейцарцы с ландскнехтами! — ответил герцог, разыгрывая неведение.

По приглашению короля Гиз занял место у шахматной доски, и игра началась. Но герцог играл очень рассеянно, да и король тоже прислушивался к шуму, доносившемуся из города. Но послышалось еще несколько выстрелов, и затем шум стих.

— Теперь кончено! — сказал король.

— Да что такое, государь? — с любопытством спросил Можирон.

— Ссора швейцарцев с ландскнехтами.

Король и герцог опять возобновили игру. Можирон смотрел и диву давался, сколько ошибок делали оба партнера, обычно столь сильные в игре. Наконец Генрих сказал:

— Если они кончили, то почему же не возвращаются?

Герцог только нахмурился вместо ответа.

— Ваше величество поджидает кого-нибудь? — опять полюбопытствовал Можирон.

— Да, Келюса.

— Вот как?!

Король склонился к уху миньона и шепнул:

— Они отправились отделаться от гасконца.

Можирон вздрогнул и ответил:

— Ну, так я боюсь не за гасконца!

— О каком это гасконце говорите вы? — спросил герцог.

— Вы это знаете не хуже меня, — ответил Генрих III. — Но… будем продолжать предполагать, что это была лишь ссора швейцарцев с ландскнехтами.

Не успел король договорить эти слова, как в прихожей послышался шум, затем дверь распахнулась, и на пороге показался окровавленный человек, при виде которого король в испуге пронзительно вскрикнул.

Этим человеком оказался д'Эпернон. Он был бледен, потрясен, и его глаза выкатились из орбит, свидетельствуя о пережитом ужасе.

— Да что же случилось? — крикнул король.

— Целый легион демонов… — с трудом начал д'Эпернон и не договорил от волнения.

— Где Келюс?

— Убит.

Король пронзительно вскрикнул.

— Убит или смертельно ранен, — пояснил фаворит.

Герцог Гиз по-прежнему молчаливо хмурил лоб.

— О, эти гасконцы! — словно в бреду продолжал д'Эпернон. — Их было всего какой-нибудь десяток, а между тем… И этот беарнец! Он стрелял в нас из окна…

Д'Эпернон явно начинал бредить, так как его речь становилась все бессвязнее. Впрочем, король даже не слушал его рассказа: совершенно безучастный ко всему, он сидел, положив голову на руки, и, покачиваясь, повторял плачущим тоном:

— Убит! Келюс убит!

Тем временем Можирон кликнул пажей и занялся перевязкой раненого. Вдруг король поднял голову и спросил:

— А Шомберг?

— Тоже убит.

На этот раз король вспыхнул пламенным гневом.

— Келюс убит, Шомберг тоже, ты ранен! — крикнул он. — Мести!

— Государь! — сказал тогда герцог Гиз. — Не прикажете ли вы мне взяться за это дело и не вручите ли вы мне всех полномочий?

— Да, да! Ступайте, кузен! Истребите этих гасконцев!

— А если среди них…

— Убейте их всех!

— Если все же среди них окажется лицо, которое по своему рождению… рангу…

— Убейте, убейте всех!

Тогда герцог вышел из комнаты, не говоря более ни слова. В прихожей он увидал рейтара, последовавшего сюда за Эперноном, и, буркнув: «От тебя добьешься больше толка!» — спросил рейтара:

— Ты был вместе с Теобальдом?

— Да, монсеньор.

— Что сталось с ним?

— Он убит, монсеньор.

— Где и как?

Рейтар в нескольких словах передал герцогу суть всего происшедшего.

— Можешь ты довести меня до этого дома, у которого все произошло? — спросил затем герцог.

— Я постараюсь, монсеньор! — ответил рейтар.

Герцог Гиз, как это и говорил утром королю Генрих Наваррский, был уже полновластным хозяином в государстве и при дворе. Стоило ему кликнуть клич, как к нему с подобострастием сбежались придворные, готовые по первому знаку отправиться за герцогом куда угодно. Гиз отобрал из них десяток самых надежных и, сообщив, что они отправляются истребить нескольких еретиков, что вызвало восторженные крики, повел свой отряд в город.

Рядом с герцогом ехал рейтар, показывая дорогу.

— Вот в эту улицу! — сказал он.

Герцог вздрогнул. Ведь на этой улице остановилась его сестра, герцогиня Монпансье!

— У какого дома происходил бой? — спросил он.

— Вот у этого! — ответил рейтар.

Герцог невольно вскрикнул, это был как раз тот самый дом, где остановилась герцогиня. Гиз спешился, постучал в дверь, но ему никто не ответил. Тогда по приказанию герцога дверь высадили, но в доме никого не оказалось. Гиз поспешно прошел в комнату сестры. Кровать еще хранила отпечаток недавно лежавшего здесь тела, но герцогини не было и здесь.

— Так они бежали! — воскликнул он. — Но где же герцогиня? Где она?

Спутники герцога кинулись по соседям, надеясь узнать хоть что-нибудь от них, но сообщенные соседями сведения были очень скудны: какие-то люди нагрузили телегу бочками и уехали — вот и все, что могли они рассказать. Только один из соседей показал, что один из этих людей тащил по направлению к Луаре что-то на плече, причем это что-то можно было принять за бесчувственное человеческое тело.

Герцог бросился к реке, но берег был совершенно пустынен, не видно было ни единого судна… Гасконцев, что называется, простыл и след.

Вдруг вдали послышался шум чьих-то шагов.

— Эй, кто там, ко мне! — повелительно крикнул герцог.

Шаги ускорились, и вскоре показался силуэт высокого человека, закутанного в плащ.

— Кто тут? — спросил герцог.

— Крильон! — ответил мужчина в плаще.

— Ах, это вы, герцог! — крикнул Гиз, подбегая к Крильону. — Моя сестра… Не знаете ли вы, где моя сестра?

Крильон не умел лгать и притворяться.

— Успокойтесь, ваше высочество, — ответил он. — Герцогиня не подвергается ни малейшей опасности!

— А, так вы видели ее? Вы знаете, где она?

— Да! — коротко ответил Крильон.

Герцог с криком схватил Крильона за руку:

— Вы видели… вы знаете, где она, и не говорите! Но, значит, гасконцы похитили ее!

— Да, это так, однако могу еще раз подтвердить, что ее высочество не подвергается ни малейшей опасности!

— Но раз вы говорите так, значит, вам известно, куда ее увезли!

— Да.

— Значит, вы проводите меня туда?

— Ни гасконцев, ни герцогини нет в Блуа.

— Где же она?

— Уж извините, ваше высочество, — холодно ответил Крильон, — но я дал обещание его величеству наваррскому королю, которого ваши люди покушались убить, не выдавать этого секрета! — И с этими словами Крильон, поклонившись пораженному герцогу, спокойно прошел далее.

Серые башенки замка видама [8] де Панестера при свете луны отражались в желтых водах Луары. Синьор де Панестер титуловался видамом потому, что имел свой лен от нанского епископа. Его замок был очень старинным строением, возникшим еще во времена Крестовых походов. Его стены частью обвалились, вековой парк был запущен, рвы заросли; зимними ночами заржавленные флюгеры вертелись по ветру, оглашая воздух зловещими звуками и спугивая с выветрившихся стен орланов. Подъемный мост замка давно уже не поднимался, не видно было вооруженных людей. Да и вообще эта панестерская видамия была весьма и весьма бедным леном.

Сам видам был уже пожилым человеком и представлял собою наполовину монаха, наполовину солдата. В юности он был служителем церкви, в более зрелом возрасте — солдатом, а потом, когда он состоял при нантском епископе, ему приходилось быть и тем и другим. Жить видаму приходилось более чем скромно, так как особенных доходов видамия не давала, и в тот вечер, когда его застает наш рассказ, синьор де Панестер, как и всегда, поужинал более чем скромно, с непритязательностью монаха и солдата, отдав честь незатейливой стряпне, изготовленной стряпухой с затейливым именем Схоластика.

После ужина видам уселся в старинное кожаное кресло поближе к огню. Паком, его служка, примостившись на скамеечке, занимал своего барина чтением. Схоластика прикорнула в уголке кухни. Пуаврад, маленький нищий, кормившийся милостями видама и за это прислуживавший чем мог, отправился в сад, чтобы поставить силки для кроликов и таким путем раздобыть пищу на завтрашний обед своему господину.

Вдруг сквозь неплотно прикрытые окна до слуха видама донесся далекий шум; это были крики о помощи, несшиеся с Луары.

Паком прервал свое чтение. Видам встал и, подойдя к окну, раскрыл его. Ночь была очень светлая, ярко сияла луна, а так как замок видама был расположен на самом берегу Луары — на правом, как раз против роковой мельницы, бывшей на левом берегу, — то можно было разглядеть все, происходящее на реке.

— Боже мой, барин! — сказал Паком, у которого, несмотря на старость, все еще было хорошее зрение. — Это какое-то судно, попавшее в бедственное положение.

— Да, это какая-то шаланда, налетевшая на подводные скалы, — подтвердил видам. — Гляди-ка, вот и ее экипаж пустился вплавь! Бедняги! Они непременно потонут!

— Им нужно прийти на помощь, барин!

— Ты с ума сошел, Паком! Они потонут, прежде чем мы успеем выйти из замка!

— О, это уж…

— А потом, у нас сейчас декабрь, вода очень холодна, я болен ревматизмом, да и ты тоже…

— Но, барин…

— Полно, пожалуйста! Быть может, это гугеноты? В таком случае пусть себе тонут!

— А если это католики!

— В таком случае Господь не оставит их, я же на всякий случай прочту им отходную! — И, сложив руки, видам прочел установленную молитву.

Тем временем Паком внимательно следил за всем, происходившим на реке; он видел, как люди с шаланды плыли к более близкому от них левому берегу, тогда как один из них храбро поплыл к правому, более дальнему, не пугаясь того, что у него была еще какая-то ноша.

— Ах, несчастный! — простонал Паком. — Он утонет!

Но опасения Пакома не сбылись: пловец молодцом переплыл Луару и вышел на берег как раз у замка видама. Это был предатель Гастон, который первым бросился в воду, взяв на руки герцогиню Анну; он нарочно поплыл к правому берегу, так как сообразил, что все остальные, наверное, поплывут к более близкой мельнице.

Увидев, что смелый пловец вышел на берег, поддерживая женщину, Паком с состраданием сказал:

— Ах, барин, пловец-то не один, а с женщиной!

— Вот как? И что же, она жива и здорова?

— По-видимому, да.

— Ну, так тем лучше!

— Но им следовало бы дать приют… Они промокли, им холодно… быть может, их мучает голод…

— Паком! — строго заметил слуге видам. — Запрещено тебе предаваться преувеличенному великодушию! Ты знаешь, что в этом году мы очень бедны. Вина мало, хлеб дорог… Достаточно и того, если мы не будем запирать дверей перед просящими помощи, но не напрашиваться на гостеприимство самим, зазывать людей, которые авось даже и не взглянут на наш дом и спокойно пройдут далее.

— Ах, барин, вы ошибаетесь.

— То есть как это?

— Они идут. Мужчина взял опять женщину на руки и направился по дорожке к замку.

— К черту их!

— Я пойду к ним навстречу! — спокойно ответил добрый Паком, не обращая внимания на злобное ворчанье хозяина, все же крикнувшего ему вдогонку:

— Но смотри, если это гугеноты, не впускай их!

Через час герцогиня Монпансье и предатель Гастон грелись в лучшем уголке у камина видама де Панестера. Как ни был скуп старик, но первая же фраза, произнесенная Анной при входе в комнату, сразу заставила видама проявить самое широкое гостеприимство. Эта фраза была:

— Мессир, ваше счастье обеспечено теперь, если только вы поведете себя умно, — даю вам в этом слово Анны Лотарингской, герцогини Монпансье!

Услышав это имя, видам поклонился как можно ниже и выразил полную готовность служить телом и душой своей гостье.

Тогда Анна спросила:

— Найдется у вас крепкая лошадь?

— Да, ваше высочество!

— В каком расстоянии находимся мы от Анжера?

— В пятнадцати лье.

— Имеется ли у вас надежный человек среди ваших слуг?

Видам смущенно замялся. Паком был стар, искалечен ревматизмом и не способен выдержать длительный переезд верхом; но в тот момент, когда в его голове проскользнула эта мысль, дверь приоткрылась и видам увидел нищенку Пуаврада.

— Вот за этого мальчишку я могу поручиться, как за самого себя! — сказал сир де Панестер.

— Умеешь ли ты ездить верхом? — спросила герцогиня.

— Да, если она не оседлана, — ответил Пуаврад, положив перед хозяином пару пойманных им кроликов.

Герцогиня потребовала перо, чернил и пергамент и написала следующее письмо:

«Ваше Высочество и кузен! В силу ряда обстоятельств, слишком сложных для изложения их в настоящем письме, я очутилась в пятнадцати лье от Анжера в замке видама де Панестера. Если Вы добрый католик и ненавидите гугенотов, то пошлите мне сейчас же и спешно человек тридцать вооруженных с ног до головы людей с приказом беспрекословно повиноваться мне. Покорная слуга и кузина Вашего Высочества Анна».

Запечатав это письмо, герцогиня надписала на нем «Его Высочеству Франсуа де Валуа, герцогу Анжуйскому и губернатору Анжера», а затем, вручая послание Пуавраду, сказала:

— Отвези это письмо в Анжер. Если ты привезешь мне ответ до десяти часов завтрашнего дня, я дам тебе десять пистолей.

Нищенка в восторге скрылся, и вскоре стук копыт оповестил, что он уже пустился во всю прыть к Анжеру.

Необходимо заметить, что все эти переговоры Анна вела в отдельной комнате, так как из предосторожности не хотела, чтобы Гастон знал что-нибудь об этом.

«Этот юноша предал своего короля, — думала она, — но это случилось в момент опьянения страстью, и неизвестно, долго ли продлится это опьянение. Как знать, может быть, он начнет раскаиваться? Нет, я не могу, не должна полагаться на него!»

В то же время в мозгу герцогини уже намечался адский план.

— Ваш замок очень старинной постройки, не правда ли? — спросила она видама.

— О да! — ответил тот.

— Значит, у вас найдется надежная темница?

— В замке имеются даже ублиетты!

— Тем лучше! Теперь слушайте меня внимательно. Известно ли вам, что на шаланде, с которой я спаслась, были еще люди?

— О да! Паком, у которого отличное зрение, видел их и с удовольствием заметил, что все они спаслись на мельницу. Значит, вам нечего беспокоиться, они вне опасности.

— Об этом я вовсе не беспокоюсь. Слушайте меня далее: шаланда везла очень ценную поклажу, а ее команду составлял сам наваррский король со своими людьми.

— Наваррский король? Гугенот? Еретик? — воскликнул видам, испуганно отступая на шаг и ограждая себя крестным знамением.

— Да! Его нужно во что бы то ни стало доставить сюда в замок. Я наполню золотом вашу шапку, ваши седельные кобуры и вот эту фаянсовую чашку для святой воды, если вы сделаете все так, как я вам скажу. Вы возьмете лодку, отправитесь на мельницу, скажете потерпевшим крушение, что видели их катастрофу и поспешили предложить им гостеприимство. Вы ничем не выкажете, что вам известно, кто такие ваши гости; точно так же вы воздержитесь от каких-либо проявлений религиозной ненависти. А затем… — Но тут голос герцогини перешел в шепот.

— Слушаю-с! Я исполню все, что вы желаете, ваше высочество! — сказал видам и направился к дверям.

— Стойте! — окликнула его герцогиня. — Сначала вы должны исполнить для меня еще маленькое дельце!

Она опять наклонилась к уху видама, и опять, предвкушая богатую поживу, старик с готовностью выразил желание во всем повиноваться гостье и последовал за нею в зал, где Гастон сидел у огня и с наслаждением пил вино.

При виде входящей герцогини он поспешно вскочил и уставился на нее пламенным, горящим страстью взором.

— Дорогой мой! — сказала ему Анна. — Любите ли вы меня по-прежнему или холодная вода остудила вашу пылкость?

— Люблю ли я вас? — с негодованием воскликнул юноша, не понимая, как мог бы он разлюбить такое чудное созданье. — О, я готов сделать для вас что угодно! Возьмите мою жизнь, и я буду счастлив умереть за вас!

— О нет! — засмеялась герцогиня. — Дело идет вовсе не о таких страшных вещах! В данный момент я прошу у вас самой пустячной услуги. Господин видам только что сообщил мне, что для меня имеются достаточно удобные апартаменты в дальнем флигеле замка, но я боюсь идти туда, пока вы лично не осмотрите, безопасно ли и удобно ли будет мне там!

Гастон обнажил шпагу, крикнул «Вперед!» и встал, покачиваясь от усталости, страсти и вина.

Видам взял масляную лампу и повел гасконца по длинному, извилистому коридору, где все говорило о безжалостных следах времени. Видам, шедший впереди, подвигался очень осторожно, опасаясь натолкнуться на что-нибудь, а Гастон беззаботно шествовал тяжелой, развалистой поступью. Вдруг на одном из поворотов коридора видам резко остановился и прижался к стене.

— Что с вами? — спросил Гастон.

— Да мне… показалось… я…

— Да что вам показалось?

— Привидение!

— Да ну вас! — небрежно кивнул Гастон. — Придумает тоже! Давайте мне лампу, я пойду вперед!

Он взял у видама лампу и беззаботно пошел дальше, не глядя под ноги. Вдруг он почувствовал, что пол под ним дрогнул, нога скользнула.

Видам услышал отчаянный крик. Лампа потухла, и скоро из каких-то неведомых глубин послышался шум падающего в воду тела.

Генрих Наваррский благополучно доставил впавшую в беспамятство Берту на берег, сдал ее на руки вдове мельника и сейчас же отправился обратно на шаланду, корма которой все еще держалась над водой.

На шаланде был один только Ноэ. Лагир, Рауль и прочие бросились в воду вслед за королем. Ноэ, как капитан судна, хотел оставить шаланду последним.

— Ну что, все спаслись? — спросил его Генрих.

— Государь, — ответил Ноэ, — старый сир де Мальвен утонул и герцогиня тоже. Я бросился вниз, в каюту, где спала герцогиня, но дверь оказалась запертой, а тут вода стала прибывать с такой силой, что я рисковал сам захлебнуться, не принеся никакой помощи герцогине. Поэтому я вынужден был вернуться на палубу.

— Но как же все это случилось?

— Наверное, Гастон, стоявший у руля, заснул.

— Где он сам?

— Не знаю. В суматохе я не заметил его… Может быть, он сам стал первой жертвой своей сонливости!

Тем временем шаланда медленно погружалась в воду.

— Бедная герцогиня! — пробормотал король. — А я-то начинал ее любить!..

— Какая невознаградимая потеря для католической партии! — насмешливо отозвался Ноэ.

— Черт тебя возьми с твоей политикой! — гневно крикнул Генрих. — В данный момент меня более всего тревожит судьба наших бочек с золотом.

— А что о них думать? Течением их не снесет, они мирно будут пребывать под водой, пока мы не найдем возможности достать их оттуда. А теперь нам пока нечего делать здесь!

Действительно, корма шаланды все более погружалась, и вскоре вода начала доходить Генриху и Ноэ до пояса. Тогда они мужественно пустились вплавь и через десять минут благополучно прибыли на мельницу, где уже собрались все пострадавшие, за исключением Мальвена, герцогини и Гастона. Старый Гардуино спасся благодаря Раулю, который помог ему добраться до берега.

Мельничиха с сыновьями принялась хлопотать, развели большой огонь, и, усевшись около последнего, потерпевшие принялись сушиться.

— Где мы находимся? — спросил король одного из сыновей вдовы.

— В пятнадцати лье от Анжера и в десяти лье от Ансени.

На дальнейшие расспросы короля ему пояснили, что до Ансени пешком будет часа три пути, но у мельничихи имеется лодка, в которой два человека могут поместиться, и в ней можно добраться до города гораздо скорее.

Тогда Генрих сказал:

— Милый Ноэ, ты отправишься на лодке в Ансени.

— Но пропустят ли меня через мостовую заставу?

— О, — подхватил старший сын мельничихи, — меня там отлично знают!

— Ты возьмешь мое кольцо, покажешь его сиру д'Энтрагу, — продолжал король, — и попросишь у него шаланду и десять человек. Если ты не будешь зевать, то еще до утра можешь быть здесь на месте.

Ноэ сейчас же пустился в путь: голод, жажда и усталость должны были отступить перед высшими государственными интересами. А в пище и особенно в стакане вина все они очень нуждались после перенесенных трудов и волнений.

Бросив на стол кошелек, Генрих сказал мельничихе:

— Добрая женщина, мы хотим есть и пить!

— Увы! — ответила вдова. — Мы так бедны, что не держим вина. Кусок хлеба у нас найдется, но больше ничего!

Король грустно переглянулся со своими спутниками, но вдруг шум, послышавшийся с реки, отвлек их внимание. Король встал и вышел на порог. При свете луны видно было, как по Луаре к мельнице быстро двигалась лодка. На носу сидел какой-то толстяк, который оживленно махал платком. Это был видам де Панестер. Выйдя на берег, он поклонился Генриху и сказал:

— Простите, сударь, что я обращаюсь к вам, не зная, кто вы. Но мой слуга видел, как вас постигло несчастье, и я явился, чтобы предложить вам кров у себя. На этой мельнице вы ничего не найдете! Я — видам де Панестер и живу на том берегу.

Генрих сердечно поблагодарил видама, но в первый момент задумался, принимать ли приглашение: ему не хотелось оставлять бочки с золотом на произвол судьбы. Однако, вспомнив о Берте, он сейчас же решил принять приглашение и только предложил остальным спутникам кинуть жребий, чтобы двое из них остались ожидать возвращения Ноэ. Жребий пал на долю старого Гардуино и Лагира, а остальные сейчас же воспользовались вместительной лодкой видама и вскоре сидели в зале замка за гостеприимно накрытым ужином.

В нашем повествовании большую роль играет еще один персонаж, которого до сих пор мы не представили читателям. Спешим исправить эту небрежность и просим читателя последовать за нами в Анжерский замок.

Этот замок был очень печальным зданием, несмотря на окружавшие его сады с фонтанами и мраморными статуями, несмотря на богато разукрашенные залы, в которых по вечерам вспыхивало полное освещение, тогда как плавные звуки оркестра приглашали к танцам.

Беспросветная скука царила там, несмотря ни на что. Дамы строили капризные гримаски, кавалеры ходили с вытянутыми лицами, пажи не пели веселых песенок и не занимались любовными проказами. Недаром говорят «По барину и слуга»! А хозяин этих мест, Франсуа, герцог Анжуйский, дофин Франции, был очень мрачным, нелюдимым принцем. По внешности его легко можно было бы принять не за носителя громкого имени, а за одного из тех искателей приключений, которых такая масса нахлынула из Италии во Францию после приезда туда Екатерины Медичи. Ему было всего только двадцать шесть лет, но он казался стариком. Рыжеволосый, с запавшими недобрыми глазами, низкорослый и тщедушный, он производил отталкивающее впечатление.

У герцога был двор, потому что герцогу полагалось иметь таковой. Он задавал балы, устраивал парадные богатые обеды, но, присутствуя на балу или обеде, строил такую брезгливую гримасу, бывал так сумрачен и неприветлив, что приглашенные чувствовали себя словно на похоронах.

А между тем те из приближенных, которые уже давно были у него на службе, утверждали, будто герцог Франсуа был когда-то очень приятным собеседником, любил охоту, женщин, вино и музыку и что настоящее дурное расположение духа началось у него с тех пор, как его брат Генрих, тайно сбежавший из Польши, из-под самого носа вырвал у него корону Франции после смерти Карла IX.

Обыкновенно Франсуа вставал очень поздно, обедал в два часа и ужинал в девять. Поужинав, он запирался у себя в кабинете с первыми попавшимися придворными и играл с ними в карты — честь, от которой все открещивались, так как проигрыш или простое невезение приводили герцога в бешенство. В тот вечер, когда герцога застает наш рассказ, все шло обычным путем. Герцог Анжуйский играл в карты со своими придворными, и так как они сделали все, чтобы дать ему выиграть, то он был не так сумрачен, как обыкновенно. Кроме того, у него гостил дворянин из Амбуаза.

Со времени смерти короля Карла IX и восшествия на престол Генриха III Амбуаз стал постоянной резиденцией королевы-матери Екатерины Медичи. Этот дворянин, пьемонтец родом, был одним из самых приближенных к королеве лиц. Д'Асти, как звали его, был умен, умело разбирался в политических вопросах, и королева-мать пользовалась им для приведения в порядок своих мемуаров.

Пробило двенадцать часов.

— Господа, — сказал принц своим партнерам, — разрешаю вам удалиться!

Двое приближенных герцога и Асти сейчас же вскочили с мест, но Франсуа удержал последнего, сказав: «Останьтесь, поговорим!» — когда же они остались одни, продолжал:

— Что поделывает матушка в Амбуазе?

— Скучает, ваше высочество!

— Совсем как я!

— Его величество король очень сурово поступает с нею!

— Как и со мною тоже!

— И если бы вы, ваше высочество, как-нибудь навестили ее, ее величество была бы очень признательна.

— Почему же матушка сама не приедет ко мне?

— Она боится навлечь неудовольствие короля.

— Ну, король сам очень мало думает о нашем с нею удовольствии!

— Это правда, ваше высочество!

— Он даже не счел нужным пригласить меня принять участие в собрании Генеральных штатов!

— Вот это самое слово в слово сказала и ее величество!

— Но зато он пригласил лотарингских принцев, наших добрых друзей.

— И истинных королей Франции! — язвительно прибавил Асти.

Вдруг во дворе замка послышался шум, а с подъемного моста донесся троекратный трубный звук, оповещавший о прибытии посетителя.

— Какой дьявол осмеливается беспокоить меня в такой час? — гневно крикнул герцог Анжуйский.

Но в дверях кабинета уже показался паж, доложивший:

— Его высочество герцог Гиз!

Это имя заставило герцога вскочить: ни один Валуа еще не слушал без волнения этого имени.

Герцог Гиз вошел весь запыленный, в шлеме и панцире. Он был очень бледен, его взор горел злобой, поступь была взволнованная и резкая.

— Нечего сказать, кузен, славная у вас полиция! — закричал он при входе.

— Вам угодно…

— Мне угодно заметить, что в Сомюре имеется мостовая застава, дозором над которой командует один из ваших офицеров, и все-таки через эту заставу пробрались преступные беглецы! Этот ротозей ухитрился пропустить целую шаланду с гугенотами, нагруженную золотом…

— Вот уж этому мне трудно поверить, кузен! Золото стало такой редкостью во Франции.

— Да, может быть. Однако вы, наверное, слыхали о так называемом «сокровище гугенотов»?

— Слыхал, но не верил!

— И напрасно. Это сокровище существует, и его-то наваррскому королю удалось провезти через сомюрскую заставу. Но это еще не все! Наваррский король осмелился захватить в плен женщину, которую везет заложницей в Наварру.

— Кто же эта женщина?

— Моя сестра Анна!

Этот ответ вырвал у герцога Франсуа крик изумления.

— Да в уме ли вы, кузен? — сказал он.

— Еще бы! — ответил тот и стал вкратце рассказывать кузену о событиях этого вечера.

Не успел он окончить рассказ, как дверь снова открылась и паж доложил:

— Ваше высочество, только что прибыл мальчик, который сделал пятнадцать лье на неоседланной лошади, чтобы доставить вам письмо.

— От кого?

— Мальчишка уверяет, что от герцогини Анны Лотарингской.

У Гиза и герцога Анжуйского одновременно вырвался крик:

— Пусть войдет!

Тем временем наваррский король весело ужинал в замке видама де Панестера. Хозяин выказал по отношению к гостям такое радушие, что Паком только диву давался. Обычно крайне скупой, видам уставил стол лучшими запасами кладовой и винного погреба, причем поставил даже бочонок жюрансонского вина, которым крайне дорожил.

Генрих Наваррский имел привычку топить горе в вине; а сегодня у него было много горя: шаланда потерпела крушение, старый сир де Мальвен утонул и погибла герцогиня Монпансье, с которой он так твердо рассчитывал провести несколько сладостных часов. Поэтому он усиленно приналег на вино, и жюрансонское стакан за стаканом исчезало в его утробе. Другие тоже не отставали от него, и только Рауль, которому почему-то хозяин замка казался подозрительным, был воздержаннее других.

Время шло в веселой беседе, которая порой принимала очень легкомысленный характер, что объяснялось отсутствием дам: Берта не вышла к ужину, так как горе совсем сломило бедняжку. Лишь когда пробило двенадцать часов, наваррский король вспомнил, что не худо было бы отдохнуть теперь. Поэтому он попросил проводить его в отведенную ему комнату.

В коридоре Рауль подошел к Генриху и сказал:

— Ваше величество, неужели мы пойдем спать?

— Но я думаю, милый мой! Вот странный вопрос!

— Дело в том, что видам мне почему-то очень подозрителен, и если он каким-нибудь чудом пронюхает, что под его кровлей находится наваррский ко…

— Милый мой, — перебил его Генрих, — вот уже три ночи, как я не смыкаю глаз. Я умираю от сонливости и не могу выдержать долее! Поэтому именно ввиду возможной опасности я прежде всего должен выспаться — иначе у меня не будет сил!

— Ну, так мы зато будем бодрствовать, по крайней мере!

— Это хорошо. Так вот что, милый мой: возьми стул и проведи ночь у порога комнаты мадемуазель Берты!

— Слушаю-с, ваше величество. А вы-то сами как же?

— Со мною лягут оба гасконца.

Генрих с остальными двумя гасконцами прошел в отведенную им комнату. Сам король сейчас же бросился не раздеваясь на постель, а гасконцы решили бодрствовать и, чтобы разогнать сонливость, принялись играть в кости. Но и часа не прошло, как один из них сказал:

— Странное дело! Никогда еще вино не кидалось так сильно мне в голову!

— А я больше не в состоянии бодрствовать! — признался другой.

— Знаешь что? Давай спать по очереди: час я, час ты!

— Идет! Кому первому сторожить? Кинем жребий!

— Тебе повезло! Спи, а я посторожу!

Но не прошло и четверти часа, как бодрствовавший гасконец заснул глубоким сном, не успев разбудить товарища. И тот, кто часа в два утра вошел бы в эту комнату, мог бы услышать три громогласных храпа, напоминавших гудение соборных колоколов.

Только Рауль, сидевший перед комнатой Берты Мальвен, оказался более стойким, чем его товарищи. Это можно было объяснить двумя обстоятельствами: во-первых, он пил гораздо меньше их за столом гостеприимного видама, во-вторых, не имел возможности так утомиться, как остальные гасконцы, потому что, в то время как наваррский король со своими людьми выбивались из сил, доставляя шаланду в Блуа, Рауль пользовался покоем и комфортом в обществе Анны Лотарингской.

Конечно, спать ему хотелось очень сильно, но все же не до такой степени, чтобы забыть долг часового, и, рассевшись поудобнее в кресле, Рауль задумался обо всем, что произошло с ним в последнее время.

Легко понять, какую большую роль в этих воспоминаниях играла Анна Лотарингская. Рауль не мог не сознавать, что непосредственным виновником катастрофы, постигшей прекрасную герцогиню, явился он, Рауль, предательски изменивший ей, вовлекший ее в западню… И теперь это прекрасное тело лежит, почерневшее и распухшее, на дне холодной, мрачной реки… А ведь она так любила его, так ласкала!..

Вдруг Рауль вздрогнул, привскочил и даже протер глаза. Не заснул ли он, чего доброго? Юноша сильно ущипнул себя — нет, очевидно, это происходит наяву! Но в таком случае… О, как это ужасно!

Действительно, с противоположного конца коридора прямо на Рауля двигался призрак покойной герцогини, освещенный каким-то странным голубоватым светом. Лицо «покойницы» было очень бледно, веки приспущены. Простирая вперед бледные, прозрачные руки, она плавно, бесшумно приближалась к предателю, стоявшему в полном оцепенении. Подойдя к нему вплотную, призрак прошептал замогильным голосом:

— Это ты погубил меня! Ты обрек мою душу на вечные муки, ибо я умерла без покаяния и прощения грехов!

— Пощадите! — пролепетал заплетающимся языком Рауль.

— А ведь я любила тебя! — продолжал призрак. — Да, любила тебя, а ты… ты предал меня!

После короткой паузы призрак герцогини заговорил вновь:

— Да, я осуждена, но есть способ заслужить мое прощенье. Здесь в замке хранятся очень важные документы, от которых зависит спасение всех планов и жизни человека, бывшего моим злейшим врагом. Я буду допущена в чистилище, если дам возможность Генриху Наваррскому ознакомиться с этими бумагами. Во имя нашей прежней любви ты должен помочь мне. Иди за мною! Я укажу тебе место, где спрятаны бумаги!

Рауль беспрекословно последовал за герцогиней, которая стала удаляться в глубь коридора. Некоторое время они шли по мрачным переходам старого замка. Вдруг, когда они дошли до поворота, голубоватый свет, сопутствовавший герцогине, неожиданно погас, две горячие, выхоленные женские ручки схватили Рауля за шею и оттолкнули его в сторону… Юноша почувствовал, что его ноги скользят, что пол уходит из-под них, а сам он летит куда-то вниз, провожаемый язвительным, так хорошо знакомым ему женским смехом.

Наваррский король почивал глубоким сном. Сколько времени проспал он таким образом, он никак не мог сообразить, проснувшись, равно как в первый момент не мог понять, где он находится. Он с удивлением смотрел на чуждую ему обстановку комнаты, на лучи позднего солнца, игравшие сквозь разноцветные стекла окон, на высокие своды комнаты. Но мало-помалу память возвращалась, и Генрих вдруг вспомнил все случившееся с ним. Ну да, ведь он у видама де Панестера! Конечно!

Но в таком случае где же гасконцы, которые должны были сторожить его сон? Может быть, они вышли в коридор?

Генрих вскочил и направился к двери, чтобы кликнуть своих людей. Но каково же было его удивление, когда дверь оказалась запертой, а все его попытки открыть ее или достучаться бесполезными!

Тогда Генрих кинулся к ночному столику и даже вскрикнул от ярости: его пистолеты и шпага бесследно исчезли.

— Да что я в плену, что ли? — крикнул он, топнув ногой.

— В плену у любви и красоты! — насмешливо ответил ему женский голос, шедший, казалось, из стены. Но вслед за этим деревянное панно в стене повернулось, и в образовавшемся отверстии появилась женщина, при виде которой Генрих Наваррский снова вскрикнул. Это была Анна Лотарингская, отнюдь не призрачная, а сиявшая молодостью и здоровьем. — Здравствуйте, милый кузен! — сказала она, протягивая руку Генриху.

— Так вы живы? — изумленно ответил наваррский король.

— О! Как видите, жива и здорова! А вы считали меня утонувшей и даже погрустили обо мне? Это очень мило с вашей стороны.

— Но каким же образом вам удалось спастись?

— Мне помог в этом один из ваших молодых людей, — насмешливо ответила Анна. — Молодость влюбчива, ну а я, говорят… недурна собою.

— Гастон! — воскликнул Генрих, прозревая истину.

— Вот именно!

— Предатель!

— О да, ужасный предатель! Представьте себе, по моей просьбе он направил вашу шаланду на камни и потопил все ваше золото!

Она остановилась, выжидательно глядя на Генриха, желая насладиться эффектом своего сообщения. Но Генрих ответил с ледяной сдержанностью:

— Пожалуйста, продолжайте! Я вижу, что мы еще более враги теперь, чем когда-либо прежде!

— Как? — с видом адской наивности удивилась Анна. — А ведь всего только вчера вечером вы уверяли, будто любите меня… И, представьте себе, на один момент я поверила этому. Но только у меня очень тонкий слух. И вот я услыхала, как вы… нашептываете нежности на ухо молодой девушке. Тогда я поняла, что вы посмеялись надо мною, и дала слово сыграть с вами шутку, и это вполне удалось мне, как вы сейчас увидите. Я…

— Не трудитесь, сударыня, я и сам могу теперь постигнуть, как все произошло. Вы явились к хозяину этого замка, открыли ему, кто я, и подстроили с ним ловушку, в которую я и попал!

— Совершенно верно, милый кузен!

— Моих спутников, конечно, предательски зарезали?

— О нет, фи! Их просто скрутили!

— Ну знаете ли, кузина, подставить ловушку и взять в плен — только полдела, а другая половина дела…

— Удержать в плену, хотите вы сказать? Ну, так мы постараемся сторожить вас как следует в Нанси…

— А, так вы хотите отвезти меня в Нанси? Посмотрим, как это вам удастся! Уж не с помощью ли видама и его дряхлого слуги собираетесь вы эскортировать меня?

— Фи, кузен, ведь вы все-таки король, а короли не путешествуют с такой незначительной свитой. Я позаботилась о гораздо более блестящей. Потрудитесь взглянуть!

Анна открыла окно и знаком пригласила Генриха выглянуть. Генрих высунулся и увидал, что двор замка занят сильным отрядом вооруженных всадников, на кирасах которых блестели белые кресты Лотарингского дома.

— Не правда ли, такая свита достойна вас, кузен? — спросила герцогиня.

— Да, — ответил наваррский король, невольно вздыхая, — но, по счастью, у меня имеется нечто, никогда не покидающее меня, и это «нечто» окажется могущественнее всех ваших рыцарей!

— Что же это за таинственное «нечто», кузен?

— Это моя звезда, кузина! — с поклоном ответил Генрих.

Екатерина Медичи вела очень скучную жизнь в своем амбуазском замке. Весь ее двор состоял из нескольких дворян, оставшихся верными ей даже и в немилости, кавалера д'Асти и какого-то таинственного незнакомца, о котором очень много говорили как в самом Амбуазе, так и в окрестностях.

Этот таинственный человек был, по-видимому, уже не молод. Он был постоянно одет во все черное, но походка, манеры — все выдавало в нем человека, привыкшего вращаться в большом свете. Однако его лица никто не видал, так как незнакомец никогда не снимал черной бархатной маски.

Человек в маске появился в Амбуазе месяцев за шесть до этого. Ему предшествовал паж с запиской, получив которую Екатерина выбежала гостю навстречу, что было чрезвычайной честью. Но кто был этот человек в маске, что связывало его с королевой, чем объяснялось его явное влияние на нее — это никто не мог понять. Во всяком случае, его влияние было очень велико, так как стоило случиться чему-нибудь особенно важному, как Екатерина запиралась с ним в своем кабинете. Точно так же поступила она и теперь, когда Асти, вернувшийся из Анжера, подал ей письмо, запечатанное гербом герцога Анжуйского.

Прочитав это письмо, Екатерина взволнованно сказала человеку в маске:

— Знаешь, что случилось? Генрих Наваррский попал в расставленную ему ловушку и находится теперь в руках герцога Гиза и его сестры!

При этих словах взор незнакомца сверкнул из-под маски с особенной силой, и казалось, что там вдруг вспыхнули два черных огонька. Но он ничего не сказал, продолжая слушать, что говорила королева:

— Теперь Франсуа просит меня приехать в Анжер, так как наваррского короля доставят туда и хотят решить, каким способом лучше всего удержать его. Что ты скажешь на это?

— Надо ехать, государыня, и притом сейчас же! Нельзя давать Гизам слишком большую волю!

— Ты прав! Прикажи заложить экипажи! Ты поедешь со мною, и мы по дороге поговорим. Сопровождать нас будут Асти и паж.

Через час поезд королевы Екатерины уже двинулся в путь. Путешествие продолжалось всю ночь, и только при первых лучах рассвета вдали показались остроконечные башенки и колоколенки Анжерского замка.

Однако перед въездом в город королева приказала остановиться, подозвала пажа и сказала ему:

— Вот, милочка, возьми это кольцо, ступай в замок и вызови герцога Анжуйского. Покажи ему кольцо и затем сообщи ему о моем приезде, но предупреди, что я не остановлюсь в замке и чтобы он ни слова не говорил герцогу Гизу или герцогине Анне о моем приезде. Кроме того, ты попросишь его немедленно навестить меня; я остановлюсь у цирюльника-банщика Луазеля.

Паж поклонился, вскочил в седло, дал шпоры лошади и поскакал в город. Вслед за ним в город въехал и кортеж королевы. Проследовав левым берегом Луары, экипаж королевы остановился у скромного домика, над которым виднелась вывеска: «Во здравие тела. Луазель, цирюльник-банщик, хирург и проч.». Д'Асти постучал в дверь, которую сейчас же открыл с низким поклоном пожилой толстяк.

— Мой добрый Луазель, — сказала ему королева, — отведи мне мою обычную комнату и спрячь барина!

При последних словах она показала на человека в маске, и затем экипаж въехал во двор дома.

Через час после этого какой-то дворянин, закутанный в плащ и надвинувший шляпу совсем на лоб, постучался во дверь Луазеля. Цирюльник поклонился ему чуть не до земли. Это был Франсуа Валуа.

— Сын мой! — сказала ему Екатерина после первых приветствий. — Сообщил ли ты Генриху Гизу о своем письме ко мне?

— Ну конечно!

— Это была большая ошибка.

— Почему, матушка?

— Потому что я не хочу, чтобы он видел меня, не желаю видеть его. Весь день я проведу здесь, а ты скажешь герцогу, что я еще не приехала и что от меня вообще нет известий.

— Но… что мы сделаем с… гугенотом, которого к вечеру доставят сюда?

— Это будет видно потом. Вообще, должна тебе сказать, сын мой, что наваррский король для нас несравненно менее опасен, чем герцог Гиз. Но пока еще я ничего не хочу решать. Вечером я буду в замке. Я явлюсь пешком к прибрежной потерне; а ты сам встретишь меня и проведешь в свою комнату, а там мы поговорим!

Около восьми часов вечера королева Екатерина вышла из дома Луазеля в сопровождении человека в маске.

— Видишь ли, — сказала она, — продолжая начатый ранее разговор, — я не более тебя люблю наваррского короля…

При этих словах взор замаскированного опять блеснул странным огнем.

— Но, — продолжала Екатерина, — я вполне разделяю мысль Макиавелли, этого гениального политика, который говорил, что два врага удобнее одного.

— Ну, это довольно странное утверждение!

— Тебе так кажется? А между тем подумай сам: самый опасный враг для нас — тот, кто в своей ненависти руководствуется определенным достижением, но если существует два врага, которые стремятся достичь одного и того же, то они логически становятся врагами и друг другу тоже, а следовательно, часть их злобной силы будет отвлечена от нас.

— Это правда!

— Целью достижения наших врагов является французская корона. Ищущих этой короны двое: Генрих Наваррский и Генрих Гиз. Если ни один из них не успел в этом достижении, то потому, что ему приходилось ограждать себя от соперника. Но, как знать, не будь на свете одного из них, быть может, другой уже давно овладел бы троном Валуа!

— Да, это так!

— Значит, раз трон Валуа не может освободиться от всех врагов, пусть их будет несколько. Между тем, захватив Генриха Наваррского и вручая его судьбу лотарингцам, мой сын лишь помогает Гизу освободиться от соперника, но не предохраняет трона Валуа… В скверное дело замешался герцог! — И, не говоря более ни слова, королева молча дошла до потерны, указанной ею утром герцогу Анжуйскому. Однако, прежде чем постучаться, она сказала своему спутнику: — Надвинь шляпу глубже на лоб и прикрой лицо полой плаща, чтобы маски не было видно!

Незнакомец повиновался. Тогда королева постучала в дверь потерны, которая немедленно открылась, причем во тьме коридора слабо вырисовался какой-то мужчина. Это был герцог Франсуа, во тьме и одиночестве поджидавший мать.

— Это вы? — спросил он. — А кто с вами?

— Это Асти, — спокойно ответила Екатерина, причем незнакомец молча поклонился герцогу.

— Следуйте за мною, — сказал тогда Франсуа. — Но осторожнее: здесь приступочка!

Екатерина тихо рассмеялась.

— Полно, сын мой, — сказала она, — я лучше тебя знакома с этим замком и с завязанными глазами пройду, не споткнувшись, куда угодно. Я ведь долго жила здесь с твоим отцом, когда он был еще герцогом Анжуйским! Скажи мне только, что помещается в кабинете покойного короля?

— Я оставил там свой кабинет!

— Отлично. А кто живет над кабинетом?

— Никого. Я не выношу, чтобы над моей головой ходили!

— Совсем хорошо! Ну, так проведи меня в эту верхнюю комнату. Ступай вперед, я знакома с лестницей!

Герцог запер дверь потерны и пошел наверх в сопровождении королевы-матери и незнакомца.

У дверей комнаты Екатерина спросила:

— Надеюсь, герцог в кабинете у тебя?

— Нет еще, но он должен сейчас прийти, чтобы решить со мною вопрос о наваррском короле. Впрочем, может быть, он уже пришел и ждет меня…

— Ну, так ступай к нему, сын мой!

— А вы останетесь здесь?

— Да.

— Без света?

— Без света.

— Когда мне прийти за вами?

— Когда услышишь сверху три удара.

— Хорошо, матушка!

Герцог ушел, а Екатерина с незнакомцем вошли в комнату. На пороге королева приказала своему спутнику сесть у самого входа в кресло, а сама на цыпочках пошла к противоположной двери стене. Здесь ее рука стала ощупывать тайную пружину. Наконец она нашла искомое, и вдруг из стены вырвался яркий луч света.

— Что это? — с некоторым испугом спросил незнакомец.

— Подойди, и увидишь сам! — ответила Екатерина.

Незнакомец осторожно подкрался к светящемуся отверстию и увидел, что там виднеется какая-то сверкающая наклонная пластинка.

— Здесь применено старинное изобретение, которое, наверное, знакомо тебе, — сказала Екатерина, — в потолке кабинета имеется отверстие, над которым тайно прикреплено в наклонном положении зеркало из полированной стали так, что в нем отражается вся комната. Системой дальнейших зеркал это отражение передается сюда, так что, глядя в отверстие, можно видеть все происходящее в кабинете. А вдобавок еще, благодаря системе слуховых труб, можно также и слышать все, что там говорится. Ну-ка, взгляни!

Человек в маске приблизил лицо к отверстию.

— В самом деле! — воскликнул он.

— Что ты видишь?

— В кабинете перед столом сидит какой-то мужчина; его лица не видно; он нетерпеливо переворачивает страницы книги.

— Это герцог Гиз. Он один?

— Да, но дверь отворяется… и… вошел герцог Франсуа!

— А! Ну, так уступи мне теперь место!

Королева прислонилась к стальному зеркалу. Герцог Анжуйский и Гиз молча раскланялись друг с другом, но не говорили пока еще ни слова. Однако вскоре в глубине кабинета открылась вторая дверь, и вошла женщина. Это была Анна Лотарингская.

— Ого! — пробормотала королева-мать. — Раз в дело вмешалась очаровательная Анна, положение становится серьезным. Надо внимательно слушать, что там происходит! — И она приникла ухом к слуховому отверстию.

— Милый кузен, — сказала Анна Лотарингская, войдя в кабинет, — разрешите мне резюмировать создавшееся положение!

— Прошу вас, очаровательная кузина! — галантно ответил Франсуа.

— Наваррский король в нашей власти…

— О да, и я отвечаю вам за то, что стены его темницы достаточно прочны, чтобы он не мог выйти из нее без посторонней помощи!

— Да, это так. Но самое лучшее во всем этом то, что он доставлен в Анжер ночью, его никто не видел и, кроме нас, моего брата и меня, никто не знает, что он привезен сюда. Что же касается видама де Панестера, то за него я вполне отвечаю — он болтать не будет. Следовательно, можно считать, что пленение наваррского короля состоялось в полной тайне.

— Но что же тут такого? И что за преимущество видите вы в тайне, окружающей пленение наваррского короля?

— Огромное преимущество, кузен. Католическая религия, герцогство Лотарингия и королевство Франция не имеют более злого врага, чем этот королишка. Его смерть будет встречена с чувством большого облегчения, но если мы самовольно казним его, то вся Европа поднимется на нас, и даже сам французский король потянет нас к ответу. Но зачем нам оповещать об этом весь мир? Наверное, в Анжерском замке найдется какая-нибудь подземная темница, где мрак и сырость быстро насылают смерть и избавляют узника от мук жизни…

— Гм… если поискать, то, пожалуй, найдется! — ответил Франсуа.

Анна очаровательно улыбнулась.

— Я вижу, что мы столкуемся, — сказала она.

— А уж это смотря по обстоятельствам, — невозмутимо ответил герцог.

Эта фраза заставила Анну Лотарингскую поморщиться, но она промолчала, ожидая пояснений со стороны герцога Анжуйского. Однако Франсуа недаром был сыном Екатерины Медичи, недаром в его жилах текла итальянская кровь, и недаром он был воспитан на принципах великого политического хамелеона Макиавелли. Поэтому он стал исподтишка и издалека показывать зубы.

— Вы все предвидели, все учли, прелестная кузина, — начал он, — но не затронули тут одного обстоятельства. Генрих Бурбонский, король Наварры, имеет после меня наибольшие права на французский трон…

— Мы с ним находимся на одинаковом положении в этом отношении! — поспешил заметить Генрих Гиз.

— Ну уж извините: он ближе к трону на одну степень! А ведь у моего царственного брата нет детей, значит, если он опочиет в Бозе, то…

— Вы наследуете ему, кузен!

— Как знать? Эх, Господи! Жизнь человеческая зависит от таких пустяков!.. Какая-нибудь маленькая пулька, острие стилета, падение с лошади или… зернышко тонкого яда, и нет человека!

Генрих Гиз невольно вздрогнул и переглянулся с сестрой при этих словах.

— Так вот-с, — продолжал Франсуа, — выслушайте меня как следует, дорогой кузен и прелестная кузина. Вы овладели особой наваррского короля… это было очень политично, но… вы сделали большую ошибку, упустив из виду кое-что…

— Именно?

— Да вы привезли его в Анжер, а не доставили в Нанси! Там, видите ли, господами его судьбы стали бы вы и могли бы сделать с ним все, что вам угодно, не считаясь ни с кем…

— То есть, иначе говоря, — с раздражением произнес Гиз, — вы хотите сказать, что здесь мы не властны над судьбой своего пленника?

— Разумеется. Тут судьба наваррского короля гораздо более зависит от меня, чем от вас.

— Значит, мы совершили ошибку, доверившись вам?

— Ну, это смотря по тому, как… Видите ли, если я помогу вам стереть с лица земли наваррского короля, то устрою ваши дела, но никак не свои. Я только приближу вас на одну степень к французскому трону, только и всего!

— Да что же из этого? Разве мы когда-нибудь будем царствовать?

— Гм… Как знать?

— Да ведь вам нет и тридцати лет, а королю только тридцать два!

— И я, и король — люди, которым так легко умереть!

При этих словах герцог Гиз снова обменялся с Анной взглядом, в котором заключалась целая политическая программа.

— Дорогой кузен, — сказала затем герцогиня Монпансье, — мы предвидели это возражение с вашей стороны! Но благоволите выслушать теперь и нас тоже. Варфоломеевская ночь была только началом ожесточенной борьбы католичества против протестантства; эта борьба временно замерла, так как у католической партии нет достаточно энергичного и талантливого вождя. Ныне царствующий король Франции никогда не станет таким вождем. Он слишком впал в порок и изнеженность, чтобы серьезно преследовать государственную задачу первой важности; к тому же его престиж падает с каждым днем. Мы имеем верные сведения, что папа собирается отлучить его от церкви. Если это совершится, вся Франция отвернется от него и выберет себе другого короля. Но в таких случаях народ не имеет свободного выбора, а избирает лицо, указанное папой. Ну а папа всецело стоит за интересы Лотарингского дома. Значит, кого укажет наша семья, тот и будет королем!

— Ну… а ваша… семья?

— Укажет на принца, который сумеет к тому времени доказать свои союзнические чувства.

— И… этот принц?

— Вам стоит только захотеть, чтобы стать им! — сказала Анна и, в то время как герцог Анжуйский, словно ошеломленный, откинулся назад, торжественно прибавила: — Ваше высочество, Франсуа Валуа, герцог Анжуйский и наш кузен! Угодно ли вам через шесть месяцев от сего числа стать французским королем?

— О-го-го! — пробормотала Екатерина Медичи. — Значит, я не ошиблась?

Вернемся, однако, к наваррскому королю. Мы расстались с ним в тот момент, когда, высунувшись из окна по приглашению герцогини Анны и увидев там отряд лотарингских всадников, Генрих возложил всю надежду на свою звезду. На его восклицание по этому поводу Анна ответила:

— Будем ждать, пока звезда придет вам на помощь, кузен, а пока что вам уж придется отдаться всецело в мою власть. Сейчас подадут портшез, вы соблаговолите надеть монашескую рясу и бархатную маску, а кроме того, дать мне честное слово, что в пути вы ничем не попытаетесь открыть свое инкогнито.

— А если я откажусь, прелестная кузина?

— Тогда мне придется прибегнуть к мерам, которые мне самой внушают глубокое отвращение. Я кликну своих людей, вам заткнут рот кляпом, а на голову накинут глухой капюшон.

— Это совершенно бесполезно, прелестная кузина, так как я готов последовать вашим желаниям. Но каким способом я должен буду совершить свой переезд?

— Как я уже сказала, вы поедете в портшезе, причем я предполагаю составить вам компанию!

Генрих Наваррский во всех случаях жизни оставался галантнейшим из принцев. Поэтому он взял руку герцогини, поднес ее к губам и воскликнул:

— Ах, вы очаровательны, кузиночка! Какая жалость, что я не могу быть любимым вами!

— Опять? — улыбаясь, сказала герцогиня.

— Но… всегда, кузиночка!

— Дорогой кузен! — насмешливо ответила Анна. — Я пошлю к вам видама де Панестера, и вы можете исповедоваться ему в той самой жгучей любви ко мне, которую вы доверили позапрошлую ночь девице Берте де Мальвен! — И с этими словами, сопровождаемыми ироническим смехом, герцогиня, сделав Генриху реверанс, скрылась в потайном проходе.

Через час Генрих уже ехал с Анной в портшезе, направляясь к Анжерскому замку, куда они и прибыли через семь часов пути. По одному знаку герцогини городские ворота открылись, пропуская кортеж, причем дежурный офицер даже не осмелился спросить, кто таинственный незнакомец, сопровождавший Анну. То же самое было и в замке, так что приезд Генриха Наваррского совершился в полной тайне.

Когда они поднимались по лестнице, герцогиня шепнула Генриху:

— Кузен, вы только что говорили мне о своей любви, не правда ли?

— О да, я люблю вас!

— Я верю вам, но… все-таки…

— Все-таки?

— Ну, об этом потом. А пока приглашаю вас отужинать наедине со мною.

— А где?

— В моем помещении; мне должны были приготовить здесь комнаты.

— С восторгом принимаю ваше приглашение, — ответил Генрих, непрестанно думавший о способе сбежать из плена.

Наверху лестницы они встретили двоих мужчин, закутанных в плащи так, что их лиц не было видно, но Генрих сразу узнал в них по чутью герцогов Гиза и Анжуйского. Оба они расступились, пропуская парочку. Кроме них, на лестнице не было никого — видно было, что тайну прибытия наваррского короля решили сохранить во всей строгости.

Герцогиня на минутку остановилась около одного из мужчин, стоявших при входе в дверь, и затем уверенно повела Генриха по коридорам. Наконец она открыла перед ним дверь и попросила его войти в комнату, сказав:

— Будьте добры расположиться здесь пока. Через час я приду за вами, и мы будем ужинать. Но не пытайтесь бежать! Малейшей попыткой к бегству вы подпишете себе смертный приговор, так как вас очень хорошо стерегут!

С этими словами Анна удалилась. Как уже знает читатель, она отправилась на совещание с братом и герцогом Франсуа, где была решена участь наваррского короля. Отныне судьба Генриха всецело зависела от Анны. Добившись этого и получив от Франсуа кое-какие инструкции, герцогиня отправилась за Генрихом, чтобы угостить его ужином согласно данному ею обещанию.

Этот ужин происходил в нарядной, уютной комнате, где все — обои, мебель, ковры — было зеленого цвета. В глубине, в алькове, стояла приветливая широкая кровать. Посредине комнаты был накрыт богатый стол, манивший разнообразными кушаньями и винами.

— Прошу вас к столу, кузен! — ласково сказала Анна.

Генрих подошел к герцогине, со свойственной ему галантной наглостью обвил ее змеиную талию и воскликнул:

— О, как вы прелестны, кузина, и как я вас люблю!

Анна засмеялась, не пытаясь вырваться из его объятий.

— Знаете, кузен! — сказала она. — Ваш взор блестит такой страстью, ваша улыбка дышит такой искренностью, что я готова даже поверить вам!

— Но как же иначе, прекрасная кузина? — воскликнул Генрих, целуя при этом Анну.

— Вы любезнейший из принцев! — нежно сказала Анна в ответ на эту ласку. — Итак, вы любите меня?

— Клянусь спасением своей души!

— Почему же вы любезничали на шаланде с этой противной Бертой?

— Я чувствовал, что моя любовь к вам способна навлечь на меня только беды, и искал противоядия.

— Вы очаровательны, кузен!

— И прибавьте — искренен, кузина!

— Ну уж!

— А какой прок мне теперь лицемерить? Раз уж мне суждено последовать за вами в Лотарингию и окончить свои дни в плену, то я готов забыть всю политику и жить только вашей любовью. Авось в любви нам больше повезет, чем в политике!

— Весьма возможно, — иронически ответила Анна. — Однако сядем за стол! За вкусным ужином так хорошо говорится о любви!

— Это правда!

— Не разрешите ли вы мне налить вам несколько ложек этого превосходного ракового супа?

— О, с удовольствием, но…

— Но? Что с вами, кузен? Почему вы так нахмурились?

— Мне пришла в голову скверная мысль: у кузена Франсуа на службе целая куча итальянцев, а эти итальянцы — все отравители; как знать, не итальянец ли повар герцога Франсуа?

— Понимаю! — смеясь, ответила герцогиня. — Но не бойтесь, следуйте моему примеру! — И она первая принялась за суп.

— Это успокаивает меня, — сказал Генрих и тут же отдал знатную честь раковому супу.

Затем герцогиня взяла бутылку с хересом и налила желтоватой влаги в стакан себе и своему компаньону.

— Гм! — сказал на это Генрих. — А как вы думаете, не итальянец ли — виночерпий герцога?

В ответ на это герцогиня, улыбаясь, отпила из своего стакана. Видя это, Генрих тоже последовал ее примеру и осушил свой бокал за здоровье прелестной кузины.

Они мирно и весело продолжали ужинать, и Генрих становился все настойчивее в своих любезностях. Герцогиня отвечала ему шутками и насмешками, но ее взгляд все смягчался, и наконец она со вздохом сказала:

— Ах, а ведь вы — человек, которому я могла бы поверить!

— Но, дорогая кузина… — начал Генрих, однако Анна перебила его:

— Выслушайте меня. Вы — мой пленник, и я собираюсь увезти вас в Нанси, где вы окончите свои дни. Но…

Тут Анна встала и подошла к дверям, чтобы убедиться, что их никто не слушает.

В ее движениях, позе, жесте было столько изящества, что Генрих еще раз должен был признаться себе, что она очень красива. Он не стал таить это впечатление про себя, а тут же воскликнул:

— Ей-богу, кузиночка, король Генрих Третий сделал большую ошибку, не женившись на вас!

Эти простые слова произвели неожиданный эффект на герцогиню. Ее взор засверкал гневными молниями, губы судорожно сжались, и вся она показалась Генриху олицетворением мстительной злобы.

— Да, — ответила она, — этот человек совершил страшное безумие, так как я сделала бы из него величайшего государя в мире.

— Какая жалость, что я уже женат! — пробормотал наваррский король. — А то вы помогли бы мне увеличить мое крошечное государство!

Но Анна не улыбнулась в ответ. Ее лицо приняло, наоборот, важное, почти торжественное выражение.

— Кузен, не шутите этим! — сказала она. — Давайте поговорим серьезно, так как от вашего ответа зависит, воцарится ли между нами мир или продлится война!

— Но мне кажется, что мы с вами находимся в разгаре военных действий. Разве я — не ваш пленник?

— И да и нет!

— Это как?

— Вы похитили меня в Блуа и повезли в Наварру. Я контринтригой подставила вам ловушку и привезла вас пленником в Анжер, чтобы доказать вам, что я в состоянии бороться с вами.

— О, я охотно признаю это!

— Так выслушайте же меня, кузен, я хочу всецело открыться вам. Странная у меня судьба! Карл Девятый должен был жениться на мне и не женился. Генрих Третий был моим женихом и потом отверг меня. Электор палатинский сватался за меня. Я была близка к короне Франции и Германии, но и та и другая ускользнули от меня. Дочь и сестра государей, я не смогла сама добиться трона, не могла добиться власти…

— А вам хотелось бы властвовать?

— О! — воскликнула Анна, и в ее взоре отразилась целая буря страстей и желаний. — За корону, за власть я бы… Но будем последовательны. Сегодня по дороге из замка видама де Панестера сюда я мечтала о разных вещах; между прочим, мне представился план, который было бы нетрудно осуществить.

— Именно?

— Я хочу разделить половину Европы на две части.

Генрих с ироническим недоумением взглянул на Анну и ответил:

— Не находите ли вы, что мы несколько уклонились от своей темы? Я начал с объяснения в любви, а вы сводите это к предложению исправить заново карту Европы!

— Вы только послушайте. Половина Европы, которую я имею в виду, будет отделяться линией, идущей по Рейну от устья до источников и затем по Альпам до Адриатики.

— Иначе говоря, эта половина вместит в себе Фландрию, Лотарингию, Эльзас, Франшконте, Швейцарию, Савойю и Италию?

— Вы забыли еще Францию и Испанию, кузен!

— И Наварру тоже?

— Да, и Наварру. Из этой территории я вырежу два государства. К первому отойдут Фландрия, Эльзас, Лотарингия, весь левый берег Соны и Роны, Италия, Савойя и Швейцария.

— Так-с. А вторая?

— Вторая начнется у Парижа, захватит Нормандию и Бретань, Анжу и Пуату, оба берега Луары и Гаронны…

— Наварру, Испанию и Португалию?

— Вот именно.

— Вот это будет славное королевство! Продолжайте же, кузина! Кого вы посадите государем в первую половину?

— Моего брата герцога Гиза, которому слишком тесно в Лотарингии.

— Допустим. Ну а кому вы предназначаете вторую?

— Принцу, который по своему желанию будет называться королем Франции или Гаскони.

— Черт возьми!

— Последнее потому, что, по-моему, истинной столицей должен быть Бордо.

— Кто же будет этим государем?

— Это вы, кузен!

— Должно быть, вино вашего кузена Франсуа Валуа отличается особыми свойствами, если способно внушить вам такие милые шутки, кузина!

— Но я вовсе не шучу!

— Нет? Ну извините! Я — весь слух и внимание!

— Итак, предположим, что карта Европы переделана по моему плану. Тогда ваше государство будет состоять из половины Франции, католической на две трети, и Испании, которая вся католическая. Ваши новые подданные, которых будет подавляющее большинство, не примирятся с государем-еретиком, и, следовательно, вам придется отказаться от реформаторства и перейти в лоно католической церкви.

— Ну, так что же? Я вовсе не так легкомыслен, как вы думаете, и не так уж ненавижу папу, чтобы не мог в один прекрасный день примириться с ним. Ну-с, а потом?

— Потом вы женитесь на мне и возложите на мою голову корону, которую я вам дам.

— Это будет вполне справедливо, но…

— Разве вы не уверяли меня только что в своей любви?

— О, конечно! — ответил Генрих, снова целуя Анну.

— За нас будет сам папа! — продолжала она.

— Разумеется, если я отрекусь от гугенотства.

— И царствующие дома Наварры и Лотарингии станут вершителями судеб всего мира.

— Все это прекрасно, но…

В этом «но» чувствовалось противоречие, и брови герцогини досадливо сморщились.

— Что вы имеете возразить? — нетерпеливо спросила она.

— Все, что вы говорили до сих пор, мне очень по душе, но… как я могу жениться на вас, когда я уже женат?

— Я предвидела это, кузен. Когда вы женились на Марго, то были гугенотом; стоит вам перейти в католичество — и папа расторгнет ваш первый брак.

— О, это действительно прекрасная идея, но…

— У вас имеется еще «но»?

— Да! Что будет с нынешним королем Франции Генрихом Третьим?

— Я уже приобрела специально для него золотые ножницы, чтобы остричь ему волосы и затем запереть его в монастырь.

— Отлично! Вы положительно все предвидели. Но…

— Как! Еще «но»?

— Ну да… я хотел только заметить, что испанский король обращался ко мне с таким же предложением!

— В самом деле?

— Он предлагал мне руку своей сестры: говорят, будто она очень красива.

— Потом?

— Потом… Париж и Лувр. А в возмещение за мое бедное Наваррское королевство он предлагал мне… богатую Лотарингию вместе с вашими нансийскими дворцами, кузина!

У герцогини вырвался возглас гнева и удивления.

— И вы отказались? — спросила она затем.

— Отказался, — подтвердил Генрих.

— Ну-с, а на мое предложение что вы ответите, кузен?

Но Генрих Наваррский недаром был гасконец, а ведь гасконец никогда не ответит прямо на самый прямой вопрос, если есть хоть малейшая возможность ответить уклончиво. Так и Генрих вместо категорического ответа принялся молча вздыхать.

— К чему эти вздохи? — спросила герцогиня.

— Я вспомнил о бедной Марго. Что станется с нею, если я оттолкну ее?

— Она утешится с новым любовником, только и всего!

— Да неужели? — наивно спросил Генрих. — Неужели вы думаете, что Марго…

— Ну вот еще! Мало ли у нее было приключений!

— Не может быть!

— Но уверяю вас!

Генрих снова вздохнул и затем сказал:

— Ну, в таком случае не будем говорить о ней! — И он опять вздохнул.

— О ком вы вздыхаете теперь? — кокетливо спросила Анна.

— Но… этот бедный Амори! Что будет он делать в монастырской тиши?

— Он будет устраивать религиозные процессии: ведь вы знаете, что это его страсть!

— Да, это правда! — И Генрих вздохнул снова.

— Ну, что у вас еще там такое?

— Ну а наш кузен Франсуа? Что будет с ним?

— С герцогом Анжуйским? О, этому-то не прожить и года. По крайней мере, все доктора говорят так!

— А! Ну, так пусть умирает спокойно!

Герцогиня решила, что Генрих Наваррский окончательно побежден, и, обвив его шею и нежно прижимаясь к нему, сказала:

— О, я отлично знала, что вы примете мое предложение, кузен!

Генрих ласково высвободился из ее объятий и сказал с самым наивным видом на свете:

— Да я и не думал соглашаться, прелестная кузина!

— То есть… как это?

— Ну да! Раз наследнику трона, герцогу Франсуа, не осталось жить и года, то из-за чего же я буду хлопотать? Все равно после короля Генриха Третьего законным наследником остаюсь я. К чему же мне пускаться на разные ухищрения, чтобы добиться того, что и без этого по праву мое?

При этих словах Анна отскочила со стоном уязвленной тигрицы.

— Значит, вы… отказываетесь? — задыхаясь, спросила она.

— Категорически!

— И вы рискуете иметь отныне во мне беспощадного врага?

— Полно! От ненависти женщины еще не умирают!

— Но вы в моей власти!

— В настоящий момент — да. Но как знать? Бог велик, а будущее неизвестно.

— Берегитесь!

— Сударыня, — ледяным тоном ответил Генрих, — мне остается только поблагодарить вас за честь, которую вы мне сделали, пригласив меня отужинать с вами! — И король встал, желая этим показать, что считает разговор окончательно исчерпанным.

Герцогиня была бледна от бешенства, и ее взор метал молнии.

— Помните, — прошипела она, — этим ответом вы подписываете себе смертный приговор. Ваша участь уже была решена, и лишь в моей власти было даровать вам жизнь и счастье. Вы отвергаете мою спасительную руку. Берегитесь!

— Покойной ночи, прелестная кузина!

Анна пошла к двери. На пороге она обернулась и послала Генриху последний взгляд, в котором смешивались политическая ненависть и бешенство отвергнутой женщины. Однако Генрих, не обращая внимания на нее, спокойно налил себе стакан вина и принялся осушать его, приговаривая:

— Нет, вина кузена Франсуа решительно превосходны, и я был неправ, заподозрив его виночерпия!

Анна с треском захлопнула дверь. Щелкнул ключ в замке. Генрих Наваррский остался один.

— Черт возьми! — пробормотал он. — Эта чудачка вообразила, что я соглашусь обречь себя на столько хлопот ради чести именоваться королем Гаскони, когда я уверен, что мне все равно не миновать титула короля всей Франции! Но… для последнего необходимо сначала выйти отсюда. Впрочем, зачем я буду думать теперь об этом? Утро вечера мудренее, а я так устал, что мне лучше доверить себя сну, отдохнуть и уже завтра решить на свежую голову, как выбраться из этой ловушки!

Однако, прежде чем кинуться на кровать, Генрих тщательно исследовал стены. Он убедился, что, кроме той двери, через которую ушла герцогиня Анна, никакого явного или тайного прохода в комнату не имеется. Затем, забаррикадировав эту единственную дверь, он разделся и с наслаждением кинулся на кровать.

Он пролежал так несколько минут и только было начал погружаться в дрему, как в полу что-то щелкнуло и кровать слегка заколебалась. Генрих хотел сейчас же вскочить, но не тут-то было! Три мощные пружины выскочили из деревянных частей кровати и притиснули пленника вплотную к ложу, а само оно начало опускаться, плавно покачиваясь. Напрасно Генрих кричал, напрасно пытался вырваться из стальных объятий — предательский механизм продолжал свое дело.

Наконец кровать остановилась, пружины опять исчезли, и Генрих почувствовал себя на свободе. Он кое-как оделся во тьме, соскочил с кровати, но его ноги встретили скользкий, сырой пол.

Тогда Генрих понял все. Еще в детстве он слышал, что в анжерском замке имеется так называемая «зеленая» комната, кровать которой установлена на подвижном трапе. С помощью этой кровати без шума и огласки отделывались от неугодных людей, которые исчезали без следа, так как погреба, куда опускался трап, были расположены довольно глубоко под землею, не имели выхода и были окружены непроницаемыми стенами.

— Н-да-с! — сказал себе Генрих. — Моей звезде будет довольно затруднительно заглянуть сюда. Но как знать? Ведь заглядывают же звезды в самые глубокие колодцы? Ну а пока что необходимо отоспаться, так как силы мне очень и очень понадобятся. Кровать уже исполнила свое дело, и нового предательства мне от нее ждать нечего. А потому заснем! — И Генрих снова улегся на кровать и заснул крепким сном.

Когда Генрих Наваррский проснулся, в его темнице было не так уже безотрадно темно. Сверху пробивался маленький луч света, и, освоившись с полутьмой, глаз узника мог отдать себе отчет, где он находится.

Осмотр дал очень мало утешительного. Овальная камера, где помещался Генрих, не имела ни окон, ни дверей. Стены ее были сложены из массивных камней, цемент между которыми от старости сам превратился в камень. Только наверху виднелся люк, через который спустилась кровать. Но до этого люка было много сажен, и, чтобы добраться туда, надо было извне привести механизм в движение и снова поднять кровать наверх. Словом, как ни исследовал наваррский король свою тюрьму, нигде не было видно ни малейшей возможности спастись. Оставалось только ждать какого-нибудь счастливого случая; но откуда мог явиться таковой, Генрих не мог даже приблизительно представить себе. Вдобавок ко всему его начали мучить голод и жажда. Неужели о нем забыли, или… или это тоже входило в программу мести Анны Лотарингской? Уж не хотят ли уморить его с голоду? О, из всех смертей это была бы самая мучительная!

И снова, и снова принимался Генрих осматривать свою комнату, но, как и прежде, нигде не было видно ни малейших следов какого-нибудь выхода. А тут еще единственный луч света, шедший сверху, стал тускнеть и угас. Видимо, опять наступил вечер. Целые сутки провел он в заточении, а спасения не было… не было…

Генрих почти с отчаянием бросился на кровать. Он пытался не терять бодрости и веры в свою спасительную звезду, старался сохранить остатки своей обычной благодушно-иронической философии; однако действительность была так страшна, положение так безнадежно, что невольно в душу закрадывался смертельный ужас. Умереть таким молодым! Попасться в такую глупую ловушку? Покончить свои дни в тюрьме в тот самый момент, когда будущее, казалось, засверкало особенно радужной надеждой? О, какая бессмысленная, какая жестокая ирония судьбы!

Вдруг какой-то шум привлек обострившийся в тишине слух короля. Генрих вскочил и стал прислушиваться. Наверное, это скрипнули там наверху; может быть, поднимают люк, чтобы спустить узнику съестные припасы?

Шум повторился, однако он шел не сверху. Генрих не мог понять, откуда именно доносился он, но ему казалось, что этот шум, похожий на скрип отпираемого заржавленного замка, доносится не то снизу, не то сбоку, но уж никак не сверху.

Сердце сильно забилось у Генриха, в душе сверкнула новая надежда. Теперь звук стал явственнее, хотя принял совсем другой характер: где-то у стены осторожно, но настойчиво работали мотыгой. Теперь наваррский король уже отчетливо мог разобрать, что шум шел у стены из-под пола. Генрих соскочил с кровати и прилег ухом к полу. Да, шум становился все явственнее, сомневаться было невозможно — кто-то шел на помощь пленнику! Но кто? Ноэ? Гасконцы? Или другой неведомый друг?

Генрих не успел ответить себе на этот вопрос, как плита, на которой он лежал, покачнулась, и только он успел вскочить на ноги и отпрыгнуть в сторону, как эта плита поднялась, открывая проход. Из последнего вырвался луч света, и сейчас же в камеру вползли два человека. Один был в маске и имел вид знатного барина, в руках у него был фонарь, другой, по-видимому, был простым рабочим.

— Ваше величество, — сказал человек в маске, — мы друзья, пришедшие освободить вас!

«Где я слышал этот голос?» — подумал Генрих, невольно вздрогнув при словах незнакомца.

А человек в маске продолжал:

— Не шумите, не расспрашивайте, а прыгайте вниз, я выведу вас на свежий воздух! — Он протянул Генриху руку, помог ему спуститься и затем обратился к каменщику: — Надо поставить плиту на прежнее место и постараться привести все в прежний вид.

Они подождали, пока каменщик справится со своей задачей, и затем осторожно направились по узкому, невысокому подземному коридору. В нескольких местах они останавливались, и каменщик опять заделывал проходы, в нескольких местах замаскированный незнакомец запирал тяжелые железные двери. Наконец после получасового перехода открылась последняя дверь, и в лицо наваррского короля ударила струя свежего, сырого воздуха. Генрих поднялся на две ступеньки и вдруг увидел звездное небо, тогда как прямо перед ним с глухим шумом и рокотом катились темные массы воды.

— Это Луара! — кратко пояснил замаскированный. — Теперь следуйте за мною!

«Странное дело! — снова подумал Генрих. — Я положительно слыхал прежде этот голос!»

Некоторое время незнакомец вел спасенного Генриха вдоль берега Луары, наконец они углубились в сеть узких кривых переулочков.

— Куда вы меня ведете? — спросил Генрих.

— К спасению, государь.

— Значит, я был в большой опасности?

— В смертельной. Вас хотели уморить с голоду!

— Я так и думал, — пробормотал Генрих, который не мог отделаться от невольной дрожи.

— К счастью, друзья зорко следили за вами.

— Какие друзья?

Генрих увидел, как сверкнул взор незнакомца, когда последний с горечью ответил:

— Друзья, о дружеских чувствах которых вы даже не подозревали.

— А я увижу этих друзей?

— Да, сейчас! — Незнакомец указал на одну из дверей и прибавил: — Вот сюда! — И он отодвинулся, пропуская рабочего с киркой, в руках у которого был ключ.

— Значит, здесь живут мои неведомые друзья?

— Да.

— Но… вы?

— Я — выходец с того света.

— Что вы хотите сказать этим?

— А вот судите сами! — И с этими словами незнакомец одной рукой поднес фонарь к своему лицу, а другой приподнял маску.

У Генриха вырвался крик ужаса.

— Но это невозможно! Ведь ты умер! — крикнул он.

— Но сударь! — ироническим тоном произнес незнакомец, оправляя на себе маску. — Вы, конечно, поверите, что я не по доброй воле стал вашим другом.

— Еще бы! Я думаю!

— Но я повиновался полученным мною приказаниям.

— От кого?

— Вы это сейчас узнаете. — И замаскированный толкнул дверь, приглашая Генриха войти.

Наваррский король мгновение поколебался и сказал:

— Как знать? Может быть, ты расставил мне новую ловушку?

— К чему бы я стал тогда столько хлопотать над вашим освобождением? И для чего мне было показывать вам свое лицо?

— Ты прав! — И с этими словами Генрих вошел в дом.

Незнакомец повел его по полутемному коридору и наконец остановился перед дверью, но, перед тем как открыть ее, снова обернулся к Генриху и сказал:

— Государь, я был вашим ожесточенным врагом, однако за то зло, которое вы мне причинили…

— И которое ты сам навлек на себя, несчастный!

— Пусть! Но ведь если я и навлек на себя это зло, то надо согласиться, что, идя против вас, я лишь следовал приказаниям свыше. Я был душой и телом с вашими врагами…

— Ну и что же?

— Но, если эти враги станут вашими друзьями, простите ли вы меня?

— Да.

— И дадите ли вы мне слово, что не выдадите тайны моего воскрешения?

— Клянусь в этом!

— Благодарю вас, ваше величество!

Человек в маске постучал в дверь, и в ответ послышался женский голос, приглашавший войти. Дверь открылась, и изумленный Генрих очутился перед королевой Екатериной, которая встретила его следующими словами:

— Добро пожаловать, сын мой!

По ее знаку замаскированный ушел, закрыв за собою дверь. Тогда королева села и продолжала:

— Знаете ли вы, сын мой, что я вырвала вас из когтей смерти?

— Государыня!..

— Хотите забыть все прошлое и помнить лишь об одном: что вы — муж французской принцессы крови? Я понимаю, вы еще не освоились с происшедшим, еще не постигли логики вещей. Ну, так сядьте и выслушайте, что я вам скажу!

Генрих повиновался.

Королева продолжала:

— Этой ночью в Анжерском замке был заключен договор. Я хорошо знакома с Анжерским замком; я долго жила здесь с покойным королем-супругом и в свое время приняла все меры, чтобы иметь возможность слышать все происходящее в замке. Я прибыла вовремя и слышала все: совещание Генриха Гиза и Анны Монпансье с герцогом Анжуйским, разговор Анны с братом, а также все, что говорилось между вами и герцогиней Анной за ужином в зеленой комнате. И вот этот-то разговор окончательно решил мои сомнения. Я и прежде думала спасти вас, чтобы не усиливать партии Гизов, но после вашего благородного ответа этой злодейке Анне я поняла, что вся надежда будущего — только в вас! Теперь я разъясню вам в кратких словах всю сеть происшедших здесь переговоров. Гизам надо было во что бы то ни стало получить право распоряжаться вашей судьбой. Чтобы добиться этого права, они предложили Франсуа поднять восстание против короля Генриха Третьего и обещали ему поддержку для возведения на трон его, Франсуа. Однако последний тоже отравлен Гизами — он еще сам не знает этого, как не знает того, что яд, данный ему, действует медленно, но верно. Через год, самое большое через два, Франсуа не будет на свете. Это время Гизы хотели употребить на борьбу с королем, и борьба была бы легка, так как Гизы надеялись привлечь к себе единственных соперников, то есть Франсуа и вас. Анна надеялась, что ввиду затруднительного положения вы пойдете на соглашение с нею и сделаете ее своей женой. Если бы вы приняли ее предложение, она дала бы вам возможность бежать, а под видом вас для успокоения Франсуа был бы спущен в подземелье кто-нибудь другой. Если же вы не захотели бы согласиться, как это и случилось, то вас решено было уморить голодом в подземелье зеленой комнаты. Но… они ошиблись в расчетах! Я еще много лет тому назад велела устроить тайный ход в это подземелье, известный только мне одной, и им я и воспользовалась, чтобы спасти вас!

Екатерина замолчала. Генрих взял ее руку и почтительно поцеловал.

— Да, я должна была сложить оружие! — продолжала Екатерина, и в ее голосе звучала глубокая скорбь. — С самого начала я тщательно оберегала род Валуа от гибели. Но на моих глазах гибли отпрыски этого рода, не оставляя новых побегов. Теперь осталось только два представителя рода Валуа — Генрих и Франсуа. Франсуа отравлен, как я уже сказала, он — не жилец на белом свете. А Генрих — бездетен. К кому же перейдет трон? Неужели к Гизам? О нет! Это я уж никак не могла допустить! Так пусть же не угасают Бурбоны, и, если Валуа суждено умереть без продолжателя рода, пусть Генрих Бурбонский воссядет на древний трон французских королей!

— Но, государыня, — воскликнул наваррский король, — ведь кузен Генрих молод и здоров, он еще долго процарствует!

— Допустим, ну а… после него?

— Разве у него не может родиться сын?

— Нет! — грустно ответила Екатерина, покачав головой. — Однако, что бы то ни было, сколько бы ни продлилось царствование Генриха, я верю, что вы не пойдете ни на какие интриги, ни на какое насилие, чтобы захватить трон в свои руки. Если Генрих умрет без наследника — трон по праву ваш. Но обещаете ли вы мне, что до того времени вы будете всеми силами и мерами защищать трон Валуа от всякого посягательства на него извне?

— Обещаю и клянусь!

— Ну, так приди в мои объятия, сын мой! — И Екатерина, обняв наваррского короля, сердечно поцеловала его.

Генрих ответил ей таким же сердечным поцелуем и, встав на одно колено, торжественно провозгласил:

— Клянусь, что до последней капли крови, до последнего вздоха я буду защищать французский трон, корону и жизнь короля Генриха Третьего!

— Я верю тебе, сынок, — ответила Екатерина. — А теперь едем в Амбуаз!

По приказанию королевы были поданы лошади и экипаж, и Екатерина двинулась в обратный путь. Когда бойницы и стены анжерского замка были уже далеко за спиной, Генрих, ехавший верхом рядом с экипажем королевы, наклонился к окну и сказал:

— Воображаю удивление моих дружков Гизов, когда, заглянув в подземелье, они не найдут меня там!

— Их ждет, быть может, еще больший сюрприз, — ответила Екатерина. — Сейчас мой человек поедет в Блуа с письмом от меня к королю! Как бы им самим не попасть в положение, которое они готовили тебе!

Читатели, наверное, не забыли Рауля, прекрасного пажа, безумно влюбленного в Нанси. Но последняя была кокеткой и потому не подпускала особенно близко прекрасного Рауля, не давая ему, однако, терять надежду.

— Вот было бы славно, — не раз говаривала она ему, — если бы такая благоразумная девица, как я, вышла замуж за какого-то пажа! Нет-с, сударь, благоволите сначала выйти в люди и стать настоящим дворянином, а потом уж мы посмотрим.

Раулю было долго ждать, а потому однажды он подстроил Нанси ловкую штуку, сочинив для королевы Наваррской историю о ее похищении. Сначала Нанси сильно встревожилась, но так как дело обошлось без последствий, то она, решив на будущее время быть осторожнее, повела с Раулем прежнюю тактику.

Наконец Раулю удалось добиться повышения и из пажа стать шталмейстером. Казалось бы, все препятствия к браку устранены? Не тут-то было! Нанси опять нашла причину для отсрочки, заявив, что положение политических дел сейчас не таково, чтобы заниматься свадьбой. А тут, как мы уже упоминали в одной из первых глав этого романа, Генрих Наваррский услал Рауля с тайным политическим поручением к герцогине Анне.

Читатели уже знают, в чем состояло это политическое поручение, как знают и то, что Рауль с успехом выполнил его. Действительно, Анна полюбила красавца пажа и приблизила его к себе. В результате — пленение Анны, гибель шаланды, появление «призрака» в замке видама де Панестера и падение Рауля в недра ублиетты.

Но судьба благоволила к красавцу пажу, и он не разбился при падении, как того можно было бы ожидать. Ублиетты Панестерского замка уже давно оставались без употребления, и их дно заросло таким слоем тины и грязи, что представляло собою довольно мягкую подушку. К тому же Луара с течением времени отступила от прежнего русла, так что воды в ублиетте почти не было. Вот это-то и спасло жизнь Раулю.

Тем не менее падение было достаточно серьезным, и первый момент Рауль пролежал без чувств. Когда же сознание вернулось к нему и он стал двигать руками и ногами, то он убедился, что все дело ограничилось оглушением, но ни один член не был сломан у него.

Убедившись в этом, Рауль принялся первым делом выкарабкиваться из тины. После долгих усилий это удалось ему, и, взобравшись на каменистый выступ, он начал рассуждать обо всем происшедшем. Он сразу сообразил, что стал жертвой мистификации герцогини Анны. Однако в таком случае, значит, она жива? А если она жива и скрывается, то не делом ли ее рук было крушение шаланды? Но одна она не могла бы вызвать катастрофу. Значит, у нее оказался сообщник? Словом, как видит читатель, Рауль и тут не потерял обычной догадливости и быстро ориентировался в создавшемся положении.

Покончив с рассуждениями о прошлом, он перешел к настоящему, которое было далеко не утешительным. Ледяная сырость пронизывала все тело, темнота не позволяла ступить ни шага, так как, кто знает, быть может, где-нибудь зияла новая пропасть? И Рауль решил продержаться кое-как до наступления дня, когда, наверное, свет заглянет в эту мрачную трубу и даст возможность придумать что-либо для освобождения.

Вдруг его внимание привлек чей-то слабый стон, раздавшийся совсем близко от него. Рауль насторожился. Стон повторился, и этот звук показался ему просто райской мелодией. Во всяком случае это был товарищ по несчастью, а быть не одному в таком положении — это уже значительно больший шанс на спасение.

— Боже мой! Где я? — произнес тот же голос.

— Ба, да можно подумать, что это мой друг Гастон! — воскликнул Рауль.

— Боже, а это Рауль? — ответил Гастон.

— Да. Как вы сюда попали?

— Я отправился с видамом осматривать по поручению герцогини Анны ее комнаты, как вдруг пол подо мною поколебался и я упал. Я был так оглушен падением, что…

— Постойте-ка, друг мой! Прежде всего расскажите мне, каким образом вы очутились с герцогиней Анной?

— Мы вместе спаслись с шаланды.

— Гм! Это наводит на размышления… Ну-с, итак, вы отправились осматривать ее комнаты и попали в западню? Со мною случилось почти то же самое.

— Но как выйти отсюда?

— Нам придется обождать рассвета, так как в этой тьме ничего нельзя предпринять. По моим соображениям, нам уже недолго ждать!

Они замолчали, страстно впиваясь невидящим взором в непроглядную тьму. Действительно, Рауль оказался прав. Мало-помалу эта тьма рассеивалась, уступая место какой-то неопределенной серости. Сначала выдвинулись осклизлые, мрачные стены ублиетты, затем Рауль разглядел неясный силуэт Гастона, лежавшего в нескольких шагах от него, а вскоре стало достаточно светло, чтобы можно было вполне ориентироваться в их местонахождении.

Первым делом Рауль убедился, что они находятся на самом дне и что им не грозит никакая иная пропасть. Тогда он осторожно подошел к Гастону, помог ему выбраться на сухое место, освидетельствовал, не сломано ли что-нибудь у него, и затем, усевшись опять на выступ, сказал:

— Ну-с, а теперь, прежде чем выйти отсюда, нам необходимо поговорить!

— Поговорить? — удивленно переспросил Гастон.

— Вот именно! Многое во всей этой истории еще неясно для меня! — И Рауль принялся допрашивать Гастона с искусством опытного, заматерелого следователя.

Как ни вертелся бедный гасконец, ему все же пришлось сознаться в своем ослеплении и безумии.

Конечно, Рауль сурово выговорил Гастону всю мерзость его поведения, но вместе с тем разве Гастон уже не был наказан за свою измену и разве этот урок не отобьет у него охоту на будущее увлекаться женщинами в ущерб клятве? К тому же сам Рауль не чувствовал свою совесть достаточно чистой, так как и его роль при Анне была не из красивых. А главное — вдвоем было несравненно легче выбраться из этой западни, и потому, дав товарищу суровый нагоняй, Рауль великодушно отказался от права быть его судьей в этом деле и перешел к обсуждению способов бегства.

Способ был только один: надо было воспользоваться тем самым отверстием, через которое в ублиетту проникал свет. Это отверстие было поперечной трубой, которая соединяла ублиетту с Луарой. Правда, эта труба приходилась довольно высоко, но, встав на плечи друг другу, можно было добраться до нее.

Так и сделали. Гастон подставил свои плечи, Рауль вскочил на них, уцепился руками за край трубы и подтянулся к выступу. Утвердившись там, он заглянул в трубу и увидел воду, озаренную солнцем, и часть противоположного берега. Правда, у самого выхода труба была слишком узка, чтобы сквозь нее мог протиснуться человек, но у Рауля сохранился его кинжал, а камни, которыми была обложена труба, стали настолько дряблыми от времени, что расширить проход на небольшое расстояние было делом недолгих трудов.

Конечно, Рауль сейчас же принялся за работу, и скоро его радостный возглас оповестил Гастона, что выход найден. Однако их испытания еще не кончились. Ведь опасно было выходить при свете дня: не для того спровадила герцогиня обоих молодых людей, чтобы пощадить их, если им удастся выбраться. Следовательно, затаив муки голода и жажды, приходилось ждать до вечера.

Наконец яркий луч света, пробивавшийся в ублиетту из боковой трубы, стал меркнуть. Тогда Рауль вскочил снова на плечи своего товарища по несчастью, взобрался на выступ, укрепился и протянул Гастону руки, в свою очередь помогая ему подняться туда же. Затем они поползли по трубе навстречу свободе и жизни.

У ворот города Нерака виднелся хорошенький белый домик, окруженный деревьями и украшенный ползучим виноградом. В один прекрасный январский вечер, когда было тепло, как весной, когда по всей долине цвели подснежники и зеленел газон со скромно распускающимися то там, то сям фиалками, по террасе белого домика рука об руку прогуливались двое молодых людей — молоденькая девушка и красивый дворянчик, костюм которого свидетельствовал, что он только что прибыл из дальнего и трудного путешествия. Молодой человек говорил очень бойко и красиво, а девушка внимательно слушала его, хотя ироническая улыбка все время не сбегала с ее лица.

— Возлюбленный мой Рауль, — сказала она наконец, — вы изъясняетесь чрезвычайно поэтично, но так бестолково, что мне очень трудно понять что-либо!

— Ах, дорогая моя Нанси, но это всегда происходит, когда накопится столько новостей!

— Ну-с, тогда начнем спрашивать по порядку. Итак, король возвращается?

— Да, я опередил его всего на несколько минут.

— А Ноэ? Лагир?

— Они с ним.

— А шаланда?

— Как я уже говорил вам, шаланда потерпела крушение, но бочки удалось спасти.

— Вот тут-то как раз ваш рассказ становится очень непонятен!

— Но что же тут непонятного? Выбравшись вечером из ублиетты, мы с Гастоном переплыли на другую сторону Луары, где оставались Гардуино и Лагир. Там нас обсушили, накормили. Тем временем прибыл Ноэ, а с ним — сир д'Энтраг, двенадцать вооруженных молодцов и большая лодка. Узнав, что король, по всем признакам, попал в плен, Ноэ предложил осадить замок и взять его приступом. Мы переехали обратно Луару и постучались в двери замка. Так как нам никто не отворил, то мы высадили дверь. Замок оказался совершенно пустым, и только в одной из комнат мы нашли плачущую Берту де Мальвен.

— А король?

— Короля отправили под надежным эскортом в Анжер, куда нам, разумеется, нельзя было соваться открыто. Тогда мы решили, что король уж как-нибудь выкарабкается из беды, в которую он попал, а нам следует заняться спасением бочек.

— Это было не легкой работой, должно быть?

— Нам пришлось употребить две ночи подряд, чтобы вытащить все бочки из воды и погрузить их на барку. Только под утро второй ночи дело было окончено. Вдруг мы увидели большую лодку, быстро спускавшуюся по Луаре; на носу ее стоял человек, махавший белым платком. Ноэ пригляделся и крикнул нам, что это наш король. Действительно, это оказался наш возлюбленный монарх.

— Но откуда он явился?

— Из Амбуаза.

— От королевы-матери?

— Именно.

— И ему удалось ускользнуть из рук герцога Гиза и герцогини Монпансье, этой «женщины-дьявола», как ее называют?

— По-видимому, да, так как он был на свободе.

В этот момент на горизонте показалось облако пыли.

— А вот, должно быть, и сам король! — сказал Рауль.

Действительно, вскоре вдали вырисовался конный отряд из шести человек, во главе которого несся всадник с большим белым пером.

Тогда Нанси, опять обратившись к Раулю, сказала ему:

— Милый мой Рауль, вы очень подробно рассказали мне о своих приключениях, но упустили один пункт, которого вы коснулись бегло и мимоходом.

— А именно, дорогая моя?

— Что вы делали в Нанси, в этом одноименном со мною городе?

— Я исполнял возложенное на меня поручение.

— А что это было за поручение?

— Это политическая тайна, милочка!

— Как бы не так! Ну-с, так как под предлогом политики вы несколько позабыли про свои клятвы и обеты…

— Да никогда!

— Рассказывайте! Я все время имела кое-какие сведения о вас!

— Но я люблю вас, Нанси!

— Вот в этом-то мне и нужно сначала убедиться, а потому я откладываю наш брак.

— До какого времени?

— До того, как мы отправимся в Париж!

В этот момент Генрих Наваррский на всем скаку подъехал к белому домику, сразу осадил лошадь и соскочил на землю. Услышав последние слова Нанси, он крикнул:

— Не отчаивайся, милый Рауль! Ведь Нанси — известная кокетка!

— Ах, ваше величество! — воскликнула Нанси, покраснев.

— Но тебе не долго ждать, — докончил Генрих, — потому что в Париже мы будем очень скоро! — И верный своим галантным привычкам король, подойдя к хорошенькой Нанси, расцеловал ее в обе щечки.