© И. Заславская, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Место в окрестностях В. 5 февраля

Его доставил вертолет, который по памяти, словно ночная бабочка, уверенно летел сквозь ночь. Чуть трепетали пыльные лопасти, облетая засады гор, безмолвных, словно великаны, уснувшие плечом к плечу.

Над ними расстилалось бархатное небо. Внизу шумел густой лес.

Пилот обернулся к пассажиру и указал ему на громадный белый котлован в земле, похожий на раскаленное жерло вулкана.

Вертолет повернул в том направлении.

Спустя семь минут они приземлились на обочине автострады. Магистраль была перекрыта, и район оцеплен полицией. Человек в синем костюме подошел встретить пассажира под самый винт, придерживая трепетавший на ветру галстук.

– Добро пожаловать, доктор, ждем вас, – постарался он перекричать шум моторов.

Горан Гавила не ответил.

Спецагент Стерн продолжал:

– Пойдемте, я вам все объясню по дороге.

И они направились по неровной тропке, оставив за спиной гул вертолета, который снова взлетел, ввинчиваясь в чернильное небо.

Туманная завеса скользила, как саван, обнажая очертания холмов. Вокруг плыли растворенные в ночной влаге запахи леса, пронизывая одежду и добираясь до тела.

– Все было непросто, уверяю вас. Словами не передашь, это надо видеть.

Агент Стерн шел на несколько шагов впереди Горана, раздвигая ветви кустов, и, не оборачиваясь, продолжал рассказывать:

– Все началось сегодня утром, около одиннадцати. Двое ребятишек шли по тропинке со своей собакой. Входят в лес, поднимаются на холм и оттуда спускаются на поляну. Собака – лабрадор-ретривер, они любят копать, сами знаете… Словом, пес вдруг почуял что-то, стал сам не свой и как начал копать. Тут первый и вылез.

Горан сдерживал шаг, поскольку растительность на холме становилась все гуще, а сам склон – все круче. Он заметил у Стерна небольшую прореху на штанине, возле колена, – стало быть, этой ночью он немало побродил среди этих зарослей.

– Ребятишки, разумеется, сразу убежали и доложили местной полиции, – продолжал агент. – Те приехали, осмотрели местность, рельеф, стали искать улики. Все как положено. Потом кому-то стукнуло в голову выкопать другую яму – нет ли чего еще…. И вот он, второй! Тогда они вызвали нас. Мы ведь тут с трех часов торчим. Кто знает, сколь их там под землей? Ну вот, прибыли мы, значит…

Перед ними открылась небольшая поляна, освещенная прожекторами, – световое жерло вулкана. Внезапно запахи леса исчезли, и обоим в нос ударила характерная вонь. Горан поднял голову, потянул ноздрями:

– Фенол.

И увидел.

Круг небольших могил. И людей – человек тридцать – в белых комбинезонах, которые в этом марсианском галогеновом свете раскапывали ямы лопатками и осторожно расчищали их метелками. Кто-то прочесывал траву, кто-то фотографировал и записывал в журнал каждую находку. Движения их были замедленными, жесты – точными, обдуманными, но словно бы под гипнозом, и всех окутывала какая-то сакральная тишина, которую время от времени нарушало лишь слабое щелканье вспышек.

Горан выделил среди них агентов Сару Розу и Клауса Бориса. Еще там был Рош, старший инспектор, который узнал его и тут же широкими шагами двинулся навстречу. Он собирался что-то сказать, но доктор опередил его вопросом:

– Сколько?

– Пять. Каждая длиной пятьдесят сантиметров, шириной двадцать и пятьдесят глубиной… Что, по-твоему, хоронят в таких ямах?

Во всех одно и то же. Одно и то же.

Криминолог сверлил его глазами в ожидании ответа.

И дождался:

– Левую руку.

Горан обвел взглядом людей в белых комбинезонах, копошившихся на этом нелепом кладбище под открытым небом. Земля вернула только разложившиеся останки, но корень этого уходил в глубины времени, в нереальное бытие.

– Это они? – спросил Горан, хотя уже знал ответ.

– Судя по анализу ПЦР, это лица женского пола, белые, от семи до тринадцати лет.

Девочки.

Рош произнес эту фразу без всякого выражения. Будто долго сдерживал плевок, от которого горечь разлилась во рту.

Дебби. Анника. Сабина. Мелисса. Каролина.

Двадцать пять дней назад провинциальный журнальчик поместил заметку: пропала ученица престижного интерната для детей богатых родителей. Двенадцатилетняя девочка по имени Дебби. Все решили, что это бегство. Одноклассники видели, как она выходила из школы после уроков. Ее отсутствие было замечено только во время вечерней переклички в дортуаре. Сюжет, изложенный снисходительным тоном, занял половину третьей полосы; в благополучном исходе поисков поначалу никто не сомневался.

Затем исчезла Анника.

Десятилетняя девочка из предместья с деревянными домиками и белой церковью. Решили, что она заблудилась в лесу, куда частенько ездила на велосипеде. В поисках приняли участие все жители пригорода. Но безрезультатно.

Прежде чем люди осознали, что произошло на самом деле, грянул третий случай.

Третью звали Сабина, самая маленькая. Семь лет. Случилось это в городе, в субботний вечер. Родители вместе с дочкой отправились в луна-парк, как и прочие семьи с детьми. Там, на карусели, она села на лошадку, рядом было полно других детей. Мать увидела ее на первом круге и помахала ей. На втором помахала снова. А на третьем Сабины уже не было.

Только тогда кое у кого мелькнула мысль, что пропажа трех девочек на протяжении трех дней – явно неспроста.

Были развернуты полномасштабные поиски. Последовали сообщения по телевидению. По городу поползли слухи, что действует один или несколько маньяков, возможно даже банда. По сути, сведения, дающие возможность выстроить более или менее обоснованную версию, у следствия отсутствовали. Полиция установила горячую линию для сбора информации, хотя бы и анонимной. Звонков было сотни; на их проверку ушли бы месяцы. Но никаких следов пропавших девочек так и не обнаружили. В комиссариате полиции никак не могли договориться, под юрисдикцию какого отдела попадает этот случай.

Наконец в дело вступила следственная группа по расследованию особо тяжких преступлений во главе со старшим инспектором Рошем. Поиски пропавших детей не входили в его компетенцию, но общий психоз достиг такого накала, что было решено сделать исключение.

Рош и его группа уже работали вовсю, когда исчезла четвертая девочка.

Мелисса была старше всех – тринадцать лет. Как и всем девочкам в округе, родители запретили ей выходить по вечерам, боясь маньяка, державшего в страхе весь город. Но это вынужденное затворничество совпало с днем ее рождения, и у Мелиссы были на тот вечер свои планы. Они с подружками замыслили побег и решили провести вечер в местном боулинге. Все подружки явились. Не пришла только Мелисса.

После ее исчезновения началась охота на монстра, порой весьма сумбурная, несогласованная. Жители объединились, готовые самолично вершить правосудие. Полиция установила блокпосты на всех дорогах. Проверки всех бывших заключенных или подозреваемых в преступлениях, связанных с малолетними детьми, ужесточились. Родители не отпускали детей одних из дому даже в школу. Многие учебные заведения закрылись ввиду неявки учащихся. Люди покидали свои дома только в самых крайних случаях. Вечером, после восьми часов, города и деревни буквально вымирали.

Какое-то время известий о новых исчезновениях не поступало. И многие начали думать, что принятые меры предосторожности достигли желаемого эффекта – отпугнули маньяка. Но это было заблуждение.

Похищение пятой девочки стало самым скандальным.

Каролина, одиннадцать лет. Ее утащили прямо из постели, в которой она спала рядом с комнатой ничего не заметивших родителей.

Пять девочек за неделю! Потом семнадцать дней затишья.

До сего момента.

До этих пяти погребенных детских рук.

Дебби. Анника. Сабина. Мелисса. Каролина.

Горан уперся взглядом в круг этих могилок. В жуткий хоровод ручек. Казалось, вот-вот зазвучит детская песенка.

– Теперь уже ясно, что это не простые исчезновения, – говорил Рош, подзывая к себе команду.

Обычная практика. Роза, Борис и Стерн подошли и стали слушать, опустив глаза в землю и сцепив руки за спиной.

– Я думаю о том, кто привел нас сюда в этот вечер. О том, кто все это предвидел. Мы здесь, потому что он так захотел, это его замысел. И все это он устроил для нас. Этот спектакль для нас, господа. Только для нас. Тщательно подготовленный спектакль. Он предвкушал этот момент и нашу реакцию. Хотел ошеломить. Показать, как он велик и всесилен.

Все закивали.

Кто бы он ни был, этот постановщик, его ничем не проймешь.

Рош, давно включивший Гавилу в группу как полноправного специалиста, вдруг заметил, что криминалист, глядя в одну точку, напряженно о чем-то думает.

– А ты, доктор, что скажешь?

И тогда Горан нарушил воцарившуюся тишину единственным словом:

– Птицы.

Поначалу никто его не понял.

А он после паузы невозмутимо продолжил:

– Я сначала не заметил, только сейчас обратил внимание. Странно. Послушайте.

Из тьмы леса доносилось птичье многоголосье.

– Поют, – удивленно проговорила Роза.

Горан обернулся к ней и кивнул.

– Реагируют на свет. Перепутали прожектора с солнцем. Вот и поют, – пояснил Борис.

– По-вашему, это и есть замысел? – спросил Борис, повернувшись к нему. – Или… пять зарытых рук. Конечности. Без тел. И вы считаете, в этом нет особого зверства. Нет тела – нет лица. Нет лица – нет человека, нет личности. Спрашивается, где же девочки? Ведь их тут нет, в этих ямах. Мы не можем заглянуть им в глаза и потому не ощущаем всей глубины трагедии. Ведь это, собственно говоря, не люди. Это лишь части… Они не могут вызвать сострадание. Он не явил нам такой милости. Страх – вот наш удел. Нам не дано оплакивать этих малюток. Он лишь дал нам понять, что они мертвы. По-вашему, это имеет смысл? Стаи птиц кричат во мраке, который прорезал искусственный свет. Мы их не видим, а они наблюдают за нами – тысячи птиц. Что это? Вроде бы обычное явление. А на поверку – плод иллюзии. Вот и надо приглядеться к иллюзионистам: зло порой вводит нас в заблуждение, маскируясь под вполне обычное явление.

Все молчали. Казалось, криминалисту вновь удалось выявить вроде бы мимолетный, но навязчивый символический смысл. Тот, который прочие обычно не видят, или, как в данном случае, не слышат. Детали, контуры, нюансы. Тень от предметов, темная аура, в которой таится зло.

У каждого маньяка свой четкий почерк, в котором он обретает удовлетворение, которым гордится. Труднее всего понять его умонастроение. Затем и нужен Горан. Для того-то его и вызвали, чтобы он обнаружил это необъяснимое зло с помощью эффективных средств своей науки.

В этот момент к ним подошел рабочий в белом комбинезоне и растерянно доложил:

– Господин инспектор, тут еще кое-что… Рук стало шесть.

Учитель музыки заговорил.

Но ее поразило не это. Такое бывает. Многие одинокие личности высказывают свои мысли в заточении домашних стен. Миле и самой случалось говорить вслух, когда она бывала дома одна.

Нет. Новизна была в другом. Окупилась целая неделя сидения в промерзшей машине, припаркованной перед серым домом; неделя подглядывания в маленький бинокль за перемещениями человека лет сорока, пухлого и рыхлого, который спокойно курсировал по своей небольшой упорядоченной вселенной, повторяя одни и те же жесты, словно ткал ему одному видимый узор паутины.

Учитель музыки заговорил. Новым на сей раз было то, что он произнес имя.

Мила следила за тем, как буква за буквой слетают с его губ. Пабло. Это подтверждение, ключ, открывающий доступ в таинственный мир. Теперь она это знала.

Учитель музыки принимал гостя.

Еще десять дней назад Пабло был всего лишь восьмилетним быстроглазым мальчишкой с темно-русыми волосами, который раскатывал по кварталу на своем скейтборде. Это было неизменно: по всем поручениям матери и бабки Пабло гонял на скейте. Часами мог сновать на этой доске взад-вперед по улице. Для соседей, наблюдавших за ним в окно, малыш Паблито (так его все называли) уже стал привычной деталью пейзажа.

Быть может, именно потому в то февральское утро никто из обитателей жилого квартала, знавших друг друга по именам и ведущих однообразную жизнь, ничего не заметил. На пустынной улице появился зеленый универсал «вольво» (недаром учитель музыки выбрал машину, похожую на прочие семейные фургоны на подъездных аллейках). Тишину – такой привычный атрибут субботнего утра – нарушали только ленивое шуршание шин по асфальту и стальное царапанье скейтборда, набирающего скорость. Пройдет шесть долгих часов, прежде чем кто-то заметит, что в звучании субботнего утра недостает именно этого царапанья и что малыша Пабло холодным солнечным утром поглотила ползучая тень, намертво оторвав его от любимого скейта.

Полицейские, которые после подачи заявления наводнили сонный квартал, окружили доску на четырех колесиках.

Это случилось всего десять дней назад.

Возможно, теперь уже поздно для Пабло. Для хрупкой детской души. Для того, чтобы без последствий вырвать его из кошмара.

Теперь скейт лежит в багажнике полицейской машины вместе с игрушками, одеждой, другими вещдоками, которые Мила буквально обнюхала, чтобы взять след, который привел ее к этой бурой норе. К учителю музыки, что преподает в высшем учебном заведении, а еще играет на органе в церкви утром по воскресеньям. Вице-президент музыкального общества, он каждый год проводит небольшой фестиваль, посвященный Моцарту. Застенчивый холостяк, очкарик с залысинами на лбу и мягкими влажными руками.

Мила рассмотрела его как следует. Наблюдательность – ее талант.

Она шла в полицию с вполне конкретной целью и, закончив академию, всю себя посвятила профессии. Уголовные элементы или закон как таковой ее не интересовали. Не для того она без устали обшаривала каждый закуток, где незаметно кроется чья-то тень.

Прочитав имя Пабло по губам учителя, Мила почувствовала острую боль в правой ноге – то ли от многочасового сидения в машине в ожидании этого знака, то ли от раны на бедре, на которую пришлось накладывать швы.

«Ничего, потом займусь лечением», – пообещала она себе. Потом. А сейчас, едва в голове оформилась эта мысль, Мила приняла решение немедленно войти в тот дом, чтобы разрушить чары и прекратить этот кошмар.

– Докладывает агент Мила Васкес. Обнаружен подозреваемый в похищении малолетнего Пабло Рамоса. Проживает в доме бурого цвета, номер двадцать семь по бульвару Альберас. Возможны осложнения.

– Вас понял, агент Васкес. Направляем двоих патрульных, они будут у вас минут через тридцать.

Долго.

Тридцати минут у Милы нет. И у Пабло нет.

Страх оказаться лицом к лицу с формулой «слишком поздно» заставил ее двинуться по направлению к дому.

Голос из рации звучал далеким эхом, а она, держа пистолет у бедра и бдительно озираясь, мелкими быстрыми шагами добралась до белого забора, которым дом был обнесен только сзади.

Громадный белоствольный платан простер над ним свою крону. Листья то и дело меняли цвет, по воле ветра показывая серебристую изнанку. Мила подошла к деревянной калитке, прильнула к штакетнику, прислушалась. Время от времени в уши ударяли волны рок-музыки, донесенные ветром бог знает откуда. Мила, вытянув шею, заглянула за калитку и окинула взглядом ухоженный сад, сарайчик, красный резиновый шланг, змеящийся по траве к дождевальной установке. Пластиковую мебель, газовую печь для барбекю. Все тихо. Лилово-сиреневые двери матового стекла. Мила протянула руку и откинула щеколду. Петли чуть скрипнули, когда она приоткрыла калитку ровно настолько, чтобы протиснуться в сад.

И тут же закрыла: если кто выглянет в окно, ничего не заметит. Все должно оставаться как было. Затем она пошла, как учили в академии, на цыпочках, чтобы не сминать траву, готовая ринуться вперед при малейшей необходимости. В несколько мгновений она была уже у черного хода, с той стороны, с которой тени не отбросить, даже если заглянешь в дом. Что она и сделала. Сквозь матовые стекла что-либо разглядеть трудно, но по очертаниям мебели понятно: это подсобка. Мила легонько коснулась дверной ручки и нажала. Послышался щелчок замка.

Открыто.

Учитель музыки наверняка чувствует себя надежно в берлоге, которую обустроил для себя и своего пленника. Вскоре Миле станет ясно зачем.

Линолеум на полу скрипел при каждом движении резиновых подошв. Она пыталась изо всех сил ступать потише, но вскоре поняла, что кеды лучше снять. Босая, она вошла в коридор и услышала его голос.

– Еще мне нужна упаковка кулинарной бумаги. И средство для чистки керамики… да, именно это… Потом купите мне шесть пакетов куриного супа, сахар, телепрограмму и две пачки сигарет «лайт», обычной марки.

Голос доносился из гостиной. Учитель музыки отдавал распоряжения по телефону. Слишком занят, чтобы выходить самому? Или не хочет оставлять без присмотра своего гостя?

– Да, дом двадцать семь, бульвар Альберас. Благодарю. И принесите сдачу с пятидесяти, а то у меня больше нет наличных.

Мила двинулась на голос, прошла мимо зеркала, отразившего ее в искаженном виде, как в комнате смеха. Когда подобралась к двери комнаты, напрягла руку с пистолетом, выдохнула и возникла на пороге. Она ожидала застигнуть его врасплох, быть может, спиной к ней и все еще с трубкой в руке, возле окна. Отличная была бы мишень.

Но нет.

Гостиная пуста, трубка лежит на аппарате как положено.

Мила поняла, что никто не говорил по телефону из этой комнаты, когда почувствовала на затылке холодное прикосновение дула.

Он подошел сзади.

«Дура!» – выругала она себя. Учитель музыки отлично обустроил свое логово. Скрипнувшая садовая калитка и звук шагов были сигналами постороннего присутствия. Затем он разыграл телефонный звонок, чтобы подманить жертву. А также кривое зеркало – оно помогло ему незаметно оказаться у нее за спиной. Все, чтобы заманить ее в ловушку.

Она почувствовала движение руки, протянутой за ее оружием, и выпустила его.

– Стреляй, но тебе все равно не уйти. Скоро здесь будет полиция, так что лучше тебе сдаться добровольно.

Он не ответил. Скосив глаза, она разглядела часть лица. Неужели он улыбается?

Учитель музыки отступил. Пистолет больше не упирался ей в затылок, но Мила не переставала чувствовать магнитное притяжение пули в затворе. Человек обошел ее сбоку и наконец оказался в поле зрения. Он долго смотрел на нее, не глядя в глаза. Что-то в глубине его зрачков показалось Миле входом в преисподнюю.

Учитель музыки спокойно повернулся к ней спиной и пошел к пианино, стоявшему у стены. Подойдя, сел на табурет и окинул взглядом клавиатуру. Затем положил оба пистолета на край, с левой стороны.

Руки взлетели вверх и тут же опустились на клавиши.

Комната наполнилась звуками Ноктюрна № 20 до-диез минор Шопена, и Мила едва не задохнулась от напряжения шейных мышц. Пальцы маэстро легко двигались по клавишам, завораживая, гипнотизируя Милу нежностью звуков.

Пытаясь вернуть ясность сознания, она потихоньку скользила назад босыми пятками, пока вновь не очутилась в коридоре. Там перевела дух и немного успокоила бешено бьющееся сердце. Затем неотступно преследуемая мелодией, обежала все помещения. Кабинет. Ванную. Кладовку.

Добралась до закрытой двери.

Толкнула створку плечом. Рана на бедре отозвалась болью, и Мила перенесла упор на дельтовидную мышцу. Деревянная створка подалась.

Слабый свет из коридора разрядил завесу мрака в помещении, где окна казались заколоченными. Следуя за бликом света, Мила встретилась взглядом с парой влажных испуганных глаз. Паблито сидел там, на кровати, подтянув ноги к худенькому тельцу. На нем были только трусики и майка. Судя по выражению лица, он пытался сообразить, стоит или нет бояться Милу, является ли и она частью его кошмарного сна.

– Пойдем отсюда, – сказала она то, что всегда говорила потерявшемуся ребенку.

Он закивал, вытянул руки и обхватил ее за шею. Мила прислушалась к звукам, доносившимся из гостиной: музыка продолжала свою погоню за ней. Ей вдруг стало страшно, что пьеса слишком скоро кончится и они не успеют уйти из дома. В сознании возникла новая тревога. Она рискует жизнью – своей и заложника. И теперь ей страшно. Страшно снова ошибиться. Страшно споткнуться на последнем шаге, который вынесет ее прочь из этой проклятой норы, и понять, что дом ее не выпустит, опутает коконом, навсегда сделает своей пленницей.

Однако дверь распахнулась, и они очутились в скудном, но утешительном свете дня.

Когда сердцебиение совсем унялось и она сумела выбросить из головы пистолет, оставшийся в доме, и покрепче прижать Пабло к себе, согреть своим теплом, избавить от всех страхов, мальчик шепнул ей на ухо:

– А она с нами не пойдет?

Ноги вдруг отяжелели, как будто вросли в землю. Она пошатнулась, но равновесия не потеряла.

И спросила, сама не зная зачем, быть может подчиняясь осознанию, от которого стыла кровь:

– А где она?

Мальчик поднял руку и пальцем показал на второй этаж. Дом насмешливо, будто издеваясь, пялился на них всеми своими окнами и распахнутой дверью, которая только что выпустила их.

И тогда страх ушел совсем. Мила преодолела последние метры, отделявшие ее от машины. Усадив маленького Пабло на сиденье, она сказала ему тоном торжественного обещания:

– Я скоро.

И ее вновь поглотил дом.

Шесть рук. Пять имен.

С этой загадкой опергруппа покинула лесную поляну, переместившись в стоящий на дороге фургон. Горячий кофе с бутербродами не слишком вязался с возникшей ситуацией, хотя и был призван хоть как-то взбодрить присутствующих.

Впрочем, никто в это холодное февральское утро и не подумал протянуть руку к еде.

Стерн вытащил из кармана коробочку с мятными пилюлями и вытряхнул две на ладонь, а затем отправил прямо в рот. Сказал, что они помогают ему думать.

– Как это возможно? – добавил он, обращаясь больше к себе, чем к другим.

– Скотство! – почти неслышно вырвалось у Бориса.

Роза искала в фургоне точку, на которой можно было бы сосредоточить внимание. Горан заметил это. Он понимал, что ее мучает: у нее дочь – ровесница тех девочек. Когда сталкиваешься с преступлениями против малолетних, прежде всего думаешь о своих детях. Спрашиваешь себя: что, если… Но не даешь себе закончить этот вопрос, потому что от одной мысли плохо становится.

– По кускам выдает, – пробормотал старший инспектор Рош.

– Мы для этого здесь? Собирать трупы? – с досадой спросил Борис, человек действия, не представлявший себя в роли могильщика.

Он рассчитывал на поимку преступника. Остальные закивали в такт его словам.

– Разумеется, главное – найти виновного, – успокоил их Рош. – Но мы не можем уклониться от поиска останков.

– Это все нарочно.

Все уставились на Горана в недоумении.

– Лабрадор, который учуял и раскопал руку, входит в планы преступника. Он наблюдал за ребятишками с собакой и знал, что они пойдут гулять в лес. Потому и разместил там свое маленькое кладбище. Идея проста. Он завершил свое «дело» и показал его нам – вот и все.

– То есть нам его не схватить? – вспылил Борис, не в силах поверить тому, что услышал.

– Вам лучше меня известно, как делаются подобные вещи.

– Но ведь он не успокоится? Он снова будет убивать? – Роза тоже не желала мириться с этим. – На сей раз выгорело, значит он попробует еще.

Она ждала возражений, но Горан молчал. Даже будь у него готовый ответ – как найти слова, чтобы выразить: с одной стороны, конечно, это жуткое зверство, а с другой – хочется, чтобы оно повторилось. Поскольку нет другой возможности схватить преступника, если он не проявит себя снова, и все они это понимали.

Старший инспектор Рош вновь подал голос:

– Обнаружив тела, мы хотя бы дадим родителям возможность устроить похороны и навещать могилу.

Рош, по обыкновению, вывернул вопрос наизнанку, представив его в политкорректном виде. Он уже репетировал пресс-конференцию, на которой надо будет смягчить подробности и позаботиться о собственном имидже. Прежде всего скорбь – чтобы выиграть время. А уж потом расследование и виновные.

Но Горан заранее знал, что ничего у Роша не выйдет: журналисты все равно примутся обсасывать каждую деталь этой истории и непременно подадут ее под кровавым соусом. Уж теперь-то они ему ничего не спустят: каждый его жест, каждое слово будет истолковано как торжественное обещание. Рош уверен, что сумеет удержать в узде репортеров, изредка подбрасывая им то, чего они так жаждут. Горан оставил старшего инспектора пребывать в этой зыбкой иллюзии.

– Надо придумать, как обозвать этого типа, пока пресса на нас не накинулась, – заключил Рош.

Горан был согласен, но по другой причине. У доктора Гавилы, как у любого криминалиста, сотрудничающего с полицией, были свои методы. Первый – приписывать преступнику черты, позволяющие превратить неясную, неопределенную фигуру в нечто человеческое. Ибо перед лицом столь жуткого, столь бессмысленного зла людям свойственно забывать, что преступник – такой же человек, как и его жертва, что он зачастую живет нормальной жизнью, имеет работу, а то и семью. Обосновывая свой тезис, доктор Гавила то и дело напоминал студентам в университете, что всякий раз, когда случалось изловить серийного убийцу, его соседи и домашние были до крайности удивлены.

«Мы называем их чудовищами, поскольку чувствуем, как далеки они от нас, и мы хотим их видеть другими, – говорил он на семинарах. – А они всем и во всем похожи на нас. Чтобы как-то оправдать человеческую природу, мы отказываемся верить, что наш ближний способен на такое. Антропологи называют этот фактор „деперсонализацией преступника“. Это как раз и представляет собой главное препятствие в поимке серийного убийцы. Человека можно поймать, потому что у него есть слабые места. У монстра их нет».

В аудитории у Горана всегда висела одна и та же черно-белая фотография ребенка. Маленького, пухленького, беззащитного человеческого детеныша. Студенты, видя ее каждый день, проникались нежностью к этому изображению. И когда (обычно где-то в середине семестра) кто-то из них, набравшись смелости, спрашивал, кто это, Горан призывал их угадать. Догадки были самые разнообразные и причудливые. А он веселился, глядя на их лица, после того как объявлял, что, вообще-то, это Адольф Гитлер.

После войны вождь нацизма стал в коллективном сознании чудовищем, и народы-победители не желали воспринимать его иначе. Вот почему детских фотографий фюрера никто не знал. Монстр не может быть ребенком, не может внушать иных чувств, кроме ненависти, не может жить такой же жизнью, как его сверстники, ставшие жертвами.

«Очеловечить Гитлера значило бы каким-то образом объяснить его, – говорил Горан студентам. – Но общество пребывает в убеждении, что высшее зло объяснить и понять нельзя. Ведь любая попытка объяснения в какой-то мере оправдывает это зло».

В фургоне опергруппы Борис предложил присвоить устроителю этого кладбища рук имя Альберт, в память о старом деле. Предложение вызвало у присутствующих улыбку, и решение было принято.

Отныне все члены опергруппы будут называть убийцу этим именем. И день за днем Альберт начнет обретать черты. Нос, глаза, лицо, собственную жизнь. Каждый станет представлять его по-своему, но уже во плоти, а не как ускользающую тень.

– Альберт, значит?

После совещания Рош все еще мысленно взвешивал медийный эффект этого имени, обкатывал его во рту, словно пробовал на вкус. А что, может быть.

Но старшего инспектора неотступно терзала другая мысль. И он поделился ею с Гораном.

– Если хочешь знать, я согласен с Борисом. Боже правый! Ну не могу я заставлять моих людей искать трупы, в то время как этот психопат всех нас выставляет дураками!

Горан понимал, что, говоря о «своих людях», Рош прежде всего имеет в виду себя. Ведь это на него посыплются все шишки за отсутствие результата, именно его станут обвинять в неэффективности действий федеральной полиции, неспособной поймать убийцу.

К тому же оставался нерешенным вопрос с шестой рукой.

– Я решил пока не разглашать новость о существовании шестой жертвы.

Горан оторопел:

– Как же мы тогда узнаем, кто это?

– Я все продумал, не волнуйся.

«The Piper at the Gates of Dawn», 67-й. «A Sauceful of Secrets», 68-й. «Ummagumma», 69-й, как саундтрек к фильму «Еще». В 71-м – «Meddle». До этого был еще один, в 70-м, это точно. Название вылетело из головы. Но помнится, на обложке была корова. Черт, как же назывался альбом?

Надо бы заправиться.

Индикатор был почти на нуле; лампочка перестала мигать – загорелась ровным красным светом.

Но ему не хотелось останавливаться.

Он уже пять часов за рулем и проехал почти шестьсот километров. Но оттого, что между ним и тем, что случилось ночью, такой внушительный разрыв, ему не стало легче. Руки судорожно сжимают руль. Шейные мышцы напряжены до боли.

Он на мгновение оглянулся.

«Не думать… не думать…»

Он загружал ум знакомыми, утешительными воспоминаниями. В последние десять минут сосредоточился на полной дискографии «Пинк Флойд», а перед этим в течение четырех часов перебирал названия любимых фильмов, имена хоккеистов, которые последние три сезона играли за любимую команду, бывших одноклассников и учителей. Дошел даже до миссис Бергер. Как, интересно, она поживает? Любопытно было бы повидать ее. Лишь бы отгородиться от той мысли. Теперь вот ум застрял на этом проклятом альбоме с коровой на обложке.

И мысль вернулась.

Скорей избавься от нее. Загони в дальний угол мозга, где уже несколько раз за ночь смог ее удержать. Иначе опять будешь обливаться потом, а то и слезами отчаяния. Впрочем, недолго. Страх возвращался и стискивал железной хваткой желудок. Но он не давал ему затуманить сознание.

«Atom Heart Mother».

Вот как называется диск. Миг счастья, правда мимолетный. В его положении о счастье мечтать не приходится.

Он вновь оглянулся назад.

И опять подумал: надо бы заправиться.

Время от времени из-под коврика под ногами выползало прогорклое аммиачное облако, напоминая о том, что он обделался. Мышцы ног начинали ныть, немели икры.

Гроза, почти всю ночь хлеставшая дождем автостраду, отходила за гребни гор. Он видел зеленоватые вспышки на горизонте, в то время как диктор в очередной раз сообщал по радио сводку погоды. Скоро уже рассветет. Час назад он миновал железнодорожный переезд и выехал на автостраду. Даже не остановился, чтобы оплатить выезд. Его цель в тот момент состояла в том, чтобы мчаться вперед, все дальше.

В точности соблюдая полученные инструкции.

На несколько минут он позволил себе отвлечься. Но мысль неизбежно возвращалась к воспоминаниям о той ночи.

Вчера утром, около одиннадцати, он подъехал к отелю «Модильяни». Весь день занимался делами представительства компании в этом городе, а вечером, как и было запланировано, поужинал с несколькими клиентами в гостиничном бистро. И в одиннадцатом часу удалился к себе в номер.

Заперев дверь, он первым делом ослабил узел галстука перед зеркалом, и тут отражение явило ему, наряду с потным лицом и опухшими глазами, истинный облик его наваждения. Именно так он выглядит, когда желание берет над ним верх.

Глядя в зеркало, он недоуменно спрашивал себя, каким образом ему удавалось весь вечер скрывать от сотрапезников свои мысли. Он беседовал с ними, слушал дурацкие разговоры про гольф, про настырных жен, смеялся над неприличными анекдотами, а сам был далеко. Он предвосхищал момент, когда, вернувшись в номер и ослабив узел галстука, увидит, как тошнота, сдавившая горло, прорвется пóтом, одышкой, затравленным взглядом.

Когда из-под маски выглянет его настоящее лицо.

Оставшись один, он смог наконец-то дать волю желанию, которое так сдавливало грудь и распирало штаны, что он даже боялся, как бы они не лопнули. Но нет, обошлось. Он сумел сдержаться.

Потому что знал: это скоро пройдет.

Как всегда, он поклялся себе, что это в последний раз. Как всегда, это обещание повторялось до и после. И как всегда, он нарушал его и давал себе снова – в следующий раз.

Он выскользнул из гостиницы около полуночи, на пике возбуждения. Поехал кружить без цели, в ожидании. Днем он между делом наметил себе несколько перспективных мест, чтобы заранее быть уверенным: все пойдет согласно плану, без помех. Он два месяца готовился, два месяца обхаживал свою «бабочку». Ожидание – необходимый аванс всякого наслаждения. Его можно посмаковать. Он выверил детали, потому что именно на них засыпаются другие. Но он в эту ловушку не угодит. Никогда в жизни. Даже теперь, когда после обнаружения кладбища рук ему понадобились дополнительные меры предосторожности. В городе полно полиции, и все вроде бы начеку. Но он умеет быть невидимкой. Ему бояться нечего. Надо только расслабиться. Скоро он увидит бабочку на бульваре, на месте, условленном вчера. Он вечно опасался, как бы бабочка не передумала, как бы с ее стороны что-то пошло не так. Это было бы печально, и от подобной ноющей печали ему не отделаться много дней. А что еще хуже – тогда уже не спрячешься. Но он твердил себе, что и на сей раз все выйдет как надо.

Бабочка прилетит.

Он проворно посадит ее в машину, обволакивая привычными комплиментами, которые не только льстят, но и рассеивают сомнения и страхи. Он привезет ее на место, которое выбрал для них сегодня днем, – в глубине улочки, откуда открывался вид на озеро.

У всех бабочек пронзительный запах. Они пахнут жвачкой и кроссовками. И пóтом. Он это любит. Этот запах впитался в обивку его машины.

Даже сейчас он бьет в ноздри, смешанный с запахом мочи. Слезы хлынули снова. Сколько всего случилось с того мгновения! До чего же резок был переход от счастливого возбуждения к тому, что стряслось потом.

Он оглянулся.

Надо заправиться.

Но он тут же забыл об этом, втянув в себя растленный дух и погрузившись в воспоминания о том, что случилось после…

Он сидел в машине в ожидании бабочки. Тусклая луна то и дело проглядывала сквозь тучи. Пытаясь обмануть тревогу, мысленно повторял свой план. Вначале они поговорят. Правда, он будет в основном слушать, так как знает, что бабочкам совершенно необходимо то, чего им больше негде найти: внимание. Ему хорошо удавалась роль слушателя маленькой жертвы, потому что, открывая ему сердце, она слабеет по собственной воле, перестает держать оборону и позволяет ему беспрепятственно проникнуть в глубины, в самую сокровенную частичку души.

Если он и говорил, то всегда что-то уместное. Всякий раз. Именно так он становился их учителем. Так приятно просветить кого-то насчет своих желаний. Объяснить то, что требуется, показать, как это делается. Пожалуй, это самое важное. Стать для них школой, мастерской. Снабдить их руководством в области наслаждений.

Но как раз когда он готовился к этому магическому уроку, который был призван распахнуть перед ним все самые интимные врата, ему случилось бросить рассеянный взгляд в зеркало заднего вида.

Тут-то он все и увидел.

Нечто еще более зыбкое, чем тень. Нечто, быть может, даже невидимое глазу, поскольку оно выплыло из твоего воображения. И он сразу же подумал о мираже, об иллюзии.

Пока в окно не стукнули кулаком.

Пока с треском не открылась дверца и в щель не просунулась рука, схватившая его за горло и стиснувшая так, что не осталось ни малейшего шанса для сопротивления. Струя ледяного воздуха ворвалась внутрь, и он, помнится, еще подумал: «Забыл про блокировку». Блокировка! Хотя, конечно, она бы все равно его не спасла.

Человек недюжинной силы одной рукой без труда выволок его из машины. Лицо его было скрыто под черной маской. Болтаясь в воздухе, он подумал о бабочке: драгоценная жертва, которую он завлек с таким трудом, теперь ускользнет.

Теперь не она, а он сам жертва.

Человек в маске чуть ослабил хватку и опустил его на землю. Потом вроде бы вообще утратил к нему интерес и пошел к своей машине. «Так, пошел за оружием, сейчас он меня прикончит!» Повинуясь отчаянному инстинкту самосохранения, он пополз по влажной и мерзлой земле, хотя понимал: человек в маске достанет его в несколько шагов и положит конец тому, что так удачно начиналось.

«Сколько бесполезных телодвижений совершают люди, пытаясь обмануть смерть, – думал он, сидя в запертой машине. – Одни под дулом пистолета протягивают руку, с тем чтобы пуля пробила им ладонь. Другие, спасаясь от огня, выбрасываются из окна…. Все хотят избежать неизбежного – смех, да и только!»

Он и не думал вступать в ряды этих глупцов. Он всегда был уверен, что сумеет достойно встретить смерть. По крайней мере, до той ночи, когда пополз, как червяк, наивно моля неизвестно кого о спасении. Еле-еле двигаясь, он отполз на метр-другой.

И потерял сознание.

Две звонкие оплеухи привели его в чувство. Человек в маске вернулся. Возвышаясь над ним, он вперил в него мутный взгляд. Оружия у него не было. Кивком он указал на машину и произнес:

– Александр, поезжай и не останавливайся.

Человеку в маске было известно его имя.

Поначалу это показалось логичным. Но по зрелом размышлении именно это повергло его в подлинный ужас.

Его отпускают. Он не сразу поверил в это. Поднялся с земли, шатаясь, добрел до машины, заторопился, боясь, как бы тот не передумал. Неуклюже сел за руль, хотя в глазах все еще стоял туман и руки дрожали так, что долго не получалось завести мотор. Когда наконец мотор завелся, началась его долгая ночь на дороге. Прочь оттуда как можно дальше.

Надо заправиться, подумал он, возвращаясь на землю.

Бак почти пуст. Он поискал указатель заправки и спросил себя, входит ли она в милости, полученные нынче ночью.

Не останавливаться.

До часу ночи два вопроса целиком занимали его мысли. Почему человек в маске отпустил его? И что произошло, пока он был без сознания?

Ответ явился, когда ум его обрел кое-какую ясность и послышался шум.

Трение о кузов и металлический ритмичный стук – тум-тум-тум, – глухой, непрерывный. «Так, он что-то сотворил с машиной: вот-вот колесо соскочит с оси, я потеряю управление и врежусь в ограду!» Но ничего этого не случилось, поскольку шум был не механический. Но он понял это позже… Понял, но не желал себе в этом признаться.

Перед глазами мелькнул указатель: до ближайшей заправки восемь километров. Может, и дотянет, но там надо будет действовать быстро.

При этой мысли он в который раз обернулся назад.

Однако внимание его было приковано не к автостраде, которая убегала за спиной, и не к машинам, что шли за ним.

Нет, его взгляд остановился ближе, гораздо ближе.

То, что гналось за ним, находилось не на дороге, а совсем близко. Это и был источник шума. От которого не убежишь.

Он был в его багажнике.

Как раз на него он и оглядывался так настойчиво, хотя и старался не думать о том, что там может быть. Но когда Александр Берман снова поглядел вперед, было слишком поздно. Полицейский на обочине делал ему знак остановиться.

Мила сошла с поезда. Из-за бессонной ночи лицо и глаза опухли. Она медленно шагала по перрону. Здание вокзала состояло из великолепного главного корпуса (постройка девятнадцатого века) и громадного торгового центра. Везде было очень чисто. Но спустя несколько минут Мила уже обнаружила все темные углы, то есть места, где она стала бы искать пропавших детей, где жизнь продается и покупается, гнездится или прячется.

Но она здесь не за этим.

Скоро ее отсюда увезут. В привокзальном отделении полиции ее ждали двое коллег. Изжелта-бледная коренастая женщина лет сорока, коротко стриженная, широкобедрая (бог весть как втиснулась в эти джинсы!). И мужчина лет тридцати восьми, очень высокий и плотный. Миле пришли на память деревенские парни из ее родных краев. По меньшей мере двое таких ходили у нее в женихах; она до сих пор помнит их неуклюжие ухаживания.

Мужчина улыбнулся ей, а женщина лишь смерила взглядом, приподняв бровь. Мила подошла к ним, собираясь представиться. Сара Роза назвала только имя и чин. Мужчина протянул ей ручищу и отчеканил:

– Спецагент особой опергруппы Борис Клаус! – И вызвался нести ее полотняный портплед: – Оставьте, я сам.

– Нет, спасибо, я справлюсь, – отказалась Мила.

– Да бросьте вы, какой разговор, – настаивал он.

Тон, каким это было сказано, и не сходившая с лица улыбка давали понять, что Борис из числа донжуанов, уверенных в своей неотразимости для всех женщин, попадающих в его оптический прицел. Мила не сомневалась: он решил испробовать на ней свои чары, едва заприметив ее издали.

Борис предложил выпить кофе, а уж потом трогаться, но Сара Роза испепелила его взглядом.

– Что? Что я такого сказал? – кинулся оправдываться он.

– Нет у нас времени, ты что, забыл? – отрезала женщина.

– Но инспектор проделала долгий путь, и я подумал…

– Не надо, спасибо, – вмешалась Мила. – Я обойдусь.

Ей не хотелось настраивать против себя Сару Розу, но та, по всей видимости, не оценила ее поддержку.

Они дошли до стоянки, и Борис сел за руль. Роза уселась рядом с ним. Мила устроилась на заднем сиденье вместе со своим портпледом. Вскоре их машина влилась в поток движения по набережной реки.

Сара Роза была явно недовольна своей ролью сопровождения. Борис, напротив, был сама любезность.

– Куда едем? – робко поинтересовалась Мила.

Борис взглянул на нее в зеркало:

– В штаб. Старший инспектор Рош желает самолично дать тебе инструкции.

– Я до сих пор не имела дела с серийными убийцами, – сочла нужным уточнить Мила.

– Тебе не придется его ловить, – язвительно отозвалась Роза. – Это наша забота. Твое дело – выяснить имя шестой девочки. Надеюсь, ты прочла материалы дела.

Мила пропустила мимо ушей высокомерную нотку в голосе женщины, поскольку сразу обратилась мыслями к папке, изучая которую она провела всю ночь. Фотографии погребенных детских рук. Скудные данные судмедэкспертизы относительно возраста жертв и времени их смерти.

– Как это все случилось – в лесу? – спросила она.

– Самое громкое дело последних лет! – объявил Борис, на миг отвлекшись от дороги, и глаза у него засверкали, как у мальчишки. – Не припомню ничего подобного. Думаю, многие шишки теперь полетят с насиженных мест. Поэтому Рош и ведет себя как дурак.

Сару Розу покоробило подобное выражение; Миле, кстати, это тоже было неприятно. Еще не видя старшего инспектора, она поняла, что подчиненные не питают к нему особого уважения. Конечно, Борис чересчур прямолинеен, но раз он позволяет себе такие вольности при Саре Розе, значит в душе она согласна с ним, хотя и не показывает этого. Не годится, подумала Мила. Что бы там ни говорили подчиненные, она сама оценит Роша и его методы.

Роза повторила вопрос, и только тогда Мила осознала, что та обращается к ней.

– Это твоя кровь?

Сара Роза повернулась к ней и указала на пятнышко на брюках. Стало быть, опять открылся шрам на бедре.

– Упала в спортзале, – соврала Мила.

– Залечи рану побыстрее. Не хватало еще, чтобы твоя кровь спутала нам все образцы.

Миле стало неловко от упрека Розы и оттого, что Борис уставился на нее в зеркало. Она надеялась, этим все закончится, но Роза продолжила нотации:

– Один новичок, поставленный охранять место убийства на сексуальной почве, пошел и помочился в туалете жертвы. Мы шесть месяцев гонялись за призраком, решив, что убийца забыл воду спустить.

Борис хохотнул, вспомнив этот случай. А Мила решила сменить тему:

– Почему вызвали именно меня? Разве нельзя было вычислить шестую по заявлениям о пропажах за последний месяц?

– Не к нам вопрос, – огрызнулась Роза.

Грязное дело, отметила про себя Мила. Ясное дело, ее вызвали именно поэтому. Рош решил доверить поиски кому-то со стороны, чтобы потом всю вину свалить на него, если шестая жертва так и останется безымянной.

Дебби. Анника. Сабина. Мелисса. Каролина.

– А что семьи остальных пяти? – спросила Мила.

– Они тоже приедут в штаб сдать анализ ДНК.

Мила подумала о несчастных родителях, вынужденных участвовать в лотерее ДНК, дабы убедиться, что плоть от плоти их убили и расчленили. Скоро их жизнь навсегда изменится.

– А что известно про маньяка? – спросила она, пытаясь отогнать эту мысль.

– Мы не называем его так, – заметил Борис, обменявшись понимающим взглядом с Розой. – Чтобы не обезличивать. Доктор Гавила этого не любит.

– Доктор Гавила? – переспросила Мила.

– Ты с ним познакомишься.

Неловкость Милы все нарастала. Ясное дело, она будет в невыгодном положении из-за неопытности и слабого знакомства с делом; не исключено, что коллеги станут над ней смеяться. Но она все равно не сказала ни единого слова в свою защиту.

А Роза все не оставляла ее в покое – тем же снисходительным тоном она продолжала:

– Так вот, дорогая, неудивительно, что ты не понимаешь, как обстоят дела. В своей епархии ты наверняка преуспеваешь, но здесь все иначе. У серийных убийц свои правила, и это, безусловно, касается жертв. Они не виноваты в том, что стали жертвами. Единственная их вина в том, что они оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Или, скажем, надели что-то неподобающее, перед тем как выйти из дома. Или же, как в нашем случае, вина их только в том, что они дети, белые девочки от семи до тринадцати лет. Извини, но ты этих тонкостей знать не можешь. Не принимай на свой счет.

Как же, не принимай! С первой минуты знакомства все реплики Розы только и направлены на то, чтобы ее уколоть.

– Я быстро учусь, – ответила Мила.

Роза обернулась и глянула на нее исподлобья:

– У тебя дети есть?

Мила растерялась:

– Нет, а что? При чем тут дети?

– При том, что, когда ты найдешь родителей шестой девочки, тебе придется объяснить им, почему с их прелестной малюткой так жестоко обошлись. А ведь ты ничего о них не знаешь, тебе неизвестно, чего им стоило растить, учить ее, ночами не спать, когда болеет, откладывать по крохам на колледж и на счастливое будущее, играть с ней, помогать ей делать уроки. – Тон становился все более неприязненным. – Ты не знаешь, почему у трех девочек был перламутровый лак на ногтях, а у одной застарелый шрам на локте – может, в пять лет она с велосипеда упала, – и не знаешь, что все они были маленькие, хорошенькие, не знаешь, что снилось им во сне, о чем они мечтали в своем невинном возрасте и чему уже не суждено сбыться! Ничего этого ты не знаешь, потому что не была матерью.

– «Холли», – сухо отозвалась Мила.

– Что? – Роза округлила глаза.

– Лак называется «Холли», коралл с перламутром. Его в рекламных целях распространял месяц назад журнал для подростков, и он пользовался большой популярностью. Вот почему он обнаружился сразу у трех. А еще на одной жертве был браслет-амулет.

– Мы не находили браслета, – возразил Борис (похоже, его заинтересовал разговор).

Мила достала папку с фотографиями:

– Номер два, Анника. Кожа вокруг запястья светлее. Значит, она что-то носила на этом месте. Может быть, браслет снял убийца, может, он соскользнул, когда ее похищали и она сопротивлялась. Все девочки правши, кроме одной, третьей: у нее на указательном пальце чернильные пятна, стало быть, левша.

Борис восхищенно присвистнул; Роза насупилась. Мила продолжила:

– И последнее: шестая девочка, имя которой неизвестно, была знакома с той, что пропала первой, с Дебби.

– С чего ты взяла? – резко спросила Роза.

Мила извлекла из папки фотографии рук, первой и шестой:

– У обеих на подушечках указательных пальцев красные точки… Они кровные сестры.

Дебби. Анника. Сабина. Мелисса. Каролина.

Мила мысленно повторяла эти имена, наблюдая через стекло за членами семей пяти опознанных жертв, которые собрались в морге Института судебной медицины, помещавшегося в готическом здании с большими окнами в окружении голых деревьев парка.

«Не хватает двоих, – сверлила мозг навязчивая мысль, – родителей той, которую мы так и не опознали».

Надо окрестить жуткий обрубок руки номер шесть. Руки, что принадлежала девочке, которую Альберт истязал с особенной жестокостью, напоив коктейлем из лекарств, чтобы мучительно замедлить ее смерть.

«Хотел насладиться зрелищем».

Ей пришло на ум последнее раскрытое дело, по завершении которого она вызволила Пабло и Элису из дома учителя музыки. «Нет, ты спасла троих человек», – сказал ей сержант Морешу, имея в виду найденную запись в ежедневнике учителя. То имя…

Присцилла.

Ее шеф прав: девочке повезло. Мила отметила жуткую связь между нею и шестью жертвами.

Присциллу тоже выбрал ее палач, и только волею случая она не стала жертвой. Где она теперь? Как протекает ее жизнь? Чувствует ли в тайниках души, что ей удалось избежать подобного ужаса?

Мила спасла ее в тот самый момент, когда переступила порог дома учителя музыки. Но девочка никогда об этом не узнает и не сможет оценить того, что получила в дар вторую жизнь.

Присцилла, как Дебби, Анника, Сабина, Мелисса, Каролина, была обречена, но избежала их участи.

Присцилла, как девочка номер шесть, была обезличенной жертвой. Но у нее, по крайней мере, есть имя.

Чан утверждает, что установление личности – вопрос времени: рано или поздно они выяснят имя шестой девочки. Но Мила не ждала многого от этого открытия, а мысль, которая исчезла, едва появившись, мешала ей рассматривать любые другие варианты.

Впрочем, сейчас сознание должно быть ясным, как никогда. «Настал мой черед», – подумала она, глядя через стекло, отделявшее ее от родителей девочек, у которых было имя. Она созерцала этот человеческий аквариум, безмолвные движения убитых горем людей. Сейчас ей надо будет выйти и поговорить с отцом и матерью Дебби Гордон и предъявить им останки их душевных мук.

Коридор морга длинный и темный, в подвальном этаже здания. Туда спускаешься по лестнице либо в тесном лифте, хотя он обычно не работает. По обе стороны от потолка – узкие окна, почти не пропускающие света. Стены, облицованные белым кафелем, не отражают его, как, видимо, и задумал облицовщик. В результате здесь темно даже днем и неоновые трубки на потолке всегда горят, наполняя призрачную тишину своим назойливым жужжанием.

«Может ли быть место хуже, если тебе предстоит узнать о гибели своего ребенка?» – размышляла Мила, продолжая наблюдать за бедными родителями. В утешение там стоят несколько безликих пластиковых стульев и стол со старыми глянцевыми журналами.

Дебби. Анника. Сабина. Мелисса. Каролина.

– Взгляни туда, – сказал Горан Гавила у нее за спиной. – Что видишь?

Сначала унизил ее при всех. А теперь еще и обращается на «ты»?

Одно долгое мгновение Мила продолжала наблюдать.

– Вижу их страдания.

– Вглядись получше. Там не только это.

– Вижу мертвых девочек. Хотя их там нет. Их лица – это лица их родителей. Поэтому жертвы мне видны.

– А я вижу пять семейных очагов. Из разных слоев общества. С разными доходами и разным уровнем жизни. Эти супруги по разным причинам завели только одного ребенка. Вижу женщин, которым хорошо за сорок, едва ли они питают надежду вновь забеременеть. Вот что я вижу. – Горан шагнул вперед и смерил ее взглядом. – Это они подлинные жертвы. Он их изучил, выбрал. Одна-единственная дочь. Он хотел лишить их всякой надежды на то, чтобы снять траур и попробовать забыть о потере. Им до конца дней предстоит помнить о ране, которую он нанес. Он умножил их боль, отняв у них будущее. Лишил их возможности оставить память о себе и преодолеть собственную смерть. Он этим питается. Это награда за его садизм, источник его наслаждения.

Мила отвела взгляд. Криминалист прав: существует симметрия зла, причиненного этим людям.

– Рисунок, – подтвердил Горан, уточняя ее мысль.

Мила вновь подумала о девочке номер шесть. По ней пока что никто не плачет. Она имеет право на эти слезы, как и все остальные. Страдания выполняют определенную задачу. Восстанавливают связь между живыми и мертвыми. Это язык, заменяющий слова или меняющий условия задачи. Именно этим заняты родители по ту сторону стекла. Тщательно и мучительно восстанавливают обрывки существования, которого больше нет. Наслаивают друг на друга хрупкие воспоминания, накрепко связывают белые нити прошлого с черными нитями настоящего.

Мила собралась с силами и шагнула через порог. И тут же все взгляды родителей безмолвно обратились на нее.

Она направилась к матери Дебби Гордон, сидевшей рядом с мужем, который положил ей голову на плечо. Звук шагов Милы зловеще отдавался в зале, когда она проходила мимо остальных родителей.

– Господин и госпожа Гордон, позвольте с вами поговорить.

Мила указала им на соседнюю комнату, где стояли кофемашина, автомат с закусками, потертый диван у стены, стол и стулья из голубого пластика и мусорная корзина, полная пластиковых стаканчиков.

Мила усадила супругов Гордон на диван и придвинула себе стул. Села, положив ногу на ногу, и снова почувствовала боль в бедре. Болит уже не так сильно, понемногу заживает.

Она перевела дух, прежде чем начать опознание. Заговорила о следствии, не добавляя ничего к тому, что им было уже известно. Важно не выбить их из колеи, перед тем как она начнет задавать интересующие ее вопросы.

Супруги ни на миг не отводили от нее глаз, как будто она могла каким-то образом избавить их от этого кошмара. Выглядят оба благообразно, пожалуй, даже изысканно. Оба адвокаты. Из тех, что берут почасовую оплату. Мила представила их в безупречном доме, в кругу избранных друзей – короче, при полном благополучии. Разумеется, у них есть возможность пристроить единственную дочь в престижную частную школу. Ну еще бы, муж и жена – акулы в своей профессии. Люди, прекрасно знающие, как выйти из критической ситуации, привыкшие вонзать клыки в противника и не реагировать на ответные удары. И вот теперь они оказались совершенно не подготовленными к обрушившейся на них трагедии.

Вкратце изложив дело, Мила перешла к выводам:

– Господа Гордон, скажите, с кем из сверстниц дружила Дебби, помимо интерната?

Супруги переглянулись, как будто спрашивая друг друга о причинах подобного вопроса и не находя их.

– Мы не знаем, – отозвался отец.

Мила не собиралась довольствоваться таким кратким ответом.

– Вы уверены, что Дебби в телефонных разговорах никогда не упоминала подругу, которая не была ее соученицей?

Пока госпожа Гордон пыталась вспомнить, Мила оглядела ее фигуру: плоский живот, упругие мышцы ног. Очевидно, решение иметь одного ребенка было тщательно обдумано. Эта женщина не пожелала портить фигуру еще одной беременностью. А теперь уже поздно: ей скоро пятьдесят, детей уже не получится. Горан прав: Альберт выбирал их не наобум.

– Нет, – ответила женщина. – Хотя в последнее время голос у нее стал поспокойнее.

– Полагаю, она просила, чтобы вы забрали ее домой.

Она затронула больное место, но без этого ей не добраться до истины. Надтреснутым, виноватым голосом отец Дебби подтвердил:

– Да, ей там было одиноко, она скучала по нас и по Стингу.

Мила вопросительно взглянула на него, и отец пояснил:

– Это ее собака. Дебби рвалась домой, в свою старую школу. Нет, нам она ничего такого не говорила, возможно, боялась разочаровать, но… по ее тону это было очевидно.

Мила понимала, что теперь будет: родители до конца жизни не перестанут казнить себя, что не вняли желанию дочери, которая, пусть не словами, но интонацией умоляла забрать ее домой. Но супруги Гордон превыше всего ставили свои амбиции и, видимо, считали, что они передаются по наследству. Если вдуматься, ничего противоестественного в их поведении нет. Они желали лучшего для единственной дочери. По сути, этого хотят все родители. И не случись несчастья, возможно, Дебби когда-нибудь поблагодарила бы их за это. Но, к сожалению, это «когда-нибудь» уже никогда не наступит.

– Господа Гордон, простите мою настойчивость, я понимаю, как вам тяжело, но прошу вас вновь припомнить все разговоры с Дебби. Все ее выходы из интерната могут оказаться очень важными для раскрытия этого дела. Подумайте, и если что-то придет вам на ум…

Муж и жена в унисон кивнули, обещая вспомнить. И тут Мила боковым зрением увидела чью-то фигуру за стеклянной дверью. Сара Роза знаками пыталась привлечь ее внимание. Мила извинилась перед Гордонами и вышла. Сара Роза, очутившись с ней лицом к лицу, проронила:

– Закругляйся, надо ехать. Найден труп девочки.

Ее обязательно вернут домой.

С этим невысказанным обещанием они забрали тело девочки.

Справедливость будет восстановлена.

После самоубийства Бермана это обязательство нелегко выполнить, но они все равно попробуют.

Теперь труп находится у них, в Институте судебной медицины.

Доктор Чан поправил свисающий с потолка микрофон, чтобы он располагался перпендикулярно стальному столу морга. Затем включил запись.

Вооружившись скальпелем, он прежде всего провел им по пластиковому мешку, прочертив очень точную прямую линию. Затем аккуратно отложил хирургический инструмент и двумя пальцами ухватил края разреза.

Единственным источником света в помещении была слепящая лампочка над операционным столом. Все остальное было погружено во тьму. И в этой темной бездне были только Горан и Мила. Больше никто из группы не счел нужным присутствовать на церемонии.

Судебный медик и двое приглашенных были в стерильных халатах, перчатках и масках, дабы избежать заражения.

С помощью солевого раствора Чан начал медленно раздвигать края мешка, освобождая тело от плотно облепившего его пластика. Потихоньку, очень аккуратно и терпеливо.

Постепенно тело открылось. Мила разглядела юбочку из зеленого вельвета, белую блузку и вязаный жилет. Потом показался фланелевый блейзер.

Чан приступил к работе, и взору представали все новые детали. Патологоанатом дошел до грудного отдела на уровне отсутствующей руки. Блейзер, однако, не был перепачкан в крови. Руку отпилили на уровне левого плеча; в том месте торчал обрубок.

– Он убил ее не в этой одежде. А потом уже переодел труп, – пояснил Чан.

Это «потом уже» эхом пронеслось по темной комнате, словно брошенный в пропасть камень, отскакивающий от стенок бездонного колодца.

Чан обнажил правую руку девочки. На запястье был браслет с подвешенным брелоком в виде маленького ключика.

Добравшись до шеи, судмедэксперт на миг прервался, чтобы утереть пот со лба небольшим полотенцем. Мила только теперь заметила у него испарину. Он дошел до самого сложного места и опасается, что, отлепляя пластик от лица, повредит эпидермис.

Ей уже приходилось присутствовать на вскрытиях. Обычно судебные медики не слишком церемонятся с трупами: запросто разрезают их и зашивают. Но тут она поняла: Чан хочет, чтобы родители в последний раз увидели свою девочку в наилучшей форме, и потому осторожничает. Это вызвало в ней уважение к Чану.

Наконец, спустя несколько бесконечных минут, врач ухитрился полностью освободить лицо от черного мешка. Мила увидела ее и сразу узнала.

Дебби Гордон. Двенадцать лет. Первая жертва.

Широко открытые глаза. Разинутый рот. Она как будто отчаянно пытается что-то сказать.

Волосы сколоты заколкой в виде белой лилии. Он к тому же причесал ее. «Какая нелепость!» – подумала Мила. Ему проще проявить сочувствие к трупу, чем к живой девочке! Но потом она решила, что причина такой заботы совсем иная.

Он приукрасил ее для нас!

Догадка привела ее в ярость. Но она также поняла, что этот посыл предназначен не ей, а кому-то другому. Ведь скоро она должна будет выйти из этой тьмы на свет и сообщить и без того убитым горем родителям, что жизнь их в самом деле окончена.

Доктор Чан обменялся взглядом с Гораном. Пришло время установить, с каким типом убийцы они столкнулись. Был ли его интерес к этому существу обобщенным или зверски направленным. Иными словами, имело ли место насилие сексуального характера.

С одной стороны, все в этой комнате надеялись, что судьба избавила бедняжку хотя бы от этого надругательства, а с другой – рассчитывали, что насилие все-таки было, ведь в этом случае убийца, возможно, оставил биоматериал, по которому его можно будет опознать.

Есть точная процедура, касающаяся случаев возможного изнасилования. И Чан, не видя причин обходить ее, начал с анамнеза, который состоит в поиске и воссоздании способа агрессии, коль скоро нет возможности установить факты на основании показаний потерпевшей.

Следующим этапом был общий осмотр. Оценка физического состояния, сопряженная с фотодокументированием, описание внешнего вида и внутренних повреждений, которые могли бы помочь обнаружить следы борьбы и сопротивления.

Обычно осмотр начинается с описи предметов одежды. Затем переходят к поиску подозрительных пятен на одежде, а также волокон, волос, пленок. И наконец, приступают к так называемым подногтевым соскобам, то есть к извлечению острым предметом вроде зубочистки остатков кожи убийцы из-под ногтей жертвы (в случае самозащиты) или земли и различных волокон для определения места убийства.

Результат и на сей раз оказался отрицательным. Состояние трупа, если не считать ампутации конечности, было превосходным, а ее одежда – совершенно чистой.

Как будто тело вымыли, прежде чем засунуть в мешок.

Третий, наиболее глубоко проникающий в ткани этап, сводился к гинекологической процедуре.

Чан взял кольпоскоп и вначале осмотрел внутреннюю поверхность бедер на предмет пятен крови, следов спермы и других выделений насильника. Потом придвинул металлический поднос и набор для вагинального исследования из двух тампонов: один – для соскоба, другой – для мазка. Он приготовил два покровных стекла: на первое нанес полоску соскоба, второе оставил сушиться на воздухе.

Мила знала, что эти стекла послужат для возможной генетической типизации убийцы.

И последний этап, самый жестокий. Доктор Чан согнул заднюю часть стального стола, приподнял ноги девочки двумя опорами, а сам примостился на табурете и, глядя в увеличительное стекло, оборудованное специальной ультрафиолетовой лампой, стал выискивать внутренние ссадины.

Спустя несколько минут он повернул голову к Горану и Миле и вынес хладнокровный приговор:

– Он ее не тронул.

Мила кивнула и, перед тем как выйти из операционной, склонилась над телом Дебби и сняла с запястья браслет с маленьким ключиком. Эта вещичка и сообщение о том, что девочка не была изнасилована, станут единственным утешением, которое она может предложить супругам Гордон.

Едва отойдя от Чана и Горана, Мила почувствовала неодолимое желание снять стерильный халат. Она ощущала себя грязной с ног до головы. Заглянув в раздевалку, она остановилась перед большой фаянсовой раковиной, открыла горячую воду, подставила руки под струю и стала отчаянно оттирать их.

Отмываясь с необъяснимой яростью, она подняла глаза к висевшему перед ней зеркалу. Ей показалось, она видит маленькую Дебби, которая вошла в раздевалку в зеленой юбочке, синем блейзере, с заколкой в волосах и, опершись на единственную оставшуюся у нее руку, села на скамейку у стены. Так она сидела и смотрела на Милу, болтая ногами. Потом стала открывать и закрывать рот, как бы разговаривая с ней. Но так ничего и не произнесла. А Миле так хотелось расспросить ее о названой сестре. О той, что пока была для всех девочкой номер шесть.

Потом галлюцинация рассеялась.

Вода из крана все лилась. К потолку широкими волнами поднимался пар, покрыв почти всю поверхность зеркала.

И только тогда Мила ощутила боль.

Она опустила глаза, инстинктивно отдернула руки от струи горячей воды. Кожа на тыльной стороне ладоней покраснела, а на пальцах уже вздулись волдыри. Мила тут же обмотала их полотенцем и направилась к аптечке искать бинты.

Никто не должен знать о том, что с ней случилось.

Она бы назвала ее Присциллой.

Пользуясь методом Горана Гавилы, который наделял именами разыскиваемых преступников, чтобы очеловечить их, сделать реальными людьми, а не бесплотными тенями. Именно так Мила назвала бы жертву номер шесть, присвоив ей имя более счастливой девочки, которая сейчас где-то (кто знает где) продолжает жить, как все другие девочки, не ведая о том, чего избежала.

Мила приняла это решение по пути обратно в мотель. На сей раз ее отвозил другой агент: Борис не вызвался, и Мила не осуждала его, после того как столь резко оттолкнула утром.

Решение назвать шестую девочку Присциллой объяснялось не только потребностью очеловечить ее. У Милы был и другой мотив: она не могла больше называть ее по номеру. Судя по всему, только ее, Милу, теперь интересует установление личности; остальные после прослушивания автоответчика уже не считают это приоритетным.

У них есть труп в багажнике и запись на автоответчике, которая фактически является признанием вины. Усердствовать больше не имеет смысла. Теперь надо только связать торгового агента с другими жертвами и сформулировать мотив. Возможно, это уже сделано.

Жертвы – не девочки, а их семьи.

Горан подбросил ей эту мысль, когда они наблюдали за родителями девочек через стекло в морге. «Эти супруги по разным причинам завели только одного ребенка. Матерям хорошо за сорок, и они едва ли питают надежду вновь забеременеть…. Это они подлинные жертвы. Он их изучил, выбрал. Одна-единственная дочь. Он хотел лишить их всякой надежды на то, чтобы снять траур и попробовать забыть о потере. Им до конца дней придется помнить о ране, которую он нанес. Он умножил их боль, отняв у них будущее. Лишил их возможности оставить память о себе и преодолеть собственную смерть. Он этим питается. Это награда за его садизм, источник его наслаждения».

У Александра Бермана детей не было. Он пытался завести их и подверг жену искусственному оплодотворению. Но ничего не вышло. Возможно, поэтому он обрушил свою ярость на те несчастные семьи. Возможно, он мстил им за свое бесплодие.

«Нет, это не месть, – думала Мила. – Тут что-то другое». Она, в отличие от прочих, не желала останавливаться, хотя толком и не понимала почему.

Машина подъехала к мотелю, и Мила вышла, поблагодарив полицейского, который ее подвез. Он кивнул в ответ и стал разворачиваться, оставив ее одну посреди гравийной площадки, опоясанной лесом, на который выходили окна бунгало. Дул холодный ветер, и единственным светом была неоновая вывеска, предлагавшая свободные номера с платным телевидением. Мила направилась в свое жилище. Все окна были темные.

Она здесь единственная гостья.

Проходя мимо комнатки сторожа, заметила в полутьме голубоватое свечение включенного телевизора. Он работал без звука, и самого сторожа на месте не было. В туалет, наверно, пошел, подумала Мила и двинулась дальше. Хорошо, что ключи она не сдавала, а то пришлось бы ждать, когда вернется сторож.

В руках у нее был бумажный пакет с сегодняшним ужином: кола и два тоста с сыром. А еще в сумке баночка мази, которой она потом намажет обожженные пальцы. Изо рта в ледяном воздухе шел пар, и Мила заторопилась, стуча зубами от холода. Ее шаги по гравию были единственным звуком, нарушавшим ночную тишь. Ее бунгало было последним в ряду.

«Присцилла», – повторяла она мысленно. Ей вдруг пришли на ум слова Чана, судмедэксперта: «Я думаю, он убивал их сразу, без колебаний, так как не считал нужным сохранять им жизнь дольше положенного. Способ убийства одинаковый у всех жертв. Кроме одной…» Доктор Гавила попросил его пояснить, и Чан, вперив в него взгляд, ответил, что шестой пришлось еще тяжелее.

Эта фраза стала для Милы наваждением.

И не только потому, что шестая девочка заплатила более высокую цену, чем остальные. «Он искусственно замедлил кровопотерю, чтобы смерть была долгой. Не иначе хотел насладиться зрелищем». Нет, тут что-то иное. Отчего убийца изменил свой modus operandi? Как и тогда, на совещании с Чаном, Мила почувствовала щекотку в основании шеи.

До бунгало оставалось всего несколько метров, и она сосредоточилась на этом ощущении, уверенная, что на сей раз уж точно сумеет его ухватить. Погруженная в свои мысли, она споткнулась о какую-то неровность на земле.

И тут она услышала шорох.

Быстрый шорох за спиной мгновенно рассеял ее размышления. Шаги по гравию. Кто-то копирует ее поступь. Идет шаг в шаг, чтобы подкрасться незаметно. Стоило ей споткнуться, преследователь сбился с ритма и обнаружил себя.

Мила не растерялась и не замедлила шаг. Звук шагов преследователя снова совпадал с ее шагами. Предположительно он где-то метрах в десяти от нее. Мила начала перебирать варианты. Пистолет доставать из кобуры бесполезно: если он вооружен, то успеет выстрелить первым. Сторож, подумалось ей. Комнатка была пуста, а телевизор работал. «Может, от него уже избавились. И теперь моя очередь?» До порога бунгало два шага. Надо решаться. И она решилась. Выбора все равно нет.

Порылась в кармане в поисках ключа и быстро проскочила три ступеньки. Дверь открылась со второй попытки; сердце ухнуло куда-то вниз – и вот она уже в комнате. Она вытащила пистолет, протянула руку к выключателю. Загорелась лампа у кровати. Мила не двинулась с места, вытянувшись как струна, придавив дверь плечами и до предела напрягая слух. «Не напал, однако», – подумала она. Ей почудились шаги по дощатой площадке под навесом.

Борис говорил ей, что здесь для всех дверей один и тот же ключ, – хозяину надоело менять замки, поскольку неплательщики уезжают, забрав с собой ключ. «Тот, кто шел за мной, тоже знает это? Возможно, у него есть ключ, как и у меня». Она решила: если он попытается войти, она сможет захватить его врасплох.

Согнув колени, она соскользнула на заляпанный палас и ползком добралась до окна. Оперлась на стену и вытянула руку, чтоб открыть его. Петли застыли от холода. С трудом она все-таки сумела распахнуть одну створку и поднялась на ноги. Одним прыжком она очутилась на улице, снова в темноте.

Перед ней был лес. Верхушки высоких деревьев раскачивались синхронно, ритмично. Сзади мотель окружала бетонная дорожка, соединявшая между собой все бунгало. Мила вышла на нее, пригнувшись и стараясь уловить любое движение вокруг себя. Быстро миновала соседнее бунгало и еще одно. А затем остановилась в узком пространстве, отделявшем один домик от другого.

Теперь надо высунуться, нужно увидеть, что делается под навесом ее бунгало. Однако это риск. Она обхватила пистолет обеими руками, усиливая нажим; про боль от ожогов она совсем забыла. Быстро сосчитала до трех, сделала три глубоких вдоха и выглянула из-за угла с нацеленным стволом. Никого. Не может же быть, что все это ей причудилось? Она уверена, кто-то ее преследовал. Кто-то, умеющий бесшумно двигаться за мишенью, скрывая звук своих шагов.

Хищник.

Мила оглядела площадку в поисках врага. Не иначе улетучился с ветром под аккомпанемент оркестра деревьев, обступивших мотель.

– Простите…

Мила отскочила назад и уставилась на человека, не поднимая оружия, парализованная этим простым словом. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы узнать сторожа. Он понял, что напугал ее, и повторил:

– Простите. – На сей раз извиняющимся тоном.

– В чем дело? – отозвалась Мила, все еще не в силах унять бешеное сердцебиение.

– Вас к телефону.

Сторож указал на свою клетушку, и Мила направилась туда, не дожидаясь, когда он укажет ей дорогу.

– Мила Васкес, – сказала она в трубку.

– Добрый вечер, это Стерн. Доктор Гавила хочет вас видеть.

– Меня? – удивленно, однако с ноткой гордости переспросила она.

– Да. Мы позвонили полицейскому, который отвозил вас утром. Он возвращается за вами.

– Хорошо, – озадаченно ответила она.

Стерн больше ничего не добавил, и она решилась спросить:

– Есть новости?

– Александр Берман кое-что скрыл он нас.

Нет, таких совпадений не бывает.

Мила без утайки поведала всем подробности ее последнего дела, связанного с учителем музыки. А когда повторила слова сержанта Морешу, назвавшего ей имя, обнаруженное в записной книжке «монстра», Сара Роза закатила глаза, а Стерн сделал то же самое и вдобавок помотал головой.

Они ей не верят. И это понятно. Но Мила отказывалась признать, что здесь нет никакой связи. Только Горан позволил ей продолжать дело. Кто знает, чего же все-таки хочет этот криминолог? Миле нужно во что бы то ни стало докопаться до истины в этой игре случая. Но из отчета о беседе Милы с Вероникой Берман Горан вынес только одно: женщина выследила мужа в доме любовницы, куда они теперь и направляются. Возможно, там скрыты еще какие-то кошмары. Может быть, даже ненайденные трупы девочек.

И ответ на загадку, связанную с номером шесть.

Мила хотела признаться всем: «Я назвала ее Присциллой», но не стала. Теперь это казалось ей кощунством, как будто это имя выбрал сам Берман, палач.

Место представляло собой типичный убогий пригород. Классическое гетто, построенное где-то в шестидесятых в качестве фабричного района. Серые дома за годы облепила красноватая пыль расположенного поблизости сталелитейного завода; все явно нуждаются в ремонте, и народ тут поселился никудышный: эмигранты, безработные, семьи, живущие на пособие.

Горан подметил, что никто из группы не решается смотреть на Милу. Все отгородились от нее, ведь она предоставила детали нового витка дела, фактически превысила полномочия.

– Что заставляет людей жить в таком месте? – поморщившись, произнес Борис.

Номер дома, который был им нужен, находился в конце квартала. Дверь была железная. Три окна первого этажа забраны решетками, а изнутри закрыты деревянными ставнями.

Стерн попытался заглянуть через них, сложив ладони ковшиком, неестественно выгнувшись, чтоб ненароком не запачкать брюки.

– Отсюда ничего не видно.

Стерн, Борис и Роза переглянулись и заняли позиции вокруг входа. Стерн сделал знак Горану и Миле держаться позади.

Борис встал перед дверью. Звонка не было, и он энергично постучал ладонью. Стук прозвучал угрожающе, но голоса он не повысил.

– Это полиция, откройте, пожалуйста.

Такой психологический нажим должен был выбить почву из-под ног подозреваемого: с одной стороны, нарочито спокойное обращение, с другой – настойчивое требование. Но в данном случае трюк не имел успеха, поскольку в доме, похоже, никого не было.

– Ладно, давайте войдем, – предложила Роза, самая нетерпеливая из группы.

– Сначала Рош должен сообщить, что получил ордер.

– К дьяволу Роша и к дьяволу ордер! – отрезала Роза. – Там может быть все что угодно!

– Она права, – сказал Горан. – Будем входить.

Реакция на эту команду в который раз убедила Милу, что Горан здесь котируется выше Роша.

Все сгрудились перед дверью. Борис вытащил набор отмычек и стал возиться с замком. Спустя несколько минут в замке что-то щелкнуло. Держа в другой руке пистолет, Борис толкнул железную дверь.

На первый взгляд квартира казалась нежилой.

Коридор темный, узкий. Дневного света мало, чтобы осветить его весь. Роза высветила фонариком три двери. Первые две слева, третья в глубине.

Явно запертая.

Группа двинулась вперед. Впереди Борис, за ним Роза, потом Стерн и Горан. Мила замыкала цепочку. У всех, кроме криминалиста, в руках было оружие. Миле, как «приписанной», доставать ствол было вроде не по должности, но на всякий случай она тоже обхватила пальцами рукоятку в заднем кармане джинсов. Она вошла последней.

Борис щелкнул выключателем:

– Света нет.

Поводив фонариком по первой комнате, он обнаружил, что она пуста. По стене расползлось мокрое пятно, поднимавшееся от фундамента и, словно язва, пожиравшее штукатурку. Потолок исчертили трубы отопления и канализации. На полу скопилась лужица нечистот.

– Гадость какая! – сквозь зубы процедил Борис.

Кто может жить в таких условиях?

– Ясное дело, не было никакой любовницы, – заметила Роза.

– А что же здесь такое? – спросил Борис.

Они дошли до второй комнаты. Дверь на ржавых петлях поддавалась плохо, и за ней вполне мог притаиться злоумышленник. Борис пинком распахнул ее, но и там внутри никого не было. Комната в точности такая же, как первая. Плитки пола выбиты, под ними – бетон фундамента. Никакой мебели, только железный остов кровати. Они двинулись дальше.

Оставалось последнее помещение, в глубине коридора.

Борис поднял руку и указал Стерну и Розе встать по обеим сторонам двери. После чего молодой полицейский отступил на шаг и затем сильно ударил в дверь на уровне ручки. Дверь распахнулась, трое полицейских мгновенно выстроились на линии огня, одновременно освещая фонариками каждый угол. Никого.

Горан протиснулся сквозь них и рукой в резиновой перчатке ощупал стену. Нашел выключатель. После двух жалких всхлипов загорелась неоновая трубка на потолке, озарив комнату неверным светом. Это помещение отличалось от первых, как небо от земли. Во-первых, оно было чистым. На стенах, покрытых виниловыми обоями, никаких мокрых пятен. Пол тоже выложен плиткой, но вся плитка целая. Окон нет, но через несколько секунд включился кондиционер. Проводка тянется вдоль стен, значит ее устанавливали позже. Провода спрятаны в пластиковые контейнеры, ведущие к выключателю, который обнаружил Горан, а еще к розетке на правой стене, где стояли столик и офисное кресло. На столике – выключенный персональный компьютер.

Помимо этой обстановки, только старое кожаное кресло у противоположной стены, слева.

– Я так понимаю, Александра Бермана интересовала только эта комната, – заметил Стерн, повернувшись к Горану.

Роза шагнула вперед, к компьютеру:

– Наверняка здесь есть ответы на все интересующие нас вопросы.

Но Горан удержал ее за руку:

– Нет, лучше действовать по порядку. Сейчас мы все выйдем отсюда, чтобы не нарушить атмосферу. Стерн, звони Креппу, пускай едет сюда со своей группой собирать отпечатки. А я предупрежу Роша.

Мила заметила азартный блеск в глазах криминалиста. Похоже, он уверен, что нащупал нечто важное.

Самое популярное слово в поисковиках – секс. Второе место занимает Бог. Горан всякий раз удивлялся: для чего людям искать Бога в Интернете. На третьем месте два слова – Бритни Спирс. И еще – death, смерть, – с той же частотностью.

Секс, Бог, Смерть и Бритни Спирс.

Впервые Горан забил в поисковике имя своей жены – сам не знал зачем. Просто так, инстинктивно. Он вовсе не рассчитывал ее найти и, конечно, не нашел. Но здесь он мог найти хоть какую-то информацию. Почему он так мало знал о ней? С того момента что-то словно заработало у него внутри.

Он понял, зачем преследует ее.

На самом деле ему не надо знать, где она. Если на то пошло, это совершенно не важно. Ему достаточно знать, счастлива ли она сейчас, – и все. Его приводит в бешенство то, что она избавилась от него и Томми, чтобы обрести счастье в другом месте. Значит, можно разбивать жизнь другим ради эгоистичных поисков счастья? Видимо, можно. Она так и поступила и, что еще хуже, не вернулась назад, чтоб залечить рану, после того как по живому оторвала себя от одного человека, с которым делила жизнь, и от другого, который был плоть от плоти ее. А вернуться она может, должна. У всех рано или поздно наступает момент, когда для того, чтобы жить дальше и смотреть только вперед, надо оглянуться и посмотреть, не изменилось ли что-то у тебя за спиной и в тебе. Отчего же у нее этот момент не наступил? Отчего она даже не попробовала? Ни единого безмолвного звонка среди ночи. Ни единой открытки без слов. Сколько раз Горан, провожая в школу Томми, оглядывался в надежде увидеть ее, тайно следившую за сыном. Но нет. Она не удосужилась даже справиться, здоров ли он. И Горан начал спрашивать себя, что за человека он думал удержать возле себя всю жизнь?

А раз так, то чем он, по сути, отличается от Вероники Берман?

Она тоже обманута. Муж воспользовался ею, чтобы создать себе респектабельный фасад, ведь именно она заботилась обо всем, что он имел: о добром имени, о доме, об имуществе – обо всем. А его счастье было на стороне. Но, в отличие от Горана, та женщина почувствовала пропасть, разверзшуюся под прикрытием идеальной жизни, уловила запах гниения. И закрыла глаза, проглотила обман, стала сообщницей молчания, партнершей в игре, спутницей во благо и во зло.

А Горан даже не подозревал, что жена может бросить его. Ни слова, ни знака, ни малейшего звука, на который можно было бы мысленно обернуться и сказать: «Да! Это же было так очевидно, а я ничего не замечал!» Уж лучше б он понял, что был никудышным мужем, и потом винил бы себя – за недостаток внимания к ней, за небрежное отношение. Он пытался искать причину в себе: так он хоть что-то понял бы. Но нет, тишина. И сомнения. Остальному миру он объявил без объяснений: ушла и все. Пускай каждый сам выработает свою версию событий. Один скажет: бедный муж. Другой: дыма без огня не бывает. Он с готовностью примерил на себя обе роли, переходя от одной к другой. В конце концов, всякое горе – дело житейское, ничего не попишешь.

А она?.. Как долго она притворялась? Как долго вынашивала этот план? Сколько времени ей потребовалось, чтобы таить в себе эти мысли, прятать под подушку эти мечты, засыпая с ним рядом. Долго прикрывала свое тайное желание повседневным поведением жены и матери, пока не разработала свой план, свой замысел? План. Когда она поняла или внушила себе, что его можно реализовать? Куколка держала в себе тайну своей метаморфозы и продолжала жить рядом – с ним и Томми. И готовила, молча готовила свое превращение.

Где она теперь? Ведь где-то же она живет, в параллельной вселенной, рядом с такими же людьми, которых Горан видит каждый день, которые обустраивают дом, терпят мужей и жен, заботятся о детях. В таком же банальном мире, но далеко от него и Томми, среди новых красок, новых друзей, новых лиц, новых имен. Что она ищет там, в новом мире? Чего ей так не хватало здесь? В сущности, все мы ищем тех или иных ответов в параллельной вселенной, размышлял Горан. Как те, кто ищет в Интернете: Секс, Бога, Смерть и Бритни Спирс.

Александр Берман же охотился в Интернете на детей.

Это всплыло мгновенно. Как только на компьютере Бермана открылся сайт Бабочка Присцилла, сразу же, по обнаружении международного сервера, управляющего этой системой, все стало понятно.

Сеть педофилов с филиалами во многих странах.

Мила права: в эту сеть входил и «ее» учитель музыки.

Специальный отдел преступлений в Сети выявил почти сотню абонентов этого сайта. Пошли первые аресты, скоро возьмут нескольких приверженцев. Их не так много, но все респектабельные люди – вне подозрений, занимающие хорошие должности, все состоятельные и потому способные выложить значительные суммы за свою анонимность.

Среди них Александр Берман.

Возвращаясь домой вечером, Горан рисовал в своем воображении деликатного, приветливого, морально устойчивого индивида, каким, по описаниям друзей и знакомых, был Берман. Безупречная маска. Странно, почему мысль о Бермане он совмещает с мыслью о жене. А может, он все знал, только не хотел себе в этом признаваться? Так или иначе, едва он переступит порог дома, сразу же прогонит эти мысли и предоставит себя в полное распоряжение Томми, как пообещал ему по телефону, когда сообщил, что вернется сегодня пораньше. Сын принял это известие со щенячьим восторгом и спросил, можно ли будет заказать пиццу. Горан легко согласился: как мало ребенку надо для счастья! Дети умеют получать его от любых мелочей.

В итоге Горан заказал пиццу со стручковым перцем для себя и с двойной порцией моцареллы для Томми. Они вместе сделали заказ по телефону, поскольку пицца – это совместный ритуал. Томми набирал номер, а Горан говорил. Потом они поставили на стол большие тарелки, специально для этого приобретенные. Томми будет пить сок, Горан позволит себе пиво. Прежде чем поставить стаканы на стол, их положили в морозилку, чтобы они покрылись инеем и как следует охладились.

Но Горан никак не мог успокоиться – все возвращался мыслями к этой идеальной организации. Агенты особого отдела раскопали базу данных, в которой содержалось более трех тысяч имен детей с адресами и фотографиями. Порочная сеть прикрывалась липовыми доменами, посвященными заботе о детях, и заманивала жертв в ловушку. Бабочка Присцилла. Животные, красочные видеоигры, безобидные песенки…. Все так похоже на мультики, которые Горан и Томми стали вместе смотреть после ужина по спутниковому каналу. Голубой тигр и белый лев. Сын прижался к отцу и увлеченно следил за приключениями двух лесных друзей. А отец наблюдал за ним.

«Я должен защитить его», – сказал он себе.

И ощутил в глубине сознания липкий комок темного страха. Он боялся не сделать того, что нужно, боялся что-то упустить. Потому что одного родителя мало, пусть даже они с Томми справляются. Но что будет, если за черным экраном компьютера Бермана вместо того неизвестного ребенка окажется его Томми? Сможет ли он, Горан, вовремя заметить, как кто-то подбирается к сознанию и жизни его сына?

Пока Томми делал уроки, Горан уединился в кабинете. Еще не было и семи. Он снова стал листать досье Бермана, выискивая детали, которые могли пригодиться в расследовании.

Первым было кожаное кресло, на котором Крепп не обнаружил отпечатков.

«На всем остальном есть, а на нем нет… Почему?»

Наверняка не без причины. Но как только ему кажется, что он ухватил эту причину, она ускользает в сторону. По направлению к опасностям, подступающим к жизни его сына.

Горан – криминолог, он знает, из чего соткано зло. Но до сих пор он наблюдал его со стороны, как ученый. И никогда не поддавался мысли, что это самое зло может протянуть свою зловещую руку и дотронуться до него. А теперь он думает об этом.

Когда человек становится монстром?

Это определение он официально отвергает, но оно тайком пробирается в его мозг. Зачем ему знать, как это происходит? Когда они переступают эту грань и замечают ли это сами?

Берман входил в четко отлаженную структуру с установленной иерархией и соответствующим уставом. Коммерческий агент примкнул к ней еще в университете. В те времена еще не было таких охотничьих угодий, как Интернет, и требовались немалые усилия, чтобы оставаться в тени и не вызывать подозрений. Поэтому адептам советовали обустроить себе образцовую жизнь, надежное укрытие своей истинной натуры и тайных импульсов. Мимикрия – ключевое слово для подобной стратегии.

Берман вернулся из университета, имея точный план дальнейшей жизни. Во-первых, он разыщет давнюю подругу, которую не видел несколько лет. Вероника никогда не была достаточно красива, чтобы парни, в том числе и он сам, интересовались ею. Он убедил ее, что давно влюблен и только скрывал свои чувства из робости. Она, как и следовало ожидать, сразу согласилась выйти за него. Первые годы супружества прошли, как у всех, во взлетах и падениях. Он часто уезжал в командировки, и в этих путешествиях пользовался свободой, чтобы отлавливать своих маленьких жертв.

С появлением Интернета все упростилось. Педофилы быстро овладели этим бесподобным инструментом, который позволял им не только действовать инкогнито, но и манипулировать добычей с помощью хитроумных ловушек.

Но Александр Берман не обеспечил себе абсолютной мимикрии, потому что Вероника никак не могла родить ему ребенка. Это было недостающее звено, благодаря которому он стал бы и впрямь выше любых подозрений, поскольку отец семейства не интересуется чужими детьми.

Криминолог подавил естественное негодование и закрыл досье, изрядно пополненное за последние часы. Нет, он не станет больше читать. Сейчас ему хочется лишь лечь в постель и забыться сном.

Кто, если не Берман, мог быть Альбертом? Хотя им еще предстоит как-то увязать его с кладбищем рук и пропажей остальных пяти девочек, чьи трупы пока не найдены, но едва ли кто другой мог заслужить звание мясника.

Но чем дольше Горан думал об этом, тем больше его одолевали сомнения.

В 20:00 Рош официально объявит о поимке маньяка в переполненном зале пресс-центра. Горана теперь мучила эта мысль; фактически она свербит в мозгу с того момента, как они открыли тайну Бермана. Неясная, словно туман, мысль коварно приютилась в уголке сознания. И в этой тени продолжала пульсировать, показывая, что никуда не делась. И только теперь, в тишине дома, Горан решил осмыслить ее во всей полноте.

«Что-то не складывается в этой истории… По-твоему, Берман невиновен? Да нет, виновен, конечно, он же педофил. Но он не убивал этих девочек. Он ни при чем… Откуда такая уверенность?»

Да если б Александр Берман действительно был нашим Альбертом, мы нашли бы в его багажнике последнюю девочку, шестую, а не Дебби, первую. Ее он должен был расчленить уже давно.

И как раз когда эта мысль оформилась в его сознании, Горан посмотрел на часы: до восьми, до пресс-конференции, всего несколько минут.

Роша надо остановить.

Девочка открывает глаза.

Делает глубокий вдох, словно вынырнув из морской пучины, а множество маленьких невидимых ручек тянут ее обратно на дно. Но она изо всех сил старается остаться на поверхности бодрствования.

Внезапный спазм в левом плече приводит ее в себя.

Боль ослепляет, но в то же время в голове немного проясняется. Она пытается вспомнить, где находится. Ориентация потеряна. Она лежит, это понятно. Голова кружится, перед глазами темно. У нее жар, и двигаться она не может: что-то как будто придавило ее. Только два ощущения пробиваются сквозь туман забытья: запах влаги и камня, словно она в пещере. А еще нескончаемый, раздражающий стук капель.

Что же стряслось?

Воспоминания возвращаются постепенно. И она начинает плакать. Теплые слезы струятся по щекам, увлажняя сухие губы. Так она понимает, что хочет пить.

Они собирались на озеро в конце недели. Папа, мама и она. Целыми днями она только об этом и думала. Папа научит ее удить рыбу. Она насобирала в саду дождевых червей и положила их в банку. Еще живые, они там копошились. Но она не думала о них. Вернее, считала эту деталь несущественной, потому что была уверена: дождевые черви ничего не чувствуют. Поэтому ее не интересовало, каково им там, в тесной банке. Теперь же она задала себе этот вопрос, потому что именно так она сама чувствует себя сейчас. Ей жалко червей и себя. И стыдно, что она была такой жестокой. И от всей души она надеется, что тот, кто ее похитил, оторвав от привычной жизни, все же не такой жестокий, как она.

Она плохо помнит, как это случилось.

Кажется, она проснулась рано, чтобы идти в школу, даже раньше обычного, потому что был четверг, а в четверг папа не может ее отвозить, потому что объезжает своих клиентов. Он продает продукцию для парикмахерских и, предвидя увеличение спроса к концу недели, развозит лак для волос, шампунь и разную косметику. Поэтому ей придется добираться до школы самой. Она к этому привыкла с девяти лет. До сих пор она помнит, как в первый раз папа довел ее до автобусной остановки. Она уцепилась за его руку и слушала наставления: скажем, посмотреть в обе стороны, прежде чем переходить дорогу, и не опаздывать, так как водитель ждать не станет, и не разговаривать с незнакомыми, потому что это опасно. Со временем эти наставления так укоренились в ее сознании, что она уже не помнила голос отца. Она сама кому хочешь могла дать такой совет.

В то утро четверга она встала с блаженным чувством в душе. Помимо поездки на озеро, у нее была еще одна причина для радости: пластырь на пальце. В ванной она отлепила краешек, намочив горячей водой, и с гордостью, хотя палец все еще болел, полюбовалась на подушечку.

У нее теперь есть кровная сестра.

Скорей бы увидеть ее. Но это будет не раньше вечера, поскольку они ходят в разные школы. В условленном месте они выложат друг дружке последние новости (их накопилось немало, ведь они уже несколько дней не виделись). Потом поиграют во что-нибудь, помечтают и, прежде чем расстаться, торжественно пообещают дружить всю жизнь.

Да, это будет счастливый день.

Она засунула в рюкзак учебник по алгебре. Алгебру она любит больше всего, о чем свидетельствуют и ее оценки. В одиннадцать физкультура, поэтому она достала из ящика боди и положила в бумажный пакет кроссовки и махровые носки. Утро прошло как всегда. Отец, как обычно, пил только кофе, стоя у буфета и уткнувшись в газету. Он держал ее одной рукой, потому что в другой была чашка, а страницы перелистывал губами. Мать говорила по телефону с сослуживицей и одновременно выкладывала ей на тарелку омлет, стараясь не пропустить реплик собеседницы. Гудини свернулся калачиком в своей корзинке и даже не удостоил ее взглядом, когда она спустилась вниз. Дед говорил, что у этого кота, как и у него, низкое давление, поэтому утром он видеть никого не желает. Она давно перестала огорчаться из-за равнодушия Гудини; они заключили молчаливый договор о ненападении, и ей этого довольно.

Покончив с завтраком, она поставила грязную тарелку в раковину и обошла кухню, чтобы родители по очереди чмокнули ее в щечку. А затем выбежала из дому.

На бегу она еще ощущала влажный, пахнувший кофе отцовский поцелуй. День был ясный. В редких облачках, замусоривших небо, не было ничего угрожающего. По радио сообщили, что хорошая погода сохранится весь уик-энд. «Отличный прогноз для рыбалки», – прокомментировал отец. И с этим предвкушением она направилась по тротуару к автобусной остановке – всего-то триста двадцать девять шагов. Они давно сосчитаны. С годами число постепенно сокращалось, – это значит, она растет. Периодически она их пересчитывала. Как и в то утро. И когда дошла до триста одиннадцатого, кто-то ее окликнул.

Это число она никогда не забудет. Оно стало той точкой, когда раскололась ее жизнь. Она обернулась и увидела его. Лицо человека, который, улыбаясь, шел навстречу, было ей незнакомо. Но он назвал ее по имени, и она подумала: «Раз он меня знает, то никакой опасности нет». Подходя к нему, она все пыталась вспомнить, кто он. Он ускорил шаг, и она решила подождать его. У него были… странные волосы. Как у той куклы, которую ей подарили, когда она была маленькой. Какие-то искусственные. Когда она поняла, что на нем парик, было уже поздно. Она даже не заметила припаркованный рядом белый фургон. Он схватил ее, другой рукой распахнул дверь и вместе с ней поднялся в салон. Она хотела закричать, но он зажал ей рот рукой. Парик съехал у него с головы. Он прижал к ее рту смоченный чем-то платок. Неудержимо брызнули слезы, перед глазами заплясали черные точки и красные пятна, заслоняя весь мир. И наконец стало темно.

Кто этот человек? Чего он хочет от нее? Зачем он привез ее сюда? И где он сейчас?

Вопросы наплывали стремительно и уходили без ответа. Образы последнего утра ее детства исчезали вместе с ними, и она снова оказывалась в этой пещере, во влажном чреве поглотившего ее чудовища. Зато на смену всему пришло утешительное забытье. «Все что угодно, только не думать обо всем этом», – сказала она себе. Потом закрыла глаза и опять погрузилась в море теней.

Даже не заметив, что одна тень наблюдает за ней.

Снег валил всю ночь, обволакивая землю тишиной.

Немного потеплело, и по улицам пошел гулять слабый ветерок. В то время как долгожданная перемена погоды затормозила городскую жизнь, следственную группу снова охватил ажиотаж.

Наконец-то появилась цель. Способ хотя бы частично устранить это зло. Найти и спасти шестую девочку. А также собственную репутацию.

– Если, конечно, девочка еще жива, – то и дело повторял Горан, гася общий энтузиазм.

После такого открытия Рош не замедлил распять Чана за то, что тот вовремя не пришел к такому выводу. В прессу пока не сообщили эту гипотезу, но в преддверии этого старший инспектор уже готовил себе алиби и подыскивал подходящую кандидатуру на роль козла отпущения.

Одновременно он созвал команду врачей различной специализации, с тем чтобы они ответили ему на основной вопрос:

– Сколько времени может жить ребенок в подобном состоянии?

Ответ не был единодушным. Оптимисты утверждали, что при надлежащем лечении, если не будет заражения, она сможет протянуть от десяти до двадцати дней. Пессимисты возражали, что, несмотря на юный возраст, при подобной ампутации жизненный счет идет на часы и весьма вероятно, что девочка уже умерла.

Роша это не удовлетворило, и он решил не отказываться от версии, что маньяк – все-таки Берман, хотя и понимал, что коммерческий агент не имел отношения к похищению всех девочек. Горан не стал опровергать официальную версию шефа. Дело ведь не в установлении истины. Он понимал, что, публично опровергнув причастность Бермана, Рош потеряет лицо. Мало того что изрядно навредит себе, но вдобавок поставит под сомнение их следственные методы.

Однако криминолог был убежден, что Бермана выбрал в качестве подсадной утки истинный виновник.

Альберт был снова помещен в центр внимания.

– Он знал о педофилии Бермана, – сказал Горан, когда все собрались в комнате для совещаний. – А мы его недооценили.

В ориентировку Альберта введена новая подробность. Впервые они заподозрили это, когда Чан обрисовал повреждения на вырытых руках, назвав точность, с какой убийца совершил смертельную операцию, «хирургической». Использование лекарственных препаратов для снижения кровяного давления у шестой девочки свидетельствует о клиническом опыте их объекта. И наконец, тот факт, что он ее до сих пор не умертвил, говорит о владении реанимационной техникой и знакомстве с практикой интенсивной терапии.

– Возможно, он врач или был им прежде, – размышлял Горан.

– Я займусь медицинскими реестрами, – может, он числится в них, – тут же вызвался Стерн.

Хорошее начало.

– Как он добывает препараты для поддержания жизни?

– Хороший вопрос, Борис. Проверим в частных аптеках, не получали ли они заказов на подобные препараты.

– Но он мог запастись ими давно, – заметила Роза.

– Ему нужны антибиотики для предотвращения инфекции. Что еще?

По-видимому, больше ничего. Теперь надо лишь установить, где девочка, живая или мертвая.

Присутствующие посмотрели на Милу. Она специалист в подобных вопросах, именно с ней следует консультироваться для придания смысла их усилиям.

– Надо найти способ связаться с семьей.

Все переглянулись, и Стерн спросил:

– Зачем? Сейчас, по крайней мере, мы имеем преимущество перед Альбертом: он еще не в курсе, что мы знаем.

– Вы в самом деле считаете, что тип, способный замыслить такое, не предвидел все заранее?

– Если наша гипотеза верна, он сохраняет ей жизнь в расчете на нас.

Гавила поддержал Милу, преподнеся остальным свою новую теорию:

– Он ведет с нами игру, и девочка – приз победителю. Это состязание в хитрости и ловкости.

– Значит, он ее не убьет? – спросил Борис.

– Он не убьет. Ее убьем мы.

Подобное утверждение воспринять нелегко, но именно в нем заключена суть его вызова.

– Если мы будем долго искать ее, она умрет. Если каким-то образом разозлим его, она умрет. Если не будем соблюдать правила игры, она умрет.

– Правила? Какие правила? – встрепенулась Роза.

– Те, которые он установил и которых мы, к сожалению, не знаем. Изгибы его мышления – для нас темный лес, зато ему они вполне ясны. В свете этого всякое наше действие он может истолковать как нарушение правил игры.

Стерн задумчиво кивнул:

– Значит, обратившись напрямую к семье шестой девочки, мы тем самым поддержим его игру?

– Да, – сказала Мила. – Именно этого сейчас ждет от нас Альберт. Он поставил ее на кон. Но он уверен, что у нас ничего не выйдет, поскольку родители слишком боятся обнаружить себя, иначе бы они уже проявились. Он хочет продемонстрировать нам, что сила его убеждения превосходит все наши попытки. Как это ни парадоксально, он стремится стать в их глазах «героем» этой истории. Как будто сказал им: «Только я в силах спасти вашу дочь, вы можете доверять только мне». Представьте, какой это психологический нажим? А если нам все-таки удастся убедить их пойти с нами на контакт, это будет очко в нашу пользу.

– Тогда девочка станет еще более уязвимой, – возразила явно несогласная Сара Роза.

– Придется пойти на этот риск. Но я не думаю, чтоб из-за этого он причинил ей еще большее зло. Возможно, он накажет нас, отняв у нас время. Но сейчас он ее убивать не станет, ему надо сперва довести свое дело до конца.

Горан поражался тому, как быстро Мила овладела механизмом расследования. Она с безукоризненной точностью намечает линии поведения. И хотя все к ней в итоге прислушиваются, ей все равно будет нелегко завоевать их доверие. Они с самого начала восприняли ее как чужака, которого им навязали непонятно зачем. И так скоро они своего мнения не изменят.

В этот момент Рош решил, что выслушал уже достаточно, и вмешался:

– Последуем рекомендации агента Васкес: распространим слухи о похищении шестой девочки и публично обратимся к ее семье. Черт побери! Надо же в конце концов проявить твердость! Надоело ждать у моря погоды, будто этот урод и в самом деле решает все!

Кое-кто изумился новому витку в поведении старшего инспектора. Но не Горан. Сам того не замечая, Рош использовал технику серийного убийцы, который хочет поменяться ролями, а следовательно, и снять с себя ответственность: если они не найдут девочку, то лишь потому, что ее родители побоялись довериться полиции и остались в тени.

Но рациональное зерно в его словах есть: действительно пришло время предвосхитить события.

– Вы слышали этих шарлатанов? Шестая девочка протянет максимум десять дней! – Рош по очереди обвел взглядом всех членов команды и со всей серьезностью объявил: – Я принял решение. Мы снова откроем Центр.

Телеобращение к семье шестой девочки результатов не дало.

Звонков поступало очень много; в основном все выражали сочувствие и солидарность, на деле лишь загромождая телефонную линию. Встревоженная бабушка пятерых внуков звонила раз семь, справиться, «нет ли вестей о бедной девочке». Когда агент, которую посадили на телефон, вежливо попросила больше не звонить, та в ответ послала ее к черту.

– Если сказать им, что они только мешают, они назовут тебя бесчувственным, – прокомментировал Горан, когда Стерн ввел его в курс дела.

Они ехали по навигатору в специально оборудованном фургоне.

Перед ними двигались бронированные машины спецназа, который на сей раз будет лидировать на шоу, как витиевато выразился Рош.

Такие предосторожности объясняются тем, что никто пока не знает, куда ведет их Альберт. Возможно, в ловушку. Но Горан был другого мнения.

– Он хочет нам показать то, чем, вероятно, очень гордится.

Сигнал навигатора указывал на обширный участок в несколько квадратных километров. На такой площади никак не запеленгуешь передатчик. Необходимо личное присутствие.

Напряжение в фургоне сгустилось до осязаемого уровня. Горан о чем-то совещался со Стерном. Борис проверял выданное им оружие. Мила смотрела в окно на виражи и перекрестья дорожной развязки.

GPS-приемник был передан капитану спецназа, но Сара Роза наблюдала на экране компьютера за тем, что видят едущие впереди сотрудники.

– Приближаемся, – объявил голос по рации. – Похоже, сигнал поступает из пункта в километре от нас. Прием.

Все высунулись поглядеть.

– Что же это за пункт? – пожала плечами Роза.

Мила увидела вдали внушительное здание из красного кирпича, состоящее из нескольких соединенных между собой корпусов, расположенных в форме креста. Готика, переосмысленная в тридцатые годы, суровая, мрачная, характерная для церковного строительства тех времен. На одном краю виднелась колокольня. Рядом с ней – церковь.

Машины вытянулись на длинной подъездной аллее, ведущей к центральному корпусу. Остановившись на площадке, спецназовцы рассредоточились, готовясь ворваться в здание.

Мила вышла вместе с остальными и подняла взгляд к внушительному фасаду, почерневшему от времени. Над входом красовалась надпись:

«Visitare Pupillos In Tribulatione Eorum Et Immaculatum Se Custodire Ab Hoc Saeculo»[1].

– Призирать сирот в их скорбях и хранить себя неоскверненным от мира, – перевел с латыни Горан.

Некогда здесь был сиротский приют.

Капитан подал знак оперативным группам, и те начали проникать в здание с боковых входов. За неимением продуманного плана, им придется импровизировать.

После минутного ожидания Мила и остальные вместе с капитаном вошли через главный вход.

Вестибюль был огромный. Перед ними, сходясь, поднимались две лестницы, ведущие на верхние этажи. Сквозь высокое окно проникал призрачный свет. Единственными хозяевами здания теперь были голуби, которые, испугавшись вторжения, хлопали крыльями возле слухового окна и отбрасывали на стены и пол мятущиеся тени. В помещениях эхом отдавался звук шагов спецназовцев, которые обследовали комнату за комнатой.

– Чисто! – то и дело перекликались они после очередной проверки.

Мила оглядывалась по сторонам: обстановка казалась нереальной. Опять в планах Альберта появился интернат. Правда, не такой престижный, как у Дебби Гордон.

– Сиротский приют. Здесь они, по крайней мере, имели крышу над головой и получали образование, – высказался Стерн.

– Сюда направляли тех, кого никто не усыновил, – счел нужным уточнить Борис. – Детей заключенных, детей самоубийц…

Все ждали подсказки. Желанным мог стать любой знак, способный разрушить оцепенение ужаса, лишь бы он наконец прояснил причину, по которой они сюда примчались. Гулкое эхо шагов внезапно оборвалось. Спустя несколько секунд в рации зазвучал голос:

– Командир, тут что-то…

GPS-передатчик обнаружили в подвале. Мила вместе с другими бросилась туда через кухни приюта с их огромными жаровнями, через непомерно просторную столовую со стульями и столами из ДСП, отделанными голубым пластиком. Они спустилась по шаткой винтовой лестнице в помещение с низким потолком и люками для освещения. Пол здесь был мраморный и наклонно спускался к замусоренному центральному коридору. Мраморными были и баки, поставленные вдоль стен.

– Прачечная, наверно, – заключил Стерн.

Спецназовцы встали вокруг одной из раковин, держась на расстоянии, чтобы не нарушить целостность улик. Один из них снял каску и опустился на колени: его рвало. Все старательно отводили взгляд.

Борис первым переступил эту живую границу, за которой находилось нечто неописуемое, и тут же замер, зажав рот рукой. Сара Роза отвернулась. У Стерна невольно вырвалось:

– Господи помилуй!

И лишь доктор Гавила остался невозмутим. Спустя мгновение он повернулся к Миле.

Анника.

Тело лежало в неглубокой мутной лужице.

На восковом лице обозначились первые признаки трупного разложения. Она была голой и в правой руке сжимала GPS-передатчик, продолжавший пульсировать, будучи единственным, нелепым признаком искусственной жизни в этой сцене смерти.

У Анники также была отпилена левая рука, что нарушало симметрию тела. Но даже не это, и не удивительная сохранность тела, и не зрелище невинной наготы более всего потрясло присутствующих. Нет, подлинный ужас вызвало нечто иное.

На лице трупа застыла улыбка.

Его зовут отец Тимоти. Лет на вид примерно тридцать пять. Редкие светлые волосы расчесаны на косой пробор. Его сотрясает сильная дрожь.

Он – единственный обитатель этих мест.

Он занимает дом приходского священника по соседству с небольшой церковью: эти два объекта недвижимости из всего гигантского комплекса только и остаются жилыми. Прочие давно заброшены.

– Церковь-то до сих пор действующая, вот и живу здесь, – объяснил молодой священник.

Но мессу отец Тимоти нынче служит исключительно для себя.

– Никто здесь не бывает. Окраина города слишком далеко, автострадой нас совсем отрезали от мира.

Служит он тут всего полгода. Приехал на смену некоему отцу Рольфу, когда тот удалился на покой, и явно не ведал о том, что творится в приюте.

– Я туда ни ногой, – признался он. – Что мне там делать?

Сара Роза и Мила сообщили ему причину своего вторжения и упомянули о жуткой находке. Узнав о существовании отца Тимоти, Горан отправил их двоих поговорить с ним. Роза делала пометки в блокноте, но сразу было видно, что показания священника ее не слишком интересуют. Мила заверила его, что никто не ждет от него каких-либо откровений и уж тем более ни в чем не обвиняет.

– Бедное создание, вот несчастье! – воскликнул священник и не сдержал слез – так он был потрясен.

– Когда немного придете в себя, мы вас ждем в подвальной прачечной, – заявила Сара Роза, усилив его смятение.

– А зачем?

– Затем, что нам надо кое о чем расспросить вас на месте. Поможете нам ориентироваться в этом лабиринте.

– Так я же говорю, что заходил туда всего раза три и вряд ли смогу…

– Это вопрос нескольких минут, – прервала его Мила. – После того как мы вывезем тело.

Она ловко ввернула эту подробность, так как поняла, что отцу Тимоти меньше всего хочется, чтобы в памяти его отпечатался изувеченный труп ребенка. Ведь ему еще жить в этих местах, а это и без того тяжкое испытание.

– Как скажете, – покорно склонил голову священник.

Он проводил их до двери, подтвердив свою готовность оставаться в распоряжении полиции.

Возвращаясь к остальным, Роза шла на несколько шагов впереди Милы – как всегда, обозначила дистанцию между ними. В других обстоятельствах Мила отреагировала бы на провокацию, но теперь она полноправный член команды и должна жить по другим правилам, если хочет успешно завершить дело.

«После посчитаемся», – дала она себе зарок.

Но тут же в голову пришла другая мысль: получается, она вроде и не сомневается, что дело будет завершено и что так или иначе весь этот ужас останется позади.

Да, это свойство человеческой натуры: как бы там ни было, надо жить дальше. Мертвые будут погребены, и все в конце концов перемелется. В душе останется лишь смутный осадок, накипь естественного процесса самосохранения.

У всех. Но не у нее: она нынче же вечером постарается сделать это воспоминание неизгладимым.

Человек – единственное в природе существо, способное смеяться и плакать.

Это Мила знала. Но она не знала, что человеческий глаз выделяет три типа слез. Базовые отвечают за увлажнение и защиту глазного яблока. Рефлекторные появляются в ответ на внешний раздражитель. И эмоциональные, которые ассоциируются с болью. У этих последних иной химический состав: в них повышено содержание магния и такого гормона, как пролактин.

В мире природных явлений все может быть выражено формулой, но объяснить, почему слезы, связанные с болью, физиологически отличаются от других типов, практически невозможно.

Слезы Милы не содержат пролактина.

Это ее никому не ведомая тайна.

Она была не способна страдать, испытывать эмпатию, необходимую для понимания других людей, чтобы не чувствовать одиночества среди себе подобных.

Всегда ли с ней было так? Или что-то либо кто-то лишил ее этой способности?

Она заметила это, когда умер отец. Ей было четырнадцать лет. Именно она застала его однажды в гостиной сидящим в кресле без каких-либо признаков жизни. Казалось, он спит. Так, во всяком случае, она подумала и потому сразу не позвала на помощь, просидев подле него около часа, наблюдая. Но на самом деле Мила сразу поняла, что помочь уже ничем нельзя. И ее поразило вовсе не само трагическое событие. Милу выбила из колеи собственная неспособность проявить хоть какие-то эмоции по причине того, что главного человека в ее жизни, того, кто научил ее всему и был для нее образцом, больше нет. И никогда не будет. Тем не менее сердце ее не разорвалось.

На похоронах она плакала. Но не потому, что мысль о неотвратимости происшедшего вызвала наконец у нее отчаяние, а потому, что именно этого все ждут от дочери. Эти соленые слезы стоили ей огромных усилий.

«Это всего лишь ступор, – сказала она себе. – Стресс. У меня шок. Такое со всеми случается». И она истязала себя воспоминаниями, чтобы почувствовать хотя бы свою вину. Тщетно.

Она не могла себе этого объяснить и замкнулась в непреодолимом молчании, никому не позволяя даже вскользь спрашивать о ее душевном состоянии. Мать после нескольких попыток оставила затею разделить эту странную скорбь.

Все решили, что она убита горем. Но Мила, затворившись в своей комнате, все спрашивала себя, отчего ей хочется только жить прежней жизнью, а отца похоронить в земле и глубоко в сердце.

Со временем ничего не изменилось. Боль потери так и не давалась ей. А поводы были: бабушка, школьная подруга, другие родственники. Но и в этих случаях Мила ничего не чувствовала, кроме стремления поскорее разделаться с обрядом смерти.

Кому она может поведать об этом? На нее станут смотреть как на бесчувственное чудовище, недостойное принадлежать к роду человеческому. Только мать на смертном одре на миг разглядела равнодушие в ее взгляде и выдернула руку из ее руки, словно внезапно почувствовав холод.

Таким образом, траурные поводы в ее семье были исчерпаны, и Миле стало легче изображать при посторонних то, чего она не чувствует. Достигнув возраста, когда становятся нужны человеческие контакты, особенно с противоположным полом, это стало проблемой. «Я не могу завязывать отношения с человеком, если не испытываю к нему эмпатии», – твердила она себе. Так Мила формулировала свою проблему. Термин «эмпатия» (это она хорошо усвоила) означал «способность сопереживать чувствам другого человека, как своим собственным».

И Мила начала обращаться к психоаналитикам. У некоторых ответа не было, другие говорили, что лечение будет долгим и утомительным, что она должна многое перекопать в своей душе, чтобы добраться до «эмоциональных корней» и понять, где оборвался поток чувств.

Все сходились в одном: надо снять блокировку.

Годами ее изучали, но так ничего и не нашли. Она сменила множество врачей, и так продолжалось бы бог знает сколько, если бы один из них, наиболее циничный, не сказал ей открытым текстом: «Боли не существует. Как, впрочем, и других человеческих чувств. Есть только химия. Любовь – не что иное, как действие эндорфинов. Уколом пентотала я сниму любую твою привязанность. Мы не более чем машины из плоти».

Ее это подбодрило. Не то чтобы удовлетворило, но подбодрило! Ничего с этим не поделаешь: ее организм выставил защитные механизмы от перегрузок, подобно тому как в электронике существует защита внутренних цепей. Тот врач объяснил ей, что некоторые люди в определенные моменты жизни испытывают страшную, чрезмерную боль, гораздо более сильную, чем человеческое существо способно выдержать. И тогда они либо перестают жить, либо адаптируются.

Мила не знала, считать ли свою адаптацию счастьем, но благодаря ей она стала тем, кем стала. Она разыскивала пропавших детей. Избавляя других от страданий, она тем самым компенсировала то, чего не могла испытывать сама. Так проклятие неожиданно превратилось в призвание.

Она спасала их. Возвращала домой. Ее благодарили. Многие сохраняли эту привязанность на годы и, вырастая, приходили к ней, чтобы рассказать о своей жизни.

«Если б ты тогда не подумала обо мне…» – говорили они ей.

Она, конечно, не могла признаться им, что так же точно «подумала» обо всех, кого искала. Те, кто сотворил это с ними, вызывали у нее гнев, такой же, какой вызвал у нее похититель шестой девочки, но она никогда не ощущала «сочувствия».

Она смирилась со своей участью, но время от времени все равно спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь полюбить?

Не зная, что ответить, Мила приняла решение освободить и ум, и сердце. Никогда у нее не будет ни мужа, ни жениха, ни детей, ни даже собаки или кошки. Это значит, ей нечего терять – вот в чем секрет. Никто и ничего у нее не отнимет. Только так она сможет искать пропавших детей и преуспеть в этом.

Она создала вокруг себя такой же вакуум, какой похитители создавали вокруг них.

Но однажды возникла проблема. После того как она вырвала мальчика из лап педофила, который похитил его только для того, чтобы провести с ним уик-энд. Он бы и сам отпустил его через три дня, поскольку в его больном мозгу отпечаталось убеждение, что мальчика он «взял взаймы», а в каком состоянии он вернет его в семью и в жизнь, этого подонка не волновало. Он оправдывал себя тем, что не собирался причинить ребенку зло.

Не собирался? А шок при похищении? Плен? Насилие?

Дело было вовсе не в отчаянной попытке найти пусть нелогичное, но объяснение тому, что он совершил. Нет, он искренне верил в свою невиновность! Потому что не мог представить себя на месте жертвы. И Мила в итоге поняла: этот педофил такой же, как она.

С того дня она решила, что больше не станет лишать себя этой основы человеческой жизни, каковой является сострадание. Раз она не находит его внутри себя, она вызовет его искусственно.

Мила солгала группе и доктору Гавиле. На самом деле она хорошо знакома с психологией серийных убийц. Или, во всяком случае, с одним из аспектов их поведения.

Садизмом.

Почти всегда в основе образа действий маньяка присутствует садистский компонент. Жертвы для него – «предметы», а использование их, и в том числе причинение им мучений, является его личным достижением.

Серийный убийца черпает наслаждение в садистском использовании жертвы.

Порой он не может установить зрелые, полноценные отношения с другими, отсюда и осознанное сведение человека до уровня вещи. А насилие тем самым становится единственно доступным ему контактом с окружающим миром.

«Я не хочу, чтобы это случилось со мной, – сказала себе Мила. – Не хочу иметь ничего общего с тварями, не знающими жалости. Мне тошно от одной этой мысли!»

После того как был найден труп Анники, она пообещала себе по дороге от дома отца Тимоти, что нынче же вечером навечно запечатлеет в памяти все, что случилось с этой девочкой. Когда все вернутся в Центр, чтобы подвести итоги и сформулировать достигнутые результаты, она отпросится на несколько часов.

Как бывало уже не раз, она запаслась в аптеке всем необходимым: дезинфицирующим средством, пластырями, гигроскопической ватой, иглами и катушкой хирургических ниток.

А еще лезвием.

Четко сознавая свои действия, она вернулась в мотель, в прежнее свое бунгало. Она продолжала оплачивать номер именно с этой целью.

Шторы задернуты. Горит один-единственный ночник над одной из двух кроватей. Она села и вывернула маленький пакетик на кровать.

Потом сняла джинсы.

Смочив ладони дезинфицирующим средством, хорошенько потерла руки. Потом пропитала жидкостью ватный тампон и потерла участок на тыльной стороне правой ноги. Чуть выше зарубцевавшейся раны. Теперь она будет действовать более умело. Зубами она разорвала бумажный пакетик с лезвием и крепко обхватила его пальцами. Потом закрыла глаза и опустила руку вниз. Сосчитала до трех и аккуратно коснулась кожи на внутренней стороне бедра. Почувствовала, как острие входит в живую плоть, прорезая горячую дорожку.

Боль пронзила все ее существо, все тело от раны и выше. Достигла мозга, преобразив картину смерти.

– Это за тебя, Анника, – произнесла Мила в обступившей ее тишине.

И наконец-то смогла заплакать.

Сара Роза привела отца Тимоти в фургон, где его поджидал Горан вместе с остальными. Взгляд у священника был по-прежнему встревоженный.

– Мы просим вас об одолжении, – подал голос Стерн. – Нам надо срочно переговорить с отцом Рольфом.

– Говорю же, он на пенсии, я не знаю, где его искать. Когда я прибыл сюда полгода назад, мы виделись всего несколько часов. Только для передачи дел. Он объяснил мне кое-что, вручил несколько документов, связку ключей и уехал.

– Быть может, обратиться прямо в курию? – предложил Стерну Борис. – Как думаешь, где они селят священников на пенсии?

– Вроде бы существуют специальные пансионаты.

– Да, но…

Оба повернулись к отцу Тимоти.

– Так что? – подбодрил его Стерн.

– Помнится, отец Рольф собирался жить у сестры. Он еще сказал, что они погодки и она никогда не была замужем.

Священник был явно доволен тем, что смог наконец-то принести пользу следствию. До такой степени доволен, что даже предложил дальнейшую помощь, хотя только что отказывался.

– Я сам переговорю с курией, если угодно. Думаю, мне не составит труда узнать, где теперь обитает отец Рольф. Возможно, мне придут на ум другие подробности.

Казалось, молодой священник совершенно успокоился.

– Вы нас очень обяжете, – вмешался Горан. – К тому же нам удастся избежать ненужной огласки, чего, думается мне, и курия не желает.

– Я тоже так думаю, – с серьезным видом подтвердил отец Тимоти.

Когда священник покинул фургон, Сара Роза повернулась к Горану и возмущенным тоном спросила:

– Если мы уверены, что смерть Билли не случайна, отчего не запросить ордер на арест отца Рольфа? Ведь он наверняка причастен к этому!

– Да, но не он виновен в убийстве мальчика.

Мила удивилась, услышав слово «убийство» из уст Горана. Переломы, обнаруженные на скелете, свидетельствуют лишь о смерти от физических травм, но нет никаких доказательств, что травмы эти были нанесены посторонним лицом.

– Почему вы так уверены, что священник невиновен? – продолжала допытываться Роза.

– Отец Рольф лишь замял дело. Придумал диагноз, с тем чтобы никто не стал вникать, опасаясь заражения. Обо всем остальном позаботился внешний мир, которому не было никакого дела до этих сирот, не так ли?

– Приют все равно собирались закрывать, – поддержала его Мила.

– Отец Рольф – единственный, кто знает правду, поэтому надо его допросить. Но боюсь, с ордером на арест мы его просто не найдем. Он далеко не молод и вполне мог решить унести эту историю с собой в могилу.

– И как мы поступим в итоге? – нетерпеливо спросил Борис. – Будем ждать, когда этот клирик нам что-нибудь сообщит?

– Разумеется, нет, – отозвался криминолог.

Он ткнул пальцем в план приюта, добытый Стерном в муниципальном управлении, и подозвал к себе Бориса и Розу.

– Вам надо проникнуть в восточное крыло. Вот сюда, видите? Здесь находится архив со всеми личными делами воспитанников, содержавшихся в приюте до самого его закрытия. Нас, ясное дело, интересуют только последние шестнадцать.

Горан протянул им групповой снимок, озаренный улыбкой Билли Мора. Потом перевернул его: на обороте фотографии стояли подписи всех участников.

– Сопоставьте имена с личными делами. Нас интересует имя того, чьей папки в архиве нет.

Борис и Роза удивленно посмотрели на него.

– С чего вы взяли, что ее там нет?

– С того, что Билли Мора убил его соученик.

– Нам нужен некто Рональд Дермис, – объявил Рош в зале, где было полно журналистов с фотоаппаратами и микрофонами. – Сейчас ему тридцать шесть лет. Каштановые волосы, карие глаза, светлая кожа.

Он показал присутствующим рисунок, сделанный по фото, на котором Рональд был снят вместе с товарищами, но художник искусственно состарил его. Рош поднял листок довольно высоко, и тут же защелкали вспышки.

– У нас есть основания полагать, что этот человек причастен к похищению девочек. Всех, кто его знает, имеет о нем сведения или общался с ним в последние тридцать лет, просим сообщить об этом в полицию. Спасибо.

Не успел он договорить, как аудитория загомонила и со всех сторон посыпались вопросы.

– Господин Рош!

– Старший инспектор!

– Можно вопрос?

Но Рош и ухом не повел, а сразу же покинул сцену через служебную дверь.

Это был ход, неизбежно призванный стать сигналом тревоги.

После открытия, сделанного Борисом и Милой, прошло два лихорадочных часа. Теперь ситуация предельно ясна.

Отец Рольф записал признание Рона на магнитофон Билли. Магнитофон был погребен вместе с ним, словно брошенное в землю зерно, которое рано или поздно должно прорасти и дать плоды истины, а истина послужит искуплением и для тех, кто, несмотря на юный возраст, совершил тяжкое преступление, и для тех, кто пострадал от него, и для тех, кто скрыл его на двухметровой глубине.

«Так или иначе, это останется между нами – мной, тобой и Господом».

– Откуда же Альберт узнал об этой истории? – заговорил Горан. – Тайну знали только отец Рольф и Рон. Единственно возможное объяснение: Рон и Альберт – одно и то же лицо.

Возможно, выбор, павший на Александра Бермана, также прочитывался под этим углом зрения. Криминолог уже не помнил, кто из них подал мысль, что серийный убийца нацелился на педофила, потому что сам претерпел от такого в детстве. Быть может, Сара Роза. Но Стерн тут же отвел это предположение, и Гавила с ним согласился. А теперь был вынужден признать, что, пожалуй, согласился зря.

– Излюбленными жертвами педофилов часто выступают сироты, беспризорники, ведь их никто не может защитить.

Горан злился на себя за то, что раньше не догадался, хотя имел перед глазами все части головоломки. Но он тешил себя мыслью, что Альберт – тонкий стратег.

«Серийный убийца посредством злодеяний рассказывает нам историю своего внутреннего конфликта», – постоянно повторял он студентам.

Что же заставило его свернуть с этого пути?

«Зациклился на его гордости. Решил, что он просто бросает нам вызов. Мне было приятно думать, что мой соперник старается перехитрить меня».

Посмотрев по телевизору пресс-конференцию Роша, криминолог собрал всю группу в прачечной сиротского приюта, где была найдена Анника. На его взгляд, это было самое перспективное место для продвижения следствия вперед. Его краткое «mea culpa» должно было рассеять все сомнения в том, что они по-прежнему команда, а не просто лаборатория для экспериментов доктора Гавилы.

Труп второй девочки давно убрали; слезы из мраморной ванны слили. Остались только галогеновые лампы и гудение генератора. Скоро их тоже придется убрать.

Горан попросил отца Тимоти присутствовать на собрании. Священник пришел запыхавшись и явно на нервах: хотя ничто в этом помещении больше не напоминало о сцене преступления, ему все равно было не по себе.

– Отца Рольфа никак не найти, – сообщил молодой священник. – Я, честно говоря, думаю, что…

– Отец Рольф наверняка умер, – резко прервал его Горан. – Иначе после выступления Роша он уже дал бы о себе знать.

Отец Тимоти растерялся:

– Тогда что же я могу сделать для вас?

Горан помолчал, тщательно подбирая слова. Затем обратился ко всем:

– Скорей всего, вы сочтете это странным, но… я хочу, чтобы мы прочитали молитву.

Роза не сумела скрыть изумления. Равно как и Борис, который тут же переглянулся с нею. Мила почувствовала себя неловко, и только глубоко религиозный Стерн ничуть не удивился. Он первым принял предложение Горана, встал посреди прачечной и развел руки в стороны, чтобы образовать с другими круг. Мила без промедления шагнула к нему. Роза неохотно последовала за ней. Борис сопротивлялся дольше всех, но в итоге не смог отклонить предложение доктора Гавилы. Отец Тимоти кивнул, наконец-то успокоившись, и присоединился к ним.

Горан не умел молиться, да и вряд ли есть молитва, подходящая для данного случая. Но, несмотря на это, он заговорил тихо и торжественно:

– В последнее время нам пришлось стать свидетелями страшных событий. Для того, что здесь произошло и происходит, нет слов. Я не знаю, существует ли Бог. Но мне всегда хотелось, чтобы Он был. Но я знаю, что на свете существует зло, потому что зло может быть явным. А добро – нет. Зло оставляет после себя следы. Тела невинных детей, например. Добро можно лишь констатировать. Но нам этого мало, нам нужны конкретные доказательства. – Горан выдержал паузу. – Если бы Бог существовал, я бы непременно спросил Его… почему Билли Мор должен был умереть? Откуда взялась ненависть Рональда Дермиса? Что сталось с ним за эти годы? Как он обучился убивать? Что за причина заставила его предпочесть зло? И почему он не положит конец этому кошмару?

Вопросы Горана повисли в обступившей их тишине.

– Слово за вами, святой отец, – сказал после паузы благочестивый Стерн.

Отец Тимоти завладел этим маленьким собранием. Он сложил руки и начал нараспев читать псалом. Его красивый, уверенный голос эхом отдавался в холодных стенах и как будто вовлекал их в свою орбиту. Мила сомкнула веки и всем существом своим впитывала эти слова. Священник читал по-латыни, но смысл был бы ясен даже глухому. Голос отца Тимоти возвращал мир туда, где прежде был хаос, и очищал все сущее от нечистот зла.

Набухшее небо медленно освобождало от снега свои сизые тучи.

Мила минут сорок прождала такси на улице. Узнав, куда они направляются, таксист уперся. Сказал, слишком далеко, а в такое ненастье обратно придется гнать порожняком. Только когда Мила пообещала заплатить по двойному тарифу, он согласился.

Шоссе уже укрывал слой снега толщиной несколько сантиметров; выходит, зря машины старались – разбрасывали реагенты. Ехать можно только на шипованной резине, а это скорости не способствует. Салон такси чем-то пропах, и Мила, приглядевшись, обнаружила остатки кебаба с луком на сиденье рядом с водителем. Запах смешивался с хвойным дезодорантом, поставленным прямо на решетку радиатора. Не слишком приятная обстановка для пассажиров.

Пока ехали через город, Мила приводила в порядок мысли. Она почти не сомневалась в правильности своей версии, и постепенно, по мере приближения к цели, ее уверенность крепла. Она подумала было позвонить Гавиле за подтверждением, но телефон почти разрядился, поэтому она отложила звонок на потом, когда найдет то, что ищет.

Они проехали зону развязок. Полицейский патруль возле поста заворачивал всех назад.

– Сильный снегопад, опасно, – повторяли всем полицейские.

Несколько грузовиков выстроились на обочине в надежде продолжить путь наутро.

Таксист объехал заграждение по боковой улице. До приюта можно было доехать и не по автостраде. Должно быть, в прошлом туда вела единственная дорога, и водитель, к счастью, ее знал.

Мила вышла перед воротами и даже не подумала попросить таксиста подождать ее, а сразу расплатилась. Она была уверена, что не ошибается, а раз так, сюда очень скоро вновь понаедет полиция.

– Может, подождать вас, если не слишком долго? – сам предложил водитель, когда увидел, в каком запустении находится это место.

– Нет, спасибо, поезжайте.

Таксист не стал настаивать, лишь пожал плечам, развернулся и уехал, оставив в воздухе запах кебаба с луком.

Мила перелезла через ограду и прошла подъездную аллею, утопая в снегу, смешанном с грязью. Она знала, что по приказу Роша охрана снята и фургон опергруппы уже уехал. В бывшем приюте ничто уже не вызывало интереса у следствия.

«До этой ночи», – подумала она.

Главный вход, взломанный в тот раз спецназовцами, был вновь заперт. Мила повернула к дому приходского священника, гадая, не придется ли будить отца Тимоти.

Может, и придется, но выбора нет.

Она довольно долго стучала, пока не зажглось окно на втором этаже и оттуда не выглянул священник.

– Кто здесь?

– Я из полиции, святой отец. Мы недавно виделись, помните?

Священник прищурился, пытаясь разглядеть ее за густой пеленой снегопада.

– Помню, конечно. А чего вы хотите? Я думал, вы тут закончили.

– Да, извините. Но мне надо еще кое-что проверить в той прачечной. Вы дадите мне ключи?

– Хорошо, сейчас спущусь.

Мила уже начала недоумевать, чего он там копается так долго, но тут раздался скрежет запора. Священник был в ветхой шерстяной кофте, протертой на локтях, и лицо его, как всегда, озаряла добрая улыбка.

– Вы вся дрожите.

– Ничего, святой отец, не волнуйтесь.

– Зайдите в дом, обогрейтесь немного, пока я ключи ищу. После вашего визита в доме все вверх дном.

Мила вошла за ним в тепло дома, ощутив невероятное блаженство.

– Я уж собрался ложиться.

– Извините.

– Да ничего. Может, чаю выпьете? Я всегда пью чай перед сном, тогда и уснуть легче.

– Нет, спасибо. Я тороплюсь назад.

– Выпейте, согреетесь. Все готово, только налить. А я пойду за ключами.

Он вышел из прихожей, а Мила направилась в кухоньку, куда указал священник. Чайник и вправду стоял на столе. Аромат вместе с паром распространялся по тесному помещению, и Мила не устояла. Налила в чашку, положила много сахара. Ей вспомнился мерзкий холодный чай, которым их с Борисом угощал Фельдер в доме посреди свалки. Откуда, интересно, он воду набирает?

Отец Тимоти вернулся с большой связкой ключей и стал перебирать их, ища нужный.

– Ну что, получше стало? – улыбнулся священник, довольный тем, что уговорил ее.

Мила улыбнулась в ответ:

– Да, получше.

– Вот, вроде бы этот от главного входа. Может, с вами пойти?

– Нет, спасибо, – отказалась она и прочла явное облегчение на лице священника. – Но об одном одолжении я все-таки попрошу.

– Конечно, говорите.

Она протянула ему карточку:

– Если через час я не вернусь, позвоните по этому номеру и вызовите подмогу.

Отец Тимоти побледнел:

– Я думал, там уже не опасно.

– Это простая предосторожность. Я не думаю, что со мной что-то случится. Просто я не слишком хорошо ориентируюсь в здании, могу заблудиться. К тому же там света нет.

И, проговорив это, она только теперь осознала, что это значит. О чем она раньше думала? Света нет, генератор для галогеновых ламп наверняка увезли вместе с остальным оборудованием.

– Черт побери! – вырвалось у нее. – А фонарика у вас нет?

– Нет, к сожалению. Но вы можете освещать себе путь мобильным телефоном, если у вас он есть.

Про это она тоже не подумала.

– Спасибо за совет.

– Да не за что.

Мила вновь вышла в холодную ночь и услышала, как за спиной священник запирает один за другим замки на двери.

Она поднялась по идущей вверх дорожке к главному входу приюта. Вставила ключ в замочную скважину и услышала эхо от оборотов ключа, разносившееся по всему вестибюлю. Потом толкнула тяжелую дверь и закрыла ее за собой.

Она была на месте.

Глубокая тьма.

Непроницаемая стена между сном и явью. Температура ползет вверх. Она чувствует жар щек, ломоту в ногах, кипение в желудке.

Неизвестно, когда начинаются и кончаются ее дни. Неизвестно, сколько времени она провела в лежачем положении – часы или недели. Время не имеет силы в брюхе чудовища, проглотившего ее; оно расширяется и сжимается, словно желудок, медленно переваривающий еду. Оно ей и не нужно. Здесь время никому не нужно, поскольку оно не в состоянии ответить на самый важный вопрос.

Когда это кончится?

Отнятое время – худшее из наказаний. Хуже боли в левой руке, хотя эта боль временами поднимается к шее, давит на виски, сжимает всю голову страшными тисками. Теперь все стало очевидно.

Это наказание.

Но она не знает, за какой грех ее покарали.

«Может быть, я чем-то обидела маму с папой, может, капризничаю слишком часто, не хочу пить молоко и тихонько выливаю его, стоит им отвернуться, может, за то, что приставала к ним с просьбами купить мне котенка, обещая, что буду за ним ухаживать и никогда его не брошу, но, как только я познакомилась с Гудини, сразу начала просить собачку, и они очень рассердились: нельзя же забросить Гудини, а я пыталась объяснить им, что он вовсе меня не любит, может быть, за мои плохие отметки в школе, в этом году в мой дневник заглянуть страшно, мне придется исправлять неуды по географии и по рисованию, а может, за те три сигареты, что я выкурила тайком на крыше спортзала вместе с двоюродным братом, но я не затягивалась, нет, скорее, за те заколки в форме божьих коровок – я стащила их в торговом центре, но клянусь, только один раз, а еще я ужасно упрямая, особенно с мамой, которая всегда навязывает мне, что надеть, и не понимает, что я уже большая и вещи, которые она покупает, мне не нравятся, так как у нас с ней разные вкусы…»

Когда не спит, она продолжает искать объяснение, мотив, какое-то оправдание тому, что с ней происходит. В итоге придумывает немыслимые вещи. Но всякий раз, как ей кажется, что она наконец поняла причину, та рушится, словно карточный домик, поскольку расплата слишком велика по сравнению с виной.

Иногда ее охватывает злость: как это папа с мамой до сих пор не пришли ее забрать!

«Чего они ждут? Или они забыли, что у них есть дочь?»

Но потом она раскаивается и начинает мысленно звать их, надеясь на свои телепатические способности. Это последнее, что ей остается.

Бывают моменты, когда ей кажется, что она уже умерла.

«Да, я умерла, и меня похоронили здесь. Я не могу двигаться, потому что лежу в гробу. И останусь в нем навсегда…»

Но боль тут же напоминает о том, что она жива. Эта боль – ее приговор и вместе с тем освобождение. Она вырывает ее из объятий сна и возвращает к реальности. Вот как сейчас.

Теплая жидкость растекается по правой руке. Она чувствует. Это приятно – вдыхать запах лекарства. Кто-то заботится о ней. Она не знает, радоваться этому или нет, ведь это означает две вещи. Во-первых, она не одна. Во-вторых, она не понимает, добрый или злой тот, кто рядом с ней.

Она выучилась ждать его и уже знает, когда он появится. Скажем, она поняла, что усталость, подступающая к ней то и дело, и сон, наползающий внезапно, не зависят от естественной воли ее организма. Это лекарство, которое притупляет все чувства.

И действует оно всякий раз при его появлении.

Он садится рядом с ней и терпеливо кормит ее с ложечки. Вкус еды сладкий и жевать не нужно. Потом он дает ей попить воды. Он никогда не дотрагивается до нее и ничего не говорит. А ей хотелось бы поговорить, но губы и язык отказываются складывать слова, а горло не издает необходимых звуков. Иногда она чувствует постороннее присутствие вокруг себя. Порой ей кажется, что он здесь – сидит неподвижно и наблюдает.

Опять приступ. Сдавленный крик отражается от стен ее темницы. И возвращает сознание.

Тогда она кое-что замечает.

В темноте появляется маленький далекий огонек. Красная точка вдруг обозначает линию горизонта. Что это? Она пытается разглядеть, но не может. Потом чувствует что-то под правой рукой. Раньше этого не было. Какой-то шероховатый предмет неправильной формы. Будто покрытый чешуйками. Противный. Жесткий. Наверняка мертвое животное. Хочется его отбросить, но он плотно прилип к ладони. Что есть силы она пытается его стряхнуть, но движение руки позволяет разрешить загадку. Нет, это не мертвый зверек. Он жесткий, потому что пластмассовый. И он не сам прилип к руке, а тщательно приклеен липкой лентой. А чешуйки – на самом деле клавиши.

Это пульт.

Наконец-то все стало ясно. Стоит чуть поднять руку, направить этот пульт на красную точку и нажать любую клавишу… Череда звуков дает ей понять, что она угадала. Сначала включение. Потом медленная перемотка пленки. Знакомые сигналы видеомагнитофона. И одновременно экран освещается.

Впервые свет озаряет помещение.

Вокруг сте́ны из темного камня. Она лежит на каком-то подобии больничной койки со стальными ручками и спинками. Рядом капельница, которая оканчивается иглой, вставленной в правую руку. Левая полностью скрыта под тугими бинтами, сковавшими всю грудную клетку. На столе баночки с какими-то пюре и много, очень много лекарств. За телевизором простирается непроглядная тьма.

Наконец перемотка заканчивается и со щелчком замирает. Потом опять слышится шорох, но уже более медленный. Шум из динамика, предваряющий воспроизведение. Потом доносится музыка, веселая, но слишком пронзительная – звук слегка искажен. Затем на экран выплывают размытые пятна. Среди них появляется человечек в голубой куртке и ковбойской шляпе. И с ним конь, такой длинноногий! Человечек хочет взобраться на него, но никак… Попытки повторяются, но все время оканчиваются одинаково: человечек летит кубарем на землю, а конь ржет над ним. Так продолжается минут десять. После чего мультик заканчивается, без титров. И видеокассета крутится дальше вхолостую, с помехами на экране. Дойдя до конца, пленка вновь перематывается. И все начинается снова. Тот же человечек. Тот же конь, на которого не залезть. Но она продолжает смотреть, хотя и знает, чем закончатся попытки человечка оседлать строптивого коня.

Она надеется.

Потому что больше ей ничего не остается. Только надежда. Надежда помогает ей не поддаться окончательно этому ужасу. Возможно, у того, кто выбрал для нее этот мультик, была иная цель. Но то, что человечек не желает сдаваться и держится, несмотря на падения и боль, вселяет в нее смелость.

«Ну давай, садись в седло!» – мысленно подбадривает она его всякий раз. Пока сон не одолевает ее вновь.

Военный госпиталь в Р. 16 февраля

– Да пусть говорят что хотят, наплюй на них! Ты отличный полицейский, ясно?

Сержант Морешу задействовал весь свой цыганский темперамент, чтобы выразить ей солидарность. Никогда еще он не говорил с ней так проникновенно, прямо-таки отцовским тоном. Но Мила была уверена, что она такого не заслуживает. Начальник позвонил ей, как только узнал о ее ночном визите в приют. Ее наверняка обвиняют в смерти Рональда Дермиса, несмотря на то что это была самозащита.

Ее поместили в военный госпиталь. О гражданской больнице вопрос не стоял, поскольку Рош благоразумно решил оградить ее от внимания прессы. Она одна занимала многоместную палату. Когда поинтересовалась, почему нет других больных, ей кратко разъяснили, что этот корпус предназначен для пострадавших от бактериологической атаки.

Постель меняли каждую неделю, простыни были выстираны и отутюжены. В аптеке лекарства, просроченные хоть на один день, безжалостно выбрасывали. И такой расход всего лишь на тот маловероятный случай, если вдруг какой-нибудь безумец решит выпустить страшный вирус или генно-модифицированную бактерию, которая все равно никого в живых не оставит.

«Полная бессмыслица», – думала Мила.

На раненую руку очень любезный хирург наложил сорок стежков; осматривая Милу, он ни словом не обмолвился о других ее шрамах, а лишь заметил по поводу свежей раны:

– Для огнестрельного лучше места не найти.

– Какое отношение имеют вирусы и бактерии к огнестрельным ранениям? – задала она провокационный вопрос.

Доктор лишь рассмеялся.

Затем ее осмотрел другой врач; он измерил давление и температуру. Действие мощного снотворного, которым опоил ее отец Тимоти, за несколько часов прошло само. Диуретик довершил остальное.

У Милы появилось много времени на размышления.

Разумеется, она не могла не думать о шестой девочке, в чьем распоряжении уж наверняка нет целой больницы. Больше всего Мила надеялась на то, что Альберт держит ее на транквилизаторах. Специалисты, которых пытал Рош на предмет возможности выживания, объясняли свой пессимизм не только тяжелым физическим увечьем, но также перенесенным шоком и стрессом.

«Может, она и не заметила, что у нее нет одной руки», – рассуждала Мила. Такое часто бывает у людей после ампутации. Она слышала рассказы о том, как инвалиды войны, лишившись конечности, продолжают ощущать ее движение, боль и даже щекотку. Врачи называют это «фантомным восприятием».

В тишине огромной палаты ее одолевали эти мысли. Быть может, впервые после стольких лет ей не хватало компании. До звонка Морешу никто ее не навещал: ни Горан, ни Борис, ни Стерн, ни тем более Роза. А это могло означать только одно: они решают, оставлять ее в команде или расстаться с ней. Впрочем, последнее слово все равно за Рошем.

Собственная наивность приводила ее в бешенство. Должно быть, она и впрямь заслужила вотум недоверия. Единственное утешение – уверенность Горана в том, что Рональд Дермис не мог быть Альбертом. Иначе для шестой девочки они бы ничего сделать не смогли.

В больничной изоляции она ничего не знала о том, как движется следствие. Она попросила сестру, подававшую ей завтрак, принести ей сегодняшнюю газету.

С первой до шестой полосы речь шла только об этом. Если и просачивались другие новости, то гомеопатическими дозами. Люди жаждали развития событий. Как только общественность узнала о том, что шестая девочка жива, в стране поднялась волна солидарности; люди совершали поступки, о которых раньше и не помышляли, скажем, организовывали молитвенные бдения и группы поддержки. Была выдвинута инициатива: «Свеча в каждом окне». Язычки пламени, символизирующие ожидание чуда, будут потушены, когда девочка вернется домой. Благодаря этой трагедии прежде равнодушные люди обрели новое мироощущение – человеческий контакт. Никому уже не нужны предлоги для общения, всех сплотила жалость к маленькому существу. Это сближает людей. Они общаются повсюду: в супермаркете, в баре, на работе, в метро. В телепередачах только об этом и говорят.

Но среди всех инициатив одна особенно воодушевила всех, ошеломив следователей.

Вознаграждение.

Десять миллионов каждому, кто поспособствует спасению девочки. Такая огромная сумма, разумеется, вызвала полемику. Некоторые считали, что искренняя солидарность замарана. Кто-то говорил, что мысль правильная и дело наконец-то сдвинется с мертвой точки, потому что за благожелательной миной до сих пор кроется эгоизм, реагирующий лишь на обещание выгоды.

Так исподволь в стране вновь наступил раскол.

Вознаграждение объявил Фонд Рокфорда. Мила спросила медсестру, кто это такой, и та вытаращила на нее глаза:

– Как, вы не знаете Джозефа Б. Рокфорда?!

Такая реакция убедила Милу в том, что, занимаясь поиском пропавших детей, она отдалилась от реального мира.

– Увы, не знаю.

Тут Мила подумала: до чего же абсурдна ситуация, когда жизнь магната роковым образом пересекается с участью неизвестной девочки. Два человека доныне вели совершенно разное, очень далекое друг от друга существование, и так продолжалось бы до конца их дней, если бы Альберт не соединил их.

Она мысленно перебирала все эти соображения и наконец погрузилась в благотворный сон без сновидений, который очистил ее сознание от шелухи этих ужасных дней. И когда проснулась, отдохнувшая, сразу увидела, что не одна.

Рядом с ее постелью сидел Горан.

Мила рывком села, в смятении спросив себя, давно ли он здесь. Он попытался ее успокоить:

– Я решил подождать, когда ты проснешься. Ты так спокойно спала. Не возражаешь?

– Нет, – солгала она.

На самом деле она, конечно, возражала, ведь он подстерег ее в момент полной беззащитности, но, прежде чем он успел заметить ее смущение, Мила поторопилась сменить тему:

– Они сказали, что хотят еще понаблюдать меня, но я сегодня же выйду отсюда.

Горан бросил взгляд на часы:

– Тогда поторопись. А то ночь скоро.

Мила ужаснулась, что проспала так долго.

– У вас есть новости?

– Я только что с долгого совещания со старшим инспектором Рошем.

«Так вот зачем он явился. Решил лично сообщить мне, что в моих услугах они больше не нуждаются». Но она ошиблась.

– Мы нашли отца Рольфа.

Мила почувствовала спазм в желудке, предположив худшее.

– Он умер естественной смертью примерно год назад.

– И где похоронен?

По этому вопросу Горану стало ясно, что Мила обо всем догадалась.

– За церковью. Там есть и другие могилы – с останками животных.

– Отец Рольф держал Рональда в узде.

– Похоже, да. У Рональда было пограничное расстройство личности. Он был, что называется, серийный убийца в начальной стадии, и священник это понял. Для этой стадии характерно убийство животных. Рональд рано или поздно перешел бы от них к людям. Такой опыт с детства был в его психическом багаже.

– Стало быть, мы его остановили.

Горан сокрушенно покачал головой:

– На самом деле остановил его Альберт.

Как ни парадоксально, это правда.

– Но Рош скорей доведет себя до инфаркта, чем признает это.

Мила подумала, что подобные разговоры с Гораном лишь отсрочивают ее отстранение от дела, и решила не тянуть больше:

– Меня исключили, верно?

Он удивленно посмотрел на нее:

– С чего ты взяла?

– С того, что я опростоволосилась.

– Со всеми бывает.

– Я убила Рональда Дермиса, и теперь мы не узнаем, откуда Альберту известна его история.

– Ну, во-первых, я думаю, Рональд сам подсознательно стремился избавиться от этой обузы. Отец Рольф сделал из него липового священника, убедил, что он сможет жить, служа людям и Богу. Но Рональд не желал любить ближнего, он собирался убивать ради собственного удовольствия.

– А откуда об этом узнал Альберт?

Лицо Горана потемнело.

– Где-то они, видимо, пересеклись. Другого объяснения у меня нет. Альберт понял то, о чем до него догадался отец Рольф. Он обнаружил сходство Рональда с собой. Каким-то образом они нашли и узнали друг друга.

Мила глубоко вздохнула: вот ведь судьба! Рональда Дермиса поняли в жизни только два человека: священник, не придумавший ничего лучшего, чем спрятать от мира своего опасного воспитанника, и его собрат, Альберт, которому тот, возможно, сам открыл свою натуру.

– Ты была бы второй…

Слова Горана вернули ее к действительности.

– Что?

– Если б ты не одолела его, Рональд убил бы тебя так же, как расправился с Билли Мором много лет назад.

Он достал из внутреннего кармана куртки конверт и протянул ей:

– Я думаю, ты вправе посмотреть на это.

Мила открыла конверт. Внутри были фотографии, снятые Рональдом во время охоты на нее в столовой. В углу одного снимка, под столом, примостилась она – в глазах застыл ужас. Она попробовала пошутить, чтобы не выдать своих чувств:

– Я не слишком фотогенична.

Но Горан заметил, фотографии потрясли ее.

– Нынче утром Рош распорядился распустить личный состав. По крайней мере, до тех пор, пока не обнаружится следующий труп.

– Мне увольнительная не нужна! – вскинулась Мила. – Я должна найти шестую девочку. Она не может ждать!

– Старший инспектор наверняка сознает это. Но боюсь, он теперь станет разыгрывать новую карту.

– Вознаграждение, – выпалила Мила.

– Оно может принести неожиданные плоды.

– И поиски в профессиональных реестрах врачей? Ведь есть версия, что Альберт в них числится?

– Это слабый след. Никто на него с самого начала не рассчитывал. Так же как вряд ли мы что-нибудь выудим из анализа лекарств, которыми он, вероятно, поддерживает жизнь девочки. Наш друг мог добыть их каким угодно образом. Он парень хитрый и знающий, не забывай.

– Тут он даст нам сто очков вперед, – с вызовом заметила Мила.

Горан не обиделся.

– Я не полемизировать приехал, а забрать тебя.

– Забрать? И что мы будем делать?

– Поедем ужинать. Кстати, пора тебе перейти со мной на «ты».

Семья Кобаши – отец, мать и двое детей, мальчик пятнадцати и девочка двенадцати лет, – жила в престижном жилом комплексе Капо-Альто. Шестьдесят гектаров, утопающих в зелени, бассейн, манеж, поле для гольфа и элитарный клуб для собственников сорока вилл, составлявших комплекс. Приют крупной буржуазии, в основном врачей, занимающихся частной практикой, архитекторов, адвокатов.

Двухметровая ограда, искусно замаскированная живой изгородью, отгораживает этот рай для избранных от остального мира. На территории установлена круглосуточная охрана. Электронные глаза семидесяти телекамер ведут наблюдение по всему периметру, а частная охранная служба обеспечивает безопасность здешних обитателей.

Кобаши – зубной врач. Доход у него немалый, в гараже «мазерати» и «мерседес», дом в горах, парусная яхта и погребок с достойной зависти коллекцией вин. Жена занимается воспитанием детей и украшением дома разным антиквариатом.

– Они три недели отдыхали в тропиках, вчера вечером вернулись, – рассказал Стерн, когда Горан с Милой прибыли на виллу. – Предлогом для отдыха послужил именно сюжет о похищенных девочках. Дочка у них как раз подходящего возраста, вот они и надумали отправить в отпуск прислугу и самим сменить обстановку.

– Где они сейчас?

– В гостинице. Мы их туда отвезли для безопасности. Жена пьет валиум. У всех шок, и это мягко говоря.

Последние слова Стерна подготовили их к тому зрелищу, которое их ожидало.

Дом перестал быть домом, а именовался теперь очередным «местом преступления». Он был весь опутан лентами ограждения, чтобы не подпускать соседей, которым не терпелось узнать, что тут стряслось.

– Спасибо, хоть прессу сюда не пускают, – заметил Горан.

Они прошли по лужайке, отделявшей виллу от улицы. Сад содержится в безупречном состоянии; зимними растениями украшены великолепные клумбы, на которых летом госпожа Кобаши лично выращивает свои конкурсные розы.

У двери стоял полицейский, пропуская только тех, у кого было специальное разрешение. На месте уже были и Крепп, и Чан со своими подручными. Незадолго до того, как Горан и Мила переступили порог дома, оттуда вышел мертвенно-бледный старший инспектор Рош.

– Уму непостижимо, – прохрипел он, прижимая ко рту платок. – Чем дальше, тем ужасней. Неужели эта бойня никогда не кончится? И чем ему дети малые не угодили, господи!

Эта вспышка была явно неподдельной.

– Мало того – жители недовольны нашим присутствием и задействовали связи в политических кругах, чтобы поскорей удалить нас отсюда! Вы представляете? Мне придется звонить министру и клясться, что мы закончим как можно быстрее!

Мила обвела взглядом небольшую толпу жителей, собравшихся перед виллой. Ну да, это их личный эдем, и они не терпят чужаков.

Однако в этом райском уголке неожиданно открылись врата ада.

Стерн протянул ей пузырек с камфарой, чтобы отбить запах. Мила выполнила обязательный ритуал перед посещением места преступления – надела бахилы и резиновые перчатки.

У входа все еще валялись чемоданы и пакеты с привезенными сувенирами. Самолет, доставивший семейство Кобаши из залитых солнцем тропиков в ледяной февраль, приземлился около десяти вечера. Затем они поспешили в привычный комфорт виллы, которая уже никогда не станет для них прежней. Прислуга должна была выйти на работу лишь завтра, поэтому им самим выпало первыми переступить порог.

В ноздри им сразу же ударило жуткое зловоние.

– Вот что они почувствовали, когда открыли дверь, – констатировал Горан.

«Какое-то время, верно, они не могли ничего понять, – подумала Мила, – а потом зажгли свет».

По просторной гостиной согласованно перемещались эксперты криминального и судебно-медицинского отдела, как будто ими руководил невидимый хореограф. Пол, выложенный плитами из ценнейших пород мрамора, бестрепетно отражал свет галогеновых ламп. Обстановка представляла собой смесь предметов современного дизайна и антикварной мебели. Три дивана из замши мягкого серого цвета образовывали квадрат с камином розоватого камня.

На центральном диване сидела мертвая девочка.

Широко раскрытые глаза – небесно-голубые, будто припорошенные пылью, – глядели на вошедших.

Этот немигающий взгляд – последнее, что осталось человеческого в лице, изрядно траченном разложением. Из-за отсутствия левой руки тело как-то скособочилось – вот-вот завалится. И все же сидячая поза сохранилась.

На ней было платье в синий цветочек, похоже сшитое дома по выкройке. Мила также отметила связанную крючком оборочку на белых носочках и атласный пояс, застегивающийся на перламутровую пуговицу.

Одета как кукла. Сломанная кукла.

Мила не могла долго выдерживать это зрелище; она уперлась взглядом в пол между диванами, покрытый восточным ковром, на котором были вытканы персидские розы и многоцветные узоры. Ей показалось, они движутся, будто волны, и она присмотрелась получше.

Весь ковер был покрыт мелкими копошащимися насекомыми, наползающими друг на друга.

Мила инстинктивно стиснула раненую руку. Со стороны можно было подумать, что ей вдруг сделалось плохо от боли. На самом деле это было не так.

Боль всегда возвращала ее в чувство. Краткий спазм вернул ей силу для дальнейшего осмотра этой кошмарной инсталляции. Едва почувствовав это, она ослабила руку и услышала, как доктор Чан объясняет Горану:

– Это личинки Sarcophaga carnaria, серой мясной мухи. Их биологический цикл довольно краток, особенно в тепле. И они необычайно прожорливы.

Мила поняла, о чем речь, поскольку нередко ее поиски также кончались обнаружением трупа, и было необходимо преодолеть не только скорбный ритуал опознания, но и более прозаический – датирования останков. На разных стадиях смерти, если долго не хоронить останки, в дело непременно вступят насекомые, так называемая «трупная фауна», которая насчитывает восемь отрядов. Каждый участвует в отведенном ему этапе модификации органической материи после ее умирания. Таким образом, по типу задействованных насекомых можно определить время смерти.

Живородящая муха Sarcophaga carnaria составляет второй отряд. Мила услышала слова патологоанатома о том, что тело находится здесь по меньшей мере неделю. Выходит, времени у Альберта было полно, коль скоро хозяева уехали отдыхать.

– Но одного я в толк не возьму, – прибавил Чан. – Как же этот сукин сын протащил сюда труп мимо семидесяти камер видеонаблюдения и человек тридцати частной охраны, которые находятся здесь круглые сутки?

– У нас возникла проблема с перегрузкой оборудования, – отвечал начальник охраны Капо-Альто на вопрос Сары Розы, как мог произойти трехчасовой перерыв в работе камер видеонаблюдения.

Именно в этот момент на прошлой неделе Альберт предположительно и перенес девочку в дом Кобаши.

– И вас эта перегрузка не встревожила?

– Нет, мадам.

– Понятно.

Больше она ничего не прибавила, только перевела взгляд на капитанские нашивки у него на мундире. Звание-то липовое, такое же, как и служба. Охранники, призванные гарантировать спокойствие обитателей, – просто бодибилдеры в погонах. Прошли трехмесячное платное обучение у бывших полицейских – и прямая дорога в частную охранную фирму. Все их оснащение – наушник переносной рации да перцовый баллончик для самообороны. Поэтому Альберту ничего не стоило обвести их вокруг пальца. К тому же в периметре безопасности обнаружилась брешь шириной в полтора метра, прикрытая, как и вся стена, живой изгородью. Этот эстетический каприз в итоге сводил на нет единственную неподдельную меру безопасности в Капо-Альто.

Теперь надо понять, почему Альберт выбрал для своих планов именно это место и эту семью.

Опасение нажить на свою голову очередного Александра Бермана подвигло Роша разрешить любые способы расследования, даже бесцеремонный экскурс в биографию Кобаши и его жены.

Борису поручили выжать из дантиста все, что можно.

Хозяин виллы, вероятно, и не предполагал, что к нему в ближайшие часы будут применены особые меры. Хотя допрос истинного профессионала не имеет ничего общего с теми пытками в полицейских участках, где подозреваемый становится жертвой психологического давления, вынужденной без сна и отдыха часами отвечать на одни и те же вопросы.

Борис почти никогда не пытался поймать человека на противоречиях, потому что знал: стресс чаще всего негативно отражается на показаниях, поэтому хороший адвокат на суде запросто разобьет позицию следствия в пух и прах. Он не интересовался недомолвками, не обращал внимания на попытки подозреваемого пойти на сделку, когда тот чувствовал себя припертым к стенке.

Нет. Спецагент Клаус Борис добивался только безоговорочного признания.

Мила наблюдала за ним в кухне Центра, когда он готовился выйти на сцену. Собственно говоря, его допрос и есть театральное действо, в котором действующие лица нередко меняются ролями. Обманным путем Борис намеревался разрушить оборону Кобаши.

Он был в рубашке с закатанными рукавами и, держа в руках бутылку воды, расхаживал по кухне – разминал ноги. В отличие от Кобаши, Борис и не думал садиться, а собирался подавить собеседника своим внушительным ростом.

Стерн тем временем срочно докладывал ему собранные сведения о подозреваемом.

– Наш дантист укрывает часть налогов. У него есть офшорный счет, куда он сливает черные доходы от амбулатории, призы за турниры по гольфу, в которых участвует как любитель практически каждый уик-энд. Госпожа Кобаши предпочитает иное времяпрепровождение: каждую среду после обеда встречается с известным адвокатом в центральном отеле. Излишне говорить, что упомянутый адвокат каждый уик-энд играет с мужем в гольф.

Эти сведения послужат на допросе своеобразной отмычкой. Борис будет выдавать их по чуть-чуть и в решающий момент сломит дантиста.

Комнату для допросов давным-давно оборудовали рядом с гостевой. Тесное душное помещение без окон и с единственным входом, который Борис закроет на ключ, как только войдет туда с допрашиваемым. А ключ положит в карман, как делает всегда, и этот простой жест обозначит для собеседника расстановку сил.

Лампы дневного света бьют в глаза и раздражающе жужжат; этот звук также является инструментом психологического давления для Бориса. Сам он вставляет в уши ватные затычки, смягчая эффект.

Фальшивое зеркало отделяет комнату для допросов от другого помещения с отдельным входом для других членов группы, которые будут наблюдать за происходящим. Очень важно, чтобы допрашиваемый сидел к зеркалу в профиль, а не анфас: он должен чувствовать на себе невидимые взгляды, но лишен возможности обменяться ими.

И стол, и стены выкрашены белой краской; монохромность не позволяет сосредоточить на чем-либо внимание и поразмыслить над вопросами и ответами. У стула одна ножка короче остальных, и он все время прихрамывает, раздражая допрашиваемого.

Мила вошла в соседнюю комнату, где Сара Роза настраивала АС (Анализатор Стресса) – аппарат, который позволит определить уровень стресса по голосовым модуляциям. Вибрация голосовых связок, вызванная мышечными сокращениями, составляет нормальную частоту колебаний десять-двенадцать герц. Когда человек лжет, прилив крови к голосовым связкам уменьшается, и, соответственно, сокращаются вибрации. Компьютер проанализирует эти модуляции и определит ложь в словах Кобаши.

Но основная техника, используемая спецагентом Клаусом Борисом (ею он владел мастерски), состоит в наблюдении за поведением.

Кобаши весьма любезно пригласили на допрос, но, разумеется, не предупредили о том, что его ждет, а лишь попросили дать кое-какие пояснения. Полиция приехала за ним к гостинице, в которой он поселился с семьей, усадила на заднее сиденье автомобиля и везла до Центра окольным путем, с тем чтобы поселить в его душе неуверенность и сомнения.

Коль скоро речь шла о неформальной беседе, Кобаши не настаивал на присутствии адвоката из опасений вызвать подозрения. На это Борис и рассчитывал.

Вид у дантиста был не лучший. Мила внимательно рассмотрела его: желтые летние брюки (вероятно, у него не было с собой более подходящей одежды, вот и пришлось явиться в костюме для игры в гольф, который он носил в тропиках) и ярко-розовый кашемировый пуловер поверх белой рубашки поло.

Ему сказали, что сейчас придет дознаватель, чтобы задать несколько вопросов. Кобаши кивнул и сложил руки на животе (оборонительный жест).

Борис довольно долго наблюдал за ним, стоя по ту сторону зеркала.

Кобаши заметил на столе адресованный ему конверт с открыткой: его положил туда Борис. Дантист, как и предполагалось, не притронулся к нему, равно как не взглянул и в сторону зеркала, прекрасно сознавая, что за ним наблюдают.

А открытка-то была пустая.

– Прямо как в приемной перед зубоврачебным кабинетом, – съязвила Сара Роза, разглядывая Кобаши через стекло.

– Ну что ж, начнем, – объявил наконец Борис.

И шагнул через порог комнаты для допросов. Поздоровался с Кобаши, запер дверь на ключ, извинился за опоздание. Еще раз подчеркнул, что его вопросы имеют целью выяснить кое-какие подробности. Затем взял со стола конверт, вытащил открытку и сделал вид, что читает ее.

– Доктор Кобаши, вам сорок три года, не так ли?

– Да.

– Давно ли вы освоили профессию дантиста?

– Я хирург-ортодонт, – уточнил он. – Практикую уже пятнадцать лет.

Борис немного помедлил, словно изучая невидимые бумаги.

– Позвольте спросить, каковы были ваши доходы за прошлый год?

Мужчина слегка вздрогнул. Борис мысленно поставил первую зарубку: в вопросе о доходах подразумевался намек на махинации с налогами.

И естественно, зубной врач солгал насчет своего финансового положения. Мила невольно отметила его наивность: допрос касается убийства, налоги к нему не имеют отношения, и никто не собирается передавать эту информацию в налоговое ведомство.

Человек лгал и по другим поводам, считая себя хозяином положения. Борис не противоречил ему.

Мила поняла его игру. Она уже подмечала такую тактику у своих бывших коллег, но, конечно, спецагент владел ею несравненно лучше.

Когда человек лжет, ему приходится все время преодолевать напряжение. Чтобы придать своим ответам максимальную достоверность, он вынужден прибегать к осевшему в памяти запасу правдивой информации и вплетать в нее лживую, что требует определенных логических усилий и игры воображения.

Любая ложь должна опираться на факты, чтобы сразу не рухнуть. Когда эта ложь не единственная, игра значительно усложняется. Подобно тому как амплитуда телодвижений жонглера увеличивается, стоит добавить к летающим в воздухе тарелкам еще одну.

И психологически человек становится все более уязвимым.

Едва Кобаши включил свою фантазию, Борис мгновенно его раскусил. Растущая тревога порождает мелкие аномалии вроде сгорбленной спины, потирания ладоней, массирования висков и запястий. Зачастую это сопровождается физиологическими проявлениями, такими как потливость, повышенный тон голоса, бегающий взгляд.

Подготовленный специалист знает, что все это признаки лжи, и соответственно к ним относится. Но чтобы доказать, что человек лжет, надо заставить его признать свою ответственность.

Как только Борис счел, что Кобаши обрел уверенность в себе, он перешел в контратаку и стал вставлять в свои вопросы сведения, относящиеся к Альберту и похищению шести девочек.

Спустя два часа Кобаши был доведен до крайности очередью все более настойчивых и неприятных вопросов. Борис постепенно сжимал круг, наступая на его оборонительные рубежи. Дантист уже не думал про то, чтобы вызвать адвоката, он лишь мечтал скорее вырваться из этой комнаты. Чтобы заполучить наконец свободу, он уже готов был признать все что угодно, возможно даже то, что сам он и есть Альберт.

Но это было бы очередной ложью.

Осознав это, Борис вышел из комнаты, якобы для того, чтобы принести Кобаши стакан воды, и присоединился к Горану и остальным в комнате за зеркалом.

– Он ни при чем. И ничего не знает, – заявил спецагент.

Горан кивнул.

Сара Роза только что закончила компьютерный анализ данных допроса и телефонных переговоров семейства Кобаши, из которых ничего не следовало. В круге их общения тоже ничего интересного не просматривалось.

– Значит, дело в доме, – заключил криминолог.

Неужели жилище Кобаши, как и сиротский приют, оказался подмостками театра ужасов, представления в котором навсегда будут скрыты от мира?

– Вилла была построена последней на единственном незанятом участке комплекса. Строительство закончили примерно три месяца назад. Кобаши – первые и единственные владельцы, – сообщил Стерн.

Но Горан сдаваться не собирался.

– В этом доме скрыта какая-то тайна.

Подхватив его мысль на лету, Стерн спросил:

– С чего начнем?

Горан немного подумал и дал указание:

– Перекапывайте сад.

Он все время был у них перед глазами.

Дом напротив весь день молча наблюдал за их бесплодными усилиями по разрешению загадки. Он всего в нескольких метрах, зовет их, твердит всем известный и так давно придуманный людьми призыв о помощи.

Двухэтажная вилла принадлежит Ивонне Гресс, художнице, как охарактеризовали ее соседи. Она живет с двумя детьми, мальчиком одиннадцати лет и девочкой шестнадцати. Они переехали в Капо-Альто после развода Ивонны, и здесь она вновь увлеклась изобразительным искусством, которое забросила, когда совсем юной девушкой вышла замуж за молодого, многообещающего адвоката Гресса.

Поначалу абстрактные полотна Ивонны не привлекали особого внимания. Галерея, где они были выставлены, закрыла ее персональную выставку, так как не продала ни одной картины. Но Ивонна, убежденная в своем таланте, сдаваться не собиралась. И когда подруга заказала ей портрет своей семьи маслом, чтобы повесить над камином, Ивонна неожиданно для себя обнаружила в своей манере черты стиля наив. В кратчайший срок она стала самой востребованной портретисткой у публики, уставшей от банальных фотографий и желавшей увековечить свой клан на полотне.

Когда призывы в азбуке Морзе привлекли внимание к дому напротив, один из охранников заметил, что уже давно не видел ни Ивонны Гресс, ни ее детей.

Шторы на окнах задернуты, снаружи ничего разглядеть невозможно.

Прежде чем Рош отдал приказ проникнуть на виллу, Горан попробовал набрать номер телефона хозяйки. И тут же в тишине улицы все расслышали слабый, но отчетливый звук, доносившийся из дома. Никто не отвечал.

Тогда попытались связаться с бывшим мужем, в надежде, что дети у него. Но тот, когда его разыскали, сказал, что уже давно с ними не виделся. Ничего странного в этом не было, коль скоро он бросил семью ради двадцатилетней фотомодели и, регулярно переводя алименты, считал свои отцовские обязанности выполненными.

Электронная команда расставила датчики температуры по периметру виллы, чтобы определить в помещениях источники тепла.

– Если там есть что живое, мы это скоро узнаем, – заявил Рош, слепо веривший в силу техники.

Тем временем полиция запросила компании, снабжавшие дом электроэнергией, газом и водой. Подача не была отключена, поскольку квитанции оплачивал банк, но счетчики не работали уже девяносто дней, соответственно три месяца никто в доме не включал ни единой лампочки.

– То есть примерно с тех пор, как достроили виллу Кобаши и дантист с семьей переселился сюда, – прокомментировал Стерн.

– Роза, проверь по телекамерам с замкнутой цепью, есть ли связь между этими виллами, и если есть, то какая.

– Будем надеяться, что хотя бы здесь не было короткого замыкания, – отозвалась женщина.

– Будем входить, – распорядился Гавила.

Борис в фургоне опергруппы уже облачился в бронежилет и заявил Миле, заглянувшей в машину:

– Я сам туда пойду, и никто меня не остановит.

Он и мысли не допускал, что Рош прикажет спецназу входить первым.

– Они там только все разворотят. По дому надо уметь перемещаться в темноте.

– Я думаю, они умеют, – сказала Мила с некоторым сомнением, чтобы не слишком противоречить спецагенту.

– Да? И улики сохранять умеют? – усмехнулся он.

– Тогда я тоже пойду.

Борис остановился и посмотрел на нее.

– По-моему, я это заслужила, ведь это я догадалась…

Она умолкла, потому что Борис кинул ей другой бронежилет.

Они вдвоем вышли из фургона и подошли к Горану и Рошу с намерением изложить свои доводы.

– И не заикайтесь! – отрезал Рош. – Это дело спецназовцев. Я подобного легкомыслия не допущу.

– Но послушайте, инспектор… – Борис навис над Рошем так, чтобы тому некуда было отвести взгляд. – Позвольте нам с Милой пойти на разведку, а спецназ войдет, только если в этом будет прямая необходимость. Я в армии служил и знаю, как это делается. У Стерна двадцать лет выслуги, он подтвердит. Будь у него две почки, он бы тоже попросился со мной, вам это хорошо известно. А агент Мила Васкес одна проникла в дом маньяка, который похитил двоих детей!

Знай Борис, как там все было и как она чуть не подставила себя и пленников под пули, он бы не стал так рьяно защищать ее кандидатуру, с горечью подумала Мила.

– Сами подумайте, где-то есть девочка, чья жизнь может оборваться в любой момент. Каждое место преступления хранит сведения о ее похитителе. – Борис кивнул на дом Ивонны Гресс. – Если там найдутся улики, которые выведут нас на Альберта, надо позаботиться, чтобы они не были уничтожены. И единственный способ это гарантировать – послать нас.

– Я так не думаю, спецагент, – невозмутимо ответил Рош.

Борис придвинулся к нему почти вплотную, глядя в упор:

– Вы хотите новых осложнений? Их у нас и так достаточно.

Фраза звучала угрожающе. Милу удивило, что Борис обращается к начальнику в таком тоне. Поединок словно бы касался только их двоих, исключив и ее, и Горана.

Рош покосился на Гавилу, ища не столько совета, сколько того, чтобы тот разделил с ним ответственность.

Но криминолог пока не просчитал все за и против и потому только кивнул.

– Надеюсь, мы не раскаемся. – Старший инспектор намеренно употребил множественное число, подчеркнув их совместную ответственность.

Тут к ним подошел техник с монитором температурных колебаний.

– Господин Рош, датчики уловили на втором этаже… что-то живое.

Взгляды присутствующих мгновенно обратились туда.

Фельдер ждал их.

Паразит забаррикадировался в своем логове, на вершине помойной горы.

У него есть любое оружие, он накопил его за много месяцев, готовясь к окончательному расчету. Про маскировку он не подумал, это правда. Все равно, рано или поздно кто-то придет и попросит у него объяснений.

Мила приехала со всей командой вслед за спецназовцами, которые окружили объект.

Фельдер со своей высоты мог обозревать все подступы к бывшей свалке. Вдобавок он срубил деревья, заслонявшие обзор. Но сразу стрелять он не стал – дождался, когда они займут позиции, – чтобы как следует прицелиться.

Прежде всего он поймал в прицел свою собаку, Коха, рыжего метиса, что вертелся среди металлолома. Его он уложил на месте метким выстрелом в голову. Чтобы пришедшие поняли – шутить он не намерен. А может, для того, чтобы избавить животное от худшего конца, подумала Мила.

Загородившись бронированным щитом, она наблюдала за ходом дела. Сколько времени прошло с тех пор, как она и Борис наведывались в эту берлогу? Они приезжали расспросить Фельдера о приюте, в котором он вырос, а выходит, он скрывал тайну, еще более страшную, чем Рональд Дермис.

Он им наплел немало лжи.

Когда Борис спросил его, сидел ли он, Фельдер ответил утвердительно. Но это не так. Вот почему в базе данных не обнаружились отпечатки, оставленные в доме Ивонны Гресс. Ему же эта ложь понадобилась, чтобы удостовериться: агенты ничего про него не знают. И Борис ничего не заподозрил, потому что обычно люди лгут, чтобы обелить, а не очернить себя.

А Фельдер – наоборот. Хитрец, подумала Мила.

Он все рассчитал и повел игру с ними в полной уверенности, что они не сумеют связать его с домом Ивонны. Если бы у него возникло хоть малейшее подозрение, наверное, они не ушли бы оттуда живыми.

Затем Мила позволила себя обмануть, когда заметила его на ночных похоронах Рональда. Она подумала, это жест милосердия, а Фельдер просто контролировал ситуацию.

– Суки драные! А ну, возьмите меня!

Воздух разорвали пулеметные очереди; одни глухо ударяли в бронированные щиты, другие со звоном били по железному лому.

– Свиньи, скоты! Живым не дамся!

Никто ему не отвечал, никто не собирался вступать с ним в переговоры. Мила посмотрела по сторонам, нет ли где переговорщика с мегафоном, который бы попытался убедить его бросить оружие. Но Фельдер уже подписал себе смертный приговор, и никому из осаждавших он живым не нужен.

Все ждут только промаха, чтобы стереть его с лица земли.

Двое снайперов уже заняли позицию, готовые выстрелить, едва он высунется. Но пока они позволяют ему излить злобу, промах станет более вероятным.

– Она была моя, суки! Моя! Я только давал ей то, чего она просила!

Он их провоцирует. И, судя по устремленным на него взглядам, провоцирует успешно.

– Мы должны взять его живым, – вдруг сказал Горан. – Иначе нам не нащупать его связи с Альбертом.

– Едва ли спецназ согласится с вами, доктор, – возразил Стерн.

– Тогда надо связаться с Рошем, пусть вызовут переговорщика.

– Фельдер живым не дастся, он все предусмотрел, – вмешалась Сара Роза. – Он хочет уйти под грохот канонады.

Она была права. Саперы, прибывшие на место, обнаружили перекопанную и примятую землю на подступах к дому.

– Противопехотные мины, – доложил один из них Рошу, когда тот присоединился к честной компании.

Посоветовались с геологом, и тот подтвердил, что в глубине холма бывшей свалки могут быть скрыты громадные залежи метана, выделившегося в результате разложения отбросов.

– Если рванет все, что там внутри, будет конец света. Вас надо эвакуировать.

Призвав на помощь всю свою силу убеждения, Горан доказывал старшему инспектору, что надо хотя бы попытаться переговорить с Фельдером. В конце концов Рош дал ему полчаса.

Криминолог думал воспользоваться телефоном, но Мила вспомнила, что он отключен за неуплату. Еще в прошлый раз они с Борисом пробовали ему дозвониться и услышали автоматическое сообщение. Еще семь минут ушло на переговоры с телефонной компанией и восстановление связи. В их распоряжении осталось всего двадцать три минуты. Когда в доме зазвонил телефон, Фельдер тут же выстрелил в аппарат.

Горан не желал сдаваться. Он схватил мегафон и занял позицию за ближайшим к дому щитом.

– Фельдер! Говорит доктор Горан Гавила!

– Пошел в задницу!..

– Нет, послушайте. Я вас презираю так же, как презирают все, кто здесь со мной.

Мила поняла: торговаться с Фельдером, обещая ему несуществующие поблажки, Горан не станет – это ничего не даст. Тот уже распорядился своей судьбой. Поэтому криминолог сразу выложил карты на стол.

– Ну, ты, говнюк, не стану я тебя слушать!

Новый выстрел, на сей раз в нескольких сантиметрах от щита, за которым скрыт Горан. Несмотря на заслон, тот вздрогнул.

– Станете. В ваших интересах меня выслушать!

Что же он может предложить в этой ситуации? Смысл стратегии Горана теперь ускользал от Милы.

– Вы нам нужны, Фельдер, потому что, вероятно, знаете человека, который держит в заложницах шестую девочку. Мы называем его Альберт, но я уверен, вам известно его настоящее имя.

– Да плевал я на вас!

– Не скажите, эта информация имеет цену.

Вознаграждение.

Так вот в какую игру играет Горан! Десять миллионов от Фонда Рокфорда всякому, кто сообщит сведения, которые помогут спасти шестую девочку.

Кто-то мог бы спросить себя, какую пользу извлечет из этой суммы человек, обреченный на пожизненное заключение. Но Мила поняла. Криминолог наводит этого ублюдка на мысль вывернуться, «одолеть систему». Систему, которая всю жизнь гнобила его и сделала таким, какой он есть. Отверженным, никчемным. Этими деньгами он оплатит услуги лучшего адвоката, а тот докажет его невменяемость; подобные приемы доступны только богатым, без денег никто не станет ничего доказывать. Фельдер может надеяться на смягчение приговора – быть может, всего на двадцать лет, которые он проведет не в тюрьме, а в тюремном госпитале. А после, когда выйдет, воспользуется оставшимся богатством. Как свободный человек.

Горан попал в десятку. Ведь Фельдер всегда мечтал возвыситься. Именно для того он и вторгся в дом Ивонны Гресс, чтобы хоть раз вкусить привилегированной жизни, в богатом доме, с красивой женой, красивыми детьми, красивыми вещами.

Теперь у него есть возможность добиться двойного результата: получить деньги и освободить девочку.

Он выйдет из этого дома на своих двоих, прошествует сквозь строй полицейских, жаждущих его смерти. Мало того – он выйдет богатым человеком и даже, до некоторой степени, героем.

Фельдер не выкрикнул больше ни одного ругательства и не выпустил ни одного залпа. Он думал.

Криминолог воспользовался паузой, чтобы подхлестнуть его раздумья.

– Никто не сможет отнять у вас заработанное вознаграждение. Более того, хотя мне не хочется это признавать, многие будут вам благодарны. Поэтому советую вам сложить оружие, выйти и сдаться.

«Опять зло во имя добра», – подумала Мила. Горан пользуется приемами Альберта.

Прошло несколько секунд, показавшихся ей нескончаемыми. Но она сознавала: чем дольше это тянется, тем больше надежды, что план сработает. Из-за своего ограждения она увидела, как один из спецназовцев выдвинул шест с зеркальцем, проверяя местоположение Фельдера в доме.

Вскоре он увидел его отражение.

Только плечо и затылок. На нем была камуфляжная куртка и охотничья шапка. На миг он повернулся в профиль, показав клок нечесаной бороды.

Все решилось в доли секунды. Фельдер поднял винтовку – собирался то ли выстрелить, то ли сдаться.

Что-то зловеще просвистело над их головами.

Прежде чем Мила отдала себе отчет в происходящем, пуля врезалась Фельдеру в шею. Тут же полетела вторая – с другой стороны.

– Нет! – взвыл Горан. – Стойте! Не стрелять!

Мила увидела, как лучшие стрелки спецназа вышли из укрытий, прицеливаясь.

Из двух дыр в шее Фельдера хлестала дымящаяся кровь в ритме пульсации сонной артерии. Он припал на одну ногу, разинул рот. Одной рукой тщетно пытался зажать раны, другой все еще держал ружье для ответного огня.

Не думая об опасности, Горан вышел из укрытия в отчаянной попытке остановить время.

И в этот момент третий точный выстрел угодил Фельдеру в затылок.

Паразит был повержен.

– Знаете, Сабина любит собак.

Она употребляет настоящее время, отметила Мила. Ничего удивительного: мать до сих пор не осознавала своего горя. Но скоро начнет осознавать. И тогда много дней не будет ей ни сна, ни покоя.

А пока нет, еще слишком рано.

В таких случаях – кто знает почему – боль оставляет зазор, ставит преграду между собой и страшным известием, и эта преграда, будто резиновая, растягивается и возвращается на прежнее место, не позволяя полностью осознать слова «мы нашли тело вашей дочери». Слова отскакивают от преграды, оставляя в душе человека странное умиротворение. Наступает краткая пауза в преддверии катастрофы.

Два часа назад Чан передал Миле конверт с результатами сравнения ДНК. На диване у Кобаши был труп Сабины.

Третьей похищенной.

И третьей найденной.

Это уже четко выверенная схема. Modus operandi, как сказал бы Горан. Хотя никто не посмел назвать имя убитой раньше, чем придут результаты исследования, все ожидали, что это именно она.

Мила оставила коллег пытаться понять причины очередного провала, пережитого группой у дома Фельдера, и искать в горé отбросов возможные следы, ведущие к Альберту. Она попросила у начальства машину и теперь сидела в гостиной родителей Сабины, в предместье, где жили в основном коннозаводчики и любители природы. Солнце клонилось к закату, и она, поглядывая в окно, любовалась пейзажем окрестных лесов и речушек, впадавших в озера янтарного цвета. Она решила, что ее визит даже в столь неурочный час станет для родителей Сабины утешением, знаком того, что власти позаботились об их девочке. И не ошиблась.

Мать Сабины была миниатюрной худенькой женщиной, но ее лицо, изрезанное мелкими морщинками, говорило о сильной воле.

Мила разглядывала фотографии, которые женщина вложила ей в руки, и слушала рассказ о первых и единственных семи годах жизни Сабины. Отец же молча стоял в углу комнаты, опустив глаза и сцепив руки за спиной; он чуть раскачивался с пятки на носок и, казалось, всецело сосредоточен на том, чтобы его дыхание было ровным. Мила не сомневалась – в этой семье верховодит жена.

– Сабина родилась недоношенной, на восемь недель раньше срока. Мы тогда были уверены: это потому, что ей не терпелось появиться на свет. Пожалуй, так оно и было. – Мать улыбнулась и поглядела на мужа; тот кивнул. – Врачи нам сказали, что она не выживет: слишком слабое сердце. Но, вопреки всем прогнозам, Сабина выстояла. Она была ростом с мою ладонь и весила всего пятьсот граммов, но упорно боролась за жизнь в своем инкубаторе. И с каждой неделей ее сердце становилось все сильнее. Тогда медики были вынуждены изменить мнение и сказали нам, что она, вероятно, выживет, но жизнь ее будет состоять из больниц, лекарств и операций и мы еще пожалеем, что она не умерла. – Она помолчала. – И я, признаться, пожалела. Они убедили меня в том, что моя девочка будет мучиться до конца своих дней, и я стала молиться о том, чтобы ее сердечко остановилось. А Сабина от моих молитв становилась только сильнее. Она развивалась как нормальный ребенок, и через восемь месяцев после рождения мы забрали ее домой.

Женщина опять умолкла. На миг выражение ее лица изменилось, стало злобным.

– Этот подонок свел на нет все ее усилия!

Сабина была самой маленькой из жертв Альберта. Ее он снял с карусели. В субботу вечером. Прямо на глазах у отца с матерью и многих других родителей.

«Но каждый смотрел только на своего ребенка», – сказала Сара Роза на первом совещании в «Мозговом центре». Мила вспомнила, как она добавила: «На чужих всем наплевать, вот в чем беда».

Мила приехала в этот дом не только для того, чтобы утешать родителей Сабины, но и чтобы задать им кое-какие вопросы. Она понимала, что должна воспользоваться краткой передышкой, перед тем как боль утраты вырвется из своего временного убежища и неотвратимо сметет все на своем пути. Она также сознавала, что супругов десятки раз спрашивали об обстоятельствах пропажи их малышки. Но у прежних дознавателей наверняка не было ее опыта в поисках пропавших детей.

– Дело в том, – начала она, – что вы единственные могли что-либо заметить. Во всех других случаях похититель действовал в уединенных местах и был один на один с теми, кого похищал. В данном случае он пошел на риск. Ведь его планы могли и сорваться.

– Вы хотите, чтобы я вам все рассказала с начала?

– Да, если можно.

Женщина какое-то время собиралась с мыслями.

– Тот вечер был для нас особенным. Дело в том, что, когда нашей дочке исполнилось три года, мы решили оставить работу в городе и переселиться сюда. Нас привлекала природа и возможность растить нашу девочку вдали от шума и смога.

– Вы сказали, вечер похищения был для вас особенным.

– Да. – Она обменялась взглядом с мужем и продолжила: – Мы выиграли в лотерею. Довольно крупную сумму. Не такую, чтобы зажить богачами, но достаточную, чтобы обеспечить Сабине и ее детям достойное будущее. Я никогда раньше не играла, честное слово. Но как-то утром вдруг купила билет – и пожалуйста!

Она вымученно улыбнулась:

– Бьюсь об заклад, вы не раз спрашивали себя, как выглядят выигравшие в лотерею.

Мила кивнула.

– Ну вот, теперь видите.

– И вы пошли в луна-парк отпраздновать, да?

– Да.

– Постарайтесь подробно вспомнить все то время, что Сабина провела на карусели.

– Мы вместе выбрали голубую лошадку. Два первых круга с ней катался отец. Потом Сабина заявила, что третий круг прокатится одна. Она была очень упрямая, и мы сдались.

– Я понимаю, детям хочется самостоятельности, – сказала Мила, предупредив у матери Сабины всплеск чувства вины.

Женщина подняла на нее глаза и уверенно произнесла:

– На подножке карусели стояли другие родители, каждый возле своего ребенка. Я не спускала с нее глаз. Клянусь вам, я не позволила себе отвлечься ни на миг. Но какие-то секунды Сабина была на противоположной стороне от нас.

«Ему надо было доказать свою состоятельность», – заметил Стерн на том же совещании, имея в виду то, что лошадка появилась уже без Сабины.

– Мы предполагаем, что похититель уже стоял на подножке вместе с другими родителями, – пояснила Мила. – Отсюда мы делаем вывод, что вид у него обыкновенный, он вполне похож на отца семейства. Снял девочку и тут же растворился с ней в толпе. Быть может, Сабина даже протестовала или плакала, но никто не обратил на это внимания, поскольку дети часто не хотят уходить с карусели.

Возможность того, что Альберт выдал себя за отца Сабины, уязвила женщину сильнее, чем все остальное.

– Уверяю вас, агент Васкес, если бы на карусели был посторонний, я бы это заметила. У матерей на этот счет шестое чувство!

Она заявила это с такой убежденностью, что у Милы духу не хватило ей возразить.

Альберт сумел блестяще замаскироваться.

Двадцать пять полицейских агентов в течение десяти дней изучали сотни фотографий, снятых в тот вечер в луна-парке. В их распоряжении были также любительские съемки видеокамер. И ничего. Ни один снимок, ни один кадр не запечатлел Сабину с ее похитителем, даже мельком. Они не появились ни на одной фотограмме даже как размытые тени.

Больше вопросов у Милы не было, и она стала прощаться. Мать вручила ей фотографию дочери.

– Чтобы вы ее не забывали, – сказала она, не зная, что Мила в любом случае ее не забудет и что через несколько часов она отдаст ей дань памяти в виде нового шрама.

– Вы его поймаете?

Вопрос отца Сабины не удивил ее, – наоборот, она его ждала. Об этом спрашивают все. Вы найдете мою девочку? Вы поймаете убийцу?

И она ответила так, как всегда отвечала в подобных случаях:

– Мы сделаем все возможное.

Добравшись до дома Ивонны Гресс, Мила увидела, что вошли туда не все: Сара Роза перед фургоном натягивала защитный комбинезон и бахилы. Мила отметила, что в последние дни та успокоилась на ее счет и вообще пребывает в некой задумчивости, должно быть из-за семейных проблем.

Роза подняла на нее глаза:

– Ну надо же! И тут успела!

«Беру свои слова обратно», – подумала Мила.

Не обратив внимания на слова Розы, она хотела подняться в фургон и тоже взять себе комбинезон, но Роза, стоя на ступеньке, загородила ей дорогу:

– Я с тобой разговариваю!

– Что тебе?

– Нравится считать себя умнее других? – прошипела она, придвинувшись совсем близко.

Мила чувствовала ее дыхание, в котором смешивались запахи сигарет, жвачки, кофе. Ей захотелось отодвинуть ее с дороги и сказать пару ласковых. Но тут она вспомнила, что говорил Горан про ее развод с мужем, про анорексию у девочки, и она предпочла проглотить обиду.

– Что ты имеешь против меня, Роза? Я всего лишь делаю свою работу.

– В таком случае тебе бы следовало найти шестую девочку.

– Я найду.

– Не думаю. Да и вообще, ты здесь не задержишься. Тебе кажется, что ты всех тут очаровала, но скоро они поймут, что мы вполне можем обойтись и без тебя.

Роза уступила ей дорогу, но Мила не двинулась с места.

– Раз ты так меня ненавидишь, зачем же голосовала за меня, когда Рош хотел меня сплавить?

Губы Розы скривились в усмешке.

– Кто тебе сказал?

– Доктор Гавила.

У Розы вырвался смешок, потом она мотнула головой:

– Вот, дорогая, именно поэтому ты у нас и не задержишься. Рассказав мне то, чем он с тобой поделился, ты его уже предала. К тому же он тебя обманул. Я голосовала против.

С этими словами Роза повернулась и уверенно зашагала к дому, а Мила так и осталась стоять, окаменев, выбитая из колеи последними словами Розы. Но потом взяла себя в руки и пошла в фургон переодеваться.

Ее позвали по имени.

Она уверена. Ей это не приснилось. Имя и вырвало ее из объятий сна, не страх и не внезапное осознание места, где она провела столь долгое время.

Действие лекарства, спутавшее все ощущения, кончилось в тот самый момент, когда она услышала свое имя, эхом прозвучавшее в брюхе чудовища. Как будто эхо пришло за ней неведомо откуда и наконец разыскало ее.

«Я здесь!» – хочет она крикнуть, но не может: губы все еще не слушаются.

К тому же появился какой-то шум. Звуки, которых раньше не было. На что они похожи, на шаги? Да, на шаги тяжелых башмаков. Их много, они звучат одновременно. Тут люди! Где? Над ней, вокруг нее. Всюду, хотя и далеко, слишком далеко. Что они там делают? Они и правда пришли за ней? Да, правда. Они пришли за ней, но не могут разглядеть ее в брюхе чудовища. Значит, надо, чтобы они услышали.

«Помогите», – пробует сказать она.

Голос надтреснутый, изъеденный многодневной агонией, страшными, злыми снами, которые ей насильно навязали, один за другим, пока чудовище переваривает ее в своем каменном брюхе, в то время как мир там, снаружи, постепенно забывает о ней.

«Но если они здесь, значит меня еще не забыли?»

Эта мысль придает ей силы, которой, как она думала, уже не осталось. Выходит, где-то в глубине, в укромном уголке ее тела, остался запас для чрезвычайных случаев. И она начинает рассуждать.

«Как же дать им знать, что я здесь?»

Левая рука по-прежнему перебинтована. Ноги тяжелы и неподвижны. Правая рука – ее единственный шанс, отросток, еще соединяющий ее с жизнью. Пульт до сих пор приклеен к ладони. Правда, он включает лишь тот дурацкий мультик, который просверлил ей все мозги. Она поднимает его и наводит на экран. Звук нормальный, хотя лучше было бы прибавить. Она пытается, но не может найти нужную кнопку. Или все кнопки исполняют одну и ту же команду? А шум сверху продолжается. Один голос женский. Но есть там и мужчина. Даже двое.

«Я должна их позвать! Они должны меня заметить, иначе я умру здесь, внизу!»

Она впервые думает о возможности умереть. До сих пор она сторонилась этой мысли. Возможно, из суеверия. Возможно, потому, что дети не должны думать о смерти. Но сейчас она понимает: если никто не придет на помощь, значит ей суждено умереть.

Странно: тот, кто оборвет такую короткую жизнь, сейчас ее лечит. Он забинтовал ей руку и вливает в нее лекарства через капельницу. Он заботится о ней. Зачем он это делает, если в конце концов все равно убьет? Этот вопрос не приносит ей утешения. У него только одна причина оставлять ее в живых. Она подозревает, что ее ждет еще много боли.

А потому это, быть может, единственный способ выйти отсюда, вернуться домой, увидеть папу с мамой, дедушку, даже Гудини. Она клянется, что полюбит проклятого кота, если когда-нибудь кончится этот кошмар.

Она поднимает руку и начинает бить пультом по краю железной кровати. Звук противный, он действует на нервы даже ей, но это шанс на свободу. Сильнее, еще сильнее. Вскоре она чувствует, как пластмассовая штука ломается. Но это не важно. Удары становятся все яростнее. И наконец из горла вырывается сдавленный крик:

– Я здесь!

Пульт отклеивается от руки. Она вынуждена перестать. Она что-то слышит сверху. Что-то хорошее или нет? Тишина. Может, они что-то почуяли и прислушиваются? Вот именно, они уже не смогут уйти без нее! Тогда она вновь начинает бить по кровати рукой, хотя правой руке очень больно. Боль пронизывает плечо, передается на левую сторону. И это лишь увеличивает ее отчаяние. Ведь если никто ее не услышит, потом ей станет еще хуже, она уверена. Кто-то ей отомстит. Заставит ее заплатить.

Холодные слезы струятся по щекам. Но шум возобновился, и она снова обретает смелость. От каменной стены отделяется тень и подходит к ней.

Она видит эту тень, но не останавливается. Когда тень подходит совсем близко, она различает тонкие руки, голубое платье, каштановые волосы, мягко струящиеся по плечам.

Тень обращается к ней детским голосом.

– Ну хватит, – говорит она. – Они услышат.

И прикасается к ее правой руке. Этого прикосновения довольно, чтобы она остановилась.

– Пожалуйста, – добавляет тень.

Умоляющий голосок звучит довольно убедительно. Хотя непонятно, почему та девочка хочет остаться здесь. Она не знает, то ли ей плакать из-за неудачной попытки, то ли радоваться тому, что она уже не одна. Она так благодарна, что рядом с ней человек, причем тоже девочка, и она не хочет разочаровывать ее. Так благодарна, что даже забывает о своем желании уйти отсюда.

Голосов и шума наверху больше нет. На сей раз тишина окончательная.

Девочка отводит руку.

– Останься! – Теперь ее очередь умолять.

– Не волнуйся, мы еще увидимся.

И уходит в темноту. Она не задерживает ее. Цепляясь за ее пустое обещание, можно продолжать надеяться.

– Кресло Александра Бермана!

В «Мозговом центре» команда обдумывает слова Гавилы. Они мысленно вернулись в квартал гетто, где педофил обустроил себе нору и поставил компьютер, через который выходил в Интернет на охоту.

– Крепп не нашел отпечатков на старом кожаном кресле в полуподвале!

На Горана внезапно снизошло озарение:

– На всем остальном их полно, а на кресле нету! Почему? Почему кто-то позаботился стереть их?

Криминолог перешел к стене, к которой были прикреплены отчеты, фотографии, листки с описанием происшествия в сиротском приюте. Он отколол один и начал читать. Это была стенограмма записи, на которой маленький Рональд Дермис исповедуется отцу Рольфу, записи, обнаруженной в кассетнике Билли Мора.

– «Тебе ведь известно, что случилось с Билли, правда, Рон?» – «Бог забрал его к себе». – «Нет, не Бог, Рон. Ты знаешь кто?» – «Он упал. Упал с башни». – «Но ты был с ним». – «Да». Потом священник переходит к посулам: «Никто тебя не станет наказывать, если честно скажешь, как все было. Я обещаю». И слышит ответ Рональда: «Он велел мне это сделать». Вы понимаете? «Он».

Горан обвел взглядом озадаченные лица своих сотрудников.

– Слышите, что спрашивает отец Рольф? «Кто – он? Билли велел тебе его столкнуть?» – «Нет», – отвечает Рональд. «Кто-то из ребят?» А Рональд опять: «Нет». – «Тогда кто? Ответь мне. Этого человека не существует, верно? Он всего лишь плод твоего воображения». И Рональд в который раз упорно отрицает это. Но отец Рольф не отстает: «Здесь больше никого нет. Только я и твои приятели». И Рональд в конце концов отвечает: «Он приходит только ко мне».

Мало-помалу смысл доходил до всех.

Горан, возбужденный, как ребенок, снова побежал к стене и снял оттуда копию письма, которое уже взрослый Рональд адресовал следователям.

– В его послании меня поразила фраза: «Потом пришел ОН. ОН понимал меня. ОН научил меня».

Криминолог показал всем это место в письме:

– Видите? Здесь слово «он» намеренно написано прописными буквами. Я уже думал над этим, но пришел к ошибочному выводу. Я думал, это явный пример раздвоения личности, в котором Я негативное непременно отделено от Я реального. И потому выступает как Он. «Это сделал Я, но Он велел мне это сделать, это ЕГО вина в том, кто Я»… Но я ошибался! Я впал в ту же ошибку, что и отец Рольф тридцать лет назад! Когда Рональд во время исповеди сказал «Он», священник решил, что мальчик имеет в виду самого себя и просто пытается вывести свою вину вовне. Это типично для детей. Но Рональд, которого знали мы, уже не ребенок.

Мила увидела, что блеск в глазах Горана чуть потух. Такое бывает всякий раз, как он уличит себя в ошибке.

– «Он», о ком говорит Рональд, – не его альтер эго, не раздвоение личности, не двойник, на которого он возлагает ответственность за свои действия! Нет, это именно тот «Он», что сидел в кресле Александра Бермана всякий раз, когда тот выходил в Интернет охотиться на детей! Фельдер оставил полным-полно следов в доме Ивонны Гресс, но взял на себя труд выкрасить комнату, где устроил бойню, потому что у стены стоял тот единственный, кого он должен был скрыть… а может быть, наоборот, выделить и обессмертить. Образ человека, который присутствует! Иными словами, Он – это Альберт.

– Извините, не получается, – заявила Сара Роза так спокойно и уверенно, что все оторопели. – Мы видели записи видеонаблюдения в Капо-Альто. Кроме Фельдера, никто в дом не входил.

Горан нацелил на нее палец, как будто пригвоздил к месту:

– Вот именно! Потому что он всякий раз устраивал маленькое затемнение. Ведь если вдуматься, такое же изображение на стене могло получиться от картонного трафарета или от манекена. О чем это нам говорит?

– О том, что он прекрасный иллюзионист, – сказала Мила.

– Ну да, и это тоже! Этот человек с самого начала заставляет нас разгадывать свои ребусы. Возьмите похищение Сабины с карусели. Шедевр! Десятки людей, десятки пар глаз в луна-парке смотрели и ничего не заметили!

Можно подумать, человек, который его дразнит и бросает ему вызов, приводит Горана в восторг. Не то чтобы он не питает жалости к его жертвам. Нет, с его стороны это вовсе не бессердечие. Просто Альберт – объект его исследования. Постичь движение его мысли – трудная, но увлекательная задача.

– Я думаю, Альберт физически присутствовал в комнате, где Фельдер вершил свою бойню. Я исключаю манекены и тому подобные фокусы. Знаете почему? – Криминолог взял секундную паузу, наслаждаясь растерянным выражением их лиц. – В расположении кровавых пятен вокруг силуэта Крепп обнаружил «постоянные переменные», – так он выразился. А это значит, барьер между кровью и стеной не был неподвижен. Он шевелился!

Сара Роза осталась стоять с открытым ртом. Больше ей возразить было нечего.

– Давайте рассуждать практически, – заговорил Стерн. – Если Альберт познакомился с Рональдом Дермисом, когда тот был ребенком, сколько лет ему тогда было? Двадцать, тридцать? Значит, теперь ему пятьдесят или шестьдесят.

– Правильно, – согласился Борис. – А учитывая размеры тени на стене, я бы сказал, что рост его около ста семидесяти.

– Сто шестьдесят девять, – уточнила Сара Роза, которая уже сделала все замеры.

– У нас есть частичное описание преступника, это уже кое-что.

Горан опять взял слово:

– Берман, Рональд, Фельдер. Все они шакалы. А шакалы бродят стаей. И в каждой стае свой вожак. Именно это хочет сообщить нам Альберт: он их вожак. В их жизни был момент, когда они встретили Альберта, вместе или по отдельности. Рональд и Фельдер знали друг друга, они выросли в одном приюте. Но допустим, они не знали, кто такой Александр Берман. Единственное общее звено – он, Альберт. Вот почему он оставил свою подпись на каждом месте преступления.

– И что теперь будет? – спросила Сара Роза.

– Сами догадайтесь… Второе. На зов шакала еще не откликнулись два детских трупа и, соответственно, два члена стаи.

– А шестая девочка? – снова подала голос Мила.

– Да, шестая… Шестую Альберт оставил для себя.

Рассвет нехотя поднимался над полями.

Волнообразная линия холмов пока еще едва просматривалась. Зелень лугов, освобожденных от снега, казалась еще насыщеннее на фоне мглисто-серых туч. Меж долин вилась полоса асфальта, и в этот пейзаж гармонично вписывалось танцующее движение машины.

Застыв на заднем сиденье, прижавшись лбом к окошку, Мила ощущала неожиданный покой, то ли от усталости, то ли от смирения. Что бы ни вскрылось в конце этого короткого пути, ее это уже не удивит. Рош не выложил на стол все свои карты. Потребовав от нее и Горана держать рот на замке, он выставил из кабинета всех, кроме криминолога.

В коридоре Борис объяснил ей причины, по которым старший инспектор решил исключить ее и Горана.

– Он, по сути, штатский, а ты… Ну, ты проходишь у нас как консультант, поэтому…

Добавить ему было нечего, все и так понятно. Каким бы ни был великий секрет, который Рош пытается сохранить, ситуация не должна выйти из-под контроля. А следовательно, огласки надо избежать во что бы то ни стало. И единственный способ достичь этого – распространить сведения только лицам, находящимся в его непосредственном подчинении.

Кроме этого, Мила так ничего и не узнала. А от вопросов решила воздержаться.

Прошло около двух часов. Дверь кабинета распахнулась, и старший инспектор приказал Борису, Стерну и Розе отвезти доктора Гавилу на третий объект. Точного места он не назвал, но благосклонно позволил Миле участвовать в этой экспедиции.

Они вышли и направились к гаражу. Взяли два лимузина с номерами, в которых нельзя было угадать принадлежность к полиции, чтобы, чего доброго, за ними не увязались хроникеры, постоянно дежурившие у входа.

Мила села в автомобиль со Стерном и Гавилой, упорно не желая ехать вместе с Розой. После того как Роза попыталась бросить тень на ее отношения с Гораном, Мила даже смотреть не хотела в ее сторону, боясь взорваться.

Они проехали несколько километров, и Мила даже попыталась вздремнуть. Отчасти ей это удалось. А когда очнулась, они уже почти приехали.

Дорога не была загружена. Мила заметила три темные машины на обочине: в каждой – двое мужчин.

«Часовые, не иначе. Их тут специально поставили, чтоб зевак отгонять».

Еще километр или немного меньше они ехали вдоль краснокирпичной стены, пока не достигли тяжелых ворот. Здесь дорога обрывалась.

Ни звонка, ни домофона что-то не видно. На столбе висит телекамера, которая, едва они остановились, отыскала их и уставилась своим электронным глазом. Прошла по меньшей мере минута, затем решетка автоматически отодвинулась. Дорога за воротами продолжилась, но вскоре повернула за холм. На видимом отрезке пути строений не наблюдалось. Только огромная лужайка.

И лишь минут через десять они увидели шпили старинного здания. Дом как будто вырос из земного чрева. Он был громадный, сурового вида, в архитектурном стиле начала двадцатого века, – так строили для стальных или нефтяных магнатов в качестве свидетельства их сказочного богатства.

Мила узнала каменный герб на фасаде: в барельеф искусно вписана буква «Р».

Это был дом Джозефа Б. Рокфорда, президента одноименного Фонда, объявившего вознаграждение в десять миллионов за сведения о шестой девочке.

Проехав мимо дома, припарковались возле конюшен. До третьего строения на западном краю усадьбы площадью в несколько гектаров им придется ехать на электромобилях типа гольф-картов.

Мила села вместе со Стерном, который начал объяснять ей, кто такой Джозеф Б. Рокфорд, что у него за семья и откуда такое сказочное богатство.

Династию столетие тому назад основал Джозеф Б. Рокфорд Первый, дед нынешнего. Легенда гласит, что он был единственным сыном цирюльника-иммигранта. Не чувствуя тяги к ножницам и бритвам, он продал отцовскую лавку с намерением попытать счастья на зарождающихся нефтяных промыслах, что в те времена привлекало многих. Рокфорд Б. Первый догадался вложить деньги в бурение артезианских колодцев, рассудив, что нефть обычно залегает в самых неприветливых местах земли, и те, кто жизни не щадит ради быстрого обогащения, вскоре почувствуют нехватку самого главного – воды. Воду, добытую из артезианских колодцев близ главных месторождений черного золота, он продавал по цене, вдвое превышающей цену самой нефти.

И умер миллиардером. Смерть настигла Джозефа на пороге его пятидесятилетия по причине довольно редкой и ураганной формы рака желудка.

Джозеф Б. Рокфорд Второй унаследовал от отца грандиозное состояние, которое умудрился удвоить, спекулируя на всем, что подвернется под руку: от индийской пеньки до недвижимости, от свиней до электроники. Дабы увенчать свое величие, он женился на королеве красоты, родившей ему двоих прелестных детишек.

Но перед самым полувековым рубежом у него появились первые симптомы рака желудка, и через два месяца он отправился на тот свет.

Старший его сын, Джозеф Б. Рокфорд Третий, в ранней молодости встал у руля огромной империи. Первое, что он сделал, – удалил порядковые номера после имени, которые его порядком раздражали. Не имея никаких финансовых ограничений, будучи в состоянии позволить себе любую роскошь, Джозеф Б. Рокфорд вел абсолютно праздное существование.

Идея учреждения семейного Фонда принадлежала его сестре Ларе. Целью стало обеспечить здоровой пищей, крышей над головой, медицинским обслуживанием и образованием детей, которым не так повезло в жизни, как им с братом. В Фонд Рокфорда тут же перекочевала половина семейного состояния. Несмотря на такую щедрость, по подсчетам их консультантов, Рокфорды смогут прожить, не стесняя себя в расходах, еще по меньшей мере век.

Ларе Рокфорд сейчас тридцать семь. В тридцать два она чудом уцелела в страшной автокатастрофе. Ее брату Джозефу сорок девять. Одиннадцать месяцев назад у него выявили генетически унаследованную форму рака желудка, которая свела в могилу его деда и отца.

Уже тридцать два дня Джозеф Б. Рокфорд пребывает в коме, со дня на день ожидая смерти.

Мила внимательно слушала рассказ Стерна и старалась не обращать внимания на тряску электромобиля, подпрыгивающего на ухабах. Они ехали по тропе, стихийно проложенной в течение двух последних дней такими же машинами.

Около получаса спустя в поле зрения возник периметр третьего объекта. Мила издали разглядела белые комбинезоны экспертов, оживляющие картину всякого преступления. Еще не видя зрелища, которое Альберт подготовил им на сей раз, она почувствовала напряжение от одной только суеты экспертов.

Их там было больше сотни.

На первый взгляд хрупкая женщина эта Никла Папакидис.

Может быть, так казалось из-за маленького роста и непропорционально широких бедер. А может, из-за легкой грусти в глазах, напоминавших о песне из мюзикла с Фредом Астером, или фото со старого новогоднего бала, или последний день лета.

Но, как оказалось, это была сильная женщина.

Свою силу Никла накапливала понемногу, в годы малого и великого противостояния. Она родилась в маленькой деревушке, первой из семерых детей, единственной девочкой. В одиннадцать лет лишилась матери и была вынуждена тянуть на себе весь дом – ухаживать за отцом, растить братьев. И вырастила: все получили образование, все устроились на приличную работу. Благодаря деньгам, скопленным годами жестокой экономии, они теперь ни в чем не нуждались. Все удачно женились, зажили своим домом, произвели на свет штук двадцать ее племянников. Словом, ей есть чему радоваться и чем гордиться. Когда самый младший из братьев вылетел из родного гнезда, она стала холить и лелеять престарелого родителя, решительно отказавшись сдать его в богадельню. Дабы не взваливать это бремя на братьев и невесток, она всем заявляла: «Вы за меня не беспокойтесь. У вас семьи, а я одна. Мне жертвовать нечем».

Она ходила за отцом, как за младенцем, до тех пор пока он в девяносто лет не перекочевал в мир иной. На похороны собрались все братья.

– Мне сорок семь, и вряд ли я теперь выйду замуж. Своих детей уже не будет, но ваши мне как свои, иного и не надо. Спасибо за приглашение переехать к вам, но я сделала свой выбор много лет назад, хоть и держала его в тайне от вас. Больше мы не увидимся, дорогие братья. Я решила посвятить оставшуюся жизнь Иисусу. Завтра ухожу в монастырь и останусь там затворницей. Там я и окончу мои дни.

– Так она монахиня! – воскликнул Борис, сидевший за рулем и молча слушавший рассказ Милы.

– Никла – не просто монахиня.

– Мне до сих пор не верится, что тебе удалось убедить Гавилу, а ему, в свою очередь, – Роша!

– Попытка не пытка. К тому же дальше Никлы это не пойдет, она умеет хранить секреты.

– Ну разве что.

На заднем сиденье стояла коробка, перевязанная красным бантом.

– Конфеты – единственная ее слабость, – объяснила Мила, попросив остановиться у кондитерской.

– Но, если она монахиня-затворница, кто ж ее с нами отпустит?

– Да нет, с ней все несколько сложней.

– В каком смысле?

– Никла ушла в монастырь всего несколько лет назад. Когда там поняли, чем она сильна, ее отпустили в мир.

На место они прибыли уже после полудня. В этой части города царил хаос. К гулу машин примешивалась и оглушительная стереомузыка, и брань из окон, и звуки более или менее приемлемой законом деятельности, разворачивающейся на улицах. Здешние обитатели не покидают этих мест, и хотя до городского центра с его роскошными ресторанами и бутиками всего несколько остановок на метро, однако он далек от них, как планета Марс.

В таких кварталах, как этот, люди рождаются и умирают, ни разу в жизни не покинув этих мест.

Спутниковый навигатор в машине заглох, едва они свернули с автострады. Единственными ориентирами служили граффити, обозначавшие территорию той или иной банды.

Борис повернул в боковой тупик. Несколько минут назад он заметил, что им на хвост села какая-то машина. То, что по здешним улицам кружит автомобиль с двумя полицейскими, не ускользнуло от внимания «часовых», выставленных на каждом углу района.

– Езжай потихоньку и держи руки на виду, – посоветовала Мила, которая уже бывала в этих местах.

Дом, к которому они направлялись, был в самом конце тупика. Они припарковались между двух обгоревших машин. Выйдя, Борис начал осматриваться. Хотел было запереть машину, но Мила остановила его:

– Не надо. И ключи оставь в машине. Двери взламывать они мастера.

– И что же тогда им помешает угнать машину?

Мила обошла машину, вынула из кармана красные пластмассовые четки и обвязала вокруг зеркала.

– Вот лучшая сигнализация.

Борис озадаченно посмотрел на нее, но спорить не стал и последовал за ней к зданию.

Картонная вывеска над входом гласила: «В очередь за едой становитесь с 11 часов». И поскольку не все, кому предназначено это послание, умели читать, рядом с дымящейся миской нарисованы часы со стрелками.

В воздухе витают запахи кухни и дезинфицирующих средств. В коридоре пластиковые стулья выстроились вокруг столика со старыми журналами. Среди них попадаются информационные буклеты на разные темы – от предотвращения детского кариеса до способов избежать венерических заболеваний. Цель ясна: придать помещению вид приемного покоя. На стене различные предупреждения и объявления, которые не уместились на информационном стенде. Отовсюду, не всегда понятно с какой стороны, доносятся громкие голоса.

Мила потянула Бориса за рукав:

– Пошли, нам наверх.

Они стали подниматься по лестнице без единой целой ступеньки и с угрожающе шаткими перилами.

– Куда это мы попали?

Борис всячески старался ни к чему не прикасаться, боясь подцепить какую-нибудь заразу. Его возмущенное нытье продолжалось, пока они не поднялись на площадку.

Перед стеклянной дверью стояла девушка лет двадцати, очень миловидная. Она передавала флакончик с лекарством старику, одетому в лохмотья, от которого несло перегаром и потом.

– Это принимай каждый день, понял?

Запах вроде бы вовсе не смущал девушку. Говорила она спокойно и отчетливо, как будто внушала что-то ребенку. Старик кивал, но понимания на лице не просматривалось.

– Смотри не забывай, – настаивала девушка. – Это очень важно, а иначе кончится как в прошлый раз, когда тебя сюда привезли полумертвого. – Она вытащила из кармана платок и повязала ему вокруг запястья. – Вот тебе на память.

Старик заулыбался, взял флакончик и пошел к лестнице, то и дело поглядывая на свою руку, явно довольный таким подарком.

– Вам чем-нибудь помочь? – обратилась к ним девушка.

– Нам нужна Никла Папакидис, – сказала Мила.

Борис зачарованно уставился на девушку и вмиг забыл свое недавнее недовольство.

– По-моему, она в предпоследней комнате слева, – сообщила девушка, указывая себе за спину.

Проходя мимо, Борис опустил взгляд на грудь девушки и наткнулся на позолоченный крестик, висящий у нее на шее.

– Так она тоже…

– Да, – кивнула Мила, с трудом сдерживая смех.

– Жаль.

Проходя по коридору, они заглядывали в приоткрытые комнаты, заставленные железными кроватями, кушетками или просто стульями на колесиках. Всюду можно было увидеть отбросы человечества, старые, молодые – не важно. Больные СПИДом, алкоголики, наркоманы с разрушенной печенью или просто тяжелобольные старики.

Всех объединяет одно: в потухшем взгляде читалось осознание, что жизнь прожита напрасно. Ни одна больница не примет их в таком состоянии. И семей у них, скорей всего, нет, а если есть, их давно оттуда изгнали.

Сюда приходят умирать – вот основная характеристика этого заведения. Никла Папакидис называет его Пристанью.

– День нынче, Нора, такой чудесный.

Монахиня бережно расчесывала длинные седые волосы старушки, лежавшей на боку лицом к окну, и что-то успокаивающе приговаривала.

– Я утром покрошила хлебца птичкам в парке, а то они в снегопад боялись из гнезда выглянуть и жались друг к дружке, чтоб согреться.

Мила постучала в открытую дверь. Никла обернулась и просияла, увидев ее.

– Девочка моя! – Монахиня поднялась и раскрыла ей объятия. – Вот радость-то какая!

На ней была кофта блекло-синего цвета с закатанными до локтей рукавами (Никле вечно жарко), черная юбка до середины икры и кеды. Волосы короткие, седые. На очень бледном лице выделяются ярко-синие глаза. Весь облик внушает ощущение чистоты и покоя. На запястье у нее Борис заметил такие же красные пластмассовые четки, какие Мила повесила на зеркало машины.

– Знакомься, это Борис, мой напарник.

Борис несколько смущенно выдвинулся вперед:

– Очень приятно.

– Вас не иначе сестра Мэри встретила? – спросила Никла, пожимая ему руку.

– Вроде бы. – Борис густо покраснел.

– Не смущайтесь, она так действует на всех. – Она повернулась к Миле. – И что же ты, малышка, опять забыла на нашей Пристани?

Мила нахмурилась:

– Ты слышала про похищение девочек?

– Мы каждый вечер молимся о них, но из новостей мало что узнаешь.

– Я тоже тебе много не скажу.

Никла посмотрела на нее пристально:

– Ты насчет шестой?

– Не наведешь меня на след?

Никла вздохнула:

– Я пробовала установить контакт, но это нелегко. Дар у меня уже не тот, что прежде: потускнел, притупился. Оно, может, и к лучшему: если совсем пропадет, надеюсь, мне позволят вернуться в монастырь к моим любимым сестрам.

Никла Папакидис не любит, когда ее называют медиумом, говорит, что это слово не подходит для определения Божьего дара. В ней самой нет ничего особенного, она лишь сосуд, в который Господу было угодно поместить великий дар в помощь людям.

Среди многих подробностей, поведанных Борису по дороге на Пристань, Мила рассказала о том, как Никла обнаружила в себе экстрасенсорные способности.

– В шесть лет она уже прославилась в своей деревне, потому что умела находить пропавшие предметы: обручальные кольца, ключи от дома, завещания, запрятанные покойниками. Однажды вечером она пришла домой к шефу местной полиции. Пропал пятилетний мальчик, и мать была в полном отчаянии, умоляла найти ее сына. Никла посмотрела на нее и сказала: «Эта женщина лжет. Она закопала его в огороде за домом». Там его и нашли.

Борис был потрясен этой историей. Может быть, именно поэтому и сел поодаль, предоставив Миле разговаривать с монахиней.

– У меня к тебе необычная просьба, – сказала Мила. – Надо, чтобы ты поехала с нами и установила контакт с умирающим.

В прошлом она не раз пользовалась помощью Никлы. Бывало так, что ей удавалось найти пропавших именно благодаря помощи монахини.

– Девочка, я не могу никуда ехать, ты же знаешь. Я нужна здесь.

– Знаю и все-таки настаиваю. Это единственная надежда для шестой девочки.

– Так ведь я тебе сказала, что уже не могу поручиться за мой дар.

– Я подумала о тебе и по другой причине. За верные сведения о девочке обещана крупная награда.

– Знаю, слыхала. Но мне-то на что эти миллионы?

Мила бросила взгляд вокруг, подумав, что было бы вполне естественно пустить эти деньги на ремонт.

– Поверь, когда ты узнаешь все подробности, то найдешь применение этим деньгам. Соглашайся, Никла!

– Сегодня Вера придет меня навестить.

Это подала голос старушка, которая до сих пор лежала на кровати, молча глядя в окно.

Никла подошла к ней:

– Да, Нора, она обязательно придет.

– Она обещала.

– Я знаю. Она обещала и придет, вот увидишь.

– А тот парень все там сидит. – Она указала на Бориса, который тут же вскочил.

– Сидите-сидите, – успокоила его Никла и добавила, понизив голос: – Вера – ее сестра-двойняшка, она умерла лет семьдесят назад, когда они еще были детьми.

Видя ошарашенное лицо Бориса, монахиня засмеялась:

– Да нет, не подумайте, я мертвых с того света не вызываю. Но ей так приятно думать, что сестра придет навестить ее.

Борис тут же вспомнил рассказы Милы и мысленно обозвал себя болваном.

– Так ты поедешь? – не отставала Мила. – Потом тебя кто-нибудь отвезет обратно.

Никла Папакидис еще немного подумала.

– А ты мне что-нибудь привезла?

Лицо Милы просияло улыбкой.

– Конфеты ждут тебя в машине.

Никла удовлетворенно кивнула, но тут же нахмурилась:

– То, что я узнаю о том человеке, мне не понравится, ведь так?

– Думаю, да.

Монахиня сжала в руке четки:

– Ладно, поехали.

Ночью она дико кричала.

Жуткие мигрени не давали ей уснуть. Теперь уже и морфий не снимал внезапных приступов. Она извивалась на кровати и вопила до хрипоты. Былая красота, которую она старалась всеми силами оградить от испепеляющего воздействия лет, исчезла начисто. Она стала вульгарной. Она всегда так тщательно подбирала слова, так изысканно выражалась, а теперь с ней кто угодно мог поспорить в изощренности ругани. Она поливала всех. Мужа, который, правда, быстро убрался на тот свет. Дочь, но та от нее сбежала. Бога, который довел ее до такого состояния.

И только он мог ее утешить.

Он входил к ней в спальню, шелковым шарфом привязывал ее руки к кровати, чтобы она не могла причинить себе вред (а то она уже успела выдрать себе почти все волосы и до крови исцарапать ногтями лицо).

«Джозеф! – словно в забытьи, повторяла она, когда сын нежно гладил ее по голове. – Скажи, что я была тебе хорошей матерью. Ведь это так, скажи мне!»

И он, утирая ей слезы, говорил: да, это так.

Джозефу Б. Рокфорду было тридцать два. До свидания со смертью оставалось восемнадцать. Не так давно знаменитому генетику был задан вопрос, не уготована ли Джозефу та же участь, какая постигла его отца и деда. В то время наследственные болезни были мало изучены, поэтому ответ последовал весьма туманный: вероятность развития синдрома, заложенного с рождения, колеблется между сорока и семьюдесятью процентами.

С той поры Джозеф жил в ожидании этого последнего предела и все остальное воспринимал как «предварительные этапы». Даже такие, как болезнь матери. Ночную тишину в огромном доме то и дело раздирали звериные крики, подхваченные эхом всех комнат. Укрыться от них было невозможно. После долгих месяцев вынужденной бессонницы Джозеф стал ложиться спать с берушами в ушах, лишь бы не слышать этих воплей.

Но и беруши не спасали.

Однажды он проснулся в четыре утра. Ему что-то снилось, но сон забылся. И не это его разбудило. Он сел на кровати и попытался понять – что же.

В доме царила необычная тишина.

Джозеф догадался. Он встал, натянул брюки, свитер с высоким воротом и свою зеленую куртку от Барбур. Выскользнув в коридор, тихонько прошел мимо закрытой спальни матери. Спустился по внушительным мраморным ступеням и через несколько минут оказался на улице.

По длинной аллее добрался до западных ворот усадьбы, через которые обычно въезжали поставщики и обслуга. Это была для него граница мира. Сколько раз они с Ларой в детстве совершали вылазки в эти края. Сестра была совсем маленькая, но ей хотелось продемонстрировать свою храбрость и забраться еще дальше. А Джозеф осмотрительно держался позади. Уже почти год прошел, как Лара уехала и никаких вестей о себе не подает. А он так скучает по ней.

В то холодное ноябрьское утро Джозеф несколько минут неподвижно простоял у решетки. Потом решился и перелез через нее. Едва его ноги коснулись земли по ту сторону, им овладело новое чувство – щекотка в солнечном сплетении, излучающая мощный свет вокруг. Только теперь он познал радость.

Довольный собой, он двинулся по асфальтированной дороге.

Заря уже вовсю полыхала на горизонте. В окрестной природе он не нашел никаких отличий от усадьбы, вроде бы и не покидал ее, а решетка была лишь камнем преткновения в мироздании, и стоило преодолеть ее, как он попал в ту же самую бесконечную вселенную. В вереницу одинаковых параллельных миров. Вскоре наверняка на тропе вырастет его дом, и все окажется лишь иллюзией.

Но нет. Расстояние постепенно увеличивалось, а вместе с ним росло сознание собственного могущества.

Вокруг никого не видно. Ни машин, ни домов. Звук его шагов по асфальту – единственный признак присутствия человека среди пения птиц, отвоевывающих новый день. Ни ветерка в ветвях деревьев, которые смотрят на него как на чужака. А он на ходу здоровается с ними. В холодном воздухе ощущается запах инея, сухих листьев, жухлой травы.

Солнце уже не было просто обещанием. Оно превратилось в реальность: расползаясь вдоль и вширь, оно обволакивало поля, как масляная волна. Джозеф не мог бы сказать, сколько километров уже отшагал, поскольку шел без цели, и это было лучше всего, чтобы не думать. Правда, немного затекли ноги, но раньше он не представлял себе, что боль может быть приятной. В теле бурлит энергия, наконец-то он сможет надышаться воздухом. Эти две величины определили все остальное. В кои-то веки ему не надо размышлять и прикидывать. До сих пор им полностью владел разум, на каждом шагу расставлявший барьеры того или иного страха. А теперь его всюду подстерегает неведомое, но он уже понял, что, помимо опасностей, в нем таится нечто драгоценное – удивление, восторг.

Именно эти чувства он испытал, когда до слуха донесся новый звук. Низкий, далекий, он неуклонно приближался. И вскоре Джозеф узнал этот звук: ехал автомобиль. Он обернулся и увидел сначала только крышу за подъемом дороги. Потом машина появилась на спуске и вновь пропала из виду. Старый универсал бежевого цвета направлялся прямо к нему. Сквозь грязное лобовое стекло пассажиров было не разглядеть. Джозеф решил не обращать внимания: отвернулся, ускорил шаг. Машина приближалась, и ему показалось, она притормозила.

– Эй!

Он не сразу обернулся. А вдруг кто-то решил положить конец его приключению? Да, скорей всего. Мать проснулась и вопит, зовет его. Увидев его пустую кровать, она спустила с цепи слуг – пусть ищут по всей усадьбе и за ее пределами. Быть может, человек, окликнувший его, – один из садовников на собственной машине. Догнал его и уже предвкушает солидное вознаграждение.

– Эй, ты куда? Может, подбросить?

Вопрос его успокоил. Это не кто-то из цепных псов. Машина подъехала к нему. Лица водителя по-прежнему не видно. Джозеф остановился, автомобиль тоже.

– Я еду на север, – сообщил человек за рулем. – Несколько километров помогу сократить, если желаешь. Не слишком много, но все равно других попутчиков ты здесь не встретишь.

Сколько ж ему лет? Сорок, пожалуй; может, меньше. Рыжеватая нечесаная борода мешает определить возраст. Волосы тоже длинные, на прямой пробор. И серые глаза.

– Ну что? Едешь?

Джозеф немного подумал:

– Да, спасибо.

И устроился рядом с незнакомцем на потертом сиденье из коричневого плюша; кое-где сквозь прорехи даже проглядывала набивка. В салоне ощущался смешанный запах дезодорантов, подвешенных один над другим к зеркалу. Заднее сиденье опущено, чтобы освободить место для картонных коробок, пластиковых пакетов, инструментов и канистр разного размера. Все сложено в безупречном порядке. На приборном щитке из темной пластмассы видны следы засохшего клея. Из приемника старой модели с кассетным магнитофоном несется музыка кантри. Водитель, выключивший звук во время разговора, снова включил его.

– И давно так идешь?

Джозеф старался не смотреть на него, а то еще заметит, что он врет.

– Со вчерашнего дня.

– И никого не встретил?

– Почему, встретил. Водитель грузовика меня немного подвез, но ему надо было в другую сторону.

– А тебе в какую?

Он не ждал этого вопроса, потому сказал правду:

– Не знаю.

Человек засмеялся:

– Раз не знаешь, зачем водителя отпустил?

Джозеф повернулся и посмотрел на него очень серьезно:

– Он задавал слишком много вопросов.

Незнакомец расхохотался еще громче:

– Мне нравится твоя прямолинейность, юноша.

Одет он был в красную ветровку с короткими рукавами, светло-коричневые брюки и шерстяной пуловер с ромбовидным узором. На ногах тяжелые башмаки на каучуковой подошве. Руль он сжимал обеими руками, и на левом запястье были дешевые кварцевые часы в пластмассовом корпусе.

– Я не знаю твоих планов и не стану расспрашивать, но, если не торопишься, можем заехать ко мне позавтракать. Мой дом здесь недалеко.

Джозеф открыл было рот, чтобы отказаться. Он и так уже рисковал, согласившись сесть в машину к незнакомому человеку. Тот ведь запросто может его ограбить, а то и чего похуже. Но потом осознал, что это всего лишь один из его обычных страхов. Будущее загадочно, а не опасно, это он уяснил только сегодня утром. И чтобы вкусить его плодов, необходимо рисковать.

– Я согласен.

– Яйца с беконом и кофе, – пообещал незнакомец.

Едва придя в себя, Никла Папакидис заявила, что готова содействовать полиции в составлении словесного портрета человека, которого видела с Джозефом.

Незнакомец, которого тот называл «типом», согласно общей версии, и есть Альберт.

Длинная борода и густая грива мешали Никле определить черты лица. Она не могла с точностью обрисовать форму челюсти, контуры носа, разрез глаз.

Но без колебаний вспомнила, что глаза серые.

Результаты ее стараний, несмотря на их приблизительность, будут разосланы по всем полицейским постам, вокзалам, портам, аэропортам, пограничным пунктам. Рош пока не решил, передавать ли экземпляр в СМИ, ведь они потребуют объяснения, откуда взялся словесный портрет. Если обнаружится, что за ним стоит ясновидящая, все поймут, что у полиции в руках ничего нет, что она по-прежнему блуждает в темноте и от безысходности ходит к гадалкам.

– Тебе придется рискнуть… – заметил ему Горан.

Старший инспектор снова навестил команду в усадьбе Рокфордов. С монахиней он встречаться не пожелал, с самого начала объявив, что не хочет иметь отношения к сомнительным экспериментам, в очередной раз возложив всю ответственность на Горана. Но криминолог принял условие без возражений, поскольку уверовал в интуицию Милы.

– Девочка, я вот что думаю, – сказала Никла своей любимице, глядя из окошка полицейского фургона за тем, как Рош и Гавила что-то оживленно обсуждают на лужайке перед домом.

– Что?

– Не надо мне этой награды.

– Но если окажется, что это он, значит ты заслужила ее по праву.

– Не хочу.

– Подумай, сколько пользы ты сможешь принести людям, за которыми ухаживаешь.

– А чего им не хватает? Мы им отдаем всю нашу любовь, всю заботу, и уж поверь, когда раб Божий стоит у последней черты, ему больше ничего не надо.

– Если эти деньги получишь именно ты, тогда я смогу надеяться на то, что из всей этой истории может еще получиться что-то хорошее.

– Но зло порождает другое зло. И это его главное свойство.

– Мне как-то сказали, что зло может быть явным. А добро – нет. Зло оставляет после себя следы. Добро же можно лишь констатировать.

Никла наконец-то смогла улыбнуться:

– Глупости. Ты пойми, Мила, добро слишком мимолетно, чтобы его можно было так или иначе зарегистрировать. Оно не оставляет мусора. Оно чистое, а зло грязное. Но я ощущаю добро, потому что сталкиваюсь с ним каждый день. Когда кто-то из моих несчастных готовится уйти в мир иной, я сижу с ним или с ней, держу за руку, слушаю их рассказы. Они каются в грехах, и я их не осуждаю. Поняв, что с ними творится, и покаявшись, они всегда улыбаются. Не знаю, отчего это, но так оно и есть, поверь. Вот эта улыбка, с которой они бросают вызов смерти, и есть доказательство добра.

Мила согласно кивнула. Ни к чему настаивать на том, чтобы Никла приняла вознаграждение. Вероятно, она права.

Часы показывали почти пять. Монахиня очень устала, но еще не окончила всех дел.

– Ты уверена, что узнаешь тот заброшенный дом? – спросила Мила.

– Да, я знаю, где он.

Квартира под названием Центр, переименованная в «5-й объект» 22 февраля

Ничто уже не будет как прежде.

Ежась под этой нависшей над ними тенью, они удалились в гостевую ждать Чанга и Креппа с их командами. Своевременно уведомленный Рош уже час совещается с Гораном.

Стерн разлегся на койке, подложив руку под голову и уставившись в потолок. Ну точно ковбой. Безупречно выглаженный костюм никоим образом не пострадал от недавнего стресса, даже узел галстука остался на привычном месте. Борис повернулся к стене, но видно, что он не спит. Левая нога нервно молотит по одеялу. Роза пытается дозвониться кому-то по мобильному, но сигнал слишком слабый.

Мила то и дело косится на притихших сотрудников, но тут же возвращается к ноутбуку, который держит на коленях. Она запросила файл с любительскими фотографиями, снятыми в луна-парке в день похищения Сабины. Их уже просматривали несчетное количество раз, но она хотела их пересмотреть с точки зрения версии, которую уже изложила Горану: вдруг виновница похищения все-таки женщина?

– Хотел бы я знать, как этому дьяволу удалось протащить сюда труп Каролины! – подал Стерн голос, от которого все вздрогнули.

– Я бы тоже хотела это знать… – согласилась Роза.

Офисное здание, где располагался Центр, уже не охраняли, как раньше, когда здесь обитали свидетели, находившиеся под защитой. Дом практически опустел, охранные системы дезактивированы, но бронированная дверь – единственный вход в Центр – осталась на месте.

– Через главный вход, – проронил Борис, выныривая из притворной летаргии.

Но не только это заставляло всю группу нервничать. Каков смысл послания Альберта на сей раз? Почему он вдруг решил бесповоротно скомпрометировать следствие?

– Я думаю, он просто вынуждает нас сбавить обороты, – предположила Роза. – Мы подошли к нему слишком близко, и он пытается спутать нам все карты.

– Нет, Альберт ничего не делает наобум, – возразила Мила. – Он внушал нам, что каждый его шаг взвешен и рассчитан.

Взгляд Сары Розы пригвоздил ее к месту.

– Какого черта ты несешь? Ты на что намекаешь? На то, что этот сучий потрох среди нас?

– Она не это имела в виду, – вмешался Стерн. – У Альберта на все есть мотив, и согласно ему он выстраивает свои игры с первого дня. Возможно, нынешний мотив как-то связан с этим домом, с тем, как он использовался раньше.

– В связи со старым делом, может быть, – прибавила Мила, понимая, что ее версия канула в пустоту.

Тут в комнату вошел Горан и прислонился к двери:

– Прошу внимания.

Он заговорил таким начальственным тоном, что Мила сразу оторвалась от ноутбука, остальные обратились в слух.

– Расследование по-прежнему возложено на нас, но ситуация осложняется.

– То есть? – хрипло проговорил Борис.

– Сами скоро поймете, но я призываю вас сохранять спокойствие. Объясню после.

– После чего?

Не успел Горан ответить, как дверь распахнулась и на пороге вырос старший инспектор Рош, а с ним человек лет пятидесяти, плотного телосложения, в мятом пиджаке и галстуке, слишком узком для его бычьей шеи; в зубах зажата потухшая сигара.

– Сидите-сидите, – проговорил Рош, хотя никто из присутствующих и не думал вставать.

На лице старшего инспектора застыла натянутая улыбка, из тех, что призваны успокаивать и которые на деле только усиливают беспокойство.

– Господа, положение сложное, но мы справимся. Я не позволю какому-то психопату бросать тень на репутацию моих людей!

Последнюю фразу он, по обыкновению, произнес на тон выше.

– Исключительно в ваших интересах я решил принять меры предосторожности и усилить вашу группу. – Рош и не подумал представить своего спутника. – Надеюсь, вы меня поймете: после такого афронта следователей обычно отстраняют от дела. Ведь какой скандал: не мы ловим этого Альберта, а он все время нас ловит! Короче, по согласованию с доктором Гавилой я поручил капитану Моска оказать вам помощь в поимке преступника и завершении этого дела.

Никто не вымолвил ни слова, хотя все поняли, в чем будет состоять свалившаяся на них «помощь». Моска станет контролировать каждый их шаг, а тот, кого это не устраивает, может сразу подавать в отставку.

Теренс Моска – личность весьма известная в полицейских кругах. Он прославился успешным внедрением агентов в среду наркоторговцев – операция длилась шесть лет. За его плечами сотни арестов и множество других операций под прикрытием. Но серийными убийствами и другими, связанными с патологией преступлениями он никогда не занимался.

Рош позвал его только по одной причине: много лет назад Моска претендовал на кресло старшего инспектора. Видя, как складывается ситуация, Рош счел уместным заручиться поддержкой своего главного соперника, чтобы в случае неудачи, которую считал вполне вероятной, переложить на него хотя бы часть ответственности. Этот довольно рискованный шаг свидетельствовал о том, что старший инспектор приперт к стенке и, если вдруг Теренсу Моске удастся распутать это дело, Рошу придется уступить ему место на иерархической лестнице.

Прежде чем открыть рот, Моска на шаг отступил от Роша, подчеркнув свою независимость.

– Патологоанатом и эксперт-криминалист не выявили ничего существенного. Единственное, что нам известно – преступник умудрился взломать бронированную дверь.

Но когда они приехали, Борис не заметил следов взлома.

– Следов он постарался не оставлять, чтобы не испортить вам сюрприз.

Моска заложил руки в карманы и продолжал жевать сигару, обводя взглядом присутствующих.

– Я поручил нескольким сотрудникам обойти квартал: быть может, найдется хотя бы один свидетель, который запомнил номер машины. Что до мотивировок преступника, подвигнувших подложить труп именно сюда, тут нам придется импровизировать. Если у кого-то из вас есть соображения – делитесь без стеснения. Пока у меня все.

Теренс Моска повернулся на каблуках и, не дав никому слова вымолвить, прошагал на место преступления.

Рош, напротив, задержался:

– Время поджимает. Нужны идеи, и чем быстрей, тем лучше.

С этими словами старший инспектор тоже вышел из комнаты. Горан закрыл за ним дверь, и сотрудники тут же обступили его.

– Это что за новости? – возмущенно выпалил Борис.

– Нам теперь нужен сторожевой пес? – вторила ему Роза.

– Спокойно, – сказал Горан. – Вы не поняли. Капитан Моска – как раз тот, кто нам сейчас нужен. Я сам попросил его участия.

Все были озадачены.

– Понимаю, о чем вы думаете, но таким образом я обеспечил запасной выход Рошу и сохранил наши позиции в расследовании.

– Официально мы пока еще в игре, – заметил Стерн, – а Теренс Моска будет гулять сам по себе, его тактика известна.

– Он, ясное дело, не захочет, чтоб мы путались у него под ногами, и влезать в наши дела он тоже не станет. Я потому и подумал о нем. Нам надо будет лишь держать его в курсе. Более или менее.

Казалось, это наилучшее решение, однако оно не снимало бремени подозрений, которое легло на них всех.

– Теперь они будут нас рентгеном просвечивать, – досадливо покачал головой Стерн.

– Ничего, пусть Моска ищет Альберта, а мы будем искать шестую девочку.

Разумная стратегия. Если им удастся найти ее живой, сгустившаяся вокруг них атмосфера подозрений рассеется.

– Альберт оставил здесь труп Каролины, чтоб запятнать нас. Положим, никакие подозрения против нас не подтвердятся, но тень сомнения все равно останется.

Горан изо всех сил старался выглядеть спокойным, но умом понимал: никакие утешительные фразы не смогут разрядить обстановку. Как только был обнаружен пятый труп, все они взглянули друг на друга иначе. Члены группы знакомы полжизни, но где гарантия, что кто-то из них не носит в себе какую-то страшную тайну? Истинная цель Альберта в том и заключается, чтобы разделить их. Криминолог не мог не спрашивать себя, как скоро зароненное Альбертом семя недоверия распустится пышным цветом.

– У последней девочки не так много времени. – Его голос звучал уверенно. Он пытался не допустить в него и капли сомнения. – Альберт очень близок к завершению своего плана. Он готовит эффектный финал. Но ему надо развязать себе руки, и он исключил нас из борьбы. Осталась одна возможность найти девочку, и связана она с той единственной из нас, кто вне всяких подозрений, поскольку она примкнула к нам уже после того, как Альберт все спланировал.

Мила почувствовала себя неловко под устремленными на нее взглядами.

– У тебя намного больше свободы передвижений, чем у нас, – подбодрил ее Стерн. – Если бы ты действовала одна, каковы были бы твои шаги?

Вообще-то, идея у Милы была. Но пока она держала ее при себе.

– Я знаю, почему он охотится только на девочек.

Они задавали себе этот вопрос в «Мозговом центре», когда только начали раскручивать это дело. Почему Альберт не похищает также и мальчиков? Ведь он не преследует сексуальных целей, так как ни одна из девочек не была изнасилована.

– Ведь он их только убивает.

Тогда почему такое предпочтение?

Миле казалось, что она нашла объяснение:

– Он нацелился только на девочек из-за шестой. Я почти уверена, что ее он выбрал первой, а не последней, как хочет показать нам. Остальные девочки похищены только для того, чтобы спутать нам карты. А шестая стала первым объектом его фантазий. Почему – неизвестно. Может быть, в ней есть нечто особенное, отличающее ее от других девочек. И потому он намерен до последнего скрывать от нас, кто она такая. Ему было недостаточно дать нам понять, что она жива, нет, прежде всего он не хочет, чтобы мы знали, кто она.

– Потому что это может навести нас на него, – заключил Горан.

Но все это лишь домыслы, не способные помочь в поисках.

– Разве что… – вновь заговорила Мила, угадав мысли присутствующих. – Разве что связь между нами и Альбертом существовала изначально.

Теперь терять уже практически нечего, и Мила вполне может рассказать группе о преследовании.

– Это было дважды, хотя я на сто процентов уверена только насчет второго раза. В мотеле мне вполне могло это просто показаться…

– И что? – спросил Стерн. – Какая тут связь?

– Кто-то меня преследует. Быть может, слежка велась и в другие разы – не поручусь. Я могла ее не заметить. Но зачем? Чтобы держать меня под контролем? С какой целью? Я не обладаю жизненно важной информацией и всегда была среди вас последней спицей в колеснице.

– Может, чтобы сбить тебя со следа? – предположил Борис.

– Опять же, не было у меня серьезного следа, разве что я случайно подошла к чему-то опасному, сама того не ведая.

– Но в мотеле это случилось, когда ты только приехала, – вставил Горан, – и сбивать тебя со следа было совсем уж бессмысленно.

– Тогда остается одно объяснение. Преследователь хотел запугать меня.

– А это зачем? – фыркнула Сара Роза.

Мила не обратила на нее внимания.

– В обоих случаях тот, кто меня преследовал, выдал себя не случайно. Мне думается, он сделал это нарочно.

– Хорошо, мы поняли. Но на кой черт ты ему сдалась? – не унималась Сара Роза. – Послушайте, это же полный бред!

На сей раз Мила круто обернулась к ней, чем сразу подчеркнула разницу в росте.

– Я ему сдалась, поскольку только я способна отыскать шестую девочку! – Она обвела взглядом всех. – Не обижайтесь, но результаты моей работы дают мне право так говорить. Вы умеете ловить серийных убийц. Я – искать пропавших людей. Я давно этим занимаюсь и умею это делать.

Никто ей не возразил. Мила действительно представляет собой конкретную угрозу для Альберта, ибо только она способна сорвать его планы.

– Подытожим: он похитил шестую девочку первой. Если б я сразу поняла, кто она, весь его проект рухнул бы в одночасье.

– Но ты же не поняла, – сказала Роза. – Стало быть, не такая уж ты ловкая, какой хочешь казаться.

Мила не поддалась на провокацию.

– Подойдя ко мне так близко на аллее мотеля, Альберт, возможно, совершил ошибку. Мы должны вернуться в тот день!

– Каким образом? Уж не изобрела ли ты машину времени?

Мила улыбнулась: Роза не знает, как она близка к истине. Есть способ вернуться вспять. Она шагнула к Борису, стараясь не замечать запаха табака.

– Как ты допрашиваешь подозреваемых под гипнозом?

– Так, расслабься.

Голос Бориса был едва слышен. Мила улеглась на свою раскладушку, вытянула руки вдоль тела, закрыла глаза. Он сел рядом с ней:

– Теперь сосчитай до ста.

Стерн накинул полотенце на лампу, и комната погрузилась в уютный полумрак. Роза сидела на своей кровати. Горан примостился на стуле в углу и внимательно следил за происходящим.

Мила медленно считала. Ее дыхание стало ровным. Досчитав до ста, она ощутила полную релаксацию.

– Мне надо, чтобы ты мысленно воссоздавала образы. Готова?

Она кивнула.

– Ты на большом лугу. Утро. Ярко светит солнце. Лучи согревают твое лицо. В воздухе пахнет цветами и травами. Ты идешь по лугу босая и чувствуешь под ногами прохладу земли. Тебя зовет голос ручья. Ты подходишь и склоняешься над запрудой. Опускаешь в воду руки, набираешь воды в ладони и пьешь. Какое блаженство!

Выбор образов не случаен: Борису нужен контроль над всеми пятью чувствами Милы, чтобы потом ему было легче навести ее сознание на конкретный эпизод в мотеле.

– Ты утолила жажду, теперь я попрошу тебя перенестись на несколько вечеров назад.

– Хорошо.

– Вечер. Тебя только что доставили на машине в мотель.

– Холодно, – тут же сказала Мила.

Горану показалось, по ее телу прошла дрожь.

– Что еще?

– Полицейский, что привез меня, кивает на прощание и разворачивается. Я остаюсь на площадке одна.

– Как она выглядит? Расскажи.

– Довольно темно. Над домом неоновая вывеска, она скрипит от ветра. Передо мной несколько бунгало, но ни одно окно не светится. Сегодня, кроме меня, постояльцев нет. За домиком высокие деревья. Их тоже раскачивает ветер. Под ногами гравий.

– Ну, ступай.

– Я слышу только мои шаги.

Она, как наяву, услышала шорох гравия.

– Где ты сейчас?

– Иду к своему номеру, прохожу мимо будки охранника. Там никого, но работает телевизор. Я держу в руке бумажный пакет. В нем два бутерброда с сыром – купила себе на ужин. Изо рта вырывается пар, воздух морозный, я тороплюсь. Слышу мои шаги по гравию, другие шумы отсутствуют. Мое бунгало – последнее в ряду.

– Хорошо, иди дальше.

– Остается всего несколько метров. Я занята своими мыслями. На аллее небольшая ямка. Я не замечаю ее, спотыкаюсь… И слышу.

Горан невольно подался вперед, к ее раскладушке, как будто мог догнать ее на той аллее и защитить от нависшей над ней угрозы.

– Что ты слышишь?

– Шорох шагов у меня за спиной. Кто-то ступает за мной след в след. Хочет подкрасться незаметно. Но я его услышала, когда споткнулась и сбилась с шага.

– И что ты делаешь?

– Пытаюсь оставаться спокойной, но мне страшно. Иду к своему бунгало, не ускоряя шага, хотя меня так и подмывает броситься бегом. И не перестаю думать.

– О чем ты думаешь?

– О том, что доставать пистолет бесполезно: если он вооружен, то успеет выстрелить первым. Еще я думаю о включенном телевизоре в будке охранника и говорю себе, что он мог выйти раньше и подстеречь меня. Паника нарастает.

– Да, но тебе удается сохранять выдержку.

– Я роюсь в кармане, ищу ключ. Единственное спасение – войти к себе в номер. Если, конечно, он мне позволит.

– Все твое внимание сосредоточено на двери. До нее несколько шагов, так?

– Да. Я вижу только дверь. Все остальное исчезает из поля зрения.

– Но теперь ты должна вернуться…

– Попробую…

– Кровь пульсирует у тебя в висках, адреналин разыгрался, все чувства обострены. Опиши мне вкусовые ощущения…

– Во рту сухость и кисловатый привкус слюны.

– Осязательные…

– Чувствую в потной ладони холод ключа от двери.

– Обонятельные…

– Ветер доносит гнилостный запах отбросов. Справа от меня мусорные контейнеры. А еще запах хвои и смолы.

– Зрительные…

– Вижу мою удлинившуюся тень на аллее.

– Еще что?

– Вижу дверь бунгало, она желтая, облупившаяся. Вижу три ступеньки крыльца.

Борис намеренно оставил напоследок самый важный орган чувств, поскольку Мила воспринимала своего преследователя только на слух.

– Слуховые…

– Ничего не слышу, кроме своих шагов.

– Прислушайся получше.

Горан увидел глубокую складочку на лбу Милы, прямо на переносице: она пыталась вспомнить.

– Слышу! Теперь я различаю и его шаги!

– Отлично! Но надо сосредоточиться еще больше.

Мила повиновалась. Потом спросила:

– Что это?

– Не знаю, – отозвался Борис. – Ты там одна. Я ничего не слышу.

– Но что-то было!

– Что?

– Звук.

– Какой звук?

– Какой-то… металлический. Да! Что-то металлическое упало! Упало на землю. То есть на гравий!

– Расскажи поподробнее.

– Не знаю.

– Вспоминай!

– Это была… монета!

– Монета? Ты уверена?

– Да! Мелкая монета. Он выронил ее и не заметил как!

А вот и неожиданный след. Надо найти монету на аллее. Найти и снять с нее отпечатки. Так они доберутся до преследователя. Есть надежда, что это Альберт.

Мила продолжала держать глаза закрытыми и упрямо твердила:

– Монета! Монета!

Борис прервал ее:

– Хорошо, Мила. Сейчас я тебя разбужу. Досчитаю до пяти, потом хлопну в ладоши, и ты откроешь глаза.

Он стал считать – медленно, отчетливо:

– Один, два, три, четыре… и пять!

Мила открыла глаза. На лице ее были написаны смущение, растерянность. Хотела встать, но Борис удержал ее, легонько прикоснувшись к ее плечу:

– Постой, рано. У тебя закружится голова.

– Получилось? – спросила она, сверля его взглядом.

Борис заулыбался:

– Похоже, у нас есть улика.

«Надо найти, – говорила она себе, шаря рукой по гравию. – От этого зависит моя репутация. И моя жизнь».

Ее внимание обострено до предела. Но надо торопиться. Времени совсем нет.

Перед ней несколько метров аллеи, надо их просеять сквозь сито. Они отделяют ее от бунгало, как в тот вечер. Она ползет на коленях – плевать на джинсы! Перебирает белые камешки; на коже уже образовалась целая сеть кровоточащих ранок, присыпанных пылью. Но боль ее не смущает, наоборот, даже помогает сосредоточиться.

– Монета, – шепчет она. – Как же я не додумалась?

Ее вполне мог найти кто-нибудь – постоялец или охранник.

Она приехала в мотель раньше остальных, поскольку уже не знает, кому довериться. Мало того – ей кажется, будто и ей никто уже не доверяет.

– Быстрей, ну же, торопись!

Она отбрасывает камешки за спину и нервно кусает губы. Сердится на себя и на весь мир. Так не годится. Несколько вдохов и выдохов, чтобы снять напряжение.

Кто знает, почему ей вдруг пришел на ум случай, когда она только-только окончила полицейскую академию. Все уже заметили ее замкнутый характер и трудности общения с людьми. Как-то раз ее назначили вести патрулирование со старшим коллегой, который ее терпеть не мог. Они преследовали подозреваемого по закоулкам китайского квартала. Тот бежал слишком быстро, и они не могли его догнать, но ее напарнику показалось, что, пробегая по задворкам ресторана, парень бросил что-то в бассейн с устрицами. И ненавистный напарник заставил ее лезть в бассейн, где воды было по колено, и шарить там среди перепуганных моллюсков. Разумеется, ничего там не было. Возможно, напарник просто решил испытать новичка. С тех пор устрицы для нее табу. Но тот случай стал для нее хорошим уроком.

Во всяком случае, она доказала себе, что умеет искать, это стало ее главным достоинством. Но не успела она немного польстить себе, и явилась новая мысль. Как в прошлый раз со старшим коллегой, так и сейчас кто-то решил подшутить над ней.

Нет и не было никакой монеты. Сплошной обман.

И, едва осознав это, Сара Роза подняла голову и увидела подходившую к ней Милу. Разоблаченная и беспомощная перед молодой коллегой, она не смогла найти в себе ни капли злости; лишь глаза ее наполнились слезами.

– У него твоя дочь, ведь так? Она и есть шестая.

Ей снится мама.

Она говорит с ней, улыбается своей «волшебной» улыбкой (это она так ее называет, потому что нет ничего лучше, когда мама не сердится, когда она самая добрая на свете, только теперь это бывает все реже).

Во сне мама говорит о себе и о папе. Теперь ее родители помирились, они больше не ссорятся. Мама рассказывает ей, как дела на работе и что они делают, когда ее нет дома, даже перечисляет фильмы, которые они посмотрели по видео. Но не те, которые она любит. С теми они дождутся ее. Это приятно. Она хочет спросить, когда вернется домой, но во сне мама ее не слышит. Она как будто говорит с экрана. Сколько ни старайся, ничего не выходит. И в улыбке на мамином лице ей чудится что-то безжалостное.

Кто-то ласково гладит ее по волосам, и она просыпается.

Маленькая рука скользит от ее макушки к подушке, а нежный голос напевает песенку.

– Это ты!

Она так рада, что забывает, где находится. Главное сейчас – что эта девочка ей не приснилась.

– Я тебя так ждала.

– Знаю, но я не могла прийти раньше.

– Тебе не разрешали?

Девочка смотрит очень серьезно.

– Нет. Я была занята.

Чем же она была так занята, что даже не смогла вырваться на несколько минут? Но это сейчас тоже не важно. У нее тысяча вопросов к этой девочке. И начинает она с самого животрепещущего:

– Зачем мы здесь?

Само собой разумеется, эта девочка – тоже пленница, хотя и не привязана к кровати, как она, а свободно перемещается по этому брюху чудовища.

– Это мой дом.

Ответ обескуражил ее.

– А я? Я здесь зачем?

Девочка ничего не говорит и снова начинает гладить ее по волосам. Она понимает, что вопрос некстати, и не настаивает, отложив выяснения на потом.

– Как тебя зовут?

Девочка улыбается:

– Глория.

Но она, приглядевшись, возражает:

– Нет.

– Как – нет?

– Я тебя знаю. Тебя зовут не Глория.

– Нет, Глория.

Она пытается вспомнить. Она ее уже видела, точно видела.

– Ты на пакете с молоком!

Девочка непонимающе смотрит на нее.

– Да, и на рекламных плакатах твое лицо. Весь город был полон ими. И в нашей школе, и в супермаркете… Это было… – Сколько же времени прошло? Она была в четвертом классе. – Это было три года назад.

Взгляд девочки по-прежнему полон недоумения.

– Я здесь совсем недавно. Не больше месяца.

– Говорю тебе, это не так! Прошло три года.

– Неправда.

– Правда. Твои родители даже выступали по телевизору!

– Мои родители умерли.

– Нет, они живы! И зовут тебя… Линда! Точно, тебя зовут Линда Браун!

Девочка начинает сердиться:

– Меня зовут Глория! Никакая я не Линда, что ты выдумала?

Расслышав раздраженные нотки в голосе, она решает не настаивать: лишь бы Линда не уходила, не оставляла ее одну.

– Хорошо, Глория. Как хочешь. Может быть, я ошиблась. Извини.

Девочка удовлетворенно кивает, а потом как ни в чем не бывало вновь принимается расчесывать ей волосы пальцами и напевать.

Она пробует зайти с другой стороны:

– Мне очень плохо, Глория. Не могу шевельнуть рукой. У меня жар. И я все время теряю сознание.

– Скоро тебе станет лучше.

– Мне нужен врач.

– От врачей одни неприятности.

Фраза звучит как-то фальшиво. Как будто она ее слышала еще от кого-то, и так часто, что она уже в зубах навязла. И теперь девочка твердит ее снова.

– Я чувствую, что скоро умру.

По щекам скатываются две огромные слезы. Глория подносит к ее щекам руки и собирает слезы в свои ладони. Глории уже не до нее: она сосредоточенно разглядывает свои пальцы.

– Ты слышишь меня, Глория? Я умру, если ты мне не поможешь.

– Стив сказал, что ты поправишься.

– Кто это – Стив?

Девочка неотрывно смотрит на свои руки, но все-таки отвечает:

– Это он принес тебя сюда.

– Тот, кто меня похитил.

Девочка недоуменно смотрит на нее:

– Стив не похищал тебя.

Хотя она боится рассердить Глорию, но тут уступить не может, даже ценой выживания.

– Нет, это он, я уверена. Наверняка он и тебя похитил.

– Ошибаешься. Он спас нас обеих.

Вопреки ее желанию, ответ девочки возмутил ее.

– Что ты несешь? От чего спас?

Глория колеблется. Выражение ее глаз меняется, в них закрадывается страх. Глория делает шаг назад, но она успевает схватить ее за руку. Глория хочет убежать, вырывается, но она не отпустит ее, пока не получит ответа.

– От кого?

– От Фрэнки.

Глория кусает губы. Нельзя было этого говорить. А она проболталась.

– Кто такой Фрэнки?

Глория все-таки вырвалась: она слишком слаба, чтобы удержать ее.

– Мы еще увидимся, ладно?

Глория поворачивается к ней спиной.

– Нет, постой! Не уходи!

– Тебе надо отдыхать.

– Нет, пожалуйста! Ты больше не придешь?

– Приду. Обязательно приду.

И она уходит. Девочка горько плачет. От отчаяния сдавило горло. Рыдания сотрясают ее тело, срывающимся голосом она кричит в никуда:

– Стой! Кто такой Фрэнки?

Но никто ей не отвечает.

– Ее зовут Сандра.

Теренс Моска записал имя в блокноте. Потом вновь поднял глаза на Сару Розу:

– Когда ее похитили?

Прежде чем ответить, женщина поерзала в кресле, тщетно пытаясь собраться с мыслями.

– Уже прошло сорок семь дней.

Мила была права: Сандру похитили раньше остальных пяти. Потом Альберт использовал ее, чтобы подманить Дебби Гордон, ее кровную сестру.

Девочки познакомились в парке, наблюдая за лошадьми на манеже. С первых же слов между ними сразу возникла симпатия. Дебби грустила оттого, что была вдали от дома. Сандра – оттого, что родители разводятся. Печаль объединила их, и они подружились.

Обе мечтали научиться ездить верхом. И эта встреча не была случайной: ее подстроил Альберт.

– Каким образом похитили Сандру?

– Когда она шла в школу.

Мила и Горан не сводили глаз с лица Моски. Тот кивнул. Здесь, в большом зале полицейского архива, были все, включая Стерна и Бориса. Капитан выбрал это необычное место, чтобы новость не пошла дальше, а еще чтобы этот разговор больше напоминал допрос.

В зале в этот час было пусто. От площадки, где они сидели, отходило множество коридоров, уставленных туго набитыми стеллажами. Единственным освещением была настольная лампа на столе консультанта. Все голоса и шумы терялись в темных провалах.

– Что ты можешь нам сказать про Альберта?

– Ничего. Я никогда его не видела и не слышала. Я не знаю, кто он.

– Ясное дело, – отозвался Теренс Моска таким тоном, как будто это было для нее отягчающим обстоятельством.

Формально обвинение Саре Розе еще не предъявили, но очень скоро ей будет инкриминировано соучастие в похищении и убийстве малолетних.

Ее разоблачила Мила, догадавшись о подробностях похищения Сабины с карусели. Во время разговора с матерью девочки она подумала, что Альберт мог привлечь к своим планам женщину, чтобы похищение прошло незаметно для целой толпы людей. Но привлечь не просто так, а при помощи шантажа. К примеру, мать шестой девочки.

На подтверждение этой невероятной догадки Мила наткнулась, просматривая на компьютере фотографии в луна-парке. На заднем плане одного моментального снимка она разглядела размытый профиль и густую шевелюру, и у нее сразу же защекотало в основании шеи, и в мозгу мгновенно высветилось имя: Сара Роза!

– Почему Сабина? – продолжал допрос Моска.

– Не знаю, – отозвалась Роза. – Он прислал мне фотографию и написал, где ее найти, вот и все.

– И никто ничего не заметил.

Еще тогда, в «Мозговом центре», Роза сказала: «Каждый смотрел только на своего ребенка. На чужих всем наплевать, вот в чем беда». Мила хорошо это запомнила. Получается, женщина говорила это, опираясь на личный опыт.

– Он был осведомлен о планах семей? – последовал новый вопрос Моски.

– Думаю, да. Мне он давал очень точные инструкции.

– Каким образом?

– По электронной почте.

– Ты не пробовала отследить его?

Вопрос явно излишний. Сара Роза – специалист по информационным технологиям. Раз ей не удалось отследить Альберта, значит это невозможно.

– Я сохранила всю почту. – Она метнула взгляд на коллег и добавила, словно оправдываясь: – Но он очень хитер и ловок. И у него моя дочь.

Милы ее умоляющий взгляд не коснулся.

С первого дня она приняла ее в штыки, четко осознавая: Мила единственная способна установить личность шестой девочки и пустить под откос жизнь матери девочки.

– Это он велел тебе избавиться от Васкес?

– Нет, я по своей инициативе. Она могла навредить делу!

В тоне Сары Розы снова зазвучало жгучее презрение, но на сей раз Мила не винила ее. Да и некогда ей сейчас думать о каких-то склоках, когда все ее мысли с девочкой, страдающей анорексией (она вспомнила, как об этом говорил ей Горан) и находившейся в руках психопата, который отпилил ей руку. Мила много дней пыталась вычислить ее. И наконец-то у девочки появилось имя.

– Ты дважды преследовала агента Васкес, чтобы запугать ее и заставить отказаться от расследования.

– Да.

Мила припомнила, как после той гонки она поехала в Центр и никого там не застала. Борис эсэмэской велел ей ехать на виллу Ивонны Гресс. Когда она подъехала, все были уже на вилле, и только Сара Роза еще переодевалась в фургоне. Тогда Милу это не насторожило, потому что хитрая женщина не дала ей времени опомниться, попытавшись настроить ее против Горана.

«К тому же он тебя обманул. Я голосовала против».

На деле же она голосовала за, потому что опасалась вызвать подозрения.

Теренс Моска не спешил: записывал ответы Розы в блокнот и давал себе время обдумать следующий вопрос.

– Чем еще ты помогала ему?

– Тайком пробралась в комнату Дебби Гордон в интернате. Выкрала ее дневник из жестяной коробки, закрыла ее на ключ, чтоб никто не заметил. Сняла со стены фотографии, где они вместе с моей дочерью. И оставила включенный передатчик, который привел вас к сиротскому приюту.

– Ты не думала, что рано или поздно кто-нибудь разоблачит тебя? – спросил Моска.

– А что мне было делать?

– И тело пятой девочки в Центр подбросила ты?

– Да.

– Ты открыла дверь своим ключом и покопалась в замке – якобы он был взломан.

– Ну да, чтоб не вызвать подозрений.

– Само собой. – Моска надолго замолчал, глядя на нее. – И зачем он велел тебе притащить труп в Центр?

Последовал вполне предсказуемый ответ:

– Не знаю.

Моска шумно втянул воздух через ноздри, давая понять, что допрос окончен. Затем повернулся к Горану:

– Пожалуй, на этом можно поставить точку. Если у вас нет вопросов.

– У меня нет, – отозвался криминолог.

Моска вновь заговорил с женщиной:

– Спецагент Сара Роза, через десять минут я позвоню прокурору, изложу ему дело, он предъявит тебе официальные обвинения. Как и было условлено, этот разговор останется между нами. Советую тебе давать показания только в присутствии хорошего адвоката. Последний вопрос: кроме тебя кто-нибудь замешан в этом преступлении?

– Если вы о моем муже, то он ничего не знает. Мы разводимся. Как только Сандра пропала, я выгнала его из дому, чтобы держать в неведении. Он хочет видеть дочь и уверен, что я препятствую этому из вредности.

Да, Мила видела, как супруги выясняли отношения невдалеке от Центра.

– Ладно. – Моска поднялся и указал Борису и Стерну на Розу. – Сейчас пришлю кого-нибудь с ордером на арест.

Оба кивнули. Капитан потянулся через стол за своим кожаным портфелем. Мила увидела, как он положил туда желтую бумажную папку, на которой ей удалось разглядеть машинописные буквы: «У…», «он» и «П».

«Уилсон Пикетт», – догадалась она.

Теренс Моска неторопливо проследовал к выходу. Горан двинулся за ним. Мила осталась с Борисом и Стерном стеречь Розу. Мужчины не проронили ни звука, избегая смотреть на свою напарницу – она лишилась их доверия.

– Простите, – сказала Роза со слезами на глазах. – У меня не было выбора.

Борис промолчал, с трудом сдерживая бешенство. А Стерн сказал только:

– Ладно, успокойся. – Однако прозвучало это не слишком убедительно. После короткой паузы Сара Роза взмолилась:

– Прошу вас, найдите мою девочку!

От серийного убийцы спастись нельзя.

Плачь, умоляй, отчаивайся – ничто не поможет. Все это, наоборот, увеличивает садистское наслаждение убийцы. Единственная возможность для жертвы – побег. А страх, паника, невозможность понять происходящее играют на руку хищнику.

И все-таки в очень редких случаях серийный убийца не доводит свое дело до конца. Это происходит потому, что в последний момент внезапно включается тормоз: какой-то жест или фраза жертвы останавливают его.

Вот так уцелела Синтия Перл.

Мила приехала к ней в маленькую квартирку, которую та снимала в жилом доме неподалеку от аэропорта. Квартирка скромная, но в ней чувствуется главное достижение заново родившейся Синтии. Прежняя сплошь состояла из негативного опыта, повторяющихся ошибок и неправильного выбора.

– Я торговала собой, чтобы одеться поприличнее.

Она призналась в этом без всяких колебаний, словно говорила о ком-то другом. Мила не могла поверить, что эта совсем еще молодая женщина уже столько всего испытала в жизни.

Синтия не выглядела на свои двадцать четыре. После работы она еще не успела переодеться – так и осталась в форме кассирши супермаркета, куда устроилась полгода назад. Скромный вид, собранные в хвост рыжие волосы, ни следа косметики на лице все равно не могли скрыть ее диковатой, экзотической красоты.

– Спецагент Стерн и его жена подыскали мне это жилье, – сообщила она с гордостью.

Чтобы сделать девушке приятное, Мила внимательно осмотрелась. Мебель разномастная, поставленная в основном для заполнения пространства. Но видно было, что Синтии здесь нравится и она старается создать уют, следит за чистотой и порядком. Повсюду расставлены статуэтки, в основном фарфоровые кошечки и собачки.

– Это мое хобби. Я их собираю.

Еще Мила обратила внимание на фотографии ребенка. Мила знала, что у Синтии есть сын, только его отобрали у нее социальные службы и отдали на воспитание в другую семью.

Чтобы вернуть себе ребенка, она записалась в программу дезинтоксикации организма и стала посещать церковь, прихожанами которой как раз являются Стерн с женой. После многочисленных перипетий она уверовала в Бога и в знак своего обращения теперь носит образок святого Себастьяна. Этот образок да еще узенькое колечко для четок на безымянном пальце – ее единственные украшения.

– Я понимаю, Синтия, вам тяжело вспоминать вашу историю с Бенджамином Горкой…

– Да нет, теперь я говорю об этом спокойно. Раньше и правда тяжело было вспоминать, но я это преодолела. Знаете, я даже написала ему письмо.

Мила, разумеется, не знала, какова была реакция маньяка на это послание, но могла предположить, что у подобных типов это служит поводом для ночных мастурбаций.

– Он ответил вам?

– Нет. Но я продолжу ему писать: этому человеку так нужно Слово Божие!

Она сидела напротив Милы, то и дело одергивая правый рукав блузки. Мила догадалась, что она пытается прикрыть татуировку – память о прошлой жизни. Видимо, пока не скопила денег, чтобы свести ее.

– И как же все это случилось?

Синтия помрачнела:

– Тут целая череда совпадений. Я не ловила клиентов на улице, а предпочитала сидеть в баре. Оно надежней, да и теплее. Мы, девочки, оставляли бармену чаевые. – Она выдержала паузу. – Родилась я в городишке, где красота становится проклятием. Ты слишком скоро понимаешь, что благодаря ей сможешь вырваться оттуда, тогда как у твоих подруг выхода нет: они навсегда останутся в этом болоте, выйдут замуж и всю жизнь будут прозябать. А ты для них – символ того, что недостижимо, и они возлагают на тебя свои глупые надежды.

Мила понимала ее, и, пожалуй, ей было легко просчитать все дальнейшие этапы жизни девушки. Окончив школу, Синтия выпорхнула из родного гнезда и осела в большом городе, где, конечно, не обрела того, на что надеялась. Вместо этого познакомилась с такими же, как она, заблудшими и запуганными душами. Проституция для них – не случайный удар судьбы, а естественное следствие их жизненных устремлений.

Самое обидное то, что такие девушки, как Синтия, к двадцати четырем годам уже растрачивают и свою красоту, и силу юности. Они слишком рано катятся под откос, а маньяки вроде Бенджамина Горки просто-напросто поджидают их внизу.

– В тот вечер я подцепила клиента. На вид порядочный – обручальное кольцо на пальце. Мы устроились у него в машине, на окраине города. Но потом он отказался платить, даже ударил меня и вышвырнул прямо на дороге. – Она вздохнула. – Просто так голосовать я не могла: кто же подсадит проститутку? Вот я и стояла там, в надежде, что появится очередной клиент и довезет обратно.

– И появился Горка.

– Подъехал на своем огромном грузовике. Сперва мы договорились о цене. Он не торговался. «Залезай, – говорит, – чего там мерзнуть!»

Синтия опустила глаза. Нет, она не стыдилась рассказывать о своей профессии; ей было стыдно, что она оказалась такой дурочкой.

– Мы забрались в кузов, где он всегда ночевал. Там у него была настоящая квартира. Все удобства, даже постеры… ну, такие… Ничего странного, все дальнобойщики их вешают. И все-таки было в них что-то необычное.

Мила вспомнила описания из судебного дела: Горка фотографировал своих жертв в разнузданных позах, а потом превращал эти снимки в плакаты.

А странным было то, что он фотографировал трупы. Правда, Синтия этого знать не могла.

– Он взгромоздился на меня. Я все ему позволила, как обычно, и только ждала, чтоб он кончил поскорей: очень уж от него воняло. Лицом он уткнулся мне в шею, поэтому я могла обойтись без мимики и лишь вскрикивала иногда, как водится. Глаза я не закрывала.

Еще одна пауза, чуть подлиннее, чтобы перевести дух.

– Когда глаза немного привыкли к темноте, я разглядела надпись на потолке кузова.

Надпись была сделана фосфоресцирующей краской. Мила видела эту фотографию в деле.

Надпись гласила: «Я тебя убью».

– Я завопила. А он стал смеяться. Я попробовала сбросить его, но он был намного сильнее. Он вытащил нож и стал наносить мне удары. Сначала в предплечье, потом в бок, третий – в живот. Я чувствовала, что истекаю кровью и думала: «Ну все, мне конец».

– Но он остановился. Почему?

– Я кое-что ему сказала. Сама не знаю, как мне это пришло в голову, – может, рассудок помутился от страха. Я ему сказала: «Когда умру, позаботься о моем сыне. Его зовут Рик, ему пять лет». Он как-то горько усмехнулся и покачал головой. Вы представляете? Я попросила убийцу позаботиться о моем мальчике! Бред, да и только! Но тогда я, вероятно, решила, что это вполне нормально. Раз он отнимает у меня жизнь и я готова ее отдать, то мне положена какая-то компенсация. Абсурд, конечно. Я считала, он передо мной в долгу!

– Может, и абсурд, однако ты сумела его утихомирить.

– Все равно я не могу себе этого простить.

Синтия Перл проглотила комок, застрявший в горле.

– Уилсон Пикетт, – внезапно сказала Мила.

– Ах да, помню. Я лежала в кузове полумертвая, а он снова сел за руль и вскоре высадил меня на стоянке. Я не знала его намерений и очень ослабела от потери крови. Но, пока мы ехали, по радио звучала та проклятая песня. «In the Midnight Hour». Потом я потеряла сознание и очнулась уже в больнице. Сначала ничего не помнила. Полицейские стали спрашивать, откуда эти раны, а я ничего не могла ответить. Уже потом, во вторник, ближе к вечеру я дома включила радио и услышала песню Уилсона Пикетта. И тогда память ко мне вернулась.

Мила поняла, что кличку Горке дали уже после ареста. Для сыщиков она служит напоминанием о совершенных ими ошибках.

– Это было ужасно, – продолжала Синтия. – Я как будто во второй раз увидела все это и подумала: если б сумела вспомнить раньше, может быть, спасла бы еще кого-то.

Последние слова были как будто спонтанными, Мила сразу это почувствовала. Не потому, что Синтию не волнует судьба несчастных жертв, а потому, что она словно бы поставила барьер между ними и собой. Благодаря этому барьеру она могла жить дальше, как всегда бывает с людьми, пережившими подобный опыт. В подтверждение этой догадки Синтия добавила:

– Месяц назад я навестила родителей Ребекки Спрингер, последней из убитых.

«Она не была убита, – мысленно возразила Мила. – Хуже того, ее вынудили покончить с собой».

– Мы вместе участвовали в акции поминовения жертв Бенджамина Горки. Мы с ними из одной конгрегации. Они не сводили с меня глаз, а я чувствовала себя виноватой.

– В чем? – спросила Мила, хотя отлично понимала в чем.

– В том, что выжила, конечно.

Мила поблагодарила ее и собралась уходить. Синтия проводила ее до двери в странном молчании, как будто хотела о чем-то спросить, но не знала, с чего начать. Мила решила дать ей немного времени и спросила, где туалет. Девушка показала, куда идти.

В убогом закутке на двери душевой кабины висели сохнущие колготки. Здесь тоже было несколько фарфоровых зверушек, сплошь розового цвета. Мила наклонилась над раковиной – ополоснуть лицо. Она была совершенно измучена. В сумке у нее лежал флакон перекиси и все необходимое для надрезов. Ей еще предстояло помянуть пятую девочку. Это она отложила на вечер.

Но боль ей необходима.

Вытирая лицо и руки салфеткой, она заметила на полочке пузырек для полоскания горла. Но цвет жидкости настораживал: слишком уж темный. Мила понюхала: бурбон. У Синтии Перл свой секрет. Дурная привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Мила представила себе, как она входит в это тесное пространство, садится на крышку унитаза и делает несколько глотков, упершись взглядом в плитки кафеля. Хотя Синтия во многом изменилась к лучшему, она не может до конца избавиться от темной стороны души.

«Свойство человеческой натуры, – про себя констатировала Мила. – Мой секрет идет еще дальше».

Когда она уже стояла на пороге, Синтия наконец набралась смелости и спросила, нельзя ли им еще как-нибудь увидеться: может, в кино сходить или пройтись по магазинам. Мила поняла: девушке позарез нужна подруга, – и она не смогла отказать ей в этой маленькой иллюзии.

Чтобы доставить Синтии удовольствие, она повторила наизусть номер ее мобильного, хотя и знала, что они вряд ли еще увидятся.

– В твоих интересах рассказать все как на духу.

Были вызваны трое военных специалистов по ведению допросов; по очереди они без передышки выжимали Бориса. Хотя он отлично знал всю технику получения признательных показаний, эти люди рассчитывали взять его измором. Бессонница порой действует лучше всякой хитроумной стратегии.

– Я уже сказал: ничего не знаю.

Мила наблюдала за ним из комнаты с фальшивым зеркалом. Она была там одна. Рядом с ней цифровая видеокамера передавала кадры допроса по замкнутой цепи прямо в Управление, чтобы полицейские шишки, в том числе Рош, были избавлены от личного присутствия при истязании одного из лучших агентов. Наблюдать за этим они вполне могли из своих удобных кабинетов.

А Мила захотела присутствовать. Потому что отказывалась верить в столь тяжкое обвинение.

«Борис нашел Ребекку Спрингер. Сам».

Стерн рассказывал ей, как в похожей комнате для допросов Бенджамин Горка вскользь упомянул о старом складе, где был колодец.

По официальной версии, спецагент прибыл на место один и нашел пленницу уже мертвой.

«Она перерезала себе вены крышкой консервной банки, которую Горка оставил ей с партией продуктов. И мало того… судебный врач сказал, что она покончила с собой буквально за два часа до появления Бориса», – сказал Стерн.

За два часа.

Но Мила внимательно изучила дело. Врач, делавший вскрытие, проанализировав остатки пищи в желудке девушки, а также влияние на них процесса пищеварения, заключил, что время смерти с точностью установить невозможно, что она могла наступить и позже пресловутых двух часов.

Теперь это заключение как бы аннулировано, и Бориса обвиняют в том, что он прибыл на место, когда Ребекка Спрингер была еще жива, и оказался перед выбором: то ли спасти ее и стать героем, то ли претворить в жизнь величайшую утопию, о которой мечтает каждый убийца.

Безупречное убийство. То, что останется безнаказанным, потому что лишено мотива.

Хотя бы раз испытать опьяняющую власть над жизнью и смертью себе подобного. В полной уверенности, что ему это сойдет с рук, поскольку вина будет автоматически возложена на другого. Борис, если верить его обвинителям, не удержался от этого соблазна.

В показаниях на суде над Бенджамином Горкой доктор Гавила утверждал, что «инстинкт убийства заложен в каждом из нас. Но, слава богу, большинство людей обладает сдерживающими механизмами. Однако порой наступает момент надлома».

У Бориса этот момент наступил, когда он увидел перед собой бедную беззащитную девушку. Пускай всего лишь проститутку. Но для Милы это вовсе не довод.

Однако то, что поначалу представлялось не более чем версией, впоследствии было подкреплено уликой: при обыске в доме Бориса был найден фетиш – кружевные трусики Ребекки, пропавшие из хранилища вещдоков уже после закрытия дела.

– Борис, у тебя нет выбора. Мы можем сидеть тут хоть всю ночь. А если надо – и завтра, и послезавтра.

У дознавателя, когда он говорил, изо рта летела слюна, и это, ко всему прочему, должно было подействовать на допрашиваемого угнетающе.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Теренс Моска. Мила сразу же заметила жирное пятно у него на вороте куртки; не иначе только что съел очередную гадость в фастфуде.

– Как идут дела? – спросил капитан, не вынимая рук из карманов.

Мила ответила, не глядя на него:

– Пока ничего.

– Расколется. – Моска буквально излучал уверенность в себе.

– Почему вы так думаете?

– Все раскалываются рано или поздно. Он и сам это знает. Может, с ним повозиться придется, но в конце концов он выберет наименьшее зло.

– А зачем было арестовывать его при всех?

– Чтоб захватить врасплох – зачем же еще?

Мила не скоро забудет, как блестели глаза Стерна, когда он защелкивал наручники на запястьях того, кого считал своим третьим сыном. Узнав о находке при обыске, пожилой спецагент сам вызвался произвести арест и даже не стал слушать уговоров Роша.

– А что, если Борис ни при чем?

Всей своей громадой Моска встал между Милой и стеклом, вытащил руки из карманов.

– За двадцать пять лет службы я ни разу, ни единого раза не арестовал невиновного.

Мила не сдержала иронической усмешки.

– Неужели? Так выходит, вы лучший в мире полицейский?

– Присяжные по всем моим делам выносили обвинительные приговоры. И не потому, что я так уж непогрешим. А почему – хотите знать?

– Еще как!

– Потому что мир прогнил насквозь, агент Васкес.

– Вы убедились в этом на собственном опыте? Мне просто любопытно…

Моска и не подумал обидеться, ему даже нравился ее сарказм.

– То, чему мы являемся свидетелями, то, что мало-помалу узнаём про вашего… Как уж вы его зовете?

– Альберт.

– Так вот, то, что этот маньяк проделывает так мастерски, просто апокалипсис в миниатюре. Вы знаете, что такое апокалипсис, агент Васкес? Согласно Библии, это момент в конце света, когда вскроются все грехи людские, каждый понесет наказание даже за самый ничтожный грех. Ваш скот Альберт заставляет нас лицезреть такие ужасы, что не только эта страна, но и весь мир должен был бы призадуматься. А мы что видим?

Моска умолк и молчал до сих пор, пока Мила не спросила:

– Что мы видим?

– Ничего. Ничего абсолютно. Люди продолжают убивать, воровать, угнетать ближнего как ни в чем не бывало! Думаете, убийцы опомнятся, а у воров вдруг проснется совесть? Я приведу вам конкретный пример: нынче утром двое полицейских пришли проведать бывшего заключенного, отпущенного на поруки за хорошее поведение. Пришли, потому что сам он забыл отметиться в районном участке. И знаете, что он сделал? Начал стрелять. Вот так, ни с того ни с сего. Одного полицейского тяжело ранил и теперь забаррикадировался в доме и палит, едва кто-то пытается подойти. Как думаете – почему?

– Не знаю, – была вынуждена признать Мила.

– И я не знаю. А наш парень в реанимации, и неизвестно, выживет или нет. Если нет, мне придется что-то говорить бедной вдове, когда она меня спросит, почему ее муж погиб так глупо! – После этой пылкой тирады он чуть понизил голос и повторил уже спокойнее: – Мир погряз в мерзости, агент Васкес. А Борис Клаус виновен – и точка. Я бы на вашем месте сделал соответствующие выводы.

Теренс Моска повернулся к ней спиной, сунул руку в карман и вышел, хлопнув дверью.

– Ничего не знаю, дичь какая-то, – твердил Борис в соседней комнате.

Впрочем, уже спокойно. После начальной вспышки ярости он стал экономить силы, предвидя, сколько ему еще предстоит пережить.

Мила устала наблюдать эту сцену. Устала постоянно пересматривать свое мнение о людях. Ведь это тот самый Борис, что пытался за ней ухаживать, когда она только приехала. Тот, что принес ей теплые круассаны с кофе и подарил парку, когда у нее зуб на зуб не попадал от холода. По ту сторону зеркала все тот же коллега, напарник, что разгадал немало загадок Альберта. Симпатичный, немного неуклюжий здоровяк, принимающий близко к сердцу боль своих друзей.

Группа Горана Гавилы распадалась. А вместе с ней разваливалось и расследование. Таяла надежда спасти маленькую Сандру, которая сейчас лежит в каком-нибудь закутке, быть может на последнем издыхании. В итоге ее убьет не серийный убийца с вымышленным именем, ее убьют равнодушие и грехи других мужчин и других женщин.

Лучший финал, который мог замыслить Альберт.

Она предавалась этим невеселым мыслям и вдруг увидела перед собой в стекле отражение Горана. Он стоял у нее за спиной, но в комнату для допросов не смотрел, а упорно ловил ее взгляд.

Мила обернулась. Они долго молча смотрели друг на друга, объединенные отчаянием и безысходностью. И не было ничего естественнее, чем потянуться к нему, закрыть глаза, прикоснуться к его губам, почувствовать их ответ.

На город обрушился ливень, грязная вода затопила улицы, забила стоки. Желоба едва успевали глотать и выплевывать эту жижу. На такси они доехали до небольшой гостиницы возле вокзала. Фасад весь почернел от смога, жалюзи опущены, видно, постояльцам не до того, чтоб их поднимать.

Люди сновали туда-сюда, как муравьи. Горничные едва успевали менять белье, без сна и отдыха катая по коридорам свои скрипучие тележки. Одни останавливались здесь, только чтобы принять душ и переодеться с дороги. А другие, как и они, приходили, чтобы заняться любовью.

Портье выдал им ключ от номера двадцать три.

Они поднялись на лифте, не говоря ни слова и не разжимая рук. Но не как влюбленные, а как люди, которые боятся потерять друг друга.

В номере с убогой мебелью запах дезодоранта не мог забить застарелую табачную вонь. Их новый поцелуй был глубже, сильнее, как будто оба пытались забыться, отделавшись сперва от мыслей, а уж потом от одежды.

Он сжал ее маленькую грудь. Она закрыла глаза.

Сквозь планки жалюзи просачивался свет блестящей от дождя вывески китайского ресторана, рельефнее очерчивая в темноте их тени.

Горан медленно раздевал ее.

Мила покорно ждала.

Он прикоснулся губами к плоскому животу и стал не спеша подниматься к груди.

И тут обнаружил шрам на боку.

С бесконечной нежностью он стянул с нее свитер.

И увидел другие шрамы.

Но взгляд не задержался на них, поскольку они были отданы во власть его губ.

К огромному ее потрясению, он стал покрывать медленными поцелуями и застарелые, и свежие шрамы, как будто хотел исцелить их.

То же повторилось, когда он снял с нее джинсы. На ногах порезы были еще свежими, едва закрывшимися. Там, где лезвие прошлось совсем недавно.

Причиняя боль телу, Мила избавлялась от душевных ран и в этой застарелой боли даже находила нечто приятное.

Будто испытываешь удовлетворение, расчесывая заживающую рану.

Она тоже принялась раздевать его легкими движениями, словно обрывая лепестки цветов. Оказалось, что и он носит на теле следы былых страданий. Впалая грудная клетка, словно вобравшая в себя его муки. Уныло торчащие ключицы, свидетели неизбывной печали.

Они любили друг друга с какой-то странной яростью, быть может, даже злостью, но в этом была жажда освобождения. Как будто оба стремились раствориться друг в друге, хотя бы на миг обрести забвение.

Потом они долго лежали рядом, все еще ощущая это единение и вслушиваясь в ритм общего дыхания. Затем где-то в глубокой тишине забрезжил вопрос, пока еще неясный, но Мила уже видела, как он парит над ними черной птицей.

Вопрос об истоках зла, вечного зла.

Зла, которое сперва вгрызается в плоть, потом стыдливо прикрывается одеждами.

Роковым образом этот вопрос переплетался с участью девочки, Сандры. Пока они тут наслаждаются своей слиянностью, она где-то рядом или вдали умирает в одиночестве.

Предваряя его вопрос, Мила пустилась в объяснения:

– По долгу службы я разыскиваю пропавших людей. В основном это дети. Некоторые пропадают на много лет и потом ничего уже не помнят. Не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, именно эта сторона моей профессии доставляет мне больше всего хлопот.

– Отчего? – заинтересованно спросил Горан.

– Когда ныряешь в темную бездну, чтобы вытащить кого-то, оказывается, что труднее всего вытащить на свет себя. Нащупать страховочный трос и вернуться. Я точно знаю, что бездна манит нас, затягивает в темный омут. И сопротивляться этому нелегко. Возвращаясь с найденным человеком, я всегда замечаю, что мы не одни. Что-то тянется за нами из той черной дыры, что-то налипает на подошвы ботинок. Попробуй отскреби эту грязь.

Горан повернулся к ней, заглянул в глаза:

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что я вышла из тьмы. И время от времени буду вынуждена туда возвращаться.

Она прислонилась к стене, сцепила за спиной руки и не выходит на свет. Давно ли эта тень стоит там и смотрит на нее?

Наконец она решается позвать:

– Глория.

Ну вот, подходит.

В ее взгляде всегдашнее любопытство, но теперь есть в нем и еще кое-что. Сомнение.

– Я вспомнила. У меня когда-то был кот.

– И у меня есть. Зовут Гудини.

– Красивый?

– Злой. – Но она тут же понимает, что девочка ждет от нее не такого ответа, и спешит исправиться: – Да. Белый с коричневым. Все время спит, просыпается, чтобы поесть.

После минутного молчания Глория продолжает расспросы:

– Как думаешь, почему я забыла про своего?

– Не знаю.

– Ведь если я его не помню, значит не помню и всего остального. Даже своего настоящего имени.

– Мне нравится имя Глория, – ободрительно говорит она, вспомнив реакцию той на ее настоящее имя – Линда Браун.

– Глория…

– Да?

– Расскажи мне про Стива.

– Стив нас любит. Скоро и ты его полюбишь.

– А почему ты сказала, что он наш спаситель.

– Потому что это правда. Он спас нас.

– Но меня не нужно было спасать.

– Ты сама не знаешь, что была в опасности.

– Опасность – это Фрэнки?

Глория боится этого имени. И не знает, что лучше – сказать или нет. Обдумав положение, она подходит совсем близко и говорит красивым, певучим голосом:

– Фрэнки желает нам зла. Он ищет нас. Поэтому мы должны прятаться здесь.

– Кто такой Фрэнки? И чем мы ему не угодили?

– Ему не мы не угодили, а наши родители.

– И мои? Но чем?

Ей не верится: нелепость какая-то. А Глория говорит очень убежденно:

– Они взяли его на понт. Развели на деньги.

Она говорит чьи-то чужие, заученные фразы.

– Мои родители ни у кого денег не брали.

– А мои уже умерли. Фрэнки их убил. А теперь ищет меня, чтобы закончить работу. Но Стив уверен, что здесь он меня не найдет.

– Глория, послушай…

Она то и дело куда-то уплывает, и надо идти за ней, вытаскивать ее из тех мест, куда она мысленно удалилась.

– Глория, ты слышишь меня?

– Да. Чего тебе?

– Твои родители живы. Я их видела по телевизору не так давно. Они участвовали в ток-шоу и говорили о тебе. Поздравляли тебя с днем рождения.

Ее это вроде бы ничуть не удивило. Похоже, она прикидывает, вдруг это правда.

– Мне нельзя смотреть телевизор. Только видеокассеты, которые дает Стив.

– Стив. Твой Стив и есть главный злодей, Глория. Про Фрэнки он все выдумал, чтоб насильно держать тебя здесь.

– Нет, Фрэнки он не выдумал.

– Сама подумай, ты его когда-нибудь видела?

– Нет.

– Чего ж тогда ты всему веришь?

Хотя на вид Глория – ее ровесница, но по уму не похоже, что ей двенадцать лет. Как будто ее мозг перестал развиваться, остановился где-то лет в девять. То есть когда Стив похитил Линду Браун. Поэтому над каждым словом ей приходится думать.

– Стив любит меня, – повторяет она, хотя и без прежней уверенности.

– Нет, Глория, он тебя не любит.

– Значит, если я выйду отсюда, Фрэнки меня не убьет?

– Не убьет, не бойся. И потом, ты будешь не одна. Мы выйдем вместе.

– Ты пойдешь со мной?

– Да. Только надо найти способ сбежать от Стива.

– Но ты болеешь.

– Да. И к тому же рукой пошевелить не могу.

– Она сломана.

– Как я ее сломала? Не помню.

– Вы упали с лестницы, когда Стив нес тебя сюда. Он очень рассердился, ведь он не хочет, чтобы ты умерла. Наоборот, он хочет научить тебя любить его. Знаешь, это очень важно.

– Я не собираюсь его любить.

Глория опять впадает в задумчивость.

– Мне нравится имя Линда.

– Я рада, что оно тебе нравится, поскольку это твое настоящее имя.

– Тогда называй меня так.

– Хорошо, Линда. – Она выговаривает его очень четко и улыбается. – Мы с тобой будем дружить.

– Правда?

– Тебе никто не говорил, что иногда девочки меняются именами и становятся подругами на всю жизнь.

– Я уже знаю, как тебя зовут. Мария Элена.

– Да, но все друзья называют меня Милой.

– Эту сволочь звали Стив. Стив Смитти.

Мила произнесла это имя с диким отвращением. Горан еще крепче сжал ее руку, лежа с ней рядом на кровати в гостиничном номере.

– Прожигатель жизни. Ни на одной работе не мог удержаться больше месяца. В основном жил на пособие. Когда родители умерли, ему остался дом, где он держал своих пленниц и деньги – страховку жизни и здоровья. Не так уж много, но достаточно, чтобы приступить к выполнению своего «великого плана». – Последние слова она выговорила как-то высокопарно, будто со сцены. Затем покачала головой, вспоминая ту нелепую историю. – Стив заглядывался на девиц, но подойти не смел, потому что крантик у него был малюсенький, с мизинец, и он боялся, что над ним станут потешаться. – Ее губы искривила глумливая, мстительная усмешка. – И он обратил внимание на маленьких девочек, решив, что уж тут промаха не будет.

– Я помню дело Линды Браун, – сказал Горан. – Я в ту пору только-только начал работать на кафедре в университете. Я еще подумал тогда, что полиция совершила много ошибок.

– Ошибок? Да они черт знает что устроили! Кретин Стив на каждом шагу оставлял следы, и свидетелей было полно! Но они все равно не могли его найти и уверяли всех, что он умен и хитер. А он был полный идиот, везучий правда.

– Но Линду он сумел себе подчинить.

– Просто-напросто запугал. Выдумал злодея, Фрэнки, а себя выставил героем и спасителем. У этого придурка даже не хватило фантазии придумать имя для маньяка. Назвал его Фрэнки, так звали его черепаху!

– Тем не менее план сработал.

Мила немного успокоилась.

– Ну да, с маленькой запуганной девочкой. В такой обстановке легко утратить чувство реальности. Тот убогий подвал я называла «брюхом монстра». А на самом деле это было в нормальном доме, на окраине города, в окружении таких же нормальных домов. Люди ходили мимо, ничего не подозревая. Самое ужасное, что Линда – или Глория… он ее назвал именем первой девушки, что его отвергла… – спокойно могла выйти, но ей это даже в голову не приходило, хотя дверь все время была открыта. Он не запирал ее, даже когда уходил, настолько действенным считал свой блеф про Фрэнки.

– Тебе повезло выбраться живой.

– Руки я чуть не лишилась. Врачи говорили, что ее уже не спасти. И еще у меня было страшное истощение. Этот скот кормил меня детским питанием и лечил просроченными лекарствами, которые находил в мусорном контейнере возле аптеки. Меня даже усыплять не надо было: этой гадостью он так отравил мне кровь, что непонятно, как я вообще приходила в сознание!

Дождь на улице все шуршал, смывая остатки снега. В планках жалюзи то и дело свистели порывы ветра.

– Однажды я очнулась и услышала, что кто-то зовет меня по имени. Я пыталась подать какой-то знак, но тут появилась Линда и уговорила меня не шуметь. И я обменяла свое спасение на общество Линды: все-таки не одна… А спасение было рядом, оно мне не почудилось. Двое полицейских как раз прочесывали квартал. Меня все еще искали. Эти люди ходили надо мной по тонким половицам. С ними была женщина; она-то и звала меня, но только не вслух, а мысленно.

– Никла Папакидис, да? Так вы и познакомились?

– Да, именно так. Хотя я не отозвалась, она сумела расслышать мои мысли. И через день-другой вернулась туда, стала ходить вокруг дома, в надежде опять уловить флюиды.

– Значит, тебя спасла не Линда?

– Эта? Да она обо всем докладывала Стиву. Она уже была его невольной сообщницей. Три года он заменял ей весь мир. Она всерьез поверила, что Стив – единственный взрослый на земле. А дети обычно доверяют взрослым. Стив же не сомневался, что я скоро сдохну, и даже вырыл яму в сарае позади дома.

Все газеты потом напечатали фотографии этой ямы.

– Я была полумертвая, когда меня вытащили из подвала. Не видела ни санитаров, что несли меня на носилках по той же самой лестнице, по которой спустил меня этот подонок, прежде чем затащить в подвал. Не видела десятков полицейских, стоявших в оцеплении у дома. Не слышала рукоплесканий толпы, собравшейся там, чтобы отпраздновать мое избавление. Меня вел за собой только голос Никлы: она рассказывала мне о случившемся и уговаривала не идти на свет.

– На какой свет? – удивился Горан.

Мила улыбнулась:

– Она же верующая. А верующие говорят, что когда наша душа отлетает от тела, ей надо быстро пройти короткий туннель, в конце которого сияет прекрасный свет. Я не стала ей объяснять, что никакого света не видела, только тьму. Не хотела разочаровывать.

Горан склонился над ней и поцеловал в плечо:

– Представляю, что ты пережила.

– Мне повезло, – откликнулась она и тут же потянулась мыслями к Сандре, к шестой девочке. – Я должна была ее спасти и не спасла. Вряд ли у Сандры есть надежда выжить.

– Но ты же не виновата.

– Нет, виновата. Я виновата.

Мила поднялась и села на краю кровати. Горан протянул было руку к ней, но так и не прикоснулся. Понял, что Мила уже далеко и ей теперь не до ласк.

– Пойду в душ, – сказал он. – Мне пора домой. Меня ждет Томми.

Мила, совершенно голая, неподвижно сидела на постели, пока не услышала шум воды в душе. Ей хотелось очистить ум от жутких воспоминаний, хотелось наполнить его чем-то легким, воздушным, как в детстве, которого она была лишена по чужой злой прихоти.

Яма в сарае позади дома Стива не опустела. В ней была погребена ее способность к состраданию.

Мила протянула руку к тумбочке, взяла пульт и включила телевизор в надежде, что шум душа, бестолковая болтовня и дурацкие картинки вытеснят из ее головы тени зла.

На экране женщина крепко сжимала микрофон, а ветер и дождь старались вырвать его у нее из рук. В правом углу экрана был логотип теленовостей. Внизу бежала надпись «Чрезвычайное сообщение». Вдали виднелся дом, окруженный полицейскими машинами, с мигалками, разгоняющими ночную тьму.

– Через час старший инспектор Рош обнародует официальное сообщение. А пока мы можем подтвердить вам, что маньяк, который терроризировал весь город, похитил и убил маленьких девочек, наконец обезврежен.

Мила застыла на месте, не в силах оторвать глаз от экрана.

– Это недавно отпущенный на поруки уголовник, который открыл огонь по двум офицерам полиции, явившимся к нему в дом с обычной проверкой.

Эту историю рассказал ей Теренс Моска в помещении, откуда Мила наблюдала за допросом Бориса. В это верилось с трудом.

– Один из полицейских умер в больнице, и тогда спецназ приступил к ликвидации. После того как преступник был застрелен, спецназовцы, войдя в дом, обнаружили там…

– Девочка! Говори, что с девочкой!

– Напоминаем тем, кто присоединился к нам только что: имя преступника Винсент Клариссо.

– Альберт, – поправила Мила.

– Из официальных источников известно, что шестая похищенная девочка до сих пор находится в доме у меня за спиной. Сейчас ее обследует бригада «скорой помощи». Пока мы не располагаем точными сведениями, но, судя по всему, маленькая Сандра еще жива.

Полицейское управление 25 февраля

Винсент Клариссо и есть Альберт.

Человек вышел из тюрьмы меньше двух месяцев назад, отсидев срок за вооруженное ограбление.

Едва освободившись, он приступил к выполнению своего замысла.

Ранее не привлекался. Никаких симптомов душевного заболевания. Ничто не могло навести на мысль, что он потенциальный серийный убийца.

Вооруженное ограбление – не более чем «случайность», по заявлению адвокатов, защищавших Винсента в суде. Оплошность парня, крепко сидящего на кодеине. Клариссо – выходец из порядочной семьи: отец – адвокат, мать – преподаватель. Сам он окончил курсы и получил диплом медбрата. Некоторое время работал в клинике ассистентом в операционной. Там, судя по всему, и приобрел необходимый опыт для поддержания жизни Сандры после ампутации руки.

Группа Гавилы, предполагая, что Альберт – врач, была недалека от истины.

Подобный опыт отравил сознание Винсента Клариссо, в итоге сделав его чудовищем.

Но Мила этому не поверила.

«Это не он», – мысленно твердила она, пока такси везло ее в Управление полиции.

Услышав новости по телевизору, Горан минут двадцать говорил по телефону со Стерном, который докладывал ему о развитии событий. Криминолог расхаживал взад-вперед по гостиничному номеру, чувствуя на себе встревоженный взгляд Милы. Потом они расстались. Он позвонил госпоже Руне и попросил ее остаться с Томми еще на одну ночь, а после отправился к дому, где обнаружили Сандру. Миле очень хотелось поехать с ним, но они решили не давать пищу для сплетен и договорились встретиться позже в Управлении.

Было уже за полночь, но город и не думал спать. Люди высыпали на улицы, невзирая на дождь. Все радовались окончанию кошмара. Машины сигналили, как на Новый год, люди поздравляли друг друга и обнимались. Ситуацию на дорогах еще больше осложняли полицейские блокпосты: власти отдали приказ отлавливать возможных сообщников Клариссо и не допускать зевак в зону, где разворачивался эпилог страшной истории.

Такси продвигалось с черепашьей скоростью. Мила слушала новости по радио. Теренс Моска, естественно, был героем дня. Им обычно оказывается тот, кто в тот момент стоит у руля.

Устав ждать, Мила расплатилась и вышла из такси под проливной дождь. До Управления оставалось пройти два квартала; она надвинула на голову капюшон парки и зашагала, погруженная в размышления.

Характеристика Винсента Клариссо не совмещалась с профилем, который обрисовал Гавила.

По утверждению криминолога, маньяк использовал трупы девочек как некие индикаторы. Он размещал их в определенных местах, указывая не ведающему миру на ужасы, открывшиеся только ему. Предположительно этот тип становился тайным сообщником преступников, в то или иное время встретившихся на его пути.

«Все они волки. А волки бродят стаей. И в каждой стае свой вожак. Именно это стремится сообщить нам Альберт: он их вожак», – утверждал Горан.

Лишним доводом в пользу того, что Винсент не может быть Альбертом, был возраст серийного убийцы: тридцать лет. Об этом Мила узнала из новостей. Слишком он молод, чтобы знать Рональда Дермиса в детстве, да и Джозефа Рокфорда тоже. Они ведь всей группой пришли к заключению, что Альберту где-то от пятидесяти до шестидесяти. Вдобавок Винсент внешне не соответствовал описанию Никлы, которое монахиня составила, проникнув в сознание миллионера.

Шагая под дождем, Мила нанизывала в уме доводы, подкреплявшие ее скептицизм: Клариссо сидел в тюрьме, когда Фельдер истязал Ивонну Гресс и ее детей на вилле в Капо-Альто, поэтому его силуэт никак не мог остаться на заляпанной кровью стене!

«Это не он, в полиции ошибаются. Но Горан не мог этого не заметить и все им объяснит».

В коридорах Управления царила все та же ликующая атмосфера. Полицейские хлопали друг друга по плечу, сообщали последние новости; многие прибыли прямо с места преступления и были еще в форме спецназа. Их отчеты передавались из уст в уста, обрастая все новыми подробностями.

Милу перехватила в коридоре женщина, сообщив, что ее срочно вызывает старший инспектор Рош.

– Меня? – поразилась Мила.

– Да, он ждет вас в кабинете.

Поднимаясь по лестнице, она предположила, что Рош уже убедился в несостоятельности версии, потому и вызвал ее. Не исключено, что общая эйфория скоро сойдет на нет.

На их этаже действительно никто не праздновал: обстановка была обычная, рабочая, несмотря на глубокую ночь.

Миле пришлось довольно долго ждать, прежде чем секретарша пригласила ее в кабинет. Из-за двери доносился громкий голос старшего инспектора, который, видимо, разговаривал с кем-то по телефону. Но переступив порог, с удивлением обнаружила, что Рош не один: с ним Горан Гавила.

– Проходите, агент Васкес.

Он широким жестом предложил ей приблизиться. Они оба сидели по другую сторону стола.

Мила подошла с того края, где сидел Горан. Он покосился на нее и слегка кивнул. Будто они не были близки совсем недавно.

– Я как раз говорил Горану, что хотел бы видеть вас обоих на пресс-конференции завтра утром. Капитан Моска тоже на этом настаивает. Мы бы не взяли его без вашей помощи. Выражаю вам благодарность.

Мила не могла сдержать удивления и видела, что Рош также озадачен ее реакцией.

– Мне очень жаль, но, по-моему, мы совершаем ошибку.

Рош повернулся к Горану:

– Это что за дела? Какого черта?

– Мила, все в порядке, – холодно произнес криминолог.

– Нет, не все. Это не Альберт. Слишком много нестыковок.

– Надеюсь, вы не станете заявлять об этом на пресс-конференции! – бушевал старший инспектор. – Потому что иначе о вашем участии речи быть не может!

– Стерн тоже со мной согласен.

Рош взял со стола листок и помахал им в воздухе:

– Спецагент Стерн только что подал в отставку.

– Что? В чем дело? – Мила вконец растерялась. – Но этот Винсент не соответствует профилю.

Горан попытался ей объяснить, и на миг в его глазах промелькнула та же нежность, с какой он целовал ее шрамы.

– Есть десятки доказательств тому, что он и есть наш человек. Тетради, где он пишет о похищении девочек и о размещении трупов, копии планов охранной системы в Капо-Альто, план интерната, где находилась Дебби Гордон, учебники по электронике и информатике, которые Клариссо начал штудировать еще в тюрьме.

– А связь с Александром Берманом, Рональдом Дермисом, Фельдером, Рокфордом и Борисом вы тоже обнаружили? – в отчаянии выкрикнула Мила.

– В обыске задействована большая команда следователей, и они находят все новые доказательства. Насчет этих связей тоже что-то обнаружится, вот увидишь.

– Но этого недостаточно. Я думаю…

– Его опознала Сандра, – перебил ее Горан. – Она говорит, что именно он ее похитил.

Мила на минуту взяла себя в руки.

– Как она?

– Врачи не теряют надежды.

– Вы довольны? – вступил Рош. – Если нет и вы намерены устроить скандал, то я вас немедля отправлю домой.

В этот момент секретарша по селектору доложила, что Роша срочно желает видеть мэр. Рош схватил пиджак со спинки кресла и направился к двери, на ходу предупредив Горана:

– Объясни ей, что это официальная версия. Либо она ее поддерживает, либо пусть катится на все четыре стороны!

Он вышел, хлопнув дверью.

Мила надеялась, что, как только они останутся вдвоем, Горан объяснит ей свое странное поведение. Но он только сказал:

– К сожалению, мы наворотили немало ошибок.

– Да что ты такое говоришь?

– Это полный провал, Мила. Мы слепо шли по ложному следу. И главным образом виноват я. Это всё мои надуманные построения.

– Почему ты не задумаешься над тем, откуда Винсент Клариссо знал других преступников, раз он навел нас на них?

– Не в этом дело. Нам надо было докопаться до истины гораздо раньше.

– Ты необъективен, и, кажется, я знаю почему. Когда вы работали над делом Уилсона Пикетта, Рош спас твою репутацию и помог тебе сохранить команду, хотя высокое начальство собиралось ее распустить. В благодарность за это ты принял ложную версию, чтоб сохранить за ним кресло и отодвинуть в сторону Теренса Моску!

– Ну довольно! – вспылил Горан.

Несколько секунд они молчали. Затем криминолог резко повернулся и направился к двери. Мила своим вопросом догнала его уже на пороге:

– Скажи, а Борис уже признался?

– Нет еще, – ответил он, не оборачиваясь.

Она осталась в кабинете одна. Стояла, опустив руки со стиснутыми кулаками, и проклинала себя и всю эту историю. Взгляд ее упал на заявление Стерна об отставке. Она взяла его. В нескольких сухих строках он изложил причины своего решения. Но Миле было ясно, что спецагент просто не может пережить, что его предали – сначала Борис, потом Горан.

Кладя листок с заявлением на место, Мила увидела распечатку телефонных переговоров; сверху стояло имя: «Винсент Клариссо». Должно быть, Рош решил проверить, нет ли у Клариссо каких-нибудь высоких покровителей. Как знать, ведь магнат Джозеф Рокфорд тоже замешан в этом деле.

Впрочем, серийные убийцы редко ведут светский образ жизни, поэтому в распечатке был всего один вызов, датированный вчерашним числом.

Мила взглянула на номер, и он показался ей странно знакомым.

Она вытащила из кармана мобильник, набрала его и прочитала имя и фамилию владельца.

На звонок никто не отвечал.

– Ну же, проснись, черт тебя дери!

Колеса такси веером разбрызгивали воду, скопившуюся на асфальте; слава богу, хотя бы дождь перестал. Улицы сверкают, как сцена мюзикла; кажется, вот-вот выбежит мужской кордебалет в смокингах и с набриолиненными волосами.

Звонок сорвался, и Мила вновь набрала номер. Третья попытка. На пятнадцатом гудке ей наконец ответили.

– Какого черта? – раздался в трубке сонный голос Синтии Перл.

– Это Мила Васкес, помните? Мы виделись позавчера.

– Ну да, помню. А до завтра нельзя отложить? Я приняла снотворное.

Ничего удивительного: девушка, вырвавшаяся из лап серийного убийцы не только глушит бурбон, но и уснуть не может без снотворного. А ждать никак нельзя: ответы нужны немедленно.

– Нет, Синтия, извините, вы нужны мне прямо сейчас. Я вас долго не задержу.

– Ну ладно.

– Вчера около восьми утра вам позвонили.

– Да, я собиралась на работу. Из-за этого типа опоздала, и хозяин дал мне взбучку.

– Кто вам звонил?

– Сказал, что из страховой компании. Я подала иск с требованием компенсации за то, что со мной случилось.

– А имя он не назвал?

– Спенсер вроде. По-моему, я где-то записала…

Не важно: Винсент Клариссо наверняка назвал фальшивое имя и придумал благовидный предлог.

– Не надо, не ищите. Чего он хотел?

– Чтоб я по телефону все ему рассказала. Про себя и про Бенджамина Горку.

Любопытно, зачем Винсенту Клариссо все знать про дело Уилсона Пикетта? Ведь он оставил пятый труп в «Мозговом центре», чтобы мир узнал, что убийца Ребекки Спрингер – вовсе не Бенджамин Горка, а Борис.

– Он объяснил, зачем ему это?

– Чтобы составить полное обоснование. Вы же знаете, какие дотошные эти страховщики.

– И ничего, кроме этого, не спросил и не сообщил?

Синтия долго молчала. Мила уж испугалась, что она заснула с трубкой. Но девушка просто пыталась вспомнить.

– Нет, больше ничего. Вообще-то, он был очень любезен. Сказал, что мой вопрос скоро решится. Может быть, мне и впрямь выплатят компенсацию.

– Я рада за вас, и простите, что побеспокоила так поздно.

– Ну, если это поможет вам девочку найти, тогда ни о каком беспокойстве думать нечего.

– Вообще-то, ее уже нашли.

– Да ну? Правда?

– Вы телевизор не смотрели?

– Я рано ложусь. В девять.

Синтии хотелось разузнать побольше, но у Милы не было времени. Она солгала, что у нее другой звонок, и попрощалась.

Еще до разговора с Синтией в мозгу забрезжила новая догадка.

Возможно, Бориса подставили.

– Дальше не проехать, перекрыто, – обернулся к ней таксист.

– Ничего, я выйду здесь.

Она рассчиталась и вышла у самого заграждения. За ним стояли полицейские и десяток машин с мигалками. Вдоль всей улицы выстроились телевизионные фургоны. Операторы устанавливали аппаратуру так, чтобы в кадр непременно попадал дом.

Именно здесь все начиналось. Это было место преступления, проходящее под наименованием «объект зеро».

Дом Винсента Клариссо.

– Мила, госпожа Руна не подходит к телефону.

На улице уже светало.

– Не волнуйся, мы уже подъезжаем.

– Я тоже буду через несколько минут.

Полицейская машина со скрежетом покрышек остановилась на тихой улице квартала. Жильцы еще спят. Только птицы на ветвях деревьев и карнизах щебетом приветствуют новый день.

Мила бросилась к подъезду. Позвонила в домофон. Никакого ответа. Набрала номер другой квартиры.

– Да, кто там?

– Простите, я из полиции, срочное дело, откройте!

Замок щелкнул, открываясь. Мила толкнула дверь и понеслась на третий этаж; за ней двое полицейских. Грузовым лифтом пользоваться не стали: по лестнице быстрее.

«Господи, только бы ничего не случилось! Только бы ребенок был жив!»

Мила взывала к Богу, в которого давно перестала верить, хотя именно Бог вызволил ее из того подвала, пользуясь даром Никлы Папакидис. Но она слишком часто сталкивалась с теми, кому повезло меньше, чем ей, чтобы сохранить веру.

«Сделай так, чтобы этого больше не случилось! Сделай хотя бы на этот раз!»

Они добежали до площадки, и Мила принялась колотить в дверь.

«Может быть, госпожа Руна просто крепко спит. Сейчас она проснется, откроет, и все будет хорошо».

Но никто не открывал.

Один из полицейских шагнул к ней:

– Ну что? Ломаем дверь?

У нее перехватило дыхание, она только смогла кивнуть. Оба взяли короткий разбег, нанесли синхронный удар, и дверь распахнулась.

Тишина. Но не обычная ночная. А пустая, гнетущая. Безжизненная тишина.

Мила вытащила пистолет и двинулась впереди полицейских.

– Госпожа Руна!

Голос раскатился по комнатам, но отклика не последовало. Мила сделала знак полицейским разделиться. Сама пошла в сторону спальни.

Пока медленно шла по коридору, чувствовала, как дрожит правая рука, сжимающая рукоять пистолета. На ногах пудовые гири; лицевые мышцы сведены спазмом; глаза жжет огнем.

Она подошла к комнате Томми. Толкнула дверь. Шторы задернуты, но лампа в виде клоуна горит на тумбочке, отбрасывая на стены силуэты цирковых зверей. Под одеялом на кровати угадываются контуры маленького тела, свернувшегося клубочком, как зародыш.

Несмелыми шагами она приблизилась и прошептала:

– Томми… Томми, проснись.

Но тельце не шелохнулось.

Мила положила пистолет на тумбочку возле лампы. К горлу подкатила дурнота. Захотелось все бросить и бежать вон из этой комнаты. Проклятье, только не это! Сколько раз она видела такое, неужели теперь все будет оканчиваться именно так?

Невероятным усилием воли она заставила себя взяться за край одеяла и рывком поднять его.

С зажатым в руке краем одеяла она несколько секунд глядела в глазки старого плюшевого медведя, одарившего ее блаженной недвижной улыбкой.

– Простите…

Вздрогнув, она вышла из оцепенения. Двое полицейских смотрели на нее из дверного проема.

– Там одна дверь заперта на ключ.

Она уже открыла рот, чтобы приказать им выломать и эту дверь, но тут услышала голос Горана:

– Томми! Томми!

Мила пошла ему навстречу:

– Его нет в детской.

– Как нет?! – в отчаянии выкрикнул Горан. – А где же он?

– Одна комната заперта на ключ. Ты знаешь, что там?

Горан непонимающе уставился на нее:

– Что?

– Одна комната заперта на ключ.

Он вдруг прислушался:

– Слышишь?

– Что?

– Это он.

Мила ничего не поняла. Горан обошел ее и широким шагом направился к кабинету.

Она всегда мечтала иметь пони.

Как же она мучила мать и отца, как донимала их просьбами, совершенно не думая о том, что им негде его держать. Задний двор слишком мал; возле гаража небольшая полоска земли, где ее дед сделал грядку.

Но Мила не отставала. Родители думали, что рано или поздно она успокоится и забудет свой глупый каприз, но на каждый день рожденья и в каждом письме Санта-Клаусу она повторяла одну и ту же просьбу.

Когда Мила вышла из брюха каменного монстра и вернулась домой после трех недель плена и трех месяцев в больнице, ее ждал во дворике очаровательный бело-коричневый пони.

Желание исполнилось. Но радости ей это не принесло.

Отец едва не вывернулся наизнанку, умоляя продать ему животное по сниженной цене. Их семья далеко не купалась в роскоши, и то, что Мила была единственным ребенком, наверняка объяснялось их стесненными обстоятельствами.

Родители не имели возможности подарить ей братика или сестренку, а пони все-таки купили. И ее это мучило.

Как долго она воображала себе, что станет делать с таким подарком! Она говорила об этом без умолку, представляла, как станет ухаживать за ним, завязывать яркие бантики на гриве, чистить щеткой. Нередко она подвергала такой экзекуции их домашнего кота. Может быть, именно поэтому Гудини терпеть ее не мог и старался держаться подальше.

Дети не случайно так любят пони. Ведь они не вырастают, а навечно остаются в мире детства. Есть чему позавидовать.

Но после освобождения Миле сразу же захотелось стать взрослой, чтобы поставить заслон пережитому в детстве. Если заслон будет прочным, возможно, ей посчастливится все это забыть.

А пони своей детской миниатюрностью мешал ей заключить сделку со временем.

Когда ее, полумертвую, вытащили из вонючего подвала Стива, у нее началась новая жизнь. За три месяца в больнице ей подлечили левую руку, и она вышла, чтобы снова устанавливать контакт с миром – в обыденной жизни и в эмоциональных контактах.

Задушевная подруга Грасиэла, с которой они стали кровными сестрами, перед тем как Мила растворилась в небытии, повела себя странно. Она была уже не та, с кем они ломали последнюю пластинку жвачки, перед кем она не стеснялась попи́сать, с кем упражнялась в «настоящих» поцелуях, чтоб не опозориться перед парнями, когда время придет. Грасиэла стала другая. Глядя на ее застывшую улыбку, Мила опасалась, что у нее скоро будет спазм лицевых мышц и на лице навечно останется эта уродливая гримаса. Подружка старалась быть милой и ласковой, даже ругаться бросила, хотя раньше они то и дело обзывали друг друга: «Телка отстойная!» – «Вонючка конопатая!» – и даже не думали обижаться.

Они укололи указательные пальцы ржавым гвоздем, смешали кровь и поклялись не разлучаться никогда. Но хватило нескольких недель, чтобы меж ними легла непреодолимая преграда.

Тот укол на пальце, если вдуматься, был первой ее раной. Но настоящую боль она ощутила, когда стала неприкасаемой.

«Кончайте, вы, я же не с луны свалилась!» – хотелось ей крикнуть всем вокруг. А это сочувственное выражение – как же она его ненавидела! При виде ее люди склоняли головы набок и кривили губы. Даже в школе, где она никогда звезд с неба не хватала, теперь на ее ошибки закрывали глаза.

Ее изматывала снисходительность окружающих. Казалось, она смотрит черно-белый фильм, из тех, что показывают по телевизору глубокой ночью и где обитатели земли вдруг превращаются в марсиан, и только она спасается от этой метаморфозы, потому что просидела в глубокой пещере.

Выбор был невелик: либо мир в самом деле переменился, либо спустя двадцать один день монстр сумел превратить Милу в другого человека.

Никто не напоминал ей о происшедшем. С ней обращались как с хрупкой статуэткой драгоценного стекла, что может рассыпаться от одного прикосновения. Люди не понимали, как не хватает ей настоящего, подлинного после всей фальши и обмана, которые она пережила.

Одиннадцать месяцев спустя начался процесс над Стивом.

Она так ждала этого момента. О нем кричали все газеты, все теленовости, которые ей теперь запрещали смотреть, чтоб оградить от негативных эмоций. Но она смотрела тайком, при каждом удобном случае.

И она, и Линда должны были выступить свидетелями. Прокуратура очень рассчитывала именно на ее показания, потому что Линда упорно продолжала защищать своего тюремщика. Требовала, чтобы ее называли Глорией. Врачи утверждали, что у нее серьезные психические отклонения. Поэтому роль главного свидетеля обвинения досталась Миле.

Стив после ареста усердно корчил умалишенного. Придумывал нелепые истории о несуществующих сообщниках, которым лишь повиновался из страха. Пытался запутать всех внушенной Линде историей про Фрэнки, своего злодея-компаньона. Но эти выдумки суд сбросил со счетов, когда один из следователей выяснил, что так звали черепаху, которая была у Стива в детстве.

Тем не менее публика упивалась этими сюжетами. Для монстра Стив был слишком «нормален», слишком похож на них, обывателей, и мысль о наличии некоего таинственного существа, настоящего монстра их, как ни странно, успокаивала.

Мила явилась на суд с твердым намерением обвинить Стива во всех смертных грехах, а не просто в том зверстве, которое он учинил над ней. Она сгноит его в тюрьме и ради этого готова разыграть перед всеми роль несчастной жертвы, которая до сих пор ей претила.

Она села на скамью свидетелей перед клеткой, где сидел в наручниках Стив, и приготовилась рассказать обо всем, не сводя с него глаз.

Но стоило ей увидеть его – в застегнутой на все пуговицы зеленой рубахе, которая болталась на нем, как на палке, дрожащей рукой что-то корябающим в блокноте, с волосами, которые он сам подстриг – с одной стороны длинней, с другой короче, – она неожиданно ощутила жалость и злость, оттого что испытывает эту самую жалость.

Именно тогда Мила Васкес утратила способность к состраданию.

Альфонс Беранже оказался шестидесятилетним старичком с по-детски припухлыми чертами лица. Но лицо это было вечно пунцовым из-за купероза, густо укрывавшего его нос и щеки. Всякий раз, как он улыбался, глаза превращались в щелочки.

Исправительным учреждением он руководил двадцать пять лет; ему оставалось несколько месяцев до пенсии. Он был страстный рыбак, и в углу его кабинета всегда стояли удочка и ящик с крючками и наживкой. Вот уже совсем скоро он безраздельно отдастся любимому делу.

Окружающие считали Беранже славным малым. За годы его управления в тюрьме не было ни одного эксцесса с применением насилия. С заключенными он вел себя по-человечески, и его подчиненные редко прибегали к телесным наказаниям.

Альфонс Беранже читал Библию, будучи атеистом. Однако верил во второй шанс и не раз повторял, что при желании каждый заслуживает снисхождения, какой бы проступок он ни совершил.

За ним закрепилась слава честнейшего человека, пользующегося всеобщим уважением и пребывающего в мире с самим собой. Но с некоторых пор он совершенно лишился сна. Жена говорила, что это в преддверии выхода на пенсию, но он-то знал, что это не так. Его мучило и не давало сомкнуть глаз приближение роковой даты, когда он будет вынужден отпустить на волю заключенного РК-357/9, так и не узнав, какое преступление тот совершил.

– Это какой-то… уникум, – говорил он Миле, направляясь вместе с ней в крыло одиночных камер.

– В каком смысле?

– Он совершенно невозмутим. Мы ему и воду перекрывали в надежде, что он перестанет мыться. Так он продолжает начищать себя ветошью. Отнимем ветошь – он вместо нее робу свою использует. Хотели заставить его пользоваться тюремными ложками и вилками, так он есть перестал.

– А вы?

– Не могли же мы морить его голодом! Все наши попытки натыкались на железное сопротивление, причем оказанное в крайне мягкой форме.

– А эксперты?

– Трое суток буквально вылизывали камеру языком и ничего, ни единой чешуйки не нашли, чтобы провести анализ ДНК. Как это возможно, скажите на милость! Ежедневно мы роняем миллионы клеток в виде ресниц, волос, щетинок…

Беранже проявил терпение опытного рыболова, чтобы добыть биоматериал. Он не сомневался, что рано или поздно добьется успеха. Но не добился. Его последней надеждой стала женщина из полиции, которая неожиданно явилась к нему в то утро и поведала историю, абсурдную до правдоподобия.

По длинному коридору они дошли до железной двери, выкрашенной белой краской. Это была одиночка номер пятнадцать.

Начальник тюрьмы глянул на Милу:

– Твердо решили?

– Через три дня этот человек выйдет на свободу, и боюсь, мы никогда его больше не увидим. Поэтому я решила твердо.

Тяжелая дверь отворилась и тут же закрылась у нее за спиной. Мила сделала первый шаг во вселенную заключенного РК-357/9.

Он совсем не походил на словесный портрет, сделанный со слов Никлы Папакидис, которая увидела его в воспоминаниях Джозефа Б. Рокфорда. Сходство только одно – серые глаза.

Маленький, узкоплечий, с выступающими ключицами. Оранжевая тюремная роба ему велика, поэтому рукава закатаны, штанины подвернуты. Волосы редкие – жалкие пучки по обеим сторонам головы.

Он сидел на койке и держал на коленях железную миску, которую тщательно протирал желтой суконной тряпочкой. Возле себя на кровати он аккуратно разложил ложку, зубную щетку, пластмассовый гребешок. Должно быть, только что их вычистил. На Милу он едва глянул, не прерывая своей работы.

«Явно знает, зачем я здесь», – подумала она.

– Здравствуйте. Вы разрешите мне сесть?

Он вежливо кивнул, указав ей на табурет у стены. Мила придвинула его поближе и села.

Какое-то время единственными звуками в убогом помещении было мерное трение сукна по металлу. Обычные звуки тюремного быта не проникали в одиночную камеру. Многим такая тишина, возможно, давила бы на психику, но заключенного РК-357/9 это, похоже, нисколько не угнетало.

– Всем тут интересно знать, кто же вы такой, – осторожно начала Мила. – У некоторых это стало прямо-таки наваждением. К примеру, у начальника тюрьмы. А также у заместителя окружного прокурора. Заключенные же слагают о вас легенды.

РК-357/9 остался невозмутим.

– Меня этот вопрос не мучает. Я и так знаю. В нашей группе вы именуетесь Альбертом. Вы человек, которого мы ловим.

Опять никакой реакции.

– Вы сидели в кресле Александра Бермана, в логове этого педофила. Вы встречались с Рональдом Дермисом в сиротском приюте, когда он был еще ребенком. Вы были на вилле Ивонны Гресс, когда Фельдер расчленял там трупы ее и детей. Ваш силуэт остался на стене среди кровавых брызг. Вы подвигли Джозефа Рокфорда на первое убийство в том заброшенном доме. Все они ваши ученики. Вы приобщили их к тем зверствам, что они совершили, а сами все время оставались в тени.

Человек, ни на секунду не сбавляя ритма, продолжал надраивать свою миску.

– Затем, чуть больше четырех месяцев назад, вы решили подставиться под арест. Я ничуть не сомневаюсь в том, для чего вы это сделали. В тюрьме вы встретились с Винсентом Клариссо, вашим сокамерником. Почти месяц вы натаскивали его перед выходом на волю. И Клариссо, как только вышел, приступил к выполнению вашего плана. Похитить шесть девочек, отпилить им левые руки и выставить на обозрение трупы, чтобы привлечь внимание к зверствам, оставшимся незамеченными. Пока Винсент все это проделывал, вы были здесь. Поэтому вменить вам ничего нельзя. Эти четыре стены – безупречное алиби. Но вашим шедевром был и остается Горан Гавила.

Мила вытащила из кармана одну из аудиокассет, найденных в кабинете криминолога, и бросила ее на тюремную койку. Человек проследил глазами дугу, которую она описала в воздухе, пред тем как упасть в сантиметре от его левой ноги. Отвести ногу он даже не подумал.

– Доктор Гавила вас никогда не видел и не знал. А вы его знали.

Мила чувствовала, как учащается ее сердцебиение – от злости, от ненависти и еще бог знает от чего.

– Вы нашли способ установить с ним контакт отсюда. Гениальный ход: вас поместили в одиночку, и вы начали говорить сами с собой, как умалишенный, а встроенный микрофон все записывал, и потом они отправили запись эксперту. Да не какому-нибудь, а лучшему в этой области.

Мила показала на кассету:

– Я прослушала все эти многочасовые записи. Они не канули в пустоту. Вы наговаривали это для Горана. «Убивать, убивать, убивать…» Он вас послушал и убил жену и сына. Вы терпеливо обрабатывали его психику. Скажите, как вам это удается? Вы блестящий подсказчик!

Он либо не уловил сарказма, либо проигнорировал его. Но глаз от Милы уже не отрывал: должно быть, ему было любопытно дослушать историю до конца.

– Вы не единственный, кто умеет забираться людям в голову. В последнее время я многое узнала о серийных убийцах. Они делятся на четыре категории: визионеры, миссионеры, сластолюбцы и властолюбцы. Но есть и пятая – так называемые убийцы-подсказчики. – Она вновь порылась в карманах и вытащила сложенный листок. – Самый известный – Чарльз Мэнсон, который науськал членов своей пресловутой «Семьи» совершить бойню на Сьело-драйв. Но мне думается, есть два еще более симптоматичных случая. – Развернув листок, Мила стала читать: – «В 2005 году японец по имени Фудзимацу в чате убедил восемнадцать человек, разбросанных по всему миру, совершить самоубийство в День святого Валентина. Все они были разного пола, возраста, материального положения, все нормальные мужчины и женщины без видимых проблем». – Она подняла взгляд на заключенного. – Как ему удалось подчинить их себе – до сих пор непонятно. Но вот еще один случай, самый, на мой взгляд, любопытный: «В 1999 году Роджер Блест из Акрона, штат Огайо, убил шесть женщин. Когда его схватили, он заявил, что его „подвигнул“ на это некий Рудольф Мигби. Судья и присяжные решили, что Блест разыгрывает сумасшествие, и приговорили его к смертельному уколу. В 2002 году, в Новой Зеландии неграмотный рабочий по имени Джерри Гувер убил четырех женщин и заявил в полиции, что его „подвигнул“ на это опять-таки Рудольф Мигби. Психиатр из прокуратуры вспомнил случай девяносто девятого. Гувер никак не мог знать о том случае, но выяснилось, что вместе с ним действительно работал Рудольф Мигби, который в 1999 году проживал в Акроне, Огайо». – Мила снова подняла на него глаза. – Ну как? Вам это ничего не напоминает?

Человек не произнес ни слова. Его миска блестела, как новая, но он все еще не был доволен результатом.

– Подсказчик сам физически не совершает убийств, поэтому его нельзя привлечь ни по какой статье. Чарльза Мэнсона лишь с помощью юридических ухищрений удалось осудить на несколько пожизненных сроков. Некоторые психиатры называют вас «шептунами» за вашу способность воздействовать на подсознание слабовольных людей. А для меня вы «волки». Волки бродят стаей. В каждой стае свой вожак. Остальные волки обычно нападают по его приказу.

Заключенный РК-357/9 закончил начищать миску, поставил ее перед собой и сложил руки на коленях, ожидая продолжения.

– Но вы превзошли всех. – Мила коротко засмеялась. – Ничто не доказывает вашу причастность к преступлениям, совершенным вашими питомцами. А без этих доказательств вы скоро станете свободным человеком. И никто ничего не сможет сделать.

Мила перевела дух. Они смотрели друг на друга неотрывно.

– Жаль, мы не знаем вашего настоящего имени, а то вы стали бы знаменитостью, в историю бы вошли, это я вам говорю. – Она подалась к нему, и в голосе ее зазвучала тихая угроза: – Но я все равно узнаю.

Она встала, отряхнула руки от несуществующей пыли и быстро пошла к выходу. Но вдруг задержалась, позволив себе еще секунду понаблюдать этого человека.

– Ваш последний выкормыш погорел. Винсенту Клариссо не удалось довести до конца ваш проект. Шестая девочка осталась жива. А это значит, что и вы потерпели поражение.

То ли ей почудилось, то ли она в самом деле уловила какое-то движение на этом непроницаемом лице.

– До встречи на воле.

Она протянула ему руку. Такого он явно не ожидал. После долгой паузы все-таки безвольно поднял руку и ответил на рукопожатие. От прикосновения этих мягких пальцев Милу едва не стошнило.

Он позволил ей выдернуть руку из своей.

Она повернулась спиной и шагнула к железной двери. Постучала трижды, подождала, все еще ощущая его взгляд между лопаток. Изнутри послышался скрежет ключа, но прежде, чем дверь отворилась, заключенный РК-357/9 впервые открыл рот.

– Девочка, – вымолвил он.

Мила глянула через плечо, решив, что ослышалась. А заключенный уже вернулся к своему занятию – стал надраивать войлочным обрывком другую миску.

Железная дверь захлопнулась за ней, и к ней проворно засеменил Беранже в сопровождении Креппа.

– Ну что? Получилось?

Мила кивнула и протянула руку, пожатую заключенным. Эксперт вооружился пинцетом и аккуратно соскреб с ее ладони прозрачную пленку, на которой отпечатались частички эпидермиса этого человека. Для сохранности Крепп тут же поместил ее в пробирку со щелочным раствором.

– Теперь поглядим, кто же этот сукин сын.

Криминологическая литература занялась «подсказчиками» в связи с распространением сект. Неприятный вопрос, чреватый разнообразными проблемами. Главная трудность – дать определение «подсказчику», приемлемое для судебной практики, коль скоро оно впрямую связано с категориями наказания и безнаказанности.

Коль скоро не существует причинно-следственной связи между действиями преступника и «подсказчика», стало быть, ничего вменить в вину этому последнему невозможно. Во многих случаях деятельность подстрекателя к преступлению выглядит чересчур расплывчато для вынесения приговора, несмотря на то что выходит далеко за рамки простейших подсказок. Эти личности действуют на уровне подсознания, не навязывая преступных намерений исполнителям, а скорее стимулируя темные стороны души, подспудно присущие каждому из нас и толкающие отдельных субъектов на совершение одного или множества преступлений.

Симптоматичен в этом плане случай 1986 года с домохозяйкой Оффельбек, которой поступали анонимные звонки и которая ни с того ни с сего однажды отравила всю свою семью, подсыпав в суп крысиного яду.

К этому следует добавить, что виновники злодейских преступлений зачастую склонны перекладывать моральную ответственность на голос, виде́ние или вымышленного персонажа. В связи с этим оказывается особенно трудно отличить прямой результат психоза от действий невидимого «подсказчика».

Среди источников, использованных в романе, помимо пособий по криминологии, психиатрии и судебной медицине, следует упомянуть исследования, проведенные ФБР, где собран самый обширный банк данных по серийным убийцам и особо тяжким насильственным преступлениям.

Многие случаи, упомянутые на этих страницах, имели место в действительности. Имена и места действия некоторых преступлений изменены, поскольку следствие и судопроизводство по ним еще не завершены.

Описанные в романе следственная техника и приемы криминалистики основаны на реальном материале, хотя в отдельных случаях автор взял на себя смелость изложить их, исходя из логики художественного повествования.

^{Новый Завет. Послание Иакова, 1: 27.}